Геннадий Киселев

Шоу ушастых вундеркиндов

© Киселёв Г. А., текст, иллюстрации, 2018

© Оформление. АО «Издательство» Детская литература», 2018

* * *

Автор посвящает свою книгу Сергею Владимировичу Михалкову, поэту, писателю, драматургу, баснописцу, творчество которого по сей день согревает наши сердца

Вступление

То, что для вас, ребята, надо сочинять так же, как для взрослых – только лучше – истина, не подлежащая обсуждению. В советские годы мы, нынешние взрослые, упивались чудесной прозой Николая Носова, Владислава Крапивина, Анатолия Алексина, Юрия Сотника. Выходили целые «Библиотеки пионера», где вам, юные читатели, предлагались лучшие детские книги.

Но это время кануло безвозвратно. А как сейчас вернуть интерес к чтению у нынешних подрастающих мальчишек и девчонок? Этот вопрос задают себе издатели и писатели. Казалось бы, ответ лежит на поверхности: книжки должны быть интересными. Только вот писателей, умеющих азартно строчить пером и заражать этим азартом детвору, сегодня очень мало. Но все-таки они есть!

Один из них – московский писатель Геннадий Киселёв. Человек он необыкновенный. Наше знакомство началось с его визита в редакцию журнала «Детская Роман-газета». Он принёс свою книгу «Кулисы, или… посторонним вход разрешён». Про загадочное театральное и таинственное «закулисье». По образованию автор – актер. Долгие годы играл на сцене. Жизнь театра знает не понаслышке. Мы с огромным удовольствием опубликовали эту брызжущую весельем книжку, в сокращенном варианте, на страницах «Детской Роман-газеты». С тех пор началась наша дружба с этим замечательным писателем.

Сейчас, ребята, вы взяли в руки его новую книжку «Шоу ушастых вундеркиндов», украшенную яркими, остроумными рисунками Натальи Кондратовой. На её страницах, на рисунках вы без труда узнаете самих себя. Почти все рассказы, которые вы здесь прочтете, были опубликованы в нашем журнале. И я уверена, что они вам придутся по душе. Вы спросите: почему? Да потому, что Геннадий Киселёв говорит с вами, ребята, на одном языке! В его рассказах герои попадают в те же самые ситуации, в которые попадают сегодняшние мальчишки и девчонки. А разве нет? Они дружат, влюбляются, играют в футбол, озорничают на уроках, совершают мужественные поступки и любят посмеяться. Так же, как и вы. Скажу по секрету: автор сам мало чем отличается от своих персонажей. Со своими юными читателями Геннадий проводит встречи в школьных классах и библиотеках. Надо видеть, как горят глаза ваших сверстников, ребята, когда они задают каверзные вопросы «настоящему, живому писателю» – и тут же получают остроумные ответы! Я надеюсь, что, прочитав прикольную книжку «Шоу ушастых вундеркиндов», на многие вопросы вы сможете так же озорно ответить сами. А её герои станут вашими добрыми друзьями, к которым вы будете не раз возвращаться, даже повзрослев.

Екатерина Рощина, заместитель главного редактора журнала «Детская Роман-газета»

Шоу ушастых вундеркиндов

В отличие от пятого «А», с замиранием сердца следившего за отточенным ноготком Эммы Сергеевны, скользящим по журналу в поисках очередной жертвы, Димка Скворцов вызывающе ёрзал на парте, попеременно поднимая то одну, то другую руку. География была его любимым предметом. Дома стены комнаты у него были завешаны географическими картами всех мастей и расцветок.

Ему ничего не стоило с указкой в руках окунуться в ледяные воды Сахалинского залива, рыбкой проскользнуть проливом Лаперуза, переплыть Охотское море и одним махом рвануть от опостылевших школьных будней на бескрайние просторы Тихого океана. Только, к великой досаде, к доске его вызывали крайне редко. И виной тому были уши, дерзко торчащие на украшенной рыжей шевелюрой голове. Стоило ему взять указку, как они, предательски дрогнув, начинали дёргаться и шевелиться в такт его темпераментному ответу.

Одноклассники, с нетерпением ожидавшие выхода Димки, затихали в предвкушении долгожданного веселья и привычно заходились в безудержном смехе, стоило его ушам начать представление. Эмма Сергеевна считала, что Скворцов нарочно шевелит ушами, чтобы досадить ей и сорвать урок. Не вникая в суть ответа, географичка ставила ему очередной незаслуженный «неуд» и выдворяла несносного «рыжего скомороха» за дверь.

Вот такая история с географией.

На этот раз, стоя у доски, Димка представлял, как бесстрашно сплавляется по могучей реке Лене. Но стоило ему лишь на мгновение отвлечься от темы и с азартом начать повествовать о могучем Верхоянском хребте, как его уши, не выдержав высоковольтного напряжения, стали с треском вращаться.

Прямо с урока он был отправлен домой с чётким указанием: завтра явиться с отцом к директору.

У выхода из школы его перехватил охранник.

– Скворцов, а ну срочно беги к Павлу Семёновичу! – передал он распоряжение директора.

Димка попытался объяснить, что в классе его держат за клоуна, а не за старика Хоттабыча. И даже если он сейчас выдерет из своей головы клок волос, ковёр-самолёт не появится, и перенести отца в директорский кабинет ему не удастся. Завтра тот предстанет перед Павлом Семёновичем в назначенное время безо всякого волшебства – за милую душу. А пока…

Но страж порядка был неумолим и отвёл без вины виноватого нарушителя дисциплины прямо в начальственный кабинет.

Скворцов с места в карьер завёл песню о злосчастных ушах, но был остановлен директором на полуслове.

– Слышал я эту историю. Знакомься. Это… – он указал рукой на мужчину, лицо которого обрамляла чёрная борода.

– Думаю, мальчик и сам меня узнал, – перебил Павла Семёновича бородатый.

– Узнал! – обрадовался Димка. – Это же вы ведёте шоу: «Обо всём и ни о чём». Классно! Завтра расскажу ребятам! Только не поверят… Можно с вами сфоткаться? – он полез в карман за мобильником.

– Можно. Только позже. Знаешь, я ещё работаю режиссёром в детском киножурнале «Ералаш». Павел Семёнович порекомендовал тебя как творчески одарённую личность.

– Вау! – выкликнул Димка.

– Скворцов, – одёрнул его директор, – веди себя прилично…

– Нет, нет, – снова перебил его режиссёр, – естественное проявление чувств как раз то, что нужно.

– Вам виднее, Сергей Сергеевич, – пожал плечами директор.

– Можете называть меня Сержем. На телевидении меня все так зовут. Так, пожалуй, более демократично.

Директор выдавил из себя кислую улыбку, но промолчал. А Серж подошёл к Димке и, слегка приобняв его за плечи, доверительно спросил:

– Хочешь сниматься в кино?

– Ещё бы! А что для этого нужно?

– Сейчас поедем на студию, там всё узнаешь. Я заберу мальчика с собой? – обратился он к директору.

Тот кивнул.

На студии Димку сразу водрузили на невысокий постамент в центре павильона и попросили что-нибудь прочесть. Можно басню из школьной программы.

Басню…

Он впал в лёгкий ступор. Если бы попросили рассказать, сколько низменностей и возвышенностей преодолевает река Волга, прежде чем впасть в Каспийское море – это он запросто. А басни и стихотворения он забывал на второй день после прочтения. На раздумья времени не было. Киношники подождут-подождут и турнут его с пьедестала.

Димка, мысленно махнув на всё рукой, понёс такую околесицу, хоть святых выноси.

– Вороне где-то бог послал кусочек сыру…

Кто-то попытался его остановить, вернуть к первым строчкам бессмертного текста: «Уж сколько раз твердили миру…», но Серж доброжелательно кивнул мальчишке:

– Дерзай.

– На ель ворона взгромоздясь,

позавтракать было совсем уж собралась,

да призадумалась… очки ж во рту держала,

ворона к старости слаба глазами стала…

По павильону прокатился смешок. Но Скворцов уже ничего не слышал. Он лихорадочно вспоминал текст.

– На ту беду лиса близёхонько бежала.

Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил…

Спой, светик, не стыдись,

при красоте такой и петь ты мастерица…

До него донёсся сдавленный смехом шёпот Сержа:

– В мальчишке что-то есть…

А Димка продолжал тараторить:

– И тот дурак,

кто слушает людских всех врак.

Всё про очки лишь мне налгали,

а проку на волос нет в них,

о камень так хватила их,

что только брызги засверкали…

– он застыл на мгновение и рванул финишную ленточку.

– Ворона каркнула во всё воронье горло.

Сыр выпал, с ним была плутовка такова!

Хохот был ему наградой.

– А можешь изобразить собачку? – попросил Серж.

– Да хоть динозаврика!

Димка встал на четвереньки, прикрыл глаза и для полноты ощущения оглушительно гавкнул. Сладко потянулся всем телом, хорошенько встряхнулся, почесал правой рукой, то есть правой лапой, за ухом. Пригляделся и увидел под столом, за которым сидели киношники, сумку.

Он задёргал носом, словно принюхиваясь, затем плотоядно заурчал и на животе пополз к вожделенному предмету. Возле стола он на мгновение замер, привстал, изобразив, как ему показалось, самую настоящую охотничью стойку, ринулся под стол, схватил сумку зубами и помчался прочь, не разбирая дороги.

Его перехватили. Опять поставили на возвышение, а Серж восторженно хлопнул по плечу:

– Отлично! То, что надо. Сейчас раздастся барабанная дробь, и ты исполнишь свой коронный номер: уши в свободном полёте.

Димка замялся и, опустив глаза, уставился на носки своих ботинок.

– Аллё… чего же ты? Так лихо собаку изобразил, а тут застеснялся, как красная девица. – Серж за подбородок поднял голову мальчишки. – Мне в школе говорили, что ты своими ушами лучше любого клоуна можешь завести аудиторию. Начинай, не тяни время. Оно здесь дорого стоит.

– Я не могу, – смущённо сказал Скворцов – У меня почему-то только на уроках географии с ушами такой казус случается.

– Без вопросов! – воскликнул Серж. – А ну-ка, поведай нам, где находится остров Мадагаскар и как там умудряется выживать народ в отрыве от мировой цивилизации?

– Про это мы даже в географическом кружке ещё не проходили, – опешил Димка.

– А про что же вы проходили?

– …Про Восточно-Европейскую равнину.

– Шпарь про равнину!

И Димка начал шпарить. Родные уши его не подвели. Вот так он сыграл самого себя в киносюжете «Ералаша» – «История с географией». И стал участником «Шоу ушастых вундеркиндов!»

Правда, ненадолго. После байдарочного похода с ребятами из географического кружка по Москве – реке, его уши неожиданно присмирели и стали вести себя подобающим образом.

Танец маленьких лебедей

После звонка, возвестившего об окончании последнего урока, сильная половина пятого «В» не тронулась со своих насиженных мест. Мальчишки дождались, когда за последней ученицей закроется дверь, и вопросительно уставились друг на друга. Правда, нашлись непоседливые, заёрзали, пряча за спиной рюкзаки, попытались привстать, якобы для разминки, но… узрев у входной двери монументальную фигуру Мишки Стручкова, надёжно отрезавшую путь к долгожданной дороге домой, ворча про себя, нехотя опустились за парты. Попытка к бунту была пресечена на корню. Мишка, с сознанием выполненного долга, уселся за учительский стол, оглядел класс и негромко произнёс:

– Восьмое марта на носу. Чем мы порадуем наших девчонок, ребята? У кого имеются идеи? Высказывайтесь.

– Идея проста, – соскочил с места Влад Матвеев и небрежно бросил: – скидываемся по…

– Не катит, Матвей, – осадил его Мишка. – Все равноценно скинуться не смогут. Не у всех папы в Думе тяжкий крест служения народу несут. У некоторых вообще только мамы имеются. Не потянут на скидку.

– Сам-то что предложить можешь, Стручок? – огрызнулся Влад. – Я так любому могу сказать: «не катит».

– У меня с предложениями худо, – простодушно заметил Мишка. – Ты же знаешь, организовать, поддержать, возглавить почин – это запросто. А с идеями, повторяю, у меня туго.

И тут поднялся Славик Бородин.

– Про идею ничего с наскока сказать не могу, но предложение у меня имеется.

– Давай, Борода! – загорелся Мишка. – Давай, хитрован ты наш! А то мы тут до женского праздника загорать будем.

– Доставайте, братцы, свои смартфоны!

– Это ещё зачем? – скривился Влад.

– Сказано достать, значит, доставай, Матвей, – рассудительно заметил Мишка и первым полез в карман. – Дальше-то что?

– А дальше вот что. Высказываться при всех дело непростое. Ляпнешь что не так, тебя же засмеют, а потом ещё по школе разнесут. На уроке-то порой толком ответить у доски не можешь. Поэтому пусть каждый из вас напишет по поводу этого мероприятия всё, что придёт ему в голову.

– Какая разница. Что в лоб, что по лбу. Озвучивать всё равно напечатанное придётся, – пожал плечами Мишка.

– Не скажи, – неожиданно поддержал Славку Влад. – Бумага, вернее смартфон, всё стерпит. Давайте постучим, а там видно будет. Ты тоже, Стручок, пошевели извилинами. Как говорится: «Один за всех, а все за одного».

Минут двадцать в классе слышалось напряжённое сопение.

– Веди собрание дальше. – Отстучав текст, Мишка вытер трудовой пот со лба.

– А теперь, организатор ты наш бессменный, посчитай, сколько нас сейчас присутствует в классе? – лукаво улыбнулся Славка.

– А чего считать? Как есть – десять человек. Больных нет.

– Тогда возьми мелок и напиши на доске: один, два… и так далее. Только крупно пиши цифры. И подальше друг от друга. А вы, ребята, разбирайте их себе. Какая цифра кому понравится. Ты, Стручок, к примеру, будешь под кодовым номером раз…

– А, может, я тоже хочу первым номером быть, – встрял Влад.

– Сказал Борода, что я первым буду, так тому и быть. – Мишка показал непрошенному выскочке кулак. – Ты будешь вторым.

– Да это без разницы, пацаны, кто под каким номером будет. Если Матвею не терпится, пусть будет первым. А ты десятым. Тоже цифра знаковая. А мы не гордые. – Славка стал нумеровать остальных.

Возражений больше не последовало.

Мишка, отдуваясь, вылез из-за стола, подошёл к доске и стал размашисто водить мелком. Класс заворожено следил за его столько раз виданным действием. Он закончил, вытер о штаны перепачканные пальцы.

– А теперь, Стручок, – скомандовал Славка, – выйди в коридор и тащи сюда любого первоклашку или второклашку. И побыстрее. Звонок с урока только-только прозвенел. Переменка началась. Времени у нас мало. А сделать надо много.

Мишка хотел было сказать, что не Славке им командовать, но ребята, как один, повскакали с мест и буквально вытолкнули его в коридор. Всем не терпелось узнать, какую фуську придумал на этот раз хитроумный Борода.

– Не томи, – подстегнул его Влад. – Зачем за мелким Стручка послал?

– Ты видел когда-нибудь, как лотерея разыгрывается?

– Видел. В кино. Крутится барабан, потом достают бумажку и объявляют, кто выиграл.

– А кто бумажки таскает, обратил внимание?

– Какая-нибудь девчонка сопливая.

– Вот мы сейчас таким образом и разыграем нашу лотерею. Войдёт мелкий, ткнёт пальцем наугад в цифру на доске написанную – и… – Славка выдержал эффектную паузу, – «Приз в студию!» Потом быстренько обсудим поступившее предложение. Понравится, проголосуем и по домам. Не покатит, повторим. Пройдёмся по всем раз, два, три, четыре, пять – зайчик выйдет погулять.

– Круто! – воскликнул Влад.

На этих словах дверь отворилась, в класс, подталкиваемый Мишкой, влетел рыженький пацанчик и замер у первой парты.

– Не бойся, – Славка подошёл к нему и протянул сникерс. – Это аванс. Тебя как звать?

– Вовка.

– Так вот, Вовка. Сейчас ты повернёшься к доске, поглядишь на цифры и назовёшь вслух любую! Только громко. А за это получишь ещё одну награду.

Вовка заулыбался, кивнул, засунул сникерс в карман пиджачка, вдруг отберут, если что не так сделает, слегка повернул голову и проорал:

– Пятёрка!

– Молоток, рыжий! – Славка полез в карман за обещанным лакомством.

– Не пойдёт! – к доске выскочил Влад. – Он толком-то на доску и не посмотрел. Ляпнул наугад.

Не въехавший в ситуацию Мишка только растерянно моргал ресницами, пытаясь сообразить, что происходит. Но собрал волю в кулак, подошёл к Вовке и на правах организатора, взяв его за шиворот, грозно спросил:

– Действительно, почему ты сказал пять, а не два, к примеру?

– А я сегодня пятёрку получил. Про вчерашнюю двойку мне вспоминать страшно. Я ещё маме о ней ничего не сказал.

– Я понял, – Славка поспешил к Вовке. – Не прокатил этот вариант, будем действовать, как в кино. – Он достал из рюкзака тетрадку, вырвал лист, разорвал его на десять полосок, быстренько вписал в них цифры, скрутил, взял с подоконника вазу с засохшими цветами, выбросил их в урну, покидал бумажки в новоявленный «барабан», потряс его хорошенько и протянул Вовке. – Тяни любую.

Рыженький с опаской засунул в отверстие руку, достал заветный комочек, развернул и произнёс:

– Семь.

– Даёшь мою идею! – воскликнул Славка.

И впрямь, его предложение прошло на «ура».

Девчонки завизжали от восторга, когда мальчишки вручили им долгожданные подарки. Что там девчонки. Вся школа пришла в восхищение от остроумного ребячьего подношения. Директор во всеуслышание заявил:

– На пятый «В» должны равняться учащиеся всех классов. Особая благодарность вдохновителю и организатору этой замечательной идеи – Михаилу Стручкову.

Виновник незаслуженного торжества, смущённо улыбаясь, подошёл к Славке и заявил, что в любую минуту готов отказаться от свалившейся на него чужой «славы». Готов немедленно объявить на всю школу, кто является истинным вдохновителем и стопроцентным исполнителем. Героем нашего времени, так сказать. Но тот только рукой махнул. Девочки довольны? Довольны. Мальчишки не ударили в грязь лицом? Не ударили. А славой они со Стручком сочтутся со временем. Сколько ещё женских праздников впереди. Не сосчитать.

Эта эйфория продолжалась до девятого марта.

А девятого на первый урок девчонки не явились. Поголовно. На втором повторилась та же история. Никто ничего не мог понять. В школе забили тревогу. Ситуация прояснилась только к началу третьего урока, когда за Славкой Бородиным пришёл охранник дядя Миша и сопроводил его в директорский кабинет.

В кабинете на Славку обрушился хор разгневанных женских голосов. Мамы отсутствующих девчонок тыкали в него пальцами и обвиняли бог весть в чём. Славка непонимающе пялился на них, переводя растерянный взгляд с одной на другую. Директор с трудом успокоил разгневанных фурий, рассадил их по местам, протянул Бородину десять бумажек и устало спросил:

– Твоя работа?

Славка взял их в руки, повертел. Ничего особенного. Обыкновенные пригласительные билеты на балет «Лебединое озеро».

– Моя, – согласился он и тут же поправился, – точнее папина. Он главным администратором в оперном театре работает. Вот мы с ребятами и решили порадовать девочек восьмого марта культпоходом на этот спектакль. По-моему, здорово получилось.

– А что ты на это скажешь? – директор протянул ему десять исписанных тетрадных листков. – Читай. Впрочем, все читать не нужно. Они написаны, как под копирку.

Светка Маринина, его соседка по парте, в ультимативной форме сообщала своей матери, что дальше учиться в школе она не намерена. Что все девочки пятого «В» решили с утра пойти и записаться в балетное училище. Что нет таких сил, которые могли бы помешать им стать великими балеринами.

Славка вернул листок.

– А я тут причём? Неделю назад нас водили экскурсией по кондитерской фабрике. Было очень вкусно и познавательно. А если бы после этого весь класс устраиваться на работу туда кинулся. Нашей классной Анне Ивановне отвечать бы пришлось.

– Ты, Бородин, своё остроумие прибереги для школьного КВНа. Одним словом, ты заварил эту кашу – тебе её и расхлёбывать. Иди и хорошенько подумай над тем, что я тебе сказал. Посоветуйся со Стручковым. Он у вас самый головастый. С ребятами, наконец.

Ни с кем советоваться Славка не стал. Вечером он всё рассказал отцу.

Эта история вызвала у того гомерический хохот. Отсмеявшись, утерев полные весёлых слёз глаза, родитель дружески обнял растерянного сына и сказал:

– Не печалуйся, старче. Садись-ка за телефон и начинай обзванивать своих маленьких лебедей.

– А после?

– Делай уроки и ложись спать. Утро вечера, как известно, мудренее.

Но и на следующий день девчонки не появились. Только никакой шумихи в школе это не вызвало. На предпоследний урок несостоявшиеся «звезды» отечественного балета явились и тихими мышками одна за другой безмолвно уселись за парты. Славка терпел, сколько мог. Но в конце концов не выдержал, толкнул Светку под локоток и тихонько спросил с ехидцей в голосе:

– Где была, что видела?

– Не прикидывайся дурачком, – прошипела она – сам вчера отправил нас на это позорище. Девочки! Вас ждут в балетном училище. Не упустите шанс. Вас будет смотреть ведущая прима-балерина, которая Одетту танцевала в Лебедином озере.

– А разве этого не было?

– Было, Борода, было. Но чем закончилось, вспомнить стыдно.

– Турнули?

– Мы сами сбежали без оглядки.

– Почему?

– Потому. Поставила она нас в балетном классе к станку. И началось представление. Девочки, начнём разминку с плие.

– И что в этом такого? Обычное приседание.

– А ты поприседай сто раз подряд. А батман тандю тебе приходилось делать?

– У меня мама каждый день у станка так ногой чертит туда-сюда, не отрывая пальцы ног от пола.

– А релевелянт?

– Делов-то. Задирай себе ноги…

– А фуэте крутить тридцать два раза не сходя с места! У нас же у половины девчонок освобождение от физкультуры!

– Маринина, Бородин, – прервала их содержательную беседу Анна Ивановна. – Вижу, правописание шипящих вас абсолютно не интересует. Выйдите из класса. И продолжайте там себе на здоровье. Кстати, гранд батман жэте вообще мало кому по силам. Это я вам говорю, как бывшая участница народного танцевального коллектива. С самодеятельности надо начинать.

Ребята вышли за дверь.

– Айда во двор. Смотри, как мартовское солнышко сияет. Потопчем, как в раннем детстве, лёд на лужах.

– Ты иди. А я у стеночки постою. На мне живого места нет.

– Как хочешь, – махнул рукой Славка, – я побежал…

– Погоди. Меня девочки попросили… ну, в общем… ты бы не мог нам достать пригласительные билеты на какой-нибудь спектакль в драматический театр?

– Даже так. А ну-ка произнеси быстренько: «На дворе трава, на траве дрова, не руби дрова на траве двора».

– Это ещё зачем?

– После объясню.

– Да запросто… сейчас. На траве дрова, на дрове трава, не руби трава… да ну тебя. Так поможешь или нет?

– Помогу, – широко улыбнулся Славка, – у папы знакомый администратор в театре драмы имеется. Родитель его всегда выручает и наоборот. – Так что будут вам пригласительные. А про себя ухмыльнулся: «Думаю, родную школу в скором будущем похлеще предыдущего сюрприз ждёт…»

Но на следующий год девчонки, уже из шестого «В», преподнесли всей сильной половине родной школы сюрприз иного рода. Светка запомнила совет Анны Ивановны относительно самодеятельности, с которой любителям танцевального жанра надо начинать своё победное шествие к вершинам настоящего искусства. На день Защитника Отечества они с подружками на школьном концерте, посвящённом этой славной дате, лихо станцевали танец маленьких лебедей! Давно актовый школьный зал не сотрясали такие бурные и продолжительные аплодисменты.

Лютый

Витька с Толиком лежали в нагретой солнцем траве рядом с высоченным забором, окружавшим Киреевский сад. Изредка за забором раздавалось глухое ворчание, переходившее в бухающий лай, к которому они сосредоточенно прислушивались.

– Это и есть Лютый? – испуганным шёпотом спросил Толик.

– Он самый. Кому же ещё там быть? – в тон ему ответил Витька.

– Такому попадёшься – от штанов только клочья останутся, – поёжился Толик.

– Штанами не отделаешься, – важно сплюнул Витька. – От собственной шкуры клочков не останется! Так что, если дрейфишь…

– Сам не сдрейфь! – презрительно дёрнул плечом Толик.

– Замётано, – оценивающе посмотрел на друга Витька. – Давай устроим наблюдение. – Он вытащил из-за пазухи огромные очки в металлической оправе и натянул Толику на нос.

– Не видать ничего, – пожаловался тот, честно тараща глаза в толстенные линзы.

– Смотри, как следует, – легонько стукнул его по затылку Витька. – Когда бабка эти очки надевает, самый мелкий шрифт читать может. Папка эти очки из района привёз и сказал, что они всё в десять раз увеличивают. Так что бабке теперь муха на стене кукушкой кажется. Говори лучше, что видишь?

– Ничего… Может, стёкла запылились?

– Дай сюда, – Витька взгромоздил очки себе на нос, придерживая их руками. – Туман какой-то… и впрямь запылились, – он снял очки и тщательно протёр стёкла о рубашку Толика. – У тебя она чище, – простодушно объяснил он попытавшемуся взбунтоваться другу. – Потеряем, мне за них бабка голову начисто оторвёт.

– Так уж и оторвёт? – улыбнулся Толик.

– Весёлого тут мало, – мрачно сказал Витька. – Ты хаханьки не строй, а лучше повтори, о чём мы договорились?

– Пожалуйста. Киреевы ложатся спать, мы с тобой встречаемся у моего дома, приходим сюда, расшатываем треснувшую доску, лезем в сад, рвём яблоки… – зачастил Толик.

– Замолотил, – перебил его Витька. – Расшатываем, рвём, приносим бабке яблоки на варенье. Запомни главное – ровно в десять я тебе свистну.

– Зачем?

– Вылезешь в окно.

– Я же могу в дверь.

– А если бабка не пустит?

– Так я скажу ей, что хочу погулять перед сном.

– Поверит она тебе, – с насмешкой посмотрел на приятеля Витька. – Ты думаешь, до нас с тобой в деревне никто из пацанов по чужим садам не лазал? Так что катись домой и затаись. А ровно в десять… – Витька сунул в рот пальцы и свистнул так, что Толик от неожиданности подпрыгнул.

– Ну, ты даёшь! – только и смог вымолвить он. – Как бы весь дом таким свистом не переполошить.

– Не бойся, – Витька снисходительно похлопал его по плечу, – тут народ ко всему привычный. Я-то что… вот у меня братан на одном конце села свистнет, на другом собаки с цепей рвутся.

По дороге домой Витька ещё раз прокрутил в голове все детали задуманной операции. Как ни посмотри, а самым слабым звеном был Толик. В другой раз Витька ни за какие коврижки не стал бы связываться с приехавшим на каникулы городским. Да момент выдался не терпящий отлагательств. Во-первых, в заборе Киреевых после вчерашней грозы треснула доска, и никто этого до сих пор не заметил. Иначе хозяйственный Киреев давно бы её заменил. Во-вторых, в селе поговаривали, что Киреевы на ночь собаку не отвязывают. Сами её боятся и подходят к ней не иначе как с дубьём. А уж яблоки у них высшей пробы. На базаре их расхватывают в момент. Обитатели дома яблочка в рот не берут. Старик Киреев не разрешает, каждая копеечка идёт в кубышку.

Конечно, на дело следовало бы взять кого-нибудь из своих, проверенных ребят. Но при одной только мысли, что хозяйское добро стережёт Лютый, друзья по набегам на чужие сады и огороды сразу воротили физиономии в сторону.

Старший брат вообще отмахнулся от Витьки, как от надоедливой мухи. По его глазам Витька видел, как ему хочется этих яблочек. Но ещё больше в этих глазах было страха перед псом. Витька ехидно усмехнулся, мол, к лицу ли старшекласснику бояться какой-то собачки и так ронять себя перед учеником третьего класса… но, получив по шее, отвалил.

Когда же Толик без колебаний принял предложение навестить сад Киреевых, Витька очень обрадовался, но приезжему этого не показал. Наоборот, всем своим видом дал понять, что связываться с таким ненадёжным человеком ему приходится не от хорошей жизни. И что львиная доля добычи должна будет достаться именно ему – организатору, вдохновителю и главному участнику предстоящей операции. На что Толик согласился без долгих разговоров.

Когда совсем стемнело, две маленькие фигурки, избегая освещённых мест, вздрагивая при каждом шорохе, двинулись по направлению к Киреевскому саду. Добравшись до забора, они принялись ощупывать одну доску за другой, постоянно прислушиваясь к тому, что происходит по ту сторону ограды и, не услыхав ничего подозрительного, продолжали искать лазейку.

– Есть! – наконец приглушённо воскликнул Витька. – Та самая, с трещиной, помогай расшатывать.

Ребята принялись за дело.

– Лезь! – пропыхтел Витька, когда дыра сделалась настолько большой, что в неё можно было просунуть голову.

– А чего это я должен лезть? – опешил Толик. – Ты у нас главный, ты и давай. Я даже толком не знаю, куда идти.

– Бестолковый. У меня свой расчёт имеется.

– Какой такой расчёт?

– Ты посмотри на себя – настоящий скелет. Ты в эту дыру ужом проскользнёшь. А я… глянь, нет, ты глянь… я ж здоровяк, раза в два толще тебя. Теперь соображай: ты пролезешь, а я застряну. Вот тут-то ты меня и потянешь. Понял, умник?

Толик яростно замотал головой.

– Ясен пень, не дурак! Я следом за тобой лезть должен. Если ты застрянешь, я тебя пропихну. Пикнуть не успеешь. Так оно правильнее будет.

– Я вот тебе сейчас дам в нос, сразу поймёшь, что правильно, что неправильно. Хитрован какой нашёлся! Лютый нас учует, первый во все лопатки драпанёшь.

– Ты не очень тут кулаками маши. Я тоже могу в нос дать. Я-то полезу, не побоюсь. Ты сам первый не драпани.

– Вот чудной! Как же я драпану, если в дыре застряну? – примирительно сказал Витька. – Если быть беде, вместе погорим. Тут – или пан, или пропал. Давай лезь, Толян.

– Ладно, – буркнул Толик и легко проскользнул в дыру.

Витька, несмотря на свои уверения, тоже без особого труда последовал за ним.

Деревья, словно великаны, сонно покачивались в темноте. Забор черными зубьями упирался в небо. Витька потянул Толика за руку, и они на четвереньках поползли к ближайшему дереву.

– На верхушку сможешь залезть? – Витька оценивающе посмотрел на приятеля.

– Зачем на верхушку-то? Вон сколько яблок на нижних ветках. С собой унести – рук не хватит. Рви сколько угодно. – Толик восторженно провёл ладонью по налитому солнечным соком яблоку.

– Ты б ещё падалицу подобрал, – недовольно зашипел Витька. – Наверх надо лезть, там самый смак растёт!

– Ну, если смак, тогда попробую, – вздохнул Толик.

– Залазь на меня.

– Зачем?

– Бестолковые вы, городские, – покачал головой Витька и присел на корточки. – На плечи мне вставай, хватайся за ветки и двигай дальше, как умеешь.

Толик неуклюже вскарабкался на плечи приятелю, пошатнулся и, чтобы не упасть, ухватился за шершавый, сохранивший тепло летнего дня ствол яблони.

– Да не дрожи ты, – прохрипел снизу Витька. – Я сейчас подниматься буду, а ты цепляйся за ветки и лезь. Я следом за тобой.

– Лезь на другую яблоню, Витёк. Вдруг эта нас двоих не выдержит.

– Ты не командуй тут, а не то…

И тут тишина раскололась оглушительным собачьим лаем. Толик вмиг очутился на верхушке дерева. Через мгновение рядом уже сопел Витька.

– Влип… – тяжело переводя дыхание, проскулил он. – Теперь я пропал.

– Почему только ты? – ёжась то ли от ночной прохлады, то ли от страха, спросил Толик. – Я тоже пропал.

– Тебе что! Ты городской. С меня весь спрос будет. Отец за любой другой сад слова бы не сказал, а за Киреевский выпорет, как сидорову козу.

– Как это выпорет? – не понял Толик.

– Не прикидывайся. Тебя что, никогда не лупцевали?

– Никогда! – с гордостью сказал Толик. – Дед поворчит, ну… мама отругает, если за дело. Мы втроём дружно живём.

– Чего я с таким мамсиком связался? Надо было одному лезть. Пёс, как пить дать, на твой голос примчался… – продолжал канючить Витька.

– Погоди, Витёк. Смотри: собака лежит себе спокойно, даже хвостом потихоньку виляет, не лает уже. Глянь, какая у неё морда добрая.

– Прикидывается, – со знанием дела сказал Витька. – Ты попробуй, шевельнись.

Толик поднял руку.

Лютый напрягся и зарычал.

– Всё! Не дёргайся! А-то взвоет, всё село перебудит.

Толик затих, а потом снова зашептал:

– А что если его отвлечь?

– Как это «отвлечь»?

– А бросить яблоко подальше от дерева. Он – за ним, а мы – в дыру.

– Попробуй! – оживился Витька.

Толик быстро сорвал и швырнул яблоко в глубину сада. Лютый даже ухом не повёл.

– Всё… – всхлипнул Витька, – сидеть нам тут до утра. А там придёт Киреев, сдаст меня отцу, и будет мне порка. – Витька тихонько заплакал.

– Ничего тебе не будет! – отчаянно выкрикнул Толик, зажмурился, спрыгнул с дерева и, не разбирая дороги, помчался в глубь сада. Пёс рванулся за ним. Витька оторопело смотрел им вслед. Затем, облегчённо выдохнув, мгновенно слетел с дерева и, утирая на ходу сопли, кинулся к спасительной дыре…

Услыхав за спиной жаркое дыхание собаки, Толик бросился плашмя на землю и зачем-то заткнул уши ладонями. Лютый остановился и, поводя боками, удивлённо уставился на мальчишку. «Разорвёт», – только и успел подумать тот и ещё сильнее вжался в траву. Пёс задумчиво ткнул носом незадачливого воришку в спину, затем просунул морду между его плечом и головой и мягко лизнул в ухо, словно хотел сказать: «Не дрожи, не бойся меня…»

Толик с трудом заставил себя повернуть голову и замер в изумлении. Глаза пса светились искренним любопытством: «А ну, покажись, что ты за фрукт такой, охотник до чужих яблок, любитель бегать со мной наперегонки?»

И мальчишка потянулся к собаке, несмело потёрся лбом о её холодный нос. Лютый лизнул его в щёку. Толик отстранился, некоторое время мальчишка и пёс внимательно смотрели друг на друга. Наконец Лютый отвернулся, а Толик изо всех сил обхватил его за шею и прижался к пахнущей псиной и прелой листвой шерсти.

– Лютый… – тихонько сказал он.

Пёс вздрогнул, напрягся, будто попытался вникнуть в смысл имени, которое наводило ужас на всю округу.

– Нет, – улыбнулся ему Толик, – какой же ты Лютый? Враки всё это. Ты самый настоящий друг. Дружок! Понял?

В глубине бездонных зрачков пса мелькнула благодарность. Затем, будто устыдившись не свойственной ему слабости, пёс мягко положил голову на плечо мальчишке.

Зашелестели листья. С глухим стуком упало яблоко. Пёс подбежал к нему и, аккуратно взяв зубами, принёс Толику.

– Это мне? – смутился мальчишка. – Спасибо.

Лютый дружески завертел хвостом.

– Ты точно хочешь, чтобы я его взял?

Пёс громко зевнул и, как показалось Толику, утвердительно кивнул, потом вдруг сорвался с места и исчез в темноте, чтобы через мгновение вновь появиться с новым яблоком в зубах. Толик снял рубашку, завязал её узлом, скоро она была до отказа набита спелыми сочными плодами. А Лютый всё носил и носил яблоки.

– Спасибо, хватит, мне пора, – спохватился Толик и направился к забору. Лютый, застыв, печально смотрел мальчику вслед. Толик подошёл к дыре, отодвинул прикрывавшую её доску, и хотел было пролезть на другую сторону, но, словно почувствовав этот взгляд, резко обернулся, вывалил на влажную от утренней росы траву все яблоки и срывающимся голосом крикнул:

– Лютый… Друг… ко мне!

Пёс в два прыжка оказался возле Толика, и оба исчезли в светлеющей дыре забора.

Уильям Шекспир отдыхает

– Макс, Елена Прекрасная в школу отца вызвала, – захлопал ресницами Мишка.

– За что?

– Ни за что. Тебе хорошо. Лежишь, болеешь. Апельсины-мандарины трескаешь, а тут…

– По делу можешь говорить?

– Ну, принёс я мяч в школу, чтоб на переменке поиграть с ребятами. Ну, выпал он у меня из парты и покатил прямо к учительскому столу. Ну, выдала она, что у меня в голове никаких шариков, кроме этого мяча, никогда не водилось. А потом в дневнике накатала.

– Сказал бы, что дневник дома забыл.

– Как же! Она мне туда за «Чуден Днепр при тихой погоде» в начале урока трояк влепила.

– Покажи?

– Что показать, трояк?

– Дневник покажи, центральный нападающий.

– Смотри, если хочется.

– Поглядим… «Хотелось бы, наконец, увидеть вас, Родион Фёдорович, для серьёзного разговора о сы-не. Жду завтра в четырнадцать часов». Мишка, у тебя же папа в театре артистом работает!

– В театре не работают, в театре служат. Так говорится.

– Как собачонка, что ли…

– А в глаз?

– Он её видел когда-нибудь?

– Откуда. У него – то спектакли, то гастроли. Ни на одном собрании в школе за пять лет ни разу не был.

– Везунчик. Мне бы так. А фотка отца у тебя есть?

– Дома сколько хочешь. А ты это к чему?

– Отец у тебя видный мужчина. Так моя мама говорит. И девчонки наши, когда спектакль с его участием посмотрят, весь следующий день только о нём и шепчутся. А что это мать твоя от такого знаменитого на весь город артиста ушла?

– Потому и ушла, что к славе его ревновала страшно. Она-то была актриса так себе. Ей ролей почти не давали. Вот и мучилась. Всё в другой театр его перейти уговаривала. Он ни в какую! Она сейчас, как она говорит, трудоустраивается на новом месте. Так что я пока с папой живу. А с чего ты разговор такой странный завёл?

– Много будешь знать, быстро состаришься. Слушай меня внимательно, – почему-то перешёл на шёпот верный друг. – Сейчас ты вернёшься в школу, там стенд есть с фотографиями наших учителей. Так ты фотку нашей любимой классной руководительницы аккуратненько вытащишь…

– У тебя самого все шарики на месте? Отец настоящий трагический актёр. Он из-за этого вызова в школу мне такую сцену устроит, что злодейства шекспировского Ричарда третьего невинной забавой покажутся. А уж за воровство фотографии Елены…

– Что значит актёрский ребёнок! Слова в простоте не скажет. Чего ты мне дурацким Ричардом голову морочишь? Я предлагаю разыграть прикольную сценку, где главными действующими лицами станут: твой отец и наша Елена Прекрасная. Шекспир со своим «Гамлетом» может отдыхать. Так вот…

…В школе Мишка на цыпочках прокрался к стенду с надписью: «Они сеют доброе, вечное!» Слегка потянул рамочку с фотографией на себя…

И тут раздался стук каблучков. Унимая предательскую дрожь в коленках, он с независимым видом обернулся и к своему ужасу увидел ту, кого в данную минуту желал бы видеть меньше всего. Проклиная про себя футбольный мяч, Макса с его прикольной идеей, он не придумал ничего лучше, чем сунуть фотографию Елене Прекрасной прямо в руки.

– Что это значит, Медведев?!

– Елена Владимировна, меня папа попросил…

– Попросил снять со стенда мою фотографию!?

– Если бы только снять. Вы ещё ему дарственную надпись накатать должны.

– Что я должна сделать?

– Накатать… в смысле, написать что-нибудь на обороте.

– Зачем заслуженному артисту республики фотография с посвящением от неизвестной учительницы русского языка и литературы?

– Моё дело маленькое. Он попросил, я передал. Не хотите, как хотите. – Мишка понял, что в ситуации, в которую он, по совету своего лучшего друга попал, наступил момент, когда пора было срочно «сматывать удочки».

Но следующая фраза Елены Владимировны настроила его на оптимистический лад.

– Что ты, как я могу отказать в такой пустяковой просьбе твоему отцу. Но мы с ним незнакомы. Где же он мог меня увидеть?

– Из-за кулис. У артистов привычка такая. Перед началом спектакля поглядеть в щёлочку на зрительный зал. Помните, вы нас на утренний спектакль про французских коммунаров водили?

– Припоминаю…

– Вот тогда он вас в эту самую щёлочку углядел. А потом дома всё время спрашивал меня: кто такая эта очаровательная дама, что рядом с тобой в кресле сидела?

Вся ахинея, которую нёс Мишка, была явно шита белыми нитками. Но женщины, даже если они классные руководительницы, народ загадочный.

– В театре столько красивых артисток, он мог бы… – запинаясь через каждое слово начала она, – он мог попросить фото кого-то из них…

Не самый лучший ученик пятого «А» беззастенчиво перебил её.

– А он артисток терпеть не может. Ему одной на всю жизнь хватило.

– Хорошо… – Елена Владимировна с опаской, но всё же шагнула в искусно расставленную двумя авантюристами ловушку, – я подпишу. Только не в коридоре. И в учительской неудобно. Выйдем на улицу, Медведев.

Когда придуманная на ходу и блестяще разыгранная беззастенчивым импровизатором интермедия была завершена, он на голубом глазу спросил:

– А заслуженному артисту завтра приходить?

– А как же! – с излишней горячностью воскликнула Елена Владимировна, немного порозовела, но нашла в себе силы достойно завершить эту сценку. – Мы должны с ним поговорить о твоём будущем.

– Без проблем, – великодушно согласился юный враль.

К отцу с фотографией он подлез во время традиционного вечернего чаепития. Тот недоумённо пожал плечами, мельком глянул на изображение и уже собрался забросить фотокарточку куда подальше, но сын перевернул её обратной стороной.

Заслуженный артист прочёл посвящение раз, другой, снова глянул на незнакомое личико и промурлыкал:

– И кто же эта прелестная незнакомка?

– Наша училка по русскому.

– Друг мой, что за вульгарщина? «Училка». И сколько же сейчас, – отец сделал ударение на слове «сейчас», – лет этому, прямо скажем, милому созданию?

– Это её последний снимок. Я его со стенда свистнул… – начал Мишка и тут же прикусил язычок.

Но отец не заметил его оплошности. Он был увлечён разглядыванием «милого создания» и текстом на обороте, который, судя по выражению лица, доставил ему удовольствие.

– А с чего это вдруг она решила мне преподнести сей презент?

– Да она на все твои спектакли ходит. И ко мне пристаёт. Расскажи ей, да расскажи, какой ты в быту. Хочет знать, какими бывают великие артисты в домашней обстановке.

– Она так и сказала?

– Сказала. А что, ты разве не великий, – перешёл в атаку Мишка. – Вся школа так считает. А она, как услышит твоё имя, так даже нормально правила правописания на уроке объяснить не может. – И, не передохнув, закончил. – Ты бы ей свою фотографию подписал. Знаешь, как ей приятно будет.

– А где же я ей её вручу? На дополнительные занятия по русскому записаться разве что, – улыбнулся трагический артист.

Мишка подхихикнул.

– Впрочем, завтра передашь ей от меня поклон, вручишь фото. И скажи, что на ближайший спектакль «Гамлет» ей контрамарка обеспечена. Стоп. Ей же наверняка на двоих пригласительный нужен будет. У такой очаровательной дамы наверняка поклонник есть.

– Какие в школе поклонники?! У нас же учителя сплошь женщины. Когда им по поклонникам бегать. Тетрадки бы успеть проверить. Фотографию я ей передам, а вот контрамарку ты уж сам вручи. Ладно?

– Погоди, а ты часом ничего не натворил?

– Ничего я не натворил. Она хотела, чтобы ты у нас с лекцией выступил о системе этого… как его…

– Станиславского, что ли?

– Ага.

– Что-то ты, братец, темнишь. Ладно. Завтра разберёмся. Скажешь ей, что приду. А сейчас спать. У меня спектакль сегодня трудный был. Отелло изображал.

В школу Мишка пришёл ни свет ни заря. Подкараулил Елену Владимировну на входе, отвёл в сторонку, передал фотографию, и тут червячок сомнения заполз к нему в душу. А не переборщили ли они с лучшим другом, затевая эту комедию? С такой пылкостью прижала к себе классная руководительница снимок, на котором был изображён отец, читающий монолог Гамлета «Быть или не быть», что ему стало не по себе. Дал бы ему отец пару подзатыльников за фокусы с мячом и дело с концом. Но сделанного, увы, не воротишь.

Зная вспыльчивый характер отца, он сам предъявил его паспорт охраннику, проводил родителя до класса, открыл дверь и благоразумно встал за его широкой спиной.

Взрослые застыли, не сводя друг с друга глаз, забыв о его существовании. Первой опомнилась учительница.

– Медведев, – ангельским голосом чуть ли не пропела она, – можешь идти на урок.

Мишка поперхнулся от неожиданности.

– Елена Владимировна, уроки у нас закончились.

– Неужели? – она послала лучезарную улыбку трагическому артисту. – Я последнее время такая рассеянная… тогда иди во двор, поиграй с ребятами. Родион Фёдорович, у вас такой замечательный сын…

Начинающий авантюрист понял, что благоразумнее всего исчезнуть. Пусть доигрывают эту сценку самостоятельно. Классно всё получилось!

В одном только его друг ошибся. Не потянуло всё это на прикол.

Отец позвонил, как всегда, после спектакля.

– Не спишь? Тогда подожди ещё немного. Елена Владимировна пригласила меня в гости к родителям на пирог. Вернусь, чаёк перед сном пополь-зуем.

– Всё в порядке, папа, – бодро отрапортовал Мишка, – я же актёрский ребёнок, мне к спартанскому образу жизни не привыкать. Ужин сам себе разогрею.

И повторяться эта ситуация стала чуть ли не каждый вечер. До тех пор, пока однажды в доме не появилась Елена Владимировна. И осталась в нём навсегда. Они с отцом поженились. А вскоре Мише стало не досуг гонять мяч. Его пересадили от Макса и усадили за учебники по русскому и литературе. Как ни странно, это занятие увлекло его настолько, что он не возражал, когда его перевели в другую школу с углублёнными занятиями по этим занимательным предметам. И даже начал читать пьесы великого драматурга.

Не поверите, но Уильям Шекспир начал поощрительно улыбаться с портрета прикольщику, когда они случайно встречались взглядами на уроке литературы.

Новенький

Урок в пятом «Б» уже начался, когда дверь слегка приоткрылась, и в щель проскользнул претендующий на звание первого юмориста класса Витька Симаков.

Брови историка стали сдвигаться к переносице, но Симаков опередил события и невинно произнёс:

– Евгений Евгеньевич, новенького ведут!

– Какого новенького, куда ведут? – поперхнулся от неожиданности историк, которого, с лёгкой руки этого же юмориста, прозвали Геродотом.

– Самого что ни на есть новенького. Блестит весь, плюнуть некуда! – выдал Витька с таким видом, будто решение определить новенького в их класс исходило именно от него.

И точно. В класс степенно вошли высокий худенький мальчик и очень похожий на него, только постарше, светловолосый парень в замшевой курточке. Ни дать ни взять родные братья. Замыкал шествие, естественно, директор, которого, не претендуя на оригинальность, вся школа за глаза прозывала просто Директором. Но с большой буквы!

– Вот, – сказал Директор Геродоту, слегка подмигивая левым глазом, была у него такая залихватская привычка после лёгкой контузии ещё с фронтовых времён, – решили, что новый ученик сделает свои первые шаги в этом классе под вашим чутким руководством. Надеюсь, таким боевым порядком он дошагает до самого выпуска. Ещё и в правофланговые выйдет.

Класс вежливо рассмеялся традиционной шутке. Директор по-свойски подмигнул. Дескать, знай наших, братцы!

– Зовут его Дима Калинин. Приехал он к нам из Сибири.

– Прошу прощения, но мы с Камчатки, – мягко поправил директора старший брат.

– Да, с Камчатки. Думаю, о себе Дима ребятам расскажет сам. А с его братом, Евгений Евгеньевич, сможете побеседовать позже. У них не очень простые обстоятельства…

На сей раз старший Калинин, не перебивая директора, просто поднял руку.

– М-да… – кивнул ему Директор.

– Позвольте, я сейчас объясню. Наши родители – военнослужащие. До сих пор мы следовали за ними по пятам. Но у Димы возникли проблемы со здоровьем, что-то с сердцем. Родителей послали служить за рубеж. Мы же с братом вернулись в родной город. Будем жить здесь.

– Исчерпывающе, – заметил Геродот.

– Ещё вот что: Дима, в общем, он… его пока освободили от физкультуры.

Лучше бы он этого не говорил! С этой минуты пятый «Б», считавший себя будущей сменой сборной страны по футболу, потерял к Диме всякий интерес.

Посадили его с самой неприметной девчонкой – Олей Мышкиной. В классе её так и звали – Мышь. Она тоже особо не выделяла Диму, пока однажды на перемене не произошло невероятное событие…

Новенький заступился за неё! По незнанию или по наивности, но он не спасовал перед переростком из седьмого «А». Перед тем самым, который славился на всю школу своими кулаками.

Когда неуправляемый верзила с диким ржанием поймал Олю и придавил её ушки, собираясь приподнять жертву, чтобы никогда не выезжавшей из родного города девочке показать «Москву», Дима вежливо похлопал его по плечу, развернул к себе и слегка пришлёпнул весельчака по ушам. А потом спокойно принял безропотную Мышь, что называется, из рук в руки. Сказать, что прославленный хулиган остолбенел от подобной фамильярности, значит, ничего не сказать. Он разинул рот, но привычной брани, от которой обычно сотрясались школьные стены, не последовало. Невольные свидетели падения начинающего негодяя услышали лишь жалобный беспомощный звук, похожий на сипение спускаемой велосипедной камеры:

– Ты чё-о-о…

– Пошёл вон, – спокойно сказал Дима, взял Мышь за руку и повёл в школьный буфет.

И гроза всех морей и океанов покорно последовал этому, в принципе, безобидному, но такому запоздавшему на пару лет совету. Больше ни в коридоре, ни в школьных стенах его никто не видел.

Возбуждённая Мышь ворвалась в класс в конце перемены и, захлёбываясь от восторга, поведала об этой истории. Прекрасная половина пятого «Б» встретила появившегося следом Диму как долгожданного героя девичьих грёз.

Претендующий на остроумие Симаков попытался снизить значимость поступка новоявленного рыцаря и выдать пасквильный экспромт по этому поводу, но первая красавица класса, Люда Огарёва, она же – Миледи, зловеще сказала ему:

– Только попробуй!

Витька хмыкнул, но пробовать не стал, памятуя, очевидно, печальную судьбу герцога Бэкингема.

А на следующий день Симаков не пришёл в школу. В классе вроде бы никто не обратил на это внимания.

Однако этот вывод оказался поспешным. Вечером того же дня в его квартире раздался звонок. В комнату вошла мать и радостно сказала:

– Витя, к тебе пришли.

– Кто? – спросил Витька слабым голосом и на всякий случай натянул одеяло до подбородка.

– Товарищи из класса.

– Товарищи? – он начал лихорадочно соображать, кто бы это мог быть?! Пришли, скорее всего, с проверкой. Предстояла четвертная контрольная по математике! А он даже врача для справки не вызвал. Решил, хватит записки от матери за денёк пропуска.

В дверях появился Дима, а за ним…

Симаков даже глаза недоверчиво протёр…

– Мышь! Новенький!

– Добрый вечер, Витя, – Дима кивнул ему. – Извини, что руки не протягиваю. Ты болен, а я с улицы.

– Вот это номер! Вас Геродот прислал, да?

Дима неопределённо пожал плечами и вывалил на одеяло яблоки.

– Они мытые.

– Так вы без проверки?! – повеселел Витька. – Живём! Налетайте, братцы, на яблоки. Как прошла контрольная по математике? Надеюсь, родной класс не подкачал.

– Контрольной не было, – лукаво улыбнулась Мышь, – на завтра перенесли.

– На завтра… – сразу поскучнел Витька и молниеносно сообразил: второй раз с маминой запиской этот номер не прокатит.

– А ты надолго… – начал было Дима.

– Чего надолго? – не понял Витька.

– Надолго слёг, спрашиваю?

– А-а-а… кто его знает. Может, до послезавтра, а может… как контрольная…

– Причём тут контрольная? – удивилась Мышь. – Я же тебе сказала, на завтра перенесли.

– Я говорю, – спохватился Витька, – как там контрольная без меня пройдёт… жаль, а то бы я… ну это… – он беспомощно посмотрел на ребят.

– Напишем, – улыбнулся Дима. – Лучше скажи, скучно тебе тут одному лежать?

– Спрашиваешь… – тяжело вздохнул «мнимый больной».

– Книжки-то у тебя есть?

– Есть. Только мама читать лёжа не разрешает.

– Ничего, – Дима хитро подмигнул ему, – мы стоя.

Он открыл свой портфель и достал из него небольшой оранжевый томик.

– Про шпионов? – загорелся Витька.

– Нет, – Дима протянул ему книжку, – Джером К. Джером «Трое в лодке, не считая собаки».

Дальнейшее развитие событий опускается. У Джерома всё это изложено намного увлекательнее.

На следующий день Витьке действительно стало плохо. Участковый врач, торопливо выписывая рецепт, коротко сказал:

– Постельный режим не меньше недели. Грипп.

Через пару дней капитан футбольной команды класса Антон Прокопенко, которого все из-за известной скороговорки об «укропе и Прокопе» почему-то прозвали Укропом, задержал класс после уроков.

Свою речь он начал так:

– Я буду краток. Команда тренируется без лучшего левого полузащитника. Что произошло?

– Витя болен, у него грипп – поднялся со своего места Дима.

– Что же ты, – многозначительно посмотрел на него Укроп, – знал и молчал? Мы бы поручили кому-нибудь навестить его. И Симаков не остался бы в одиночестве.

– А он и так не остался. Мы с Олей навещаем его каждый день.

Укроп растерянно заморгал, но начальственную интонацию всё же выдержал.

– За проявленную инициативу выношу вам благодарность.

– Да он настоящий Атос! Граф де ла Фер – этот Новенький! – порывисто воскликнула Миледи.

А вскоре Витька поправился и пересел от Укропа за парту к Новенькому. Мышь, приветствуя это проявление дружелюбия, пересела к Миледи, которая обычно сидела в одиночестве, но новому соседству, на удивление всего класса, обрадовалась.

Как-то на перемене все высыпали на весенний школьный двор. Тут же появился мяч, но послать его на поле никто не решался. Неожиданно блестящий шар попал Диме на ногу. Он растерянно уставился завороженным взглядом на кожаное чудо.

– Чего же ты? Бей! – закричали ребята.

Дима отошёл в сторону, разбежался, неловко застыл бочком, ударил, промазал и, крутнувшись вокруг собственной оси, шлёпнулся на влажную землю.

– С поля!!! На мыло!!! – заулюлюкали со всех сторон.

– Да как же вам не стыдно! – тоненько вскрикнула Оля, и все разом стихли. – Ему же нельзя… у него освобождение, – она кинулась к Диме. – Тебе плохо?

– Чепуха, – покраснел тот.

Поддерживаемый с одной стороны Олей, а с другой – Витькой, сильно прихрамывая, он пошёл в класс.

После уроков Витька сказал другу:

– Давай я тебя потренирую чуток? Ноги у тебя длинные, а сердце – ерунда. Просто ты мало двигаешься. У нас игра скоро. Вдруг с кем что случится, выйдешь на поле, заменишь.

И как в воду глядел.

Первую встречу на первенство школы по футболу пятый «Б» проводил со своим самым опасным соперником – пятым «А». Витька пришёл, как и обещал Диме, пораньше, чтобы слегка поразмяться с ним. Трёхнедельные тренировки явно пошли Новенькому на пользу. Правда, он не очень-то выдерживал заданный темп, но кое-какие успехи во владении мячом имели место быть.

Появились игроки обеих команд, начали подтягиваться болельщики, время шло, а Дима запаздывал.

И тут команды вызвали на поле.

Витька начал игру, прямо скажем, рассеянно. Дважды он получал отличные пасы, дважды мог открыть счёт, но этого не случилось. Укроп только свирепо сверкал глазами, но никаких мер не принимал, полагая, что товарищ разыграется. Но товарищу было не до игры. Он думал о Диме. Его почему-то тревожило отсутствие верного друга. И когда на тридцатой минуте второго тайма он увидел у барьера лицо друга, то, издав торжествующий вопль, перехватил летящий по воздуху мяч и, не разбирая дороги, кинулся к воротам соперника, обвёл одного, другого, третьего, где-то сбоку он увидел отчаянное лицо Укропа…

«Не дам я тебе паса! – ликующе подумал Витька. – Сам забью!» Стадион замер. Витька услышал, как ему что-то отчаянно кричат свои же игроки…

Но мяч уже влетел в левый угол ворот.

Гол!!!

Но почему никто из команды не спешит к имениннику? Почему игроки из пятого «Б» стоят понурые, а ребята из пятого «А» от смеха валяются по траве? Витька повернулся к табло. Что это?!

Он забил гол в собственные ворота!

– Что скажешь? – спросил его Укроп.

– С поля меня, – устало бросил Витя, – такое не прощается.

– С поля тебя сегодня давно пора. А кого поставить?

– Новенького.

– Мазилу?

– Его.

– Но он же… у него ведь сердце.

– Я за него ручаюсь. Я, может быть, именно для этой минуты целых три недели гонял его, как зайца.

– Отдай ему майку.

Едва Дима появился на поле, как перед ним, словно по волшебству, очутился мяч. На мгновение замерли игроки обеих команд. Что предпримет этот «освобождённый чудак?»

Первыми опомнились два защитника пятого «А» и рванули к нему. Дима очнулся, сфокусировал взгляд на мяче и чётко вспомнил, чему учил его Витька. Сделав ложный финт левой, он послал мяч Укропу. Укроп сделал пас, и мяч вновь оказался у его ног.

– Бей, мазила! Шайбу! – кричали вокруг.

Дима ничего не слышал. Он упрямо шёл к воротам. В висках раздавались частые толчки. Вратарь, ожидая удара, изготовился к прыжку, но растерялся при виде спокойно приближающегося, явно не спешащего бить по воротам игрока. Опытный страж не выдержал и, устрашающе болтая руками, кинулся Диме в ноги.

Новенький спокойно перебросил мяч через него, и тот медленно вкатился в ворота…

– Гол!!!

Это было последнее, что услышал Дима.

…В палату к нему пропустили четверых – Витьку, Укропа, Мышь и Миледи. Увидев ребят, Дима заулыбался, хотел что-то сказать…

– Молчи, молчи, – почему-то прошептал Витька и положил на тумбочку сирень. Следом посыпались свёртки.

– Дима, – начала Оля, но голос её предательски задрожал, и она умолкла…

– Димка – ты человек что надо! – твёрдо сказал Укроп. – Воля у тебя, будь здоров! Поправишься, со всей командой тренироваться станешь. Мы тебе майку с твоим персональным номером приготовили. Все увидят, какой классный футболист у нас появился. А уж если кто тебя обидит – будет иметь дело со мной!

– Не с тобой, – учтиво поправила его Миледи, – а с нами. Со всем нашим пятым «Б»!

Куда вы едите, княгиня?..

Беспрерывное дребезжание звонка было настолько тревожным, что баба Катя только с третьей попытки попала ключом в замочную скважину. За дверью стояла Жанна в потёртой кожанке на молнии. Баба Катя тихонько ойкнула и бессильно прислонилась к дверному косяку.

– Дома что-то случилось, девонька? – прошептала она.

– Здравствуйте, баба Катя, дома всё в порядке, Люда дома?! – на одном дыхании выпалила Жанна.

– Дома, где же ей быть в эту пору, полуночница ты наша?

Жанна проскользнула в комнату подруги, на ходу чмокнув бабу Катю в щёку, и с места в карьер начала:

– Спишь, да? А тут такое случилось, такое… Я ведь её предупреждала. А теперь она пишет, что… – она на секундочку остановилась, чтобы передохнуть и продолжить в том же духе, но так и замерла под гипнотическим взглядом подруги.

А та подняла руку, медленными шагами подошла к ней и произнесла драматическим шёпотом:

– Жанна, как вы похожи, особенно сейчас!.. – она сунула ей в руки небольшую книжечку в плотной чёрной обложке, на которой истёршейся серебряной вязью было написано: «Записки княгини Волконской».

– Ничего не понимаю… – повертела она в руках книжечку, так и не раскрыв её, – ты дальше слушай…

Но Люда не дала ей договорить. Отобрав книжечку, открыла её, и Жанна увидела портрет красивой молодой женщины с тёмными печальными глазами, упрямо сжатым маленьким ртом, с белой накидкой вокруг каштановых волос, взбитых на висках буклями, оттеняющими чистый высокий лоб.

– Какая женщина! – жарко заговорила Люда. – Зимой через всю Россию – за своим любимым князем! Шесть тысяч вёрст в санях одна! А потом – целует ему кандалы… Эти «Записки» мне всего на одну ночь дала Ирина Ивановна, руководительница нашего драмкружка. Она по этим «Запискам» у себя в театре Волконскую играет. Представляешь, хор на сцене заливается: «Куда вы едете, княгиня?!..» А она в замёрзшей степи ямщика с Новым годом поздравляет!

– «Куда вы едете, княгиня»… – передразнила Жанна и сердито посмотрела на восторженное круглое, с помидорными щеками, лицо Люды, усеянное зо-лотистыми крапинками. – Я ей тоже говорила: «Куда ты тащишься, Марина?!» Только что хором не пела, потому как голоса у меня нет и слуха, признаться, тоже. А она… – слёзы закапали с её огромных, будто углем очерченных ресниц.

– Что случилось?

– Опомнилась, подружка. Ой, да ты ж ничего не знаешь. От Маринки письмо пришло, читай, – она протянула листок.

– Дорогие, родные мои девочки, – проникновенным голосом, с выражением начала Люда.

– Ты не на сцене, – поморщилась Жанна, – давай попроще. Бабушку, не дай бог, разбудишь.

– Здравствуйте! – уже нормальным голосом продолжила Люда. – Вот уже почти два месяца, как мы с мамой живём в Углегорске. Ой, девочки, я только сейчас поняла и почувствовала, что значит для меня наш пятый «Д». Здесь я очень одинока. Не скажу, чтобы ребята в классе ко мне плохо относились. Нет. Они не замечают меня. Для них я просто чужая. Почему? Трудно сказать. Не принимают в свои разговоры, дела, даже в игры на переменах. И всё. Не доверяют новенькой. Я со своей стороны пыталась сдружиться с ними, столько рассказывала о нашем потрясающем классе! Только ничего у меня не получилось. Дружбы с этим пятым «Д» у меня не вышло. Как бы мне хотелось вернуться обратно в наш класс. Девочки, обязательно напишите мне. Ваша Марина.

– Дела – а – а… – вздохнула Люда и ещё раз пробежалась глазами по письму.

– А я ей что говорила? – в третий раз завела старую пластинку Жанна. – Маринка, от такого класса уезжаешь. Подумаешь, маму по работе послали. Могла бы и с папой пока пожить.

– Значит, не могла. Ты бы разве не поехала, если бы твою маму так надолго куда-то одну послали?

– А может, Маринка ваша сама им в друзья не годится? – неожиданно послышался в дверях голос бабы Кати. – Не вписывается в новую компанию. Может, поперёк общества идёт. А понять, почему идёт, не соображает. И подсказать некому. Мать-то целый день на производстве. Вот деваха и мается, незнамо почему.

– Это Маринка в друзья не годится?! – взвилась со стула Жанна. – Да вы знаете, какая она целеустремлённая! Самые интересные и проблемные споры кто всегда в классе заводил? Она заводила! Как подбодрить умела, когда у кого-нибудь неприятности случались. Как самых безнадёжных отстающих вытягивала. А какая выдумщица на игры была! Всегда первая в бой за наш класс бросалась! Если хотите знать, её многие мальчишки из параллельных классов сторонкой обходили.

– Жанна, завтра с утра-то пораньше надо в шко-лу, – ласково взяла её за плечи баба Катя.

– Так мы же ещё не решили, что делать будем. Нам ещё говорить – не переговорить.

– Чего зря языками чесать? Всё одно в одиночку ничего не придумаете, – неумолимо произнесла баба Катя. – Завтра это письмо в классе зачитаете и решите сообща, как вашей распрекрасной подружке помочь.

Но пятый «Д» впервые за время своего дружного сосуществования откровенно растерялся.

По дороге домой, прокручивая в памяти бестолковый разговор с ребятами, Люда понимала, ничего путного они не придумали. А решение написать письмо протеста от всего класса в совет дружины Углегорской школы доставило бы Маринке только новые огорчения. Ну, вызовут её одноклассников на совет дружины. И что – устроят головомойку из-за письма «запорожцев турецкому султану»? Чепуха! Никто никого никуда из-за новенькой вызывать не будет. Очень им надо. В лучшем случае предложат ребятам самим в классе во всём разобраться. А вот тут-то они на ней же и отыграются. Ябед никто нигде не любит. Хорошо ещё, письмо по горячке не написали. Тянули с текстом кто в лес, кто по дрова. Решили, дома каждый сочинит свой вариант. Завтра класс это прочтёт, обобщит и накатает послание по всем правилам.

Правда, когда начали расходиться, кто-то уронил, так, между прочим, не двинуть ли к Маринке всем классом в этот самый Углегорск. Но его подняли на смех, договорить даже не дали. До конца четверти осталось две недели! Контрольные на носу, всякие мероприятия, у многих кружки! Родителям как объяснить, что за экскурсия такая за тридевять земель образовалась? И без «классной» кто их одних отпустит? Девчонок уж точно ни-ни! Бредовое предложение!

Стоп! А почему «бредовое»? Зачем ехать всем? Когда…

От дерзкой мысли у неё даже закружилась голова. Могла же княгиня Волконская одна проехать через всю Россию! А тут ради лучшей подруги не прокатиться несколько часов? Ехать! И завтра же, с утра! А вот помочь, посоветовать, как лучше совершить эту поездку, чтобы ни одна душа не узнала, может только один человек. Дома об этом лучше не заикаться. Известное дело – «Сама деваха виновата», – мысленно передразнила она бабушку.

Ирина Ивановна выслушала этот страстно-сбивчивый рассказ гораздо спокойнее и прямо-таки доброжелательнее, чем ожидала будущая путешественница. Более того, актриса ни разу не перебила эту пламенную речь. Не попеняла на горячность, скороговорку, невнятность дикции, как не раз бывало на занятиях кружка, чем доводила ребят порой до белого каления.

От такого участия Люда даже как-то сникла и неуверенно завершила:

– Вы, конечно же, думаете, что у меня крыша поехала?

– Я совсем так не думаю, – светски отмахнулась руководительница. – Я прекрасно понимаю тебя и считаю, что ты замечательный друг. Я бы от такого не отказалась. А идея твоя просто сверхгуманна. В духе нашего любимого с тобой, но, увы, такого далёкого девятнадцатого века. Остаётся воплотить её в жизнь.

– Воплотить всё это одной мне будет трудно. Придётся что-то сочинять, чтоб меня отпустили.

– Не придётся тебе ничего сочинять! – торжествующе изрекла Ирина Ивановна. – Знай, завтра рано утром в Углегорский клуб шахтёров для проверки сценической площадки, на которой мы будем играть выездной спектакль, отправляется наш театральный автобус.

– И что?

– А тебе не интересно, что мы будем играть?

Люда неловко пожала плечами.

– Интересно, конечно.

– «Записки княгини Волконской»!

Люда ахнула и молитвенно сложила руки.

– Неужели?! Мой любимый! Это судьба!

– Судьба! И проверять эту сценическую площадку едут начальники наших производственных цехов.

У Люды вытянулось лицо… она-то тут причём?

– Очень даже причём! – развеяла её скепсис актриса. – Ты поедешь вместе с ними! Да-да! Они будут проверять сцену, а ты помчишься к своей подружке. В какую смену она учится?

– Во вторую, ой… я поняла! – восторженно завопила она. – Это же классное решение проблемы!

– Я бы сказала, замечательное решение! Вы успеете подъехать ко времени, когда в школе начнутся уроки второй смены. Ты повидаешься с Мариной, решишь, по возможности, все ваши проблемы и вернёшься обратно.

– Но всё-таки, что вы скажете моей «классной», бабушке, маме? Ведь я поеду втайне… от них, от класса. А вдруг у меня ничего не получится? Ребята не простят, и стыда до выпускного вечера не оберёшься.

– Я скажу правду, о которой ты должна была бы узнать попозже. Но… раз такое дело… не буду тебя томить. Наш режиссёр-постановщик решил, что в этом спектакле, для придания ему ещё большей достоверности, должны появиться дети декабристов. Сейчас драматургом дописывается для этого целая сцена. Я, естественно, хочу предложить из своего кружка двух мальчиков и трёх девочек. Одной из них будешь ты…

Только не надо кидаться на меня с объятьями! И не визжи, ради бога! Сядь! Успокойся! Вот так-то лучше. Получается, ты едешь по моей просьбе, чтобы собственными ногами опробовать эту самую площадку и после о своих ощущениях доложить режиссёру. В театре такое практикуется. Не волнуйся, никакой сложности в этом нет. Закончим наш разговор, я объясню, как это делается. Специалисты на месте тебя просто за руку поводят. Им не впервой. Уверена, в моей убедительной просьбе отпустить тебя на денёк с такой серьёзной компанией не откажут ни «классная», ни твоя мама, ни замечательная баба Катя. Страшная тайна будет сохранена. А в случае неудачи придумаем что-нибудь ещё. Где наша не пропадала! Не оставим в беде твою подружку.

Автобус остановился возле школы. Клуб, сцену которого надо было успеть сегодня «опробовать», находился на этой же улице, только в самом конце. Ирина Ивановна предусмотрела всё, кроме одного. Выйдя из автобуса, Люда вдруг ни с того ни с сего до ужаса испугалась, сама не зная чего. Непонятно откуда взявшийся страх охватил её с такой силой, что она была готова запрыгнуть в автобус и не выходить из него до самого дома. И пусть класс сам составляет послание, сам отправляет, пусть всё идет само собой!

Но автобус уже захлопнул двери и укатил.

– Вот вы и приехали, княгиня! – сквозь зубы отчаянно пробормотала она, рванула на себя латунную ручку, взлетела по лестнице и очутилась перед дверью, на которой крупно было выведено чёрной краской: 5«А» класс.

Не помня себя, она распахнула её и вошла…

– Людка – а!

Звонкий крик, рванувшийся с последней парты, пролетел по всему классу, ударился об исчерченную школьную доску и бессильно рассыпался на мелкие хрустальные кусочки.

Класс замер, переводя изумлённые взгляды с одной девчонки на другую. Потом настороженно глянул на учительницу. Но та, к всеобщему удивлению, со спокойной улыбкой подошла к нарушительнице школьной дисциплины и положила ей руку на плечо.

– Так вот ты какая – лучшая подруга нашей Марины из знаменитого на весь мир пятого «Д» класса? Только, когда приходишь в гости, принято стучать в дверь, спрашивать разрешения войти. И представляться надо несколько иным образом. Но, поскольку твоё имя мне уже известно, позволь назвать своё. Я – Мария Тимофеевна, преподаю историю. До твоего появления мы говорили о проблемах Пунических войн. Может, тебя тоже увлечёт эта тема?

И страх, охвативший Люду перед школьной дверью, улетучился, будто его никогда и не было.

– Вот и познакомились, а теперь, – Мария Тимофеевна взяла её за руку и подвела к пустующему месту на первой парте, – посиди-ка, лучшая подруга, пока не закончится урок, здесь.

Но тут к ним вихрем подлетела Марина, схватила Люду за руку с другой стороны и потянула её к себе.

– Она моя лучшая подруга. И поэтому сидеть, кроме меня, она ни с кем не будет! Потому что у нас в пятом «Д» классе…

– Да! – горячо подхватила Люда, – у нас в пятом «Д» лучшие подружки – и… прикусила язычок.

Тут поднялось такое, чего никак не ожидали ни она, ни лучшая подруга, ни Мария Тимофеевна.

Класс зашёлся в хохоте, который без преувеличения можно было назвать гомерическим…

Пока растерявшаяся представительница славного пятого «А» переводила взгляд с веселящихся до слёз ребят на деликатно опустившую глаза в школьный журнал учительницу, кто-то простонал сквозь смех:

– Была у нас одна единственная и неповторимая на всю школу «А у нас в пятом «Д»!.. Теперь обе свалились на наши бедные головы! А если весь замечательный класс сюда следом пожалует…

И Люде стало понятно бабушкино выражение «Отчего деваха мается…»

Подтверждая её догадку, с места поднялся крепенький мальчишка с таким же круглым, румяным, веснушчатым, как у неё, лицом и сказал:

– Тихо, ребята! Тихо же! Она – гостья…

Ребята, продолжая пофыркивать, стихли

– Извините, Мария Тимофеевна, можно я ещё пару слов скажу?

– Можно, Дима. Только, если класс не возражает, я схожу в учительскую за картой по истории Пунических войн.

Класс не возражал.

– Ты тоже топай на своё место, Марина, – дружески, но твёрдо попросил он.

Марина упрямо вздёрнула подбородок, но на своё место всё же села. А Дима подошёл к Люде и галантно предложил ей стул Марии Тимофеевны.

– Временно, конечно! – заметил он.

Люда облегчённо рассмеялась вместе со всеми.

– Как меня зовут, ты слышала. А это… – и ребята один за другим привставали из-за парт, улыбались, подмигивали, делали ручкой, просто дружески кивали девочке, называли свои имена.

Провожали до клуба Люду всем классом. Им даже разрешили посмотреть, как её будут водить по сцене.

А когда до отхода автобуса оставалась какая-то минутка, Дима шепнул ей:

– Можно я напишу тебе? – и, растерявшись под её недоумённым взглядом, зачастил: – Я имею в виду, наш «А» напишет вашему «Д». Надеюсь, ты мне… то есть, вы нам ответите?

– Я, наверное, скоро приеду сюда с нашим знаменитым спектаклем, – горделиво ответила она, покраснела и робко закончила: – А ты придёшь его смотреть?

– Приду, конечно, приду! Мы всем классом билеты уже купили!

– Люда, а ко мне? – ревниво произнесла Марина, ещё крепче сжав её руку, которую не отпускала ни на секундочку всё это время. – Ко мне в гости ты приедешь, только уже по-настоящему? То есть, – она запнулась, – я хотела сказать, к нам. Конечно же, к нам!

И уверенно добавила:

– Мой пятый «А» будет очень рад!

Уже в автобусе Люда, свернувшись калачиком на последнем сидении, внезапно услышала, как колёса дружно запели:

«Куда вы едете, княгиня, куда вы едете, княгиня»?!..

– Домой, – она показала язык подступающей за окошком темноте, сладко потянулась и… неожиданно уснула.

Настоящий мужчина

Сегодня, после затяжных дождей, наконец, выглядывает солнце. Данька выбегает на балкон, а вслед за ним семенит дед Матвей и бубнит на ходу:

– Рубашку-то надень! Второй день, как с постели поднялся. По уколам соскучился?

– Погоди, деда, – отмахивается внук, свешивается с балкона и замирает от восторга.

Вокруг бело-розовых островков цветущих яблонь бушует изумрудное море молодой листвы.

Когда родители получили в этом микрорайоне квартиру, дома вокруг стояли на пустыре. Новосёлы ахали, вспоминали прежнее житьё – уютные скамейки под липами, ухоженные палисадники. Ругали, как водится, жилищную контору, беспомощно разводили руками и уныло разбредались по квартирам. Только дед Матвей не проронил ни слова. Зато на следующий день, на пустырь, где возвышалась их пятиэтажка, подкатила машина с саженцами. Рядом с шофёром сидел невозмутимый дед Матвей.

Данька тогда только собирался в школу. И вместе с другими ребятами, как умел, помогал довольным жильцам сажать деревца. Сейчас он уже заканчивает четвёртый класс. И яблони, ветви которых дотягиваются до самого балкона, должны бы в этом году плодоносить. Над ними жужжат пчёлы. Они перелетают с цветка на цветок и застывают золотистыми бликами.

– Данила! Выздоровел? – кричат снизу пацаны. – Давай к нам! Штырь одну штуку придумал – закачаешься!

Мальчишка с сомнением смотрит вниз. К ребятам ой как хочется. А вот со Штырём встречаться нет никакого желания. Этот переросток уже второй год сидит в шестом классе, а по уму, как говорит дед Матвей, в малолетках застрял. Ребята постарше постоянно его гонят от себя за подличанье и трусость. Поэтому он всегда прячется, когда они во дворе появляются, и старается водиться с мелюзгой, вроде Даньки. Тут уж он верховодит.

– Канай сюда, – Штырь призывно машет каким-то пакетом, изредка поднося его к уху. – Не боись, не трону.

– Очень я тебя испугался, – бормочет под нос Данька, с любопытством поглядывая на бумажный пакет, догадываясь, что это и есть та самая штука, от которой можно закачаться.

Штырь, конечно, мастак на всякие пакости, но выдумщик ещё тот.

– Хочешь во двор? – дед Матвей накидывает внуку на плечи куртку. – А не боишься, что Игорь, или Штырь, как его дворовые молодцы прозвали, обидит? Он ведь у вас гроза всех садов и огородов. Молодец – среди овец. Но если присмотреться, то против молодца – он и сам овца.

– Я сам кого хочешь обижу, – задетый дедовыми прибаутками ворчит Данька, – видали мы таких.

– И я о том же. Тебе одиннадцатый год. Значит, пора становиться настоящим мужчиной.

Данька приготовился услышать продолжение наставления: «Я, внучок, в твои годы…» Но, к удивлению, дед лишь легонько подталкивает его к двери:

– Погуляй с часок. Полезно.

Данька спускается по лестнице и в нерешительности замирает в дверях. Ребята под яблоней окружили Штыря плотным кругом.

Тот подносит к уху то одного, то другого пацана целлофановый пакет.

Что же там за музыка такая? Даньку разбирает любопытство. Он не спеша подходит к ребятам, Штырь моментально поворачивается и снисходительно машет рукой:

– Не дрейфь…

Мальчишки расступаются. Штырь без лишних слов протягивает пакет к уху Даньки и глумливо произносит:

– Продолжаем концерт по заявкам. Песня народная блатная хороводная!

Что это? Данька прислушивается… очень знакомые и тёплые звуки. Он только что их слышал на балконе. Губы мальчишки невольно расползаются в улыбке. Это же пчёлы! Как он сразу не догадался. Те самые, что кружат возле яблони прямо под балконом. Как же можно такую красоту засунуть в грязный, душный пакет?! Устроить аттракцион из живых и тёплых существ!

Внезапно жужжание стихает.

– Не гуляется им, загрустили – ухмыляется Штырь. – Сейчас добавим подружку, веселее будет! – он вразвалочку, явно подражая шпане постарше, косолапит к дереву, щелчком сбивает с цветка пчелу, поднимает её за крылышки и ловко суёт в пакет. Пчёлы опять оживают, но на этот раз совсем ненадолго.

– Черти полосатые, сейчас вы у меня попляшете… – Штырь достаёт из кармана спички…

Чирк, чирк…

Пакет начинает плавиться! Ребята испуганно переглядываются, озираются вокруг, словно ищут того, кто мог бы помочь прекратить эту, ставшую зловещей, шутку.

– Нет! – кричит Данька, выхватывает у приплясывающего от возбуждения Штыря пакет и бежит прочь.

– Стой! Убью – у – у… – Штырь бросается в погоню.

Остальные кидаются за ними следом. Но мальчишка летит во все лопатки, на ходу рвёт пакет, спотыкается о камень и с размаху шлёпается на землю, успев прикрыть драгоценную ношу своим телом.

– Сейчас ты у меня получишь! – Штырь яростно хватает его за воротник куртки.

– Не дам, не дам! – Данька беспомощно машет руками, отбиваясь от преследователя.

Тот награждает его пинком, наклоняется, чтобы ещё наподдать коленкой и неожиданно… получает удар в спину. Морщась от боли, он недоумённо оборачивается и видит ребят, на лицах которых нет и тени прежнего страха перед ним. В руках у каждого по булыжнику. Жалко улыбаясь и пятясь, Штырь униженно бормочет:

– Чё вы, пацаны? Вы чё?.. Мы ж свои… я для вас же… я пошутить хотел…

Втянув голову в плечи, он разворачивается и бежит к дому, ожидая удара в спину. Но ни один камень не летит ему вслед.

Данька сидит на земле, а из пакета пчёлы неуверенно выползают на волю, поднимаются по его пальцам на ладонь, но не жалят, будто понимают, кому обязаны своим спасением. Данька улыбается, а мохнатые пленники расправляют крылья, взлетают на цветы и застывают на них янтарными бусинками.

Дед Матвей стоит на балконе и, пряча улыбку в усы, одобрительно произносит:

– Только так, внучок, мужиками и становятся.

Переход на летнее время

На выходе из редакции Гвоздиков услыхал за спиной голос секретарши.

– Максим, вернись, тебя шеф зовёт.

– С какого перепуга? Задание я получил, меня водитель ждёт…

– Подождёт. Ничего с ним не сделается. Шеф сказал, что это срочно.

– Скажи, что я уже в пути. – Приказано доставить тебя живого или мёртвого. Подымайся в отдел.

Стукнув пару раз в дверь, как-никак, начальство вызывает, он вошёл в кабинет.

– Гвоздиков! – преувеличенно бодро улыбаясь, шеф вышел из-за стола и протянул ему руку. – Тебя-то мне и нужно.

«Сейчас подсунет бросовый материал, от которого отбоярились все сотрудники отдела. На практикантах, особенно если они первокурсники, всегда воду возят» – обречённо подумал Максим.

– Ты, конечно, знаешь, что 1 апреля 1979 года страна переходит на летнее время.

– Газеты каждый день на первой полосе вещают. Телевизор включить невозможно…

– У них все материалы написаны под копирку ТАСС. А мы радио! Детская редакция, вещающая на подрастающее поколение. Мы обязаны подавать материал с выдумкой, нестандартно. Что бы ребятишек за уши нельзя было оттащить от радиоприёмника. Понимаешь, практикант, какая честь тебе оказывается?

Гвоздиков вздохнул.

– Максим, – заведующий положил руку ему на плечо – какой тебе годик?

– Восемнадцатый.

– А средний возраст сотрудников нашего богоугодного заведения – пятьдесят с хвостиком. Ты – наша смена.

«Ага, – про себя усмехнулся Максим, – «пока травка подрастёт, лошадка с голоду помрёт».

– Тем не менее, это мы на пикапе драном, и с одним, как его… наганом, первыми врывались в города. Мы – корреспонденты. А за нами уже шли танкисты, артиллеристы, пехота. Сейчас твоя очередь.

– Я уже получил от вас на планёрке задание…

– Отставить! Сей же час топай в близлежащую школу, попроси у завуча сопроводить тебя в любой четвёртый, пятый, «а» или «б». Поговори с ребятами с огоньком, с выдумкой. Школа должна с энтузиазмом встретить твой приход. Голоса их учеников прозвучат на всю Москву. Ты меня понял?

– Понял…

– Молодец! Живот втянул, грудь колесом и на амбразуру шагом марш!

Максим щёлкнул каблуками и молодцевато вышел из кабинета.

Завуч от его появления в кабинете в восторг не пришла.

– Самый разгар учебного дня. До конца третьей четверти всего неделя. А вы предлагаете мне целый класс оторвать от занятий ради не нужного им разговора. Всю полезную информацию о переводе на летнее время в школе они давно получили, зачем ребят лишний раз дёргать?

Но с прессой не поспоришь.

И она сопроводила Гвоздикова в пятый «Б». У преподавателя глаза на лоб полезли, когда понял, по какой причине у него срывается урок. Он пытался протестовать, но начальственная дама так осадила его, что педагог поплёлся на последнюю парту, бурча про себя что-то весьма нелицеприятное.

Максим достал магнитофон и включил его. Тема проста. Пусть отвечают, как могут.

Он надеялся услыхать от них что-нибудь нестандартное, и этим порадовать шефа. Но ребятишки бойко пересказали заголовки и навязшие на зубах тексты. А затем умолкли.

Гвоздиков выключил магнитофон.

– Отлично, ребята. Политинформация в школе поставлена на недосягаемую высоту. Вы-то сами что думаете по этому поводу?

– А что тут думать, – неожиданно прорезался мальчишеский тенорок. – Отец говорит, что за нас всё решили, как всегда ни о чём не спросили. А может от этой перемены только хуже будет. Особенно деревенским. Коров-то не заставишь часы вперёд перевести.

Класс дружно рассмеялся.

– Епифанцев! – взвился со своего места географ. – Думай, что говоришь. Тебя не про твоего отца спрашивают!

– А я что, я ничего. Я даже с ним поспорил. Только зазря подзатыльник получил.

– Вот я попрошу директора, чтобы он вызвал твоего отца в школу и выдал ему по первое число. Чтоб лишнего не болтал при всём честном народе.

– Подождите, – Максим поднял руку. – Мальчик честно ответил…

И тут раздался спасительный для класса звонок.

Ребята выжидающе посмотрел на Гвоздикова. Им тут всю перемену сидеть?

– Спасибо. – Максим развёл руками. – Вы всё правильно ответили.

Он немного постоял в коридоре и поплёлся к выходу. Задание было провалено с треском.

Неожиданно на него налетела курносая девчушка.

– Извините меня, пожалуйста, я подружку догоняла…

– Это ты меня извини. Иду и ничего вокруг себя не вижу.

– Тогда я побежала, а то переменка скоро закончится.

– Беги… нет… постой.

– Так мне бежать или стоять?

– Можно тебе задать вопрос?

– Можно. Нам их в школе по сто раз в день задают.

Гвоздиков снял с плеча магнитофон, подвёл девочку к окошку, крутанул реле.

– Тебя как зовут?

– Люда. Люда Колокольцева из третьего «А» класса.

– Ты, конечно, слышала, что с первого апреля собираются ввести летнее время.

– Конечно, слышала. И в школе и дома про это говорят. Наверное, боятся, что мы опаздывать начнём.

– Раз ты такая информированная, скажи, для чего это делается?

– Для чего? – она задумалась, наморщила лоб и неожиданно тоненько рассмеялась. – Чего же тут непонятного. Это же здорово! Мы теперь с солнышком на целый час раньше встречаться будем. На целый час!

Гвоздикова похвалили за находчивость и отправили на новое задание.

Интервью в 5 «Б» классе

В дверь постучали. Мария Владимировна отложила в сторону «План работы по внешкольной работе» и подняла голову:

– Входите.

– Здравствуйте, Мария Владимировна! – тонкие губы Алика Кузнецова растянулись в преданной улыбке. – Прибыли по вашему распоряжению!

– Садитесь. Вызвала я вас для того, чтобы сообщить любопытное известие, – заведующая по учебно-воспитательной работе сделала эффектную паузу. – К нам в школу скоро прибудет журналист брать интервью. – Она подняла руку, видя, что готовы посыпаться вопросы. – Позвонили из редакции детского радио и сказали, что у них открывается рубрика: «Лучший класс – в школе у нас». Предложили начать с нашей школы, поскольку она образцово-показательная. Попросили выделить для неформального разговора класс, показавший себя с положительной стороны в этом соревновании. Именно поэтому мы решили остановить выбор на вашем пятом «Б».

Выражения лиц ребят при этом известии ничуть не изменились. Лена с преувеличенным вниманием искала на платье несуществующую пылинку, Игорь усиленно моргал ресницами, Алик улыбался.

– Ну? – раздражённо спросила завуч. – Вы не поняли?

– Можно? – Алик поднял руку.

Лена с Игорем облегчённо вздохнули.

– Мария Владимировна, а почему именно мы? – застенчиво улыбнулся Алик. – Пятый «А», пятый «В» тоже добились определённых успехов. И заслуживают, чтобы о них говорили.

– Ценю твою скромность и осведомлённость Кузнецов. Но руководству школы виднее. Решили, что пятый «Б» – значит, будет пятый «Б». Поговорим о деле. Ты расскажешь об успехах класса в целом. Потом Игорь скажет несколько слов об успеваемости, Лена – о внеклассной работе. А я сегодня набросаю вам ответы на неожиданные, «неформальные» вопросы. А таковые могут быть. Придумали тоже – неформальное интервью. А вы держитесь уверенно. Я буду рядом. А сейчас слушайте внимательно…

Увлечённые разговором, они не услышали настойчивого стука в дверь и растерялись, когда на пороге появился высокий белобрысый парень с короткой стрижкой.

– Вам кого? – неприветливо спросила завуч.

– Здравствуйте, – он наклонил голову. – Я Максим Гвоздиков из редакции. Вы Мария Владимировна?

– А мы как раз готовимся к встрече с вами. Класс уже подобрали, если можно так выразиться, заслуженный.

– Но для начала я попросил бы дать мне возможность завтра встретиться с самым обыкновенным классом. Чтобы потом его можно было сравнить с тем, который вы мне предлагаете. И на двух примерах показать, почему одни рвутся вперед, а другие плетутся сзади. Думаю, так будет интереснее.

– Школа считает подобное нецелесообразным! – категорически отмела его предложение завуч. – Мы настоятельно рекомендуем вам пятый «Б». А если вас заинтересует яркая индивидуальность, – она показала на вытянувшегося Алика, – прошу любить и жаловать.

Гвоздиков пожал плечами.

– Я думал провести это мероприятие иначе, но раз школа в вашем лице категорически против, тогда попрошу вас показать мне обязательства, принятые этим классом. Пожалуйста. А встретимся мы завтра, когда ребятам будет удобно.

– Ах вот как, – с внезапной сухостью сказала Мария Владимировна, – значит, представители… лучшие представители этого класса вас не интересуют?

– Меня все интересуют. Просто сейчас к серьёзному, предметному разговору я не готов. Посмотрю дома обязательства ребят, подумаю, и мы по душам побеседуем.

– И всё-таки я вам советую, – с нажимом сказала она, – обратить внимание на постановку этого дела в общешкольном масштабе. Вот этот стенд очень наглядно и точно отражает насыщенную интересными делами жизнь ребят, – она победно посмотрела на Гвоздикова. – Ну как?

– Здорово! – искренне сказал он. – Я практикант начинающий…

– Начинающий? – переспросила она.

– А что?

– Ничего. Просто я всегда считала, что к любому делу нужен подход. Впрочем, вы торопитесь, и разговор на эту тему мы продолжим завтра.

– Тороплюсь, – признался Гвоздиков, – дел по маковку. А завтра после обеда я свободен. В котором часу я могу встретиться с ребятами?

– В шесть вечера, – напомнил о своём присутствии Алик. – Ну да! Завтра у нас пять уроков.

– Хорошо, – в голосе Марии Владимировны послышались нетерпеливые нотки. – Завтра ровно в шесть вечера вас будут ждать в кабинете истории. Надеюсь, вы не будете возражать, если я тоже поприсутствую.

– Отчего же… только я ещё хотел бы встретиться с классным руководителем.

– Инна Иннокентьевна больна, – мягко сказал Алик, – и беспокоить её как-то неловко.

– Вот именно, – завуч требовательно посмотрела на Максима. – Так у вас нет возражений против моего присутствия?

– Пожалуйста, – Гвоздиков нетерпеливо переступил с ноги на ногу и напомнил, – я просил обязательства…

Завуч подошла к шкафу, плотно заставленному папками, достала одну, извлекла стандартный тетрадный листок и протянула Максиму.

– Спасибо и до свидания.

– Странно. Я таких торопыг ещё не встречала. Неужели нельзя было прислать опытного журналиста, знающего наши проблемы, – задумчиво сказала Мария Владимировна. – Пришёл, пробыл пять минут, ничего толком не спросил. А ведь на все вопросы мог бы получить ответы именно сейчас.

– Вы не волнуйтесь, Мария Владимировна, – услышала она голос Алика, – мы всё поняли. Сейчас в классе я поговорю с ребятами и подберу ещё несколько выступающих.

– Подбери и обязательно направь их ко мне. Понятно?

На следующий день без десяти шесть Гвоздиков уже стоял у дверей кабинета истории.

– Добрый вечер, – к нему подошла Мария Владимировна, – волнуетесь?

– Волнуюсь, – признался Гвоздиков. – Добрый вечер.

– Это не так страшно, как вы думаете. Я тоже когда-то была начинающей. И мне предстояла первая встреча. И знаете, с чего я начала? С того, что узнала у руководства, что представляет собой каждый класс. Да-да, получила подробную инструкцию: о чём говорить, что спросить, как ответить. И представляете, встречи с ребятами прошли на «отлично».

– Спасибо за инструктаж, – Гвоздиков слегка поклонился. – Не пройти ли нам в класс? Ребята ждут.

– Здравствуйте, Мария Владимировна. Здравст-вуйте….

Они обернулись. Перед ними стояла запыхавшаяся от быстрой ходьбы девушка, похожая на десятиклассницу, опаздывающую на урок.

– Инна Иннокентьевна, зачем вы встали? Ох уж эта «четвёрка»! Неужели они позвонили прямо домой? Бестактные девчонки!

– Благодарю вас за заботу, Мария Владимировна. Я удивлена, что мне позвонила «четвёрка», а не вы. Странно, что вы не сочли нужным поговорить со мной, прежде чем отправлять ребят на такую важную встречу.

– Разве это так важно? – пожала плечами завуч.

– Пойдёмте в класс, – Инна Иннокентьевна потянула за рукав Гвоздикова. – Мой стаж классного руководителя всего полгода и я до сих пор волнуюсь, когда вхожу к ним.

Максим пропустил Инну Иннокентьевну вперёд.

– Здравствуйте, – сказал Гвоздиков и недоумённо посмотрел на застывших у своих парт разновеликих подростков. – Садитесь, – спохватился он.

Ребята опустились за парты. Только Алик Кузнецов продолжал тянуться, выразительно поглядывая на Максима.

– Ты что-то хочешь сказать?

– Вы разрешите?

– Конечно.

Он шагнул к доске, повернулся к классу и солидно произнёс:

– Ребята, сегодня у нас в гостях корреспондент детского радио Максим Гвоздиков. Он будет делать передачу об успехах нашего класса. Кто хочет выступить? Вижу, что никто пока не готов. Тогда я и начну!

– Извини, Алик, но в твоей пламенной речи есть маленькая неточность. Во-первых, я пришёл к вам не в гости, а для серьёзного и делового разговора. Во-вторых, ты приглашаешь ребят к беседе, а я не задал ещё ни одного вопроса. В-третьих, тебе точно известно, о чём надо говорить?

– Я… мне… я… – смешался Алик.

– Пропал Кузнецов, – раздался с места насмешливый голосок. – Бедняга… зря всю ноченьку дома речь готовил. На уроках зевал, на физкультуре до середины каната вскарабкался и… дал храпака.

Класс дружно засмеялся…

– Редькин, – зловеще сказала Мария Владимировна, – оставь свои остроты для перемены. А вы, товарищ практикант, ведите собрание и не позволяйте сбивать с толку тех, кто назначен выступать от класса.

Максим посмотрел на завуча так, будто впервые увидел её, ничего не сказал, отправил Алика на место и положил перед собой тетрадный листок.

– Передо мной принятые вами обязательства по успеваемости. Пункт первый – «Иметь в классе 15 хо- рошистов и хотя бы двух отличников». Что означает это самое «хотя бы»?

Гвоздиков внимательно посмотрел на ребят. Снисходительность в их глазах куда-то разом улетучилась.

Инна Иннокентьевна подалась вперёд, с любопытством глядя на корреспондента, ожидая, что последует за таким совсем не трафаретным началом разговора.

Мария Владимировна напряжённо откинула крышку парты. Было видно, что она с трудом сдерживает себя. Несмело оглядываясь на неё, опять потянул руку Алик.

– Валяй, – бросил ему Максим.

– Наши обязательства – призыв к хорошей учёбе. За них голосовал весь класс. Может, нами допущена незначительная неточность. Но мы прямо сейчас её можем исправить, – Алик нерешительно посмотрел на Максима, пытаясь понять по его взгляду, устраивает ли такой ответ.

– Так, – подбодрил его он, – приняли обязательства, и двоечники у вас разом исчезли?

– Исчезли, – увереннее произнёс Кузнецов.

– И пятнадцать хорошистов у вас появились тютелька в тютельку?

– Не совсем, но об этом лучше пусть Томка, то есть, пусть Томина Лена скажет, – и Алик юркнул на место.

– Лена, как давно ты стала хорошисткой?

– С первого класса, – с тихой гордостью ответила она.

– А что мешает тебе быть отличницей?

Лена изумлённо посмотрела на Ильина.

– Что мешает?

– Ну да, я спрашиваю, что мешает тебе выполнить ваше же обязательство и стать одной отличницей из «двух» безо всякого «хотя бы»?

Лена широко открыла глаза.

– Если честно, – она судорожно вздохнула, – иногда на учёбу просто не хватает времени.

– Как вы думаете, ребята, что стоит за подобной нехваткой времени на учёбу?

– Можно? – дерзко вскинул руку паренёк с прон-зительно зелёными глазами. – Я Редькин Валерка. Мне кажется, за этим стоит «вдруг сегодня не вызовут». Не решил дома задачу? Делов-то… на переменке у друга можно скатать. А если всё-таки потянут к доске, всегда найдётся добрая душа. Подскажет!

– Ты думаешь, Лена имела в виду это?

– Н-е-е! Ленка – человек честный. Загоняли её дома. Музыка, фигурное катание, английский…

– А к какой категории ты себя относишь? Хорошист или «плохиш»?

– Я посерёдке. Что, обязательно всем надо быть отличниками?

– Ты считаешь, что законным правом на образование можно пользоваться как угодно?

– Нет.

– Так что тебе самому мешает хорошо учиться?

– Алгебра.

– Трудно даётся?

– Пару уроков по болезни пропустил, потом прогулял пару раз. Попробуй теперь догони.

– Но ты хоть иногда присутствовал на уроках?

– Присутствовал, только ничего не понимал. Сидел, думал о своём. Вот так и просвистел алгебру.

– Ты сидел на уроке у всех на виду, а мыслями был в бегах? И считаешь, что, филоня подобным образом, ты водишь за нос педагога, друзей по классу?

– Я ж не дурачок, понимаю, что сам себя наказал.

– У тебя есть друг?

– Игорь Старостин. Он настоящий отличник! – уважительно сказал Редькин.

– Что это значит?

– Он по всем предметам сечёт.

По классу прокатился смешок.

– Я хотел сказать, – спохватился Валерка, – Игорь понимает, о чём говорит, когда отвечает. У него, если спишешь, железно пятёрку схватишь.

– Ты считаешь это нормой в ваших отношениях?

Старостин неуклюже вылез из-за парты.

– Неудобно другу отказывать.

– А почему бы тебе не позаниматься с Редькиным по этой несчастной алгебре?

– Он меня не просит.

– А если бы попросил?

– Помог бы.

– Любопытная у вас «дружба» получается, – усмехнулся Максим. – Кто-нибудь хочет добавить что-то к сказанному?

Класс упорно молчал, но уже с явным интересом глядел на этого необычного Гвоздикова.

– Вот у вас, ребята, записано в обязательствах: «Иметь в классе стопроцентную успеваемость». Это означает, что вы обязуетесь учиться на пять, четыре, пусть даже на три, так? А вам не показались бы странными обязательства Инны Иннокентьевны учить вас? Обязательства ваших мам и пап любить вас? Обязательства пекарей печь для вас хлеб? Обязательства наших солдат защищать вас? «Разве может быть иначе?» – можете спросить вы, – «Это же их обязанности». Так почему же вашу святую обязанность хорошо учиться вы провозгласили обязательством? Да ещё дружно проголосовали за это?

Пятый «Б» растерянно молчал…

И тут из-за парты неожиданно опять поднялся Игорь!

– Я скажу, – он облизнул языком внезапно пересохшие губы, постоял, молча вцепившись в парту, как в спасательный круг, и произнёс. – Вы правильно сказали: учиться – наша обязанность. Просто мы не вдумались в эти слова. А они разные даже на слух, – он перевёл дух, – и звучат по-разному. Обязательства. Обязанность. Нам принесли в класс эту бумажку, зачитали скороговоркой, и мы дружненько подняли руки. А чтоб поговорить по существу, по-человечески… впрочем, кто бы с нами стал разговаривать? Это же «ответственное мероприятие» школы. Кому интересно наше мнение? Голосовали мы в сентябре, сейчас февраль. А мы ни разу не вспомнили об этих «обязательствах».

– Это уже слишком! Это пахнет дискриминацией школы! Я не намерена оставаться здесь далее и слушать безобразные речи! Завтра же позвоню в редакцию и потребую, слышите, потребую, чтобы к нам прислали кого-нибудь из начальства для разбора вашего недостойного поведения, товарищ Гвоздиков. А ты, Старостин, думай, что говоришь. А ещё отличник. Кандидат на золотую медаль! Да я завтра же…

Мария Владимировна неожиданно умолкла, встретив спокойный, слегка насмешливый взгляд Игоря, и вышла из класса.

– И вешает вам лапшу на уши Кузнецов, объявляя, что у нас нет двоечников, – продолжил Игорь как ни в чём не бывало.

– В журнал загляни! – закричал с места Алик. – Найди там хоть одну двойку за четверть!

– Не ори, не очень тебя испугались! – так же с места выкрикнул Редькин. – А то я не знаю, как мне троечку натягивали, чтоб успеваемости не портил. И не мне одному. Как же, «образцовый» класс!..

– И мы миримся с этим, – перебил Валеру Игорь. – Вы правильно заметили, мне бы Редькину разок не дать списать, а позаниматься с ним по-человечески. Вот это действительно была бы дружба!

– Разрешите? – Инна Иннокентьевна потянула руку, как примерная ученица, и, слегка покраснев, поднялась из-за парты. – В том, как готовилась эта встреча, как начиналась, как стереотипно могла закончиться, виновата я. Да-да, – она упрямо закусила губу в ответ на протестующие выкрики ребят. – Правду сказал Игорь. Формально мы отнеслись к важному делу и винить должны только себя. Подняли руки и решили, что на этом наша работа закончилась. А она должна была бы только начаться. Разве не так, Алик?

– Так, Инна Иннокентьевна.

– Но исправить ошибку мы сумеем. И если вы придёте к нам ещё раз на подведение итогов учебного года, краснеть нам перед вами не придётся. Давайте пройдёмся по остальным пунктам?

– Можно я? – вскочила девчонка в рыжих кудряшках.

– Давай, Рощина Нина, – разрешила классная.

Та с места в карьер затараторила:

– Ой, Инна Иннокентьевна, мы взяли обязательства беречь учебники. Ну, чтобы следующие за нами классы могли по ним заниматься. Только некоторым это до лампочки… ой, извините! Редькин рисует на них чертей. А наш «пионер – всем ребятам пример», Кузнецов, подрисовывает великим писателям бороды и усы. А вообще наш класс очень хороший! – неожиданно воскликнула она. – Но об этом пусть Таня из своей знаменитой «четвёрки» скажет.

– Почему я? – величаво поднялась Таня. – Есть Марина, Инна, Света.

– Хочешь, я от вашего имени выступлю? – съехидничал Кузнецов.

– Без тебя обойдёмся! – сразу бросилась в бой девочка. – Понимаете, нас в классе «четвёркой» зовут. И нам это нравится! Дело не в том, что мы в кино ходим, уроки учим, даже бегаем на короткие дистанции всегда вместе.

– Настолько вместе, что даже на дорожках бегут рядом друг с дружкой и стараются прибежать одновременно, – рассмеялась Инна Иннокентьевна. – Самое забавное – им это удаётся!

– Нам всё всегда удается! – невозмутимо сказала Таня. – Ещё мы стараемся всё самое интересное, что происходит вокруг нас, в класс приносить: книги новые, на выставки интересные всех зовём, на спектакли. Хотим, чтобы ребята в классе по-настоящему сдружились, а не только голосовали за это.

– Оригинальничаете вы и больше ничего, – бросила ей девочка с красивым, кукольно-холодным лицом.

– А тебя, Ира Малинина, ничем не удивишь и не обрадуешь.

– Дадим ей слово, пусть выскажется, – предложила Инна Иннокентьевна.

– И выскажусь. Враньё всё это! Никакие мы не дружные, – небрежно бросила она.

– Например? – спросил Гвоздиков.

– Сижу я себе на перемене, никому не мешаю, никого не трогаю. Настроение у меня плохое. А мальчишки натащат на перемене снежков и лупят по доске, а потом рожи корчат, клоунов из себя изображают.

– Ира, – Гвоздиков лукаво посмотрел на неё, – а может, именно в этом особое проявление дружелюбия именно к тебе?

– Ну, тогда я не знаю…

– А я знаю! Более того, я уверен, ребята пытаются развеселить именно тебя! Поднять настроение такой красавице – одно удовольствие! А уж заслужить её благосклонный взгляд… Ведь это здорово, что сильной половине класса не безразлично твоё настроение.

– Наверное… – растерянно промямлила Ира и покраснела от удовольствия. – Я об этом как-то не подумала.

– Я ещё скажу? – решительно поднялась Лена. – Думаю, что своему классу я не очень-то и нужна. Сама в этом виновата. Что я знаю о классе? После уро- ков – бегом из школы. У меня свои дела, своя жизнь. А вот Таня, Марина, Светка живут классом. А во мне этого, к сожалению, нет. Нет! – закончила она.

– Но ты хотела бы жить жизнью своего класса? – негромко спросил Максим.

– Хотела бы. Я люблю свой класс. И все мы его любим! Это же наша лучшая часть жизни! И такой уже никогда не будет, – Лена присела.

– Точно, – грустно улыбнулся Гвоздиков. – Такой жизни, ребята, у вас уже никогда и нигде не будет. Я сам это, увы, поздновато понял. Но, честное слово, сделать свою жизнь осмысленной, живой, яркой, не расчерченной на клетки и параграфы, пока ещё в ваших силах.

Уже в пустой учительской он сокрушённо посмотрел на свой ни разу не включённый магнитофон.

– Вы заметили, какими глазами посмотрели они на листочек с этими обязательствами, когда вы его возвращали? – обратилась к нему Инна Иннокентьевна.

– Заметил.

– Спасибо вам.

– За что?

– За встречу. Такой интересный и полезный разговор состоялся у ребят впервые в их школьной жизни. Я сегодня многое открыла и в них, и в себе тоже. Не поверите, раньше на собраниях в классе солировал один Кузнецов. А сегодня от души высказывались те, кто, я уверена, не собирался высовываться до самого выпускного класса. Думаю, у вас должна получиться острая, зажигательная передача.

– С передачей полный облом, вздохнул он. – Нагорит мне. Могут с практики выгнать. Но, вы правы, разговор у нас получился что надо.

С практики Максима не выгнали, правда, всыпали по первое число. Зато по горячим следам он сочинил рассказ. И его даже обещали опубликовать в журнале «Школьные годы чудесные».

Вы не могли бы сходить со мной в кино

День у начинающего молодого писателя Максима Гвоздикова начался с неожиданного звонка.

– Сны разглядываешь, – заговорила трубка весёлым тенорком заведующего отделом прозы журнала «Школьные годы чудесные», – а в это время ребятишки в Забайкальск – Петровском ждут не дождутся встречи с популярнейшим автором современности, публикации которого подняли престиж нашего издания на недосягаемую высоту.

– Кончай прикалываться. Дело говори.

– Что ж, как поётся в одной боевой песне: «Первым делом, первым делом самолёты…» Так что дуй в редакцию, получай билеты, командировочные и от винта!

Ранним утром следующего дня Максим приземлился в аэропорту, со всех сторон окружённом фиолетового цвета сопками, сплошь усеянными сиреневым багульником.

В вестибюле детской библиотеки его встретила заведующая и тут же взяла московского гостя в оборот. В её кабинете кипел чайник, на столе громоздилась сдоба на любой вкус. Но автор был непреклонен. Его ждали три десятка ребятишек. Какие тут плюшки? Заведующая благосклонно отнеслась к такому порыву, провела в актовый зал и попыталась начать рассказ о приезжем властителе детских дум, но Гвоздиков деликатно остановил её.

– Во-первых, не такой уж я властитель, а во-вторых, ребята моей первой только что вышедшей книжечки ещё и в глаза-то не видели. Тиражи у детских изданий нынче крошечные. На весь ваш край только в центральной библиотеке одна книжка имеется, которую я выслал. И та вряд ли зачитана до дыр.

– А наш любимый журнал «Школьные годы чудесные» с вашим рассказом? Он перед вами на стенде стоит.

– Это другое дело. Вот мы и начнём разговор с простого вопроса, – Максим взял разноцветную журнальную книжечку и поднял её над головой. – Кто из вас прочитал мой рассказ?

Вверх взметнулось намного больше рук, чем начинающий писатель ожидал.

– Лихо! В Санкт-Петербурге или Москве процент любопытствующих читателей намного меньше.

– Естественно, – улыбнулась заведующая. – Школьники обеих столиц закормлены литературными новинками. Мы же довольствуемся теми крохами, которые нам перепадают. Тем и сыты бываем. Этот журнал для нас – свет в окошке. Правда, ребята?

Детвора утвердительно загомонила в ответ.

– Тогда обсудим для начала, чем вам понравился герой моего рассказа? – Гвоздиков ласково погладил глянцевую обложку журнала.

В первом ряду синеглазая девчушка робко потянула верх руку…

И пошло-поехало. Максим ежедневно выступал в школах, лицеях, библиотеках. Вскоре у него появилось ощущение, будто он никогда не покидал так понравившиеся ему заповедные края.

На очередное, последнее в этой поездке, выступление Гвоздиков приехал в детский дом. С волнением он ждал эту, как ему думалось, самую серьёзную и трудную во всех отношениях встречу. Его рассказы в основном были посвящены проблеме «отцов и детей», на которую здесь наверняка было наложено табу. Поэтому, когда в комнату ввалилась весёлая, разноголосо гомонящая орава, Максим, недолго думая, спросил:

– Ребята, как вы полагаете, сколько дней в году на небосклоне вашего города светит солнце?

Возникла недолгая пауза и понеслось. Сгоряча выкрикивалась цифры, значительно превышающие количество дней в календарном году.

– Вы почти угадали! – Гвоздиков перекрыл этот птичий базар. – Возьмём за основу из сказанного вами, скажем, триста тридцать три дня! Какой край ещё может похвастать таким обилием света?

– Африка!

– Может быть. Но Корней Иванович Чуковский не советовал детям в Африке гулять. А поближе… – и тут он запнулся. – Ну да… вы, ребята, этого поближе уже не застали.

– А вы застали? Расскажите?

– Не знаю, проходят ли сейчас в школе то, о чём я хочу рассказать…

Ладно, послушайте. Была когда-то великая и могучая страна. Союз Советских Социалистических республик. Он, как следует из названия, состоял из пятнадцати братских, подчёркиваю, братских республик. Одна из них называлась Узбекистан. И в её столице – городе Ташкенте я родился. Там проживали люди практически всех национальностей. И солнца, а оно там, как огромный оранжевый апельсин, хватало на всех. Обилие солнечных дней в Забайкальском крае и роднит его с городом моего детства. Знаете, что по этому поводу говорил французский поэт Эдмон Ростан: «Дорогу, дорогу гасконцам, мы юга родного сыны, мы все под полуденным солнцем и с солнцем в крови рождены!» Здорово, ребята, родиться «с солнцем в крови» и щедро раздавать любому по искорке от этого пылающего апельсина. Впрочем, для более наглядного представления о моём детстве, я вам лучше перескажу небольшой отрывок из моей новой книжки. Представьте себе, ребята, огромный двор с чугунным водопроводным краном, размером с небольшого мамонтёнка, в самом его центре. Сейчас такие монстры уже повывелись. С раннего утра и до поздней ночи вокруг него не умолкал разноголосый женский хор, сопровождаемый трубным звуком мощной водяной струи. Это был своеобразный дамский клуб по интересам, куда нас, детвору, допускали только в том случае, когда нашим мамам нужно было натаскать воды для стирки белья, мытья полов, полива небольших садиков – огородиков. Территория двора со всех сторон была густо облеплена домиками с обязательными палисадниками при них. Лица соседей: дяди Жоры, дяди Володи, дяди Яши, дяди Рустама помнятся смутно. А вот, кто каким ремеслом владел – могу перечислить безошибочно. Высоченный, с усами-пиками, дядя Рустам, «случайно» отвернувшись, частенько давал нам шанс задарма прошмыгнуть в калитку летнего кинотеатра. Он там служил билетёром. Даже на французских «Трёх мушкетёров», на которых практически было невозможно попасть. Во всех кинотеатрах города, сейчас в это трудно поверить, фильм шёл три месяца подряд. С каким уважением, достоинством, сердечностью встречал он каждого зрителя, прижав руку к сердцу, произнося по-узбекски: «Салям алейкум…», а потом по-русски: «Здрасьте…»

И расцветали людские улыбки в ответ.

Какой восторг был написан на лицах молодых людей, одетых в рубашки немыслимых расцветок, когда в новых шикарных брюках – дудочках они выходили от портного дяди Яши, известного своим мастерством далеко за пределами нашего двора. Это он, согнувшись в три погибели, целыми днями зауживал на швейной машинке для стиляг всего района эти самые дудочки с шириной брючины в четырнадцать сантиметров внизу. Без мыла их надеть было невозможно.

Как замирал весь двор, когда мой отец раздвигал меха аккордеона. И под восторженные крики дворовых бабок пел знаменитую арию Мистера Икс из только что прошедшего по всем экранам страны фильма с аналогичным названием.

Мотор от полуторки дяди Володи, так называлась тогда популярная грузовая отечественная машина, дворовая ребятня разбирала и собирала с закрытыми глазами. Многие из моих друзей пошли по стопам своих отцов, только из меня музыканта не вышло. Лень помешала. А вот на вечерние посиделки в моём дворике собирались мальчишки и девчонки со всей округи. Я часами мог рассказывать самые фантастические истории, которые придумывал, не сходя со своего места. Витькин отец однажды не выдержал:

– Заливаешь, сказочник, без перерыва на обед. Охота вам, ребята, время терять? Делом бы занялись.

На что мой лучший друг Тимур со скрытой усмешкой заметил:

– Вы бы умели так заливать, мы б вас тоже, открывши рты, слушали.

За что получил от меня подзатыльник. Но в драку не полез. Сам виноват. Неуважительно говорить со старшими – у нас во дворе было не принято. Мы же были не уличные какие-нибудь, а Дворовые. Дворовые! Мы всегда произносили это слово с большой буквы. Землетрясение тысяча девятьсот шестьдесят шестого года разрушило зелёные одноэтажные улочки моего города. Ташкент восстанавливали всей нашей могучей страной. И вскоре разбежались вокруг новостройки без конца и края. Но, к сожалению, дворы моего детства рассыпались на современные, безликие квартиры.

Ребята слушали, не шелохнувшись.

Он помедлил…

– А теперь, друзья, мне хотелось бы оказаться в роли благодарного слушателя. Даю волю вашей неуёмной фантазии. Сейчас любой желающий может выйти сюда…

И тут же рядом оказался взъерошенный, всегда готовый к любой житейской схватке мальчуган.

– Чего делать надо? – заторопил он Максима.

– Представь, что у тебя в руках оказалась золотая рыбка. Но, в отличие от Пушкинской владычицы морей, она исполняет только одно желание. Что бы ты у неё попросил?

– Я бы… я бы… – он задумался, аудитория затихла… – Я бы хотел очутиться во времени, когда мой папа был мальчишкой. Мы бы с ним подружились. Были бы – не разлей вода. Вместе играли в хоккей, ходили в кино. Я бы очень любил его…вот… – вихры у него поникли, и он, понурившись, пошёл на место.

Такого ответа Гвоздиков боялся больше всего. После подобного выступления, если кто поднимется и выйдет сюда, фантазии будут исчерпываться только одной темой. Но он ошибся.

Ребята пошли гурьбой. Они просили рыбку излечить человечество от всех болезней, жаждали превратить всё оружие, какое есть на свете, в ржавую труху, мечтали научиться писать книги, страстно желали накормить всех голодных. А главное, немедленно остановить войну в Новороссии. Чтобы не появлялись на объятой пламенем братской земле новые сироты. А каково быть сиротой – они знали лучше многих.

И только один паренёк с места вполголоса робко спросил у него:

– А вы не могли бы сходить со мной в кино?..

– Конечно, – бездумно ответил Максим. – Вот приеду в следующий раз, и мы обязательно сходим.

– В следующий раз… – мальчик понурился.

«Не про то я гово- рю, – подумал Гвоздиков. – Сколько раз за свою недолгую жизнь слышал паренёк это сакраментальное: «в следующий раз…»

Встреча продолжалась. Ребятам захотелось услышать весёлый рассказ. Максим приступил к чтению. Аудитория расцвела улыбками. А потом началось бурное, порой нелицеприятное, но весьма продуктивное для автора обсуждение. Через два часа он поднял руки и взмолился о пощаде.

Его окружили и чуть ли не силой собрались отвести на обед в столовую. Но время поджимало. Ожидали малолетние пациенты в онкологическом отделении больницы.

На следующее утро он позвонил директору детского дома.

– Вы хотите приехать, забрать нашего воспитанника, сходить с ним в кино и вернуть обратно? – уточнила она.

– Вас удивляет моё желание?

– Нет. Иногда после визита к нам люди совершают более экзотические поступки. Некоторые пары, после встречи с ребятами, готовы усыновить, удочерить чуть-ли не каждого второго ребёнка. Мы стараемся деликатно объяснить, что этот процесс непростой, длительный. Прежде всего им самим нужно время на обдумывание столь ответственного решения. С нами, нехотя, соглашаются, а потом… Грустно всё это. Но я не про ваш вполне естественный порыв. Знаете, чем запомнилась ребятам вчерашняя встреча? Тем, что вы сумели разглядеть в них интересных и содержательных собеседников. Они даже слегка вздёрнули носы. Как много, оказывается, они знают. А самое главное, умеют этим знанием пользоваться. Кстати, после вашего отъезда в библиотеке вытребовали «Сирано де Бержерака». Мальчишки читали пьесу всю ночь. И уже создаётся тайное общество забайкальских гвардейцев. Подобного события никто из нас и не припомнит. Не сердитесь на меня за столь утомительный монолог. Поймите, если вы сейчас выделите кого-то, удостоите только его личным общением, остальные ощутят в вашем поступке большую несправедливость по отношению к себе. Ведь никто в пылу беседы не обратил внимания ни на заданный мальчиком вопрос, ни на ваш, уж простите великодушно, легкомысленный ответ. А вот о чём они сожалеют, так о том, что не удалось накормить вас обедом. Наши девочки делают вкусные салаты. Старшие ребята занимаются выпечкой фирменного хлеба. Им кажется, что они не проявили достаточного гостеприимства по отношению к вам.

– А нельзя ли сегодня, – Максим помедлил, – воспользоваться ребячьим гостеприимством? Казённые блюда за неделю так надоели…

– Ждите машину через час у входа в гостиницу. Для ребят это будет желанным сюрпризом. Потом отправитесь с мальчишкой в обещанный ему культпоход в кино. Со стороны детского дома, я уверена, возражений не будет.

Их и не последовало.

Фильм произвёл на наших зрителей слабенькое впечатление. Очередная американская «стрелялка». На дисках у ребят подобного «кино» было пруд пруди. А вот посещение «Макдоналдса» оставило в душе юного кинолюбителя неизгладимый след. Поскольку подобное мероприятие не являлось обязательным в череде культмассовых походов обитателей детского дома.

Замарашка

Мама с первого дня их приезда сюда строго-настрого запретила Кате удаляться от домика, где проживает прислуга.

– Хочешь гулять, – поучала она дочь, – ходи под окном нашей комнаты. Главное, не суйся на лужайку перед хозяйским домом.

«Ничего себе – гуляй, ходи…, – мысленно передразнивает маму Катя. – Это же три шага в одну сторону, три в другую». И потом, сегодня выходной! Мама наводит порядок в бесчисленных комнатах трёхэтажного особняка. А «господа» (так между собой величает своих хозяев прислуга) уехали по делам в Москву. И детей с собой прихватили. Охранники спрятались от летней жары. Сидят под кондиционером и дуют пиво.

– Вот и хорошо, – решает Катя. – Можно с Замарашкой гулять, где хочешь!

Без долгих разговоров она возьмёт свою любимую куклу, и они пройдутся по дорожке, выложенной плиткой шоколадного цвета. А потом прогуляются по изумрудному газону, который тянется до окаймлённого мрамором прозрачного бассейна. Ступать на газон, а тем более приближаться к манящей прохладой воде Кате, само собой, запрещено. С этим она не спорит. Но ведь маленькие ножки Замарашки никакого вреда этой красоте не нанесут. А Катя усядется на корточки и будет переваливаться уточкой с ней рядом.

Девочка ставит Замарашку на газон и в задумчивости чешет затылок. В простенькой одёжке и неказистой обувке не вписывается её любимая подружка в пейзаж богатого сада. С этим не поспоришь…

Куклу папа подарил Кате в день, когда у неё прорезался первый зуб. Мама потом рассказывала, когда эту пластмассовую блондинку с голубыми глазами положили в детскую кроватку, дочка сразу обхватила её ручонками и загукала от восторга. С этой минуты у родителей больше не возникало с Катюшей никаких проблем. Девочка безропотно шла спать в положенное время, терпеливо ела надоевшую манную кашу, не капризничала, когда её вытаскивали из песочницы в самый разгар весёлых игр с другими детьми. С ней же рядом была любимая игрушка!

Со временем волосы у куклы скатались так, что ни одна расчёска не могла с ними справиться. Катя подстригла их сама. Кукла мигом помолодела. Потускневшие глазки любимицы Катя стала тайком подкрашивать мамиными синими тенями. А для поблекших щёчек всегда можно воспользоваться помадой. Прихорашивать куклу приходилось часто. Даже резинку, крепившую голову к туловищу, мама меняла уже не один раз. И кукольная головка стала покачиваться взад и вперёд, как у древней старушки. Но это нравится Кате. Получается, будто Замарашка всегда с ней заодно. Вот и сейчас, едва Катя шепнула ей на ушко «Погуляем?», Замарашка тотчас кивнула в ответ.

Прогулка так захватывает Катю, что она забывает обо всём на свете. Внезапно кукла спотыкается…

Это девочка утомилась, следуя вприсядку за своей подружкой. Надо бы привстать, размяться…

Резкий толчок в спину прерывает Катины размышления. Девочка падает на газон и в испуге оборачивается. Над ней стоит хозяйская дочка. «Оля!? – ахает про себя Катя. – Откуда она взялась? Мама же сказала, что вся хозяйская семья укатила в город за покупками. Выходит, эту фифу опять за какую-то провинность оставили дома».

Впрочем, как говорит мама, «домашние шпыняют Олю почём зря. А всё потому, что девочка живёт от своих домашних иной, обособленной жизнью». На мамин взгляд «девочке просто не хватает нормального человеческого общения».

Сейчас эта девчонка разорётся, охрана примчится, Катю прогонят домой, а маму непременно оштрафуют. В этом поместье прислугу штрафуют за любую провинность. И все терпят. Боятся лишиться работы. Многие, как и мама с Катей, «понаехали» в столицу. А как не понаехать? В городке, где они раньше жили, работу найти трудно. Вот и приходится терпеть, как говорит мама.

– Ничего, и я потерплю, бормочет под нос Катя и поднимается, прижав к себе Замарашку.

Но этого, к удивлению Кати, не происходит.

– Пошла отсюда, – свысока бросает ей Оля и шествует дальше, небрежно волоча за собой по дорожке сказочной красоты кукольную принцессу.

Та бьётся ногами о плитку и, как кажется Кате, с невыразимой болью поглядывает на неё, словно ища защиты.

Сердце девочки сжимается от несправедливости и жалости. Она забывает о только что испытанном унижении, об оцарапанном локте, о грозящем наказании, о неизбежных маминых слезах… даже о Замарашке.

– Она же живая… – кричит Катя.

– Это ты мне? – Оля резко оборачивается.

– Тебе, – с вызовом отвечает Катя. – Не умеешь по-человечески обращаться с подружкой, я покажу тебе, как это делается.

Оля, с непонятным для Кати любопытством, смотрит на девочку, будто впервые видит её, потом переводит взгляд на куклу, которую та крепко прижимает к своей груди, усмехается:

– А ты умеешь?

– Умею. Мы с Замарашкой вот с таких лет вместе, – Катя опускает ладонь почти до земли. – Она моя лучшая подруга.

– А других друзей – подруг не пробовала заводить? – фыркает Оля. – Тебе что игрушек не покупали?

– Почему не покупали? Ещё как покупали. Много разных игрушек. Но кукол – никогда.

– Это почему же? – с неожиданной заинтересованностью спрашивает Оля. – Денег жалко родителям что ли?

– Не жалко. Я сама не хотела.

– Почему? – настойчиво допрашивает Оля. – Можешь объяснить?

– Могу. – Спокойно отвечает Катя, – Мама говорит, что друзей много не бывает. И я с ней согласна. А ты со своей Принцессой не очень-то дружишь, как я погляжу.

– Как ты её назвала?

– Принцессой! – восторженно произносит Катя. – Скажешь, нет? Она же такая, такая… – девочка в упоении складывает руки на груди. – Я такой прекрасной куклы в жизни не встречала.

– Принцесса, говоришь, – задумчиво произносит Оля. – Да у меня дома таких принцесс!.. А знаешь? – она всматривается в Замарашку и решительно произносит: – Давай меняться?

– Чем мы с тобой можем поменяться? – удивленно спрашивает Катя.

– Куклами. – Безапелляционно говорит Оля. – Чего глаза вытаращила? Я тебе дам Принцессу, а ты мне свою Замарашку.

– Как?

– На время.

– Ты не шутишь?

– Не шучу. Так договорились?

– Ещё как договорились… – восторженно произносит Катя. – Только я не пойму. У тебя же дома кукол, как сказала бы моя мама «воз и маленькая тележка». Замарашка-то тебе зачем?

– Честно сказать?

– Не надо – пугается Катя и торопливо протягивает ей Замарашку.

Ещё передумает эта капризная девчонка, и Принцессы, прекраснее которой нет на свете, ей не видать.

Ей кажется, она жизнь готова отдать за то, что бы это сокровище хоть на миг оказалось у неё в руках.

– А я скажу. Никому бы не сказала, а тебе скажу. – С неожиданной доверительностью в голосе произносит Оля. – Знаешь, я… – Оля запинается. Видно, как непросто ей даётся то, о чём она собирается поведать Кате. Но своенравная девчонка преодолевает возникшую застенчивость и произносит свой монолог, чётко отделяя одно слово от другого: – Я подглядывала за вами. Видела, как ты с Замарашкой гуляла, разговаривала с ней, как она тебя слушала, иногда соглашалась и кивала головой в ответ, иногда нет. И такая меня непонятная злость взяла. Почему у меня не получается так общаться с куклами? А теперь поняла почему. Вы – настоящие подруги. Надо же. Ты мне её протягиваешь, а она отворачивается, на тебя смотрит, видно, что не хочет с тобой расстаться ни на минутку. Но я её всё равно возьму. Ненадолго. А ты пока поиграй с Принцессой, ладно?

– Ладно. Поиграю часок…

– А потом сюда же вернёмся.

…Через час, смущенно поглядывая друг на друга, девчонки встречаются и поспешно обмениваются куклами.

– Рассказывай, – требует Оля.

– Сначала ты – робко просит Катя, – а я пока подумаю немножко.

– Привела я Замарашку в дом. Она осмотрелась и головой покачала: «Куда это я попала?». А когда стала знакомить её с моей кукольной свитой, виду не подала, не смутилась, что не такая нарядная, как они. Гордой твоя Замарашка оказалась. Вежливо всем кивнула. Усадила я её с ними чай пить. Она откинула голову назад и в разговор ни с кем вступать не стала. Только на меня настороженно смотрела. Будто спросить хотела: «Зачем ты меня сюда привела?» Тогда я ей стала другие игрушки показывать, но и это ей было не интересно. Похоже, она только о тебе и думала.

– Я знаю, – тихо сказала Катя. – Я это чувствовала. И очень переживала.

– Не получилось, Катя, у нас с Замарашкой душевного разговора.

– Теперь послушай, как было у нас – лукаво улыбается Катя. – А то я боялась, начну рассказ, а ты подумаешь, будто привираю. Оказалось, куклы прекрасно понимают друг друга.

– Не тяни, – усмехается Оля, – Я уже догадалась, – о чём речь пойдёт.

– Пришли домой, а мне её и познакомить оказывается не с кем. Только клоун с давних времён завалялся. Правда, у него нос немножечко отбит. Но он очень весёлый. Много штучек прикольных знает. Я подвела его к незнакомке, а он застеснялся, – прыскает Катя.

Надо же, – насмешливо всплескивает руками Оля, – никогда не видела стеснительных клоунов.

– Может это от того, – рассудительно сказала Катя, – что он никогда такое чудо заморское не видел. А Принцесса посмотрела на него с прищуром, словно приказала: «Развлекай гостью!» А рыжий подвёл меня, – укоризненно вздыхает Катя. – Будто в рот воды набрал. Ни бе, ни ме сказать не может. Попытался пару кульбитов сделать, он же на ниточках, но ничего хорошего из этого не получилось. Только запутался. Я его обратно на гвоздик повесила. А дальше-то что мне было с Принцессой делать? Вижу – скучает. Тогда я её на диванчик посадила и давай про места, откуда мы приехали, рассказывать. Кинешма городок старинный… там столько всего! Красивые соборы и церкви, памятники. А какой там бульвар, а на нём беседки и фонтан! У Принцессы глазки заблестели. Наш домик на самом берегу Волги стоит. И сад у нас есть. А в саду розы, тюльпаны, пионы, астры, и даже анютины глазки. Я их в свою тетрадку частенько рисовала. Видела бы ты, с каким интересом Принцесса на мои рисунки смотрела. Захотелось мне её нарисовать. Но когда карандаш в руки взяла, увидела, что час-то уже прошёл. Я бегом сюда.

– Жалко тетрадку с рисунками не догадалась прихватить, – вздыхает Оля.

– Догадалась, – застенчиво произносит Катя. – Вот она.

– Дай посмотреть?

– Держи.

Оля начинает увлечённо перелистывать стра-ницы.

– А неплохо у тебя получается. Цветы, как живые, – с лёгкой завистью произносит Оля. – Знаешь что, пойдём ко мне. Усадим кукол рядом, ты будешь их рисовать. А я смотреть. А потом и сама попробую. Ты мне разрешишь в твоей тетрадке порисовать? Вдруг у меня получится.

– Ты ещё спрашиваешь.

– Побежали.

– Побежали, – неуверенно произносит Катя. И причина для этой неуверенности имеется. Маме это может ой как не понравится.

Но Оля бесцеремонно хватает её за руку и тащит за собой.

В особняке Катя заворожено следует за ней из комнаты в комнату, все стены которых увешаны картинами! И паркет потрясающий. Мозаичный! Девочке кажется, что она попала в музей.

– Нам сюда, – Оля берёт её за руку, – только сначала попьём чайку, а то я проголодалась, а потом…

И тут на лестнице с пылесосом в руках показывается Катина мама.

Катя в испуге прячется за Олину спину. Она совсем забыла, что мама с утра ушла наводить порядок в этом дворце. Что-то сейчас будет…

Женщина, увидев дочь, удивлённо ойкает и плюхается на ступеньку.

– Это моя мама, – шепчет из-за спины Катя.

– Твоя мама? А как её зовут? – вполголоса спрашивает Оля.

– Людмила Юрьевна…

– Людмила Юрьевна, – любезно произносит Оля, – мы собираемся с Катей пить чай.

– Я сейчас вам всё приготовлю…

– Не надо. Я сама.

– Сама?! – не верит своим ушам Катина мама.

– Встаньте, пожалуйста, мы пройдём.

– Да – да… – женщина вскакивает, прижимается к перилам, пропускает девчонок, в отчаянии сбегает по ступенькам, выскакивает из дома и натыкается на охранника, который с тоскливым выражением лица мается возле двери.

– Как моя Катя туда попала? Я ж ей строго-настрого запретила подходить к хозяйскому дому. Чего же ты её не погнал?

– Как, как? Жарко сегодня. Пусть, думаю, твоя девчонка по холодку походит. Все же укатили. Кто знал, что эта фифа дома, и они на лужайке повстречаются. Да ещё и в дом потащит. Теперь выгонят меня отсюда взашей. И тебе достанется…

Гудок подъехавшей машины прерывает их разговор.

– Пиши, пропало! – охранник стремглав кидается к воротам.

Людмила Юрьевна мышкой исчезает за дверью.

Вскоре хозяйский дом оглашается детскими голосами. Но ненадолго. Потомство разбегается по комнатам любоваться подарками.

– А где Оля? Или её высочество не выйдет? – пожимает плечами глава семейства. – Обиделась, что не взяли. Говорил же тебе, пусть едет с нами.

– Говорил, говорил. Она бы со своим характером всем настроение испортила, – в раздражении бросает мать. – Ольга! Спустись, погляди, что мы тебе купили.

– Ты поднимись к ней, а я в кабинет пройду.

Дама нервно передёргивает плечами, сердито выдыхает и берётся за перила. Когда она, запыхавшись, отворяет дверь в комнату дочери, глаза у неё вылезают из орбит. Её принцесса вместе с какой-то незнакомой девчонкой прихлёбывает чай из блюдечка!

– Ольга, что это значит?!

– А ты не видишь, – даже не поворачивает головы дочь, – чай пьём.

– И кого это ты привела в дом?

Катя растерянно поднимается…

– Сиди. – Оля тянет её за руку. – Это дочь Людмилы Юрьевны и моя новая подруга.

– Дочь… она дочь…

– Ну не сын же, – улыбается Оля. – Ты иди. У нас свои разговоры.

– Разговоры с дочерью прислуги…

– Это дочь Людмилы Юрьевны, – бросает девочка и резко поднимается с места. – Ты нам мешаешь.

– Чего же ты сердишься, Оленька, – мать решает замять неприятный разговор, – у папы тебя ждет подарок. Беги скорее! А девочка…

– Катя.

– …Катя пусть возьмёт конфеты, пирожное и отправляется домой, а ты…

– А я… – Оля берёт вазу, ссыпает конфеты в Катин подол, подхватывает с дивана кукол. – Не нравится тебе Катя? Тогда чай мы отправимся пить к ней! И увлекая за собой новую подружку, стремительно выбегает из комнаты.

Если бы я был компьютером

Славка удивлённо посмотрел на Серёжку, когда тот, вместо того, чтобы свернуть к дому, с безразличным видом прошагал мимо.

– Ты чего, – подтолкнул он друга, – ко мне в гости собрался?

– Чего я у тебя не видал? Зависнешь в компе, начнёшь стрелять по танкам до посинения и меня за собой потянешь. Потом с дурной головой за уроки садиться? Обойдусь.

– А куда собрался?

– В библиотеку.

– Куда?!

– У тебя уши заложило? Ясно сказано: в библиотеку.

– Ну, ты даёшь. За книжками, что ли? Так в школе библиотека имеется. И в планшет любую скачать можно.

– Я с Мариной Юрьевной хочу поговорить.

– С какой такой Мариной Юрьевной?

– С библиотекаршей.

– Ты не перегрелся часом? – Славка заботливо приложил ладонь ко лбу друга. – Впрочем, за два часа, что мы над сочинением «Кем я мечтаю стать» парились, сам чуть живьём не сварился. Не хуже, чем царь-батюшка из «Конька – Горбунка». Помнишь, «Бух в котёл и там сварился…»

– Отстань, – отмахнулся друг. – Вечно под нос своего «Конька» суёшь. В котёл лезть не заставлю, а по шее схлопочешь.

– Тебе что, дома поговорить не с кем? – оставил без внимания дружеское предупреждение Славка. – С бабкой, например. Моя мама как-то на родительском собрании с ней за одной партой оказалась. Так старушка рта никому раскрыть не дала. Всех вокруг замучила советами да разными поучительными историями, как надо нас правильно воспитывать.

– Она на компьютерные курсы записалась. Каждый день на занятия бегает. Папе пришлось ей даже свой ноутбук отдать. Умудрилась старушка в нём все программы посбивать. Представляешь, тайком залезала в него, пока одна в квартире оставалась. Теперь её от компа за уши не оттянешь. Часами по «скайпу» с бабульками болтает. Раньше они на скамеечке у подъезда каждому проходящему косточки перемывали. Теперь ни одного божьего одуванчика во дворе не увидишь.

– Продвинутая у вас старушенция. А брат? Это тебе не моя годовалая сестрёнка. Он же берёт тебя с собой, когда с друзьями тусуется.

– Он теперь с ними после занятий в лицее в интернет-кафе сидит.

– А мама с папой?..

Серёжка безнадёжно махнул рукой.

– Папа какой-то загадочный проект разрабатывает. Потом в игры играет. Мама в «фейсбуке» театральные проблемы с подружками решает. Их у неё немеряно.

– Подруг?

– И проблем, и подруг.

– Да… – неожиданно поскучнел Славка, – а о чём вы с Мариной Юрьевной беседуете?

– Обо всём на свете. Она же ходячая энциклопедия. На любой вопрос ответить может. К ней многие ребята забегают.

– Слушай, – замялся Славка, – а ты можешь…это…взять меня с собой?

– В планшет картинки скачивать? – лукаво улыбнулся Серёжка.

– Точно. Без рисунков книжка такой унылой кажется, – подмигнул другу Славка.

– Айда! Вдвоём всегда веселее.

Размахивая рюкзаками, они рванули в библиотеку.

На следующий день Надежда Ивановна не стала объявлять, кто какую оценку получил за свои труды, а подняла над головой Серёжкину тетрадь и спросила:

– Никитин, это твоё сочинение?

– Что?.. – с трудом оторвался от невесёлых размышлений мальчишка.

– Встань, пожалуйста. Поскольку своим глазам я сегодня не доверяю, повторяю вопрос: это твоя работа?

Серёжка нехотя вылез из-за парты, недоумённо посмотрел на тетрадку, пожал плечами и, услыхав подсказку, произнесённую шёпотом Славкой, не раздумывая, ляпнул:

– «Это пара, царь, моя и хозяин тоже я…»

Класс зашёлся в хохоте.

– Тихо! – классная руководительница быстро пресекла возникшее веселье. – Вижу, что за сочинение по творчеству Петра Ершова тебе с соседом по парте в будущем краснеть не придётся. Пятёрка на двоих вам обеспечена.

– А я что… я ничего… – забубнил Славка. – Я нечаянно…

– Зернов, отвечать будешь, когда тебя спросят. – Она подошла к парте. – Серёжа, литература, как ты уже не раз доказывал в предыдущих сочинениях, действительно, твой любимый предмет. Откуда возникли у тебя такие странные мысли? Сейчас просто скажи мне, то, что я прочла, ты сам придумал, или подсказал кто?

Класс притих и с любопытным ожиданием уставился на Серёжку. Что это он такое отчебучил? Таких вопросов своему любимчику классная никогда не задавала. Интересненько-то как.

– Сам… – ещё раз пожал плечами Серёжка. – И придумал, и написал. Это Славка мечтает Иванушкой-дурачком стать. А я про наболевшее.

С парт донеслось хихиканье.

– Остроумный ответ. Иного я не ожидала. Только мне показалось, что твоё сочинение больше похоже на пародию в стиле Михаила Зощенко. Впрочем, его вы ещё не проходили, так что…

– А я знаком с творчеством этого писателя.

– Что же ты читал у него? Мне кажется…

– Раньше по вечерам бабушка читала вслух. Извините, что перебил вас, Надежда Ивановна.

– Извиняю. Хотя, ты уже в том возрасте, когда напоминать о том, что старших перебивать неприлично, как-то неловко. Вернёмся, как говорится, к нашим баранам. Точнее к теме сочинения. Света Егорова, поведай-ка нам в двух словах, о чём ты мечтаешь?

Та вскочила и скороговоркой отчеканила:

– Моя мечта – стать президентом, чтобы всех россиян сделать счастливыми.

– «Пока травка подрастёт, лошадка с голоду помрёт», – пробормотал Серёжка, неожиданно вспомнив фразу, которую каждый раз произносила мама, когда папа отдавал ей зарплату. Клятвенно заверяя при этом, что, как только сдаст свой загадочный суперпроект, ему сразу вручат премию. И тогда они всей семьёй поедут на Сейшелы. Хотя об этих островах узнал совсем недавно из назойливой телевизионной рекламы.

– Что ты сказал, Никитин?

– Ничего. Подумал, хорошо бы услышать, что ещё придумали ребята?

– Дадим слово Дане Верховцеву. На первый взгляд может показаться, что он большой фантазёр. Но, согласитесь, это не самое худшее из человеческих качеств. Тот же Жюль Верн задолго до появления подводных лодок прозорливо предсказал, что появление подобного аппарата – дело не столь уж далёкого времени.

– И я предсказываю, – самоуверенно заявил Данька, – что изобрету прибор, который сможет сконцентрировать в себе все добрые дела, мысли и поступки, которые когда-либо совершалось людьми и даже животными. А потом я внедрю их в души и сердца каждого из ныне живущих семи миллиардов жителей нашей прекрасной планеты. Вот тогда навсегда исчезнут ненависть, злоба, предательство и войны.

– Кто с такой мечтой спорить будет? – в очередной раз пожал плечами Серёжка. – Под Данькиным сочинением подписался бы любой из нашего класса. Но мне кажется, что в ближайшие сто лет подобное может произойти только в фильме «Аватар». Или ещё в каком-нибудь фантастическом блокбастере. А я больше Стругацких люблю. У них фантастика с нашей реальностью очень схожа.

– А я, Серёжа, книги этих братьев, за исключением самых ранних произведений, в юности с трудом воспринимала. Слишком мрачными красками расписывают они окружающий мир. То ли Рэй Брэдбери.

У Серёжки загорелись глаза.

– Я тоже очень люблю этого фантаста…

– Верю. Но об этом мы поговорим как-нибудь на классном часе. А пока, если не возражаешь, послушаем Берёзкина? Глядишь, ты поймёшь, что мой вопрос об авторстве сочинения был задан неспроста.

В ответ невольный виновник этой неожиданной для класса дискуссии только вздохнул.

– Что же он нафантазировал?

– Ярослав мечтает хорошо зарабатывать.

Серёжка с улыбкой развёл руками…

– Не торопись с выводами. Ему нужны деньги не ради приобретения особняка или дорогой иномарки. Он мечтает создать благотворительный фонд помощи больным людям, которым не по карману дорогое лечение.

Серёжка с грустью подумал, что на фоне фантазий одноклассников его мечта, скорее всего, не вызовет живого интереса. Зря он написал о своих проблемах. Вот осчастливить всё человечество разом – здорово. Только… вряд ли реально.

– Скворцова, – классная руководительница улыбнулась привставшей девочке. – Поделись и ты с нами?

– Спасибо, Надежда Ивановна… я сейчас. Ребята… ребята…

– Не волнуйся, Катя, успокойся и начинай. Пятёрку я тебе уже поставила.

– А я мечтаю о чистоте. Скажете – нашла, о чём говорить, когда на каждом шагу натыкаешься на мусор. В нашем дворе жильцы даже отходы иногда мимо контейнеров бросают. И за собаками не убирают, выгуливают их на газонах. А ведь там табличка висит. «С собаками гулять запрещено». А что за городом делается? А сколько каждый год леса сгорает? Природа страдает. А она живая. Мы сами губим землю, которая подарила нам жизнь. И если любой человек, хотя бы из нашего класса, в момент, когда захочет намусорить, остановится и не станет этого делать, на земле хоть на чуточку станет чище. А если мы все начнём так поступать, то наша жизнь станет… станет… – Катя запнулась…

– Жизнь станет лучше, – закончила за неё Надежда Ивановна.

«Жизнь станет веселей», – мысленно продолжил за учительницей Серёжка.

Он частенько слышал эту фразу от бабушки. Именно ею та неизменно ободряла всю семью в трудную минуту.

А вслух произнёс:

– Я даю Кате честное слово, что отныне только так и буду поступать.

– Всё шутишь, Никитин, – укоризненно вздохнула Надежда Ивановна и кивнула вот уже долгое время тянущему руку мальчишке. – Говори, мы тебя слушаем, Голуб.

– Я хочу стать юристом! – голос Сени зазвенел от волнения. – Давно пора развернуть нашу страну лицом к закону и справедливости. Чтоб никто не мог больше воровать и обманывать. А тем более уходить от наказания, как это иногда бывает.

– А я хакером! – с места крикнул Антон Смолянинов.

Класс буквально взвыл от восторга.

– А что? Я бы у американцев все деньги, которые они тратят на оружие, перевёл в детские дома и больницы.

– Будем считать, что мы этого не слышали. Но резон в этом есть, – рассмеялась Надежда Ивановна и повернулась к Серёжке.

«Будь я хакером, – подумал в это мгновение он, – изобрёл бы самый крутой вирус, чтобы компьютеры у нас дома зависли навсегда».

– Не узнаю тебя последнее время, Серёжа. О чём-то стороннем постоянно думаешь. На вопросы отвечаешь невпопад. И что за странная привычка у тебя появилась: по любому поводу пожимать плечами? Ты хоть знаешь, что написал твой лучший друг?

– Я к нему в тетрадку не заглядывал.

– Встань, Зернов. Расскажи о своей работе.

И Славка зачастил, от волнения проглатывая буквы и целые слоги:

– Я ещё не знаю, кем буду, когда вырасту…

– Не торопись, вспомни, как ты лихо щеголяешь цитатами из любимой тобой сказки. Сделай вдох. Вот так… и продолжай. Только с толком, с расстановкой.

– Я и говорю, в мире много разных профессий, и каждая интересна по-своему. Может, я буду плавать на корабле по морям и океанам. На ракете полечу на другие планеты. Найду способ укротить молнию, заставлю её служить людям. Изобрету лекарство от самых страшных болезней. Или придумаю машину, которая сама будет готовить обед, мыть посуду, накрывать на стол. Тогда она полностью заменит мою маму на кухне. Но, если честно… пока я толком не знаю, кем стану. Так как учусь только в пятом классе. Но знаю точно, когда вырасту, буду работать, чтобы приносить пользу людям. – Славка вытер пот со лба и плюхнулся на место.

– Видишь, Никитин, – произнесла Надежда Ивановна, – сколь разносторонни и необычны мечты твоих товарищей. А теперь поведай нам, как «остроумно» ты озаглавил сочинение? И на этом мы сегодня поставим точку. Потому что его содержание, увы, не имеет никакого отношения к моему заданию.

Серёжка помедлил, показал кулак, открывшему было рот для фейковой подсказки Славке, и негромко произнёс:

– Моё сочинение называется: «Если бы я был компьютером».

По классу пронёсся недоумённый гул.

Серёжка смолк.

– Кем бы ты хотел быть?! – насмешливо крикнул Смолянинов. – Повтори, а то я не понял…

– Не ёрничай, – оборвала его Егорова. – Кому надо, тот всё прекрасно понял.

И в классе воцарилась абсолютная тишина.

Серёжка, переминаясь с ноги на ногу, стоял у парты, не зная, что ему делать дальше.

– Ну, ребята, – Надежда Ивановна оглядела класс, – ожидали вы услышать подобное? Вам не кажется, что это откровенная насмешка над заданной темой?

В ответ не раздалось ни звука.

– Вы что, – удивлённо переспросила она, – не расслышали, кем хочет стать Никитин?

– Расслышали, – произнёс с места Славка. – Но это всего лишь название. Немного фантастическое. Ну и что? Может, Серёжка, как и Данька, мечтает придумать прибор, который настроит его мозги так, что его серое вещество сможет принимать миллион решений в секунду. И будет себе задачки по математике щёлкать, как мой дед любимые тыквенные семечки. А то он по алгебре выше троечки прыгнуть не может.

По классу прокатился облегчённый смешок.

– Пусть он прочтёт своё сочинение, Надежда Ивановна? Ребята высказались, я высказался. А он, что – рыжий?

– Я не против того, что бы высказался твой лучший друг, Слава. Но его нынешняя работа, по сравнению с тем, что он писал ранее, слаба и не выдерживает никакой критики. Мне не хочется, что бы наш лучший ученик по литературе потерял, как говорят японцы, своё лицо. Подумайте сами, ребята, стоит ли нам терять драгоценное время урока, которого осталось совсем немного?

– Стоит, – за всех тихо ответила Света.

Надежда Ивановна неожиданно для себя нервно пожала плечами, усмехнулась позаимствованному жесту и настороженно опустилась на стул.

– Дерзай, Никитин. Меня не захотели услышать, пусть послушают тебя.

– Я бы хотел стать обыкновенным компьютером. Может быть, тогда папа, мама, бабушка и брат обратят на меня внимание. Я дома, чаще всего, за весь день могу от них услышать всего пару вопросов: как дела в школе, какие оценки сегодня получил? Ещё позовут обедать да пожелают доброй ночи, не отрываясь от монитора. Иногда мне кажется, что не я, а ноутбук их сын. Ему они с удовольствием отдают всё свободное время. А я лишь помеха. Пристаю с разными вопросами, просьбами, хочу, чтобы они поговорили со мной о моих делах. А получается, что только отнимаю у них время. А вот если бы я стал компьютером, они бы ухаживали за мной, носили меня на руках. Терпеливо ждали, когда я начну с ними общаться, не обрывали меня на полуслове. А главное – общались бы со мной, как с самым близким человеком. Мне так не хватает общения с родными. Иногда я даже чувствую себя чужим в собственном доме. Именно поэтому недавно записался в библиотеку. Там мне рады. Там отвечают на любой мой вопрос. Там меня ждут. Дают советы. А главное – слушают. Так что я хотел бы быть компьютером, хоть и ненавижу его… – он подошёл к столу, положил тетрадь, вернулся на место и бездумно уставился в окно.

Зато поднялась Катя и, ни к кому не обращаясь, произнёсла:

– Я бы тоже хотела стать компьютером. А заодно и телевизором. Это самые уважаемые члены нашей семьи.

– И я, – вскочил Славка… – по большому счёту, я уже и так стал им наполовину. Всё свободное время провожу у монитора. Забыл, когда открывал хоть одну книжку после «Конька-Горбунка».

Один за другим с места вставали ребята. Их признания мало чем отличались друг от друга.

Надежда Ивановна слушала эти пронзительные откровения и не верила своим ушам. А когда прозвенел звонок, и ребята засобирались по домам, спохватилась и попросила Серёжку задержаться. Тот пожал плечами и послушно уселся напротив. Справившись с охватившим волнением, она начала непростой для себя разговор:

– Не думала, Серёжа, что когда-нибудь решусь на подобный разговор. Но ты был откровенен со мной. А я, вместо того, что бы разобраться, что к чему, устроила из этого представление на потеху всему классау. Извини меня, пожалуйста.

– Что вы, Надежда Ивановна, – горячо заговорил мальчишка, – вам просто хотелось понять, почему я не по правилам написал. Не как все.

– Увы, Никитин, мой педагогический опыт сегодня дал сбой. Ведь я подумала, что таким образом ты решил, уж прости мне это выражение, выпендриться перед ребятами. Моё задание выполнил? Выполнил. Рассказал о заветной мечте, стать компьютером. А на деле? Лихо призвал к прекращению всеобщей компьютеризации! Современным луддитом себя выставил!

– Кем выставил?

– В восемнадцатом веке в Англии так называло себя сообщество людей, которые уничтожали станки и различные механизмы, пришедшие на смену ручному труду.

– Зачем? Это же прогресс!

– Верно. Только этот прогресс лишал их куска хлеба. Впрочем, об этом ты узнаешь в старших классах. А сейчас я хочу признаться тебе, что поторопилась с негативной оценкой твоей работы. У ребят, хвала им за это, хватило смелости поставить меня на место. Потом, представь себе, опять же сгоряча подумала, что ребячьи мечтания, изложенные в сочинениях, ложь. Раз они, все, как один, выступили в твою поддержку.

– По-моему, они всё честно написали. Мы часто между собой говорим и спорим о таких вещах, о которых вы взрослые и подумать не можете.

– Говорить вы между собой, может, и говорите. А на деле получается? А получается вот что: самые близкие на свете дюди одновременно существуют в параллельных мирах. В школе один мир, дома другой. Вот я сегодня и решила попробовать создать для вас такие условия, при которых ваши вселенные должны, обязаны пересечься.

– Так бывает только в фантастических романах, Надежда Ивановна.

– А вот и нет. Я верну к жизни забытый в наше суматошное время добрый дедовский метод.

– Интересно, – недоверчиво произнёс Серёжка – Что за метод такой? Получается, что он сразу изменит нашу жизнь?

– Не сразу, но обязательно изменит. Что скажешь, если я начну встречаться с вашими родителями не только в школе на собраниях?

– А где?

– В ваших домах за чашкой чая. Между прочим, так поступала когда-то моя любимая учительница словесности. Обязательно раз в неделю навещала кого-нибудь из учеников.

– Только я не врубился, что она преподавала.

– Так она с гордостью называла предмет, который я сейчас преподаю вам.

– И вы тоже начнёте ходить к нам в гости?

– А почему бы и нет? Будем беседовать в домашней обстановке.

– Классно!

– Классно или нет – видно будет. Но желание смахнуть сетевую паутину с ваших сердец, с сердец ваших пап, мам, бабушек и дедушек у меня есть.

…Серёжка ушёл, а она всё сидела над его сочинением. Наконец, взяла ручку и чуть пониже последнего предложения поставила твёрдую четвёрку. Задумалась, улыбнулась и сделала неожиданную приписку: «Мечты мечтами, а то, что ча-ща пишутся с буквой «а» стыдно забывать в пятом классе. Повтори правила, Никитин!»

Домовёнок из 5 «Б» класса

Лёнька слышит, как мама уже несколько минут переминается с ноги на ногу у двери, и понимает, чем это в очередной раз закончится. Но поделать с собой ничего не может, а, если честно, просто и не хочет.

– Хватит притворяться! – она приотворяет дверь. – Подымайся и немедленно за стол! На зарядку у тебя нет времени. Завтрак я второй раз греть не собираюсь!

Её монолог он оставляет без ответа.

– Не надоело дурака валять?

Если бы она знала, как ему это надоело.

– Как знаешь, – зябко пожимает плечами мама. – В школу будешь добираться один.

Мальчишка усмехается про себя. Он давно бы слетел с кровати и начал отжиматься на любимой медвежьей шкуре. С удовольствием покряхтел бы под ледяным душем, шлёпая себя по разгорячённому телу, как папка. А чай он прекрасно заварит сам. И не в чайнике с голубыми цветочками, а в котелке! Потому как в этой мужской посудине чай всегда пахнет хвоей, дымком от костра, даже если котелок стоит на обычной плите. Вот если бы мама, наконец, объяснила, почему папка так долго не пишет.

– Между прочим, сейчас по «железному» расписанию, составленному вами, мы уже должны заканчивать завтрак. – Она стаскивает с него одеяло. – Если бы папа сейчас мог тебя видеть, радости ему это не доставило бы.

Лёнька тотчас открывает глаза.

– В самом деле. Почему же от папки так долго нет писем?

Мама ласково берёт его за плечи и прижимает к себе.

– Милый ты мой. Он обязательно напишет. Потерпи чуток. – Голос у мамы ласковый, но в нём проскальзывают непривычно жалобные нотки. Но длится это недолго. Нотки приобретают металлический оттенок. – Мы же вчера с тобой на эту тему беседовали, и позавчера тоже…

– Мы ещё толком ни разу не беседовали, – губы сына сжимаются в упрямую полоску. – О чём угодно говорим, только не об этом.

Она знает эту манеру. Если сейчас продолжить разговор, он замкнётся и замолчит. А заставить его в этой ситуации сказать хоть одно словечко под силу только отцу. Поэтому она тихо, но твёрдо произносит:

– Леонид, ты уже взрослый человек, пятиклассник, а ведёшь себя…

– А ты как ведёшь себя? – перебивает он.

– Как ты со мной разговариваешь?! Я тебе сто раз объясняла, что у папы ответственное задание, он далеко, письма идут долго. Потерпи немного. Не сегодня, так завтра папа нам напишет.

– У папы не первое ответственное задание. Но ты-то раньше никогда так не плакала, как сейчас. Кому тогда ты вчера писала письмо?

– Письмо? Что ты, Лёнька… – краснеет она. – Я никому ничего не писала. Ты же видел у меня на столе тетради, я их проверяла.

– Тетради… Ты думаешь, мне ребята из твоего класса не рассказывают по секрету, какая ты к ним грустная на уроки приходишь? Будто потеряла что-то. Даже учителя с тобой, как с больной, разговаривают.

– Вот что, сынок! – голос мамы звучит необычно сухо и жёстко. – Поговорим лучше о твоих делах. Когда-то я согласилась с папой: родная мать не должна быть классным руководителем сына. До сей поры всё шло хорошо. Твоей свободы я не стесняла. Но как ты пользуешься этой свободой сейчас? Тебя совсем не интересуют заботы твоего пятого «А». Любимые тренировки по хоккею заброшены. В прошлое воскресенье сбежал из театра чуть ли не со спектакля. А в классном журнале? Еле живые троечки по многим предметам! Ты меня слышишь, Лёнька?

– Слышу, – покорно отвечает он.

Она начинает убеждать его в том, что они всегда с полуслова понимали друг друга, что они на сон грядущий сядут и поговорят по душам, а выходные посвятят друг другу. Начнут с субботнего похода в кино… и умолкает. Сын её не слышит. А большего она пока сказать не может.

– Всё. Умывайся, одевайся – и за стол. Не хватало ещё, чтобы я опоздала на урок.

Улица их встречает обжигающей позёмкой. Ветер больно хлещет по лицу. Лёнька прикрывается ладонями. Щурясь в маленькую щель между пальцами, он видит привычную картину: дорога, деревья, крыши, трубы. Всё это до зеркального ледяного блеска отполировано ветрами, которые старый друг их семьи, дядя Космач, насмешливо называет «виртуозами Камчатки»! И то, что он прав, можно убедиться прямо сейчас.

Вот порыв ветра касается смычком печных труб. И трубы отзываются звуками скрипки настолько высокими, что по сердцу пробегает холодок, а во рту, словно мятная карамелька появляется. Другой порыв ветра смычком касается крыш. Музыка становится гуще, торжественнее. Карамелька тает, и во рту становится сухо-сухо. Лёнька судорожно сглатывает. А ветер упруго перебирает ветви деревьев и падающими льдинками дробно разлетаются во все стороны переливы арфы. Смычок скользит по дороге, и та отвечает мяукающими звуками виолончели.

– Лёнька! – Мама хватает его за руку и разворачивает его к себе. – Ты выбрал не лучший способ для закаливания. Повернись-ка к этому сумасшедшему урагану спиной.

Сын улыбается смёрзшимися губами, приподнимается на цыпочки и кричит ей в ухо:

– Ты послушай, как всё распелось сегодня!

Мама с трудом улыбается в ответ.

– О песнях ничего сказать не могу. А вот ветерок-то сегодня разгулялся, как Соловей-разбойник, спорить не буду.

– Соловей-разбойник?! – Лёнька подставляет лицо встречному ветру.

А тот свистит, воет, хохочет, рычит, сбивает с ног.

И Лёньке начинает казаться, что между деревьями, помаргивая жёлтыми подслеповатыми глазищами, появляется скалящаяся физиономия самого настоящего Соловья-разбойника. Он хватает маму за руку.

– Вижу. – Мама прижимает его к себе. – Пожалуй, автобус не остановится. Не притормозить ему на таком гололёде.

Но машина, к их удивлению, со скрипом тормозит, и для них находится местечко. Сразу становится жарко. Лёнька с надеждой поглядывает на маму: может, разрешит снять шапку. Но та уже о чём-то беседует с двумя морскими офицерами. Они были на дне рождения у папки. Немудрено, что Лёнька их запомнил. Это был единственный день рождения, который папке удалось провести дома. Он очень хотел, чтобы они отпраздновали его втроём, но мама возразила. Космач с Аней придут, подругам из школы не раз было обещано.

И точно. Народу привалило… С трудом всех разместили за столом. Весёлые военные лётчики, бородатые геологи, учителя и даже московский бард с гитарой заглянул на огонёк. Лётчики его с собой привели. Он весь вечер пел удивительные песни. Лёньке особенно запомнилась одна. Про капитана ВВС Донцова. Папа с однополчанами всё время просил её повторить. Когда бард ушёл, то оставил в подарок кассету с этой и многими другими песнями. Лёнька позже узнал, что у них в гостях был Юрий Визбор. Папка всегда слушал именно её, когда у него выпадала свободная минута. Но стоило зазвучать песне о капитане Донцове, мама почему-то сразу выходила из комнаты.

Дядя Космач принёс медвежью шкуру. И, хотя Лёнька старательно отводил от неё восторженный взгляд, папка сразу отнёс шкуру в его комнату. Лёнька завизжал от радости. Потом ему стало стыдно, он начал мямлить, что не хотел отбирать такой подарок. Но папка пресёк его нытьё. Не о чем тут разговаривать! А дядя Космач поклялся бородой, что для лучшего друга скоро раздобудет точно такую, один в один! И, вполне возможно, не без Лёнькиной помощи!

А какие кораллы преподнесли! На них Лёнька мог смотреть часами. Ранним утром они пепельно-серые. На солнце они светятся нежно-розовым цветом. Вечером мерцают зеленоватым блеском далёких звезд. А когда перед сном гасят свет – стынут зимним молчаливым лесом.

* * *

– Приехали! – мама прерывает приятные воспоминания сына лёгоньким толчком в спину.

Лёнька шагает из тёплого автобуса, и ледяное крошево охватывает их со всех сторон.

На пороге класса он натыкается на Серёжку и неловко опускает глаза. Можно сделать вид, что ничего особенного не случилось. И пройти мимо. Но они – закадычные друзья, хоккеисты, а он пропускает тренировки.

Лёнька начинает бормотать: дескать, виноват, понимает, что команда класса терпит второе поражение на первенстве школы из-за его никудышной игры.

И тут же рядом, как чёртик из табакерки, возникает Ирка. Её лицо, с которого веснушки не сходят даже зимой, пылает от негодования.

– Явился – не запылился, «звезда» школьного хоккея! В понедельник, между прочим, игра с 5 «Б»! Тебе ли зазнаваться, Строков? В классе покруче тебя хоккеисты имеются, а тренировок не пропускают.

– Отвянь, староста, – как от надоедливой мухи отмахивается от неё Лёнька. – Не зазнался я, успокойся. Больше пропусков тренировок не будет.

– Ах, вот как! Он нам одолжение делает! – Ирка упорно не даёт ему войти в класс.

– Пропусти меня, а? – примирительно тянет Лёнька. – Урок скоро начнётся.

– Начнётся – пропущу, – наседает Ира. – Почему вчера на сбор не остался? Почему не пошёл с нами к больному Евсееву? Он же наш товарищ. Почему срываешь занятия географического кружка?

Вопросов много, и Лёнька не знает, как на них отвечать. Но тут на его счастье раздаётся звонок.

– Ладно, – цедит Ирка сквозь зубы, – вопрос о твоём недостойном поведении мы разберём после уроков на собрании всего класса.

– Что?! – Лёнька приподнимается на носки. – Это я веду себя недостойно?

– Ты! – сурово отрезает она.

– Не тебе говорить, не мне слушать! Как домашнее задание по алгебре сдуть – первая за моей тетрадкой в очередь становишься.

– Это не по-мужски, Строков! – пренебрежительно фыркает Ирка.

– А кто для тебя доклад о культуре населения коренных народностей Камчатки полночи сочинял? – язвительно тычет в неё пальцем Лёнька.

– Спасибо тебе за это! И запомни. Отрыв от коллектива даже для великих учёных плохо заканчивается. Примеры известны.

Их начинают окружать любопытствующие, но до перечисления примеров дело не доходит. В классе появляется Екатерина Игоревна с тетрадями в руках.

Все мигом бросаются по местам.

Контрольная!

Однако вскоре от Ирки на соседнюю парту перелетает записочка. Убедившись в том, что адресат получил послание, она принимается строчить дальше.

Лёнька ничего этого не видит. Ему стыдно перед Серёжей. Друг-то у него что надо. Недавно переехал в Петропавловск из Краснодара, а держит себя как настоящий камчадал. Не прячет носа, когда весь класс в сильные морозы на уроках физкультуры встаёт на лыжи или коньки. Ходит по воскресеньям на подлёдную рыбалку. А там не каждый взрослый высидит. Быстро научился играть в хоккей и даже стал капитаном классной сборной.

Иркина настырность понятна, ведь Лёнька портит ей отчёты по показателям почти всей жизни класса.

Но разве он, Лёнька, виноват в том, что всё свободное время старается проводить дома. Ему кажется: пока он играет в хоккей, сидит в кино или просто гуляет с ребятами, домой может приехать папка. Бывали случаи, когда тот заезжал всего на пару часов, а его дома не было. Как объяснить всё это ребятам, он не знает. У многих ребят отцы летают, ходят в море, в геологические партии, но они дома сиднем не сидят.

Лёнька судорожно вздыхает.

– Что с тобой? – Екатерина Игоревна кладёт ему руку на плечо. – Урок заканчивается, а ты ещё ни одного примера не решил…

– Примера… – Лёнька непонимающе смотрит на учительницу. – А, примеры… Я сейчас… Я думаю.

– Ну, думай-думай…

Лёнька стремительно переводит взгляд на доску и начинает записывать. Дежурный буквально вытягивает тетрадь из-под руки.

На перемене он подлетает к Серёже.

– Ты не обижайся на меня, ладно? Просто, ну, как бы тебе это объяснить…

– Объяснять будешь не ему, – вклинивается между ними Ирка, – мы уже договорились! Ответишь общественности.

– Когда это вы договорились? Что ты врёшь? – наступает на неё Лёнька. – Контрольная же была.

– Смотрите, люди добрые, – заливается смехом она, – он даже не заметил работу нашей почты. Он весь в мыслях…

– Перестань! – обрывает её Сережа. – Договорились, значит договорились. Нечего перед нами цирк устраивать.

– Пожалуйста… – Ира демонстративно отходит от них, – сам, между прочим, предложил.

У Лёньки перехватывает дыхание.

– Так это ты?! Инициативу проявил! А я тебя ещё в хоккей играть учил, клюшку свою подарил…

– Постой, Лёнька, сколько раз я хотел поговорить с тобой один на один, а ты от меня только отмахивался.

– Ладно, – цедит уничтожающе Лёнька. – Я, если хочешь знать, сам тебе после уроков всё рассказать собрался. А теперь ни шиша не скажу! Ни тебе, ни твоей общественности!

* * *

По расписанию следующий урок – литература. Задумавшись, Лёнька немного опаздывает.

Но Татьяны Сергеевны в классе нет.

За учительским столом вместо неё сидит Ирка.

– Строков пришёл, вот и хорошо. Садись, пожалуйста, вот сюда, – она уступает ему место. – Татьяна Сергеевна заболела, и мы должны самостоятельно прочитать Гоголя. Но классика мы почитать успеем. Обсудим твоё поведение и примемся за Николая Васильевича.

– Обсуждать тут нечего, – хмурится Лёнька, – нужно будет, я сам всё скажу. А садиться за этот дурацкий стол не буду. У меня своё местечко имеется. По- нятно?

– Что это за выражение – «дурацкий» стол? За ним, между прочим, учителя сидят.

– Пуговицына, – не выдерживает Серёжа, – или давай быстренько собрание проводи, или я начну читать «Тараса Бульбу».

Серёжке явно не по себе от происходящего.

– Пожалуйста, – с оскорблённым видом говорит Ирка, – я как лучше хотела, чтобы Строков на виду у всех был. Не хочет – пусть сидит на своей «камчатке». А мы начнём. Я, как староста, назначаю себя председателем собрания. И протокол могу вести. Почерк у меня понятный.

– Треснул бы я тебя сейчас, Ирка, – угрюмо говорит Серёжка.

– Тебе нельзя, – рассудительно останавливает его Лёнька, – давай, я её тресну.

– И тебе нельзя, – с сожалением вздыхает Серёжка. – Закончится обсуждение – треснешь её на здоровье.

– Вы что, мальчики? – Перепуганная Ирка сползает со стула, – Я хотела, как лучше, помочь хотела. Может, у Строкова горе какое…

– Нет у меня никакого горя, – искренне говорит Лёнька.

– Может, у тебя тайна есть, о которой говорить при всех нельзя, тогда… – Серёжка с облегчением хватается за хрестоматию.

– Почему нельзя, – пожимает плечами Лёнька… – дело в том… в том…

Класс доброжелательно смотрит на него, а он мучительно пытается подобрать нужные слова…

– У меня папа уехал, и я всё время стараюсь быть дома…

– Это всё? – недоверчиво спрашивает кто-то. – Отец уехал, а ты дома. Я правильно понял?

– Правильно.

– Погоди, Лёнька, – Серёжа озадаченно смотрит на него. – Это мы знаем. Ты же говорил, что отец уехал на задание. Так у многих из нас отцы моряки и лётчики. Скажи лучше, почему учишься плохо? Почему нас избегаешь?

– Ну, с учёбой понятно, – осторожно вставляет Ира, – Строков скучает, и это мешает ему заниматься…

– Да не мешает, – с досадой перебивает Лёнька, – не в этом дело. Ну, понимаете, вдруг папа приедет, а меня дома нет… Был такой случай. Он на часок заехал, а я в это время в магазине яблоки покупал. Вот он меня и потерял

– Ну и что? – ни к селу ни к городу ляпает Ира. – Нашёлся же, не в лесу живём.

– Ребята, – раздаётся мальчишеский тенорок. – Что это он заладил: «дом, дом»? Тоже мне домовой.

Класс какое-то мгновение переваривает сказанное и взрывается оглушительным хохотом. Тут от парты к парте покатилось:

– Домовой! Домовой!! Домовой!!!

Лёнька стоит, ничего не понимая.

– Домовой!!! – на все голоса радостно вопит класс, не вникая в причину этого нелепого веселья.

Вот как! – Лёнька хватает за шиворот первого оказавшегося под рукой одноклассника и сбрасывает его с парты. Тот моментально поднимается:

– Ты чего пихаешься? Я тебя сейчас так пихну! До самого дома будешь лететь и радоваться. Домовой запечный!

– Рискни здоровьем. – Лёнька замахивается…

Девчонки визжат. Серёжка пытается разнять «петухов» и получает затрещину. Дверь класса отворяется, и на пороге появляется внушительная фигура директора школы.

– По какому поводу из-за поясов рвутся пистолеты? – насмешливо спрашивает он.

– Игорь Матвеевич, – драматическим шёпотом произносит Ирка, – у нас случилось ужасное событие…

– Какое же?

– У нас произошла драка! Строков ударил Малышева…

– Да не было никакой драки! – кричит Серёжа, закрывая ладонью глаз. – Я сейчас объясню…

– Строков, Малышев, возьмите сумки и марш ко мне в кабинет на суд праведный. Объяснения выслушаю в порядке очерёдности.

В кабинете он утвердительно кивает в такт сбивчивой речи Серёжки, затем переводит печальный взгляд на не проронившего ни слова за всё время Лёньку.

– Я думаю, всё так и было?

Мальчишка с трудом кивает головой.

– Иди, Серёжа, в класс.

Подождав, пока за ним закроется дверь, директор подходит к Лёньке.

– Сейчас я зайду в класс и поговорю с ребятами. Маме о случившемся тоже скажу сам. А ты иди домой. Да, да, – директор осторожно проводит ладонью по его волосам, – иди. Вечером вы с мамой обо всём поговорите. А как поступить с ребятами, решай сам. Они тоже, наверное, подумают. Иди, я сказал.

* * *

Промёрзшая школьная дверь тяжело бухает за спиной. Лёнька делает несколько шагов по ступенькам и в нерешительности останавливается. Куда теперь идти? Чего это он так взъерепенился за этого «Домового»? Лёнька невольно улыбается. Теперь слово кажется ему вовсе необидным, а даже наоборот… мягким и пушистым. Домовой – это, конечно, сказки, но было бы неплохо, если бы такое существо с глазами-бусинками поселилось у него в комнате. Уж Лёнька бы подружился с ним. Может, вернуться в класс? Зря он на них так набросился. А Серёжке вообще ни за что, ни про что попало.

Но в класс Лёньке возвращаться не хочется. Он представляет, какими глазами на него посмотрят ребята. В понедельник он придёт в школу – и…

Что будет после этого «и» – Лёнька не знает. И потом, до понедельника ещё суббота и воскресенье. А ещё ему предстоит всё объяснить маме… Директор, правда, обещал поговорить с ней сам. Если бы они подрались с Серёжкой один на один, никто бы не узнал. А так… Девчонки наверняка уже по всей школе растрезвонили о драке. Учителя начнут приставать к маме с расспросами. Стоп. Никто к ней приставать не будет. Лёнька припоминает события последних дней и холодеет от страха. Неужели что-то случилось с папкой, а ему не говорят?! Лёнька сбегает со ступенек, с размаху закрывает себе ладонью рот, чтобы не закричать, и врезает себе кулаком в лоб: «За дурацкие мысли! За дурацкие мысли!». Стукнуть, как следует, мешает шапка. Он рывком стаскивает её. И врезает себе ещё раз…

И тут он замечает, что стоит без шапки совершенно спокойно. Вот тебе на, ветра-то нет и в помине! Значит, открыли аэропорт. А вдруг папка прилетит сегодня? Лёнька нахлобучивает шапку и кидается к автобусной остановке.

В автобусе он протискивается к окну. И вот уже машина мчит. Надрывно урча, преодолевает нелёгкий подъем, потом слегка замедляет ход перед длинной улицей, ведущей к озеру. На этой улице дует всегда. В автобусе даже темнеет от этого резинового, упругого, закладывающего уши ветра, который проникает в автобус через любую щель.

Но вот автобус выезжает на искусственно намытую между озером и океанской бухтой перемычку. От перемычки к стадиону через лёд озера тянется тропа, основательно сокращающая дорогу. Лёнька на спор пробегал от перемычки до противоположного берега озера быстрее, чем Серёжа по перемычке ехал на автобусе. Сейчас по тропе ходить опасно: апрель.

За озером Комсомольская площадь, окружённая со всех сторон четырёхэтажными домами. Некоторое время автобус мчится почти по прямой. Мелькают пятый, шестой, седьмой километры. Вот особняком стоит несколько домов, которые в порядке эксперимента отапливают термальными водами. В них живут геологи, вулканологи, гидрологи…

Пошли сложные повороты. Замелькали на сопках кривые камчатские берёзы. Они бы и рады встать прямёхонько, да ветры здесь бывают такие, что уцелеешь только согнувшись. Из-за туч над сопкой на секунду выглянуло солнце, и его пополам разрезал взметнувшийся на камне пропеллер – памятник погибшему летчику. Таких памятников на Камчатке много. Лёнька стаскивает с головы шапку. Так всегда поступал папка, когда они проезжали мимо. Наконец, сопки расступаются. Автобус, описав широкий полукруг, останавливается. Аэропорт. Долгожданный аэропорт.

Лёнька любит приезжать сюда. Ему здесь всё нравится. Во-первых, это не какая-нибудь транзитная точка, а как говорит папка, самая восточная взлётная полоса нашей страны. Те, кто здесь работает, первыми встречают солнышко. Правда, видеть его приходится нечасто. В году дней восемьдесят, не больше. Но всё-таки оно начинает свой путь по нашей Родине с земли, которая называется чудесным словом – Камчатка!

Во-вторых, здесь всегда много людей. Успел улететь – твоё счастье. Запуржит, навалит снега – тогда загорай.

И, наконец, сюда прилетает папка. И тогда Лёнька с мамой торжественно встречают его. Прилетает он не на военном самолёте, а на обыкновенном ТУ. Лёньке бывало обидно порой, что его отец выходит из самолёта в гражданском костюме с чемоданчиком и шагает себе, как все пассажиры. А тем и невдомёк, что рядом идёт настоящий герой. Попробуйте получить в мирное время три боевых ордена. Один из них Лёньке нравится больше всего и вызывает особую гордость. Орден Красной Звезды!

Лёнька входит в зал. Чувствуется, вот-вот дадут вылет. Перед стойками огромные очереди.

И тут раздаётся:

– Граждане пассажиры! Прибыл самолёт из Хабаровска, выполняющий рейс 4936 по маршруту…

Он подбегает к огромным окнам в надежде, что удастся разглядеть, как к самолёту подвозят трап. Вскоре появляются первые пассажиры. Ему кажется, что среди толпы мелькает знакомая фигура. Сердце сжимается в маленький, колотящийся о рёбра комочек. Но это оказывается совершенно посторонний человек.

Лёнька понуро выбирается из толпы и идёт к выходу. С чего он взял, что папка прилетит? А может, он прилетел туда, где самолёты садятся и поднимаются при любой погоде? А может, он уже дома? Лёнька начинает работать локтями и налетает на огромного роста мужчину в прожжённой во многих местах штормовке.

– Простите, пожалуйста. – Он поднимает голову, и лицо его расплывается в улыбке: – Дядя Космач! Здравствуйте!

Тот подхватывает мальчишку и прижимает к своей необъятной груди. Борода щекочет Лёньке лицо, он чувствует, что задыхается, и с удивлением понимает, что плачет. Ему совсем не хочется плакать, но поделать с собой ничего не может. Бородач растерянно держит Лёньку на вытянутых руках и смущённо гудит:

– Ишь ты, соли-то понапрасну сколько уходит. Перестань, Леонид, слышишь? А то народ вокруг собирается. Да что с тобой?

– Ничего, – всхлипывает в ответ Лёнька, – сам не знаю…

– Ну, что это ты, брат, того… не знаю. У мужиков глаза ни с того ни с сего не мокнут. Чтобы мы рассиропились, судьба крутенько нас просолить должна. Двойку, что ли, получил? Нет? Остальное приложится. Перестал хлюпать? Марш к выходу!

* * *

В «Запорожце» он сажает Лёньку на переднее сиденье, сам с трудом протискивает своё тело между рулем и спинкой сиденья, включает зажигание. Руль в его огромных руках кажется игрушечным колёсиком. Машина трогается с места. Некоторое время едут молча. Лёнька судорожно шмыгает носом. Ему на колени падает платок.

– Вытри нос. Вот так. Есть хочешь? – не переставая смотреть вперёд, скашивает он на Лёньку взгляд.

– Есть? – переспрашивает Лёнька. – Я в школе бутерброд … – и тут до него доходит: кушать-то, ой как хочется.

Бородач без дальнейших разговоров нажимает на кнопку. Перед Лёнькиным носом откидывается крышка, под ней – углубление, разделённое перегородкой. Из одного отделения достаётся пакет, из другого термос.

– А ты? – Лёнька берёт пакет, термос и кладёт всё это себе на колени.

– Я домой заезжал, – усмехается в бороду дядя Космач. – Меня жена до завтрашнего дня напитала. Ты без разговоров нажимай на пирожки и какао. Это я приятеля приезжал встречать, для него прихватил. А за ним жена неожиданно с сумкой продуктов прикатила. Они вездеходом домой подались.

Пока мальчишка глотает один пирожок за другим, бородач насвистывает свою любимую песенку «Спокойно, дружище, спокойно, у нас ещё всё впереди»… И только когда осоловевший от еды Лёнька начинает клевать носом, осторожно спрашивает:

– А что ты в порту делал?

– Я? Я это… – Лёнька моргает отяжелевшими веками. – Папку встречал.

Дядя Космач крякает и сжимает руль руками так, что кажется, сейчас раздавит его.

– А он что, телеграмму дал?

– Нет, – Лёнька старается говорить беспечно, – это я так, на всякий случай.

– На всякий… – дядя Космач неопределённо покачивает головой. – По времени ты ещё в школе находиться должен. Мать-то знает, что ты сюда покатил? Или тайком от неё?

Ответа нет.

– То-то и оно… Выходит, матери от тебя опять неприятность получается.

– Ничего не получается. Я целые дни с ней провожу, а она всё молчит или плачет.

Дядя Космач резко прибавляет скорость. Такая езда Лёньке по душе. От неё всегда становится легко-легко. Папка утверждает, что быстрая езда снимает нервное напряжение. Лёнька не знает, есть ли у него это самое нервное напряжение, но тяжесть на душе полегоньку рассасывается. Он доверчиво касается плеча друга.

– А меня в школе «Домовым» обозвали.

– Почему?

– Это длинная история, – вздыхает Лёнька.

– Я, брат, длинные истории очень люблю. Пока до города доедем, пока тебя домой доставлю, твоя длинная история и закончится. Да и дорога покажется короче.

– Ладно, расскажу. Только сперва ты мне расскажи. Я давно хотел спросить: тебя Космачом за бороду прозвали?

– Нет, не за бороду, – улыбается тот. – Тут совсем другая история. Когда Гагарин в космос полетел, ходил я вторым помощником на «Николаевске». Сам понимаешь, такое событие! В тот день я и брякнул сгоряча: «Спишусь, мол, с корабля, в авиацию подамся. Тоже в космос хочу!» Только ребят насмешил. Твой отец и прозвал меня тогда Космачом. Прилипло намертво. Бороду из-за этого пришлось отпустить. А то все с вопросами: «Почему Космач?»

Вот такая, брат, история с географией.

– У меня тоже с географией… – со вздохом начинает рассказ Лёнька.

Дядя Космач слушает и тоже потихоньку вздыхает в бороду. Когда мальчишка заканчивает, он слегка оборачивается к нему и легонько гудит:

– Что на ребят обиды не держишь – молодцом! А до настоящего домового, верного помощника в любом житье-бытье, тебе ещё расти. Ты ещё так. Домовёнок, одним словом. А теперь слушай мою команду! Зав-тра суббота? Значит, быть нам с тобой на рыбалке. Гольцом разживёмся, ушицу себе знатную сотворим – медведи из берлоги на запах поднимутся. А домой сколько привезём. Не сосчитать.

– Поехали, – загорается Лёнька. – Рыбки свежей ужас как хочется!

У дома они выходят из машины вместе.

– Зайду к вам на минуточку.

По взгляду матери сын понимает – предстоит неприятный разговор. Но старый друг не даёт ей и рта раскрыть.

– Не мечи молнии, Елена, – негромко говорит он, – ничего страшного не случилось. Давай-ка на кухню пройдём, кое-что сказать тебе нужно.

Лёнька моет руки и всё время слышит приглушённый голос бородача и мамины короткие восклицания. Но стоит ему войти на кухню, как они сразу прекращают разговор. И всё же он успевает услышать, как мама говорит: «Попробую сказать».

Дядя Космач выходит из кухни. Вид у него расстроенный. От ужина он отказывается и коротко говорит Лёньке:

– До завтра.

Лёньке не нравится выражение его лица, и он не очень уверенно отвечает:

– До завтра…

* * *

За чаем Лёнька выжидающе смотрит на маму. Она долго держит чашку в руках, не прикасаясь к ней губами. И, наконец, произносит, только совсем не то, что ему хотелось бы услышать.

– Я на тебя вовсе не сержусь. Мне просто обидно, что ты не предупредил меня, что собираешься в аэропорт. Я очень волновалась.

– Вот сейчас и объясни мне всё. А я обещаю больше никогда не волновать тебя. И со спектаклей сбегать не буду. Честное слово.

– Лёня, – устало произносит мама, – мне тебе действительно сейчас нечего сказать.

– Но ты только что говорила дяде Космачу, что «попробуешь мне сказать». Я слушаю тебя.

– Ты ещё и подслушивал?

– Я случайно услышал. Так о чём вы секретничали?

– Я тебе скажу, но… через неделю. Даю слово, Лёнька, через неделю.

– Хорошо. – Он рывком встаёт из-за стола. – Тогда всю неделю я буду сидеть в своей комнате. В школу ходить – не буду! С тобой разговаривать – не буду! Домовым буду!

Мама беспомощно смотрит ему вслед. Так она сидит очень долго. Наконец, решив что-то для себя, тяжело поднимается, идёт в спальню, достаёт из тумбочки письма и открывает дверь в комнату сына. Лёнька спит на медвежьей шкуре. Она осторожно раздевает его, укладывает в постель, накрывает одеялом, кладёт письма под подушку и выходит из комнаты.

* * *

Утром Лёнька вскакивает по своему «железному» расписанию ровно в семь. В наказание за вчерашний день зарядку делает дольше обычного. Долго стоит под душем, докрасна растирается полотенцем, одевается. Быстренько собирает рюкзак, оставляет маме на столе записку и потихоньку закрывает за собой дверь.

Снег за ночь посерел и основательно осел. И ветра сегодня нет. Не слышно его разбойничьего посвиста в иссечённых трубах. Лёнька на всякий случай смотрит вверх. Небо бледно-голубое, усыпано ватными клочками облаков. Но это ничего не значит. Он-то знает, что в любое мгновение эти облачка могут разбухнуть и свинцовой крышкой придавить город. Завертит метель! Отойдёшь от родного подъезда на пару шагов, а обратной дороги можно и не сыскать. А уж про рыбалку, на которую они собрались, и говорить нечего. Он перебегает улицу, проходит переулком. Перед ним рубленый двухэтажный дом дяди Космача. Тот сразу появляется, будто специально поджидал его, и тоже подозрительно поднимает глаза к небу.

– Глянь-ка, вон облачко зацепилось за Авачинский вулкан. Не задует, как думаешь?

– Не должно, – солидно отвечает Лёнька. – Хотя, мы как-то с папкой собрались на охоту. Только выехали на трассу, и завертело… до ночи сидели.

Они забираютсятся в машину.

– Прорвёмся, – ухмыляется Космач. – Кстати, вот термос, вот бутерброды. Поди, опять не евши?

Мальчишка только пожимает плечами.

– На ходу навернёшь. Поехали с орехами…

Через час кривой улочкой села машина сворачивает к занесённой снегом избе с вывеской «Кооперативный магазин».

– В случае чего, – усмехается бородач, – тут свежей рыбки купим.

– Так мы же с рыбалки поедем, – недоумевает Лёнька.

– Вот именно. И лыбиться тут нечего. Выбирайся из машины, бери рюкзак, трижды сплюнь через плечо, мол, ловись, рыбка мала и велика! Дальше пёхом, пёхом. Машине тут не пройти.

Они идут, проваливаясь в сугробы, которые застывшими волнами вздымаются со всех сторон. Внезапно лес расступается, и на них тянет сыростью речки, стремительные воды которой не замерзают даже зимой.

– Держи, – дядя Космач протягивает ему банку с красной икрой.

– Не хочу я икры.

– Это не тебе, это для наживки. Голец, он красную икру, шельмец, уважает. Вот тут остановимся.

Разделённая упавшим деревом заводь Лёньке нравится. Течение реки здесь не ощущается нисколько. Для рыбалки – в самый раз.

– Ты садись здесь, а я вон за те кустики отойду. Только не шуми, рыбка шум не уважает. Икринку аккуратненько на крючок. Молодец! Забрасывай… Да не дёргай так удочку. Плавненько надо. Хорош. А теперь жди.

Икринка звёздочкой вспыхивает в голубоватой глубине заводи. Тихо так, что даже думать хочется шёпотом. Спокойствие этого мира нарушают только играющие друг с другом в пятнашки мальки. Но вот из-под коряги высовывается голец постарше. Он воровато оглядывается. Видно, мама, уплывая по своим рыбьим делам, строго-настрого велела ему сидеть дома. И теперь он боится, что кто-нибудь станет свидетелем его непослушания. Но вокруг никого не видать. Резвящиеся малыши, разумеется, не в счёт. Успокоившись, он выплывает на простор и не верит глазам своим! Прямо перед ним, пульсируя красными лучиками, покачивается таинственная и прекрасная звёздочка, о которой он слышал столько страшных историй. Мамы перед сном пугают ею своих детей, и те засыпают без разговоров. Но вот она маняще покачивается перед ним. Маленькая, не страшная и даже очень съедобная на вид. В сказки он давно не верит и стремительно несется к цели…

Лёнька едва успевает выдернуть удочку перед самым носом смельчака.

– Кто же дергает раньше времени?! – в голосе дяди Космача звучит неподдельная досада. – Битый час сижу, хоть бы паршивая рыбёшка попалась. А тут такой экземпляр! Кому рассказать – не поверят! Обождать надо самую малость. Потом тянуть.

– А как же мама без него жить будет?

– Кто – о-о-о?

Лёнька с упоением начинает рассказывать дяде Космачу то, что ему привиделось. Тот слушает, крякает, ерошит бороду.

– А, впрямь, жалко неслуха. Ты вот что, оставь удочку и разжигай костёр. А я пойду к мосту, попробую на подсечку. Тут уж ничего не поймаешь. Твой дружок всем разболтал, для чего мы тут устроились.

Костёр он разжигать умеет. Нужно наломать засохших веток с берёз и разломать их на мелкие щепки. Потом обложить бумагой. Хорошо бы бензинчика плеснуть чуток. Но пока до машины доберёшься. Прикрывая спичку ладонью, Лёнька подносит её к щепочке. Уж больно она тоненькой кажется на вид. Слабенький язычок пламени нехотя лижет её и, пренебрежительно фыркнув, исчезает.

– Не нравится, – бормочет Лёнька и поджигает бумагу.

Язычки появляются со всех сторон, лижут кору, устремляются вверх, один лихо перекусывает сучок пополам.

– Вкусно? – спрашивает Лёнька.

Вместо ответа язычок заглатывает небольшую веточку и начинает расти на глазах.

Лёнька разламывает ветки и подбрасывает их в разгорающийся костёр, и приговаривает:

– Робин-Бобин кое-как подкрепился натощак…

– Ты с кем разговариваешь? – озабоченно спрашивает дядя Космач.

Лёнька даже не заметил, как он подошёл.

– Да это я так, костёр прикармливаю.

– Ну-ну. И нам бы не грех закусить. Только рыбы в этом клятом месте нет. Дай-ка сюда рюкзак!

Содержимое рюкзака в момент оказывается на снегу. Картошка летит в золу. Кусочки колбасы насаживаются на веточки, одна минута – и шашлык готов. Дядя Космач открывает компот, и рубиновая влага, загустевшая на морозе, до краёв заполняет алюминиевые кружки. Немного терпения, и обсыпанная крупной солью, испёкшаяся картошка хрустит на зубах.

– За первый блин, который комом! – бородач поднимает кружку.

– И чтобы папка скорее приехал! – присоединяется к нему Лёнька.

– Кха-кха! – неожиданно давится компотом бородач. – Кха-кха…

– Ты чего? – сердобольно стучит его по спине Лёнька.

– Не в то горло попало, – сипит от натуги дядя Космач. – А мама с тобой разве не говорила?

– Нет, – удивлённо тянет Лёнька. – А о чём она должна была со мной говорить?

Дядя Космач вместо ответа опять заходится в притворном кашле.

– О чём должен был быть у нас с мамой разго-вор? – у мальчишки начинают дрожать ресни- цы. – О чём?!

Тот, проклиная себя в душе, пытается выкрутиться.

– О чём, о чём… я говорю ей вчера: может это… может вам к командованию сходить. Оно вам толком скажет, объяснит, почему от отца так долго нет вестей.

– Вот это да! – Лёнька вскакивает с места и начинает возбуждённо скакать вокруг костра. – Вот это да! Как я о такой простой вещи не догадался? Ура! Поехали скорее домой!

Такого поворота дядя Космач не ожидал. Он-то надеялся вечером опять переговорить с Лёнькиной матерью. Сколько парнишку мучить можно? Сколько держать в неизвестности? А теперь что же получается?

– Леонид, – он вытирает выступившую испарину со лба. – Леонид, сегодня суббота, там никого нет.

– Что ты? – удивляется его неосведомлённости Лёнька. – Там всегда кто-нибудь есть. Дежурный, например.

– Есть, да не про нашу честь! – с отчаянием говорит тот. – Так нам дежурный и сказал про твоего отца: куда поехал, зачем поехал? Про то только командованию известно. А кроме него никто ничего не скажет. Даже если знает. Потому как – военная тайна. Уф…

Окончательно запутавшись, бородач беспомощно смотрит на Лёньку.

– Чего же ты так волнуешься? – Лёнька присаживается рядом. – Я не маленький, могу до понедельника подождать. Только ты с мамой больше не шепчись, и дай мне честное слово, что мы с тобой пойдём к папиному командиру и у него всё узнаем. Даёшь честное слово?

Бородач отворачивается от ясного взгляда мальчишки и долго молчит.

– Не могу я тебе, родной, такого слова дать, – буквально выдавливает из себя он. – Не пойдём мы к папкиному командиру. Твой папка… – он мучительно подбирает слова, но, не найдя, видимо, ничего путного, отрешённо машет рукой. – Ушёл он от вас.

– Куда ушёл? – удивляется Лёнька.

– Я сам всего не знаю, – глухо говорит бородач. – Прости меня, сынок, врать я не обучен. А маме, получается, не под силу тебе такое рассказать.

– Ты врёшь всё, – боязливым шёпотом произносит Лёнька. – Не трогай меня, – отстраняется он от его руки. – Брехун ты, больше никто! Если хочешь знать, папка мне говорил, что жить без меня не может. Что умрёт без меня! И я без него умру.

Трясущимися руками дядя Космач начинает собирать рюкзак. Лёнька без единого слова наблюдает за ним разъярённым зверьком.

– Дожил! Кто меня за язык тянул? – сокрушённо бормочет бородач. На старости лет брехуном обозвали.

Он затаптывает костёр, закидывает рюкзак за спину, поворачивается и тяжело шагает по сугробам.

В машине Лёнька забивается в самый дальний угол заднего сиденья. За всю дорогу они не говорят друг другу ни слова. Возле дома он почти на ходу выпрыгивает из машины и кричит вслед перепуганному дяде Космачу:

– Не приходи к нам больше! Никогда не приходи! Врун!

* * *

На кнопку звонка он жмёт непрерывно. Дверь открывается, в проеме появляется мама. Одной рукой она пытается сорвать бигуди. Вздыбленные пряди зловеще покачиваются в струящемся из комнаты тёплом воздухе. Губы её начинают мучительно шевелиться, и он слышит свистящий шёпот:

– Папа приехал…

– Приехал!.. – сын едва не сбивает её с ног, врывается в комнату и повисает на отце. – Приехал! Надолго? – он трётся носом о колючую щеку.

От куртки отца пахнет, как всегда, кожей, облаками и ещё… Лёнька отстраняется. От папки пахнет вином! Даже на своём дне рождения он пил только лимонад. Мама всегда с гордостью говорила, что у неё сверхтрезвый муж. Лёньке становится не по себе, и он тихонько высвобождается из отцовских рук. Мучительно улыбаясь, отец тянется к сыну. Мальчишка в испуге отскакивает к матери.

– Он пьяный, мама, прогони его! – Лёньку охватывает озноб.

– Что ты, Лёнька, – она прижимает сына к себе, – Что ты говоришь? – она хочет подойти к мужу, но он, намертво вцепившись в неё, не даёт сделать ни шага.

– Прогони его, прогони его, – бормочет он как заведённый.

– Лёня, перестань! Не смей так говорить! Ты ведь ничего не знаешь…

– Знаю! – вскрикивает Лёнька. – Он ушёл от нас! Совсем ушёл!

– Сынок! – закрывает ему ладонью рот мама. – Кто тебе это сказал? Сейчас мы всё объясним…

– Кто надо, тот и сказал! Зачем он приехал? Говорил, жить без нас не сможет, а сам… сам живой!

– Сынок, послушай меня, я тебе всё объясню…

– Ты уходил от нас, папа?!

– Не так, как ты думаешь…

– А я ещё своего лучшего друга брехуном обозвал. А ты… предатель ты, вот кто! Предатель!

– Лёня, – успокаивает его мать, – Лёнечка…

– Предатель, предатель, предатель, – бьётся в руках сын. Потом Лёнька проваливается в черноту.

Завёрнутый в медвежью шкуру он лежит на своей кровати и монотонно тянет:

– Холодно, холодно…

Голова его налита свинцовой болью, Лёнька всё время пытается приподняться, но голову тянет вниз на раскалённые иголки, которыми почему-то усыпана вся подушка. – Уберите, уберите иголки… – монотонно просит он.

Как в калейдоскопе, перед ним мелькают лица: отца, мамы, дяди Космача, Серёжи, Ирки…

* * *

Наконец, наступает день, когда лицо папки проступает совсем отчётливо. До него можно дотянуться рукой. Что он и пытается сделать. Отец ловит его руку и прижимается к ней губами. Лёнька приподнимается… и тут же валится на подушки. Отец осторожно обкладывает его этими самыми подушками со всех сторон. Затем исчезает на кухне и через мгновение возвращается с чашкой дымящегося бульона. Лёньке смешно. Папка, как в детстве, кормит его с ложечки, но ему это очень даже приятно.

За едой Лёнька засыпает. Спит долго, крепко, без мучительных сновидений. И просыпается абсолютно здоровым человеком. Его подмывает вскочить на любимую медвежью шкуру, но делать этого нельзя. В ногах, прислонившись к спинке кровати, спит папка. Чтобы не разбудить его ненароком, сын старается не шевелиться… Но отец просыпается. Какое-то мгновенье он смотрит на сына непонимающим взглядом. Но вот этот взгляд вспыхивает жгучей радостью, которую сменяет неуверенность, боль и даже страх. Взрослый человек прячет взгляд, он боится вопросов ребёнка.

Лёнька видит папку сгорбившимся, старающимся занять как можно меньше места. И ему начинает казаться, что это он – взрослый. А папка – маленький, жалкий, виноватый. Мальчишке становится жутко, и он с криком кидается на грудь отцу:

– Не будь таким! Не будь таким, слышишь?!

Лёнька попадает в крепкие отцовские руки и слышит, наконец, такой привычный и родной, мужественный голос:

– Не буду таким, сынок, никогда больше таким не буду!

И всё становится на свои места. Он снова и навсегда сын этого самого дорогого для него человека.

Они долго сидят обнявшись. Потом папка берёт со стола связку писем и протягивает Лёньке.

– От кого это? – неуверенно спрашивает Лёнька.

– Это, сынок, мои письма маме. Они лежали под твоей подушкой. Нам хотелось, чтобы ты прочёл их самостоятельно. Но мы слишком затянули с этим решением. Ты же в тот день на рыбалку уехал. Потом – нелепый разговор с Космачом. Поверь, даже он толком ничего не знал о моей беде. А твоя болезнь – это результат моей трусости, слабохарактерности и, чего греха таить, негодяйства по отношению к вам с мамой.

Лёнька видит, как нелегко даются отцу эти слова. Он нехотя берёт конверты в руки и кладёт их на одеяло.

– Нет, папа. Если бы раньше… теперь лучше ты расскажи мне всё своими словами.

– Может, ты и прав.

Отец медленно встаёт, отходит к окну, долго смотрит на заснеженное пространство между домами и негромко начинает:

– Неожиданно для всех, а больше всего для себя самого, на последней медкомиссии выяснилось, что летать я больше не смогу. Сердце дало сбой. И, как сказали врачи, очень серьёзный сбой. Даже в госпиталь хотели законопатить. Я до сего дня знать не знал, с какой стороны груди оно у меня находится. Все разговоры с комиссией, обещание заняться здоровьем ни к чему не привели. Приговор – наземная служба. И я ушёл в штопор. Ничего не сказав ни маме, ни Космачу, ни тебе, взял отпуск и поехал за своей правдой в Москву.

Погоди… маме же я успел невнятно сказать, что меня, якобы, посылают в командировку, что я ей оттуда напишу. Она по моему отчаянному виду догадалась, что не всё ладно. Но, как жена военного, вопросов не задавала. А жаль. Правда, в ту минуту больше всего на свете я боялся этих самых вопросов. Не мог я толком понять, как это в одночасье можно стать никем и ничем. Увы, сынок, но в эти страшные для меня минуты я думал только о себе, о своих проблемах. И поступил, как последний эгоист. Ты вот предателем меня назвал. Так я и поступил, как самый последний предатель… не криви личико, сынок. Я вижу твоё отражение в стекле. Это горькая истина. Поначалу кинулся я в Москву «за своей правдой». А чего было там искать? Мне ж её тут чётко предъявили. Они же не виноваты, что капитан Строков с катушек слетел. А потом…

– Папа, я понял. Я всё понял…

– Нет, сынок, я должен всё сказать. Озлобился я тогда на весь мир. И тогда же впервые в жизни заглянул в рюмку. А в этом состоянии умудрился ещё и физиономию кое-кому набить.

– Ты!?

– Как-то вечером я сидел на скамеечке в парке и думал, как жить мне дальше. А тут двое паршивых шпанят стали грубо приставать к девушке. Девчонке совсем, можно сказать. Рядом находились мужики, которые по своим параметрам были обязаны ей помочь, но кишка у них оказалась тонка. Я кинулся ей на помощь практически сразу. Мерзавцев уложил на асфальт, а девчонка исчезла. Появилась милиция! Они лежат, я стою. Меня и забрали. Свидетели предпочли раствориться. А те оклемались и заявили, что я их избил ни за что ни про что.

Лёнька вопросов не задаёт, ждёт. Отец поворачивается, подсаживается к нему на кровать и без остановки заканчивает свой рассказ.

– Но порядочные люди не перевелись, к счастью. На следующий день в милицию пришёл человек, который знал эту девушку и, услыхав от неё эту историю, уговорил пойти в милицию, выручать своего спасителя. Потом она плакала и просила у меня прощение за то, что с перепугу удрала. Меня освободили под подписку о невыезде. Я вызвал маму на переговоры. Она ничего не поняла. Вернее, поняла, но немного иначе. Решила, что у меня с той девушкой роман. Смех и грех! Побежала за советом к Ане с Космачом. Я ей одно письмо написал, потом другое. Попросил пока никому ничего не говорить. Стыдно же! Офицер, заслуженный лётчик. А в такой переплёт попал. Слово она сдержала. А время-то идёт. Я хоть и на свободе, но под подпиской. Ломали голову, как тебе всё это объяснить. Решили, когда вернусь, во всём открыться. Потом был суд. Меня оправдали. Я в аэропорт. Камчатка закрыта…

– Я чувствовал это. Даже встречать тебя в аэропорт приходил.

– Знаю, сынок. И вины этой мне перед тобой долго не избыть. А тут ещё по дороге домой в самолёте старого друга по лётному училищу встретил. При очередной посадке в Хабаровске он меня и подбил рюмку коньяка махнуть. Последнюю рюмку в этой жизни, веришь? – отец протягивает ему свою ладонь.

– Верю, папка! – отвечает сын, и они скрепляют эти слова настоящим, мужским рукопожатием. – А что ты будешь делать? Летать-то тебе не разрешают.

– Этот вопрос уже решён. Как у Визбора про капитана Донцова поётся? «Майор он отныне, инструктор отныне, женат он, в конце концов».

– Ты – майор? Ура!

– Позже салютовать будем. Когда Космач с Аней по этому поводу в гости к нам заявятся.

– Ой! – Лёнькино лицо покрывается густой краской. – Я его…

– Знаю, – мягко останавливает его отец. – Это тоже моя вина. Я от него уже по полной программе получил. По заслугам получил, но был реабилитирован. Кстати, разведка в лице Иры донесла, что тебя одноклассники в Домовые определили? Но это мы с тобой, сынок, пересмотрим и начнём нашу дружную мужскую жизнь заново.

– Начнём, папка! Только мне нравится быть Домовым. Правда, дядя Космач сказал, что я ещё так… Домовёнок, одним словом. А чем плохо? Домовёнок из пятого «А». Надо же за дом, в котором живёшь, уметь ответ держать.

Ведь так, папка?

Content

Геннадий Киселев
Шоу ушастых вундеркиндов

Вступление

Шоу ушастых вундеркиндов

Танец маленьких лебедей

Лютый

Уильям Шекспир отдыхает

Новенький

Куда вы едите, княгиня?..

Настоящий мужчина

Переход на летнее время

Интервью в 5 «Б» классе

Вы не могли бы сходить со мной в кино

Замарашка

Если бы я был компьютером

Домовёнок из 5 «Б» класса