Мэй Е

Песенные палочки

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2021

© ООО «Переводческое издательство Китая», 2021

Пропавшая палочка

1

В тот вечер, не предвещавший ничего особенного, случилось непредвиденное. Все были просто-напросто одурачены.

Пышным цветом цвели камелии, по сцене разливался свет ламп, прелестные лепестки отрывались от цветков и дождем падали на сцену, а Ша Лу куда-то запропастился. Ведущая Фан Ло снова и снова объявляла: приглашаем Ша Лу, исполнителя крестьянских народных песен из Лунчуаньхэ[1], что возле Трех ущелий[2]. Однако никакой Ша Лу не появлялся. Фан Ло не знала, как выйти из этого неловкого положения, и только сконфуженно улыбалась.

За кулисами царил переполох поисков. Продюсер Сяо Дин, с рацией в руках, сновал туда-сюда, как подожженная крыса, дергал всех подряд и спрашивал:

– Вы видели Ша Лу? Того, с платком вокруг головы?

Только что он сидел здесь, в уголке, бормотал что-то себе под нос, явно готовясь к выступлению. С чего же он вдруг как сквозь землю провалился? Сяо Дин кричал:

– Туалет, скорее, скорее идите в туалет! Он точно там, у него кишечник слабый!

Кто-то сбегал в уборную, но Ша Лу там не было. Не было его ни в гримерке, ни в костюмерной.

Он и в самом деле пропал без следа.

Потом швейцар, дежуривший при входе, рассказал, что десять минут назад видел, как мужчина в костюме с узорной каемкой, срывая с головы белую повязку, широкими шагами вышел с телестанции. Он еще подумал, что это артист, закончивший выступление.

Сяо Дин нетерпеливо бросился звонить в отель «Золотая звезда», где жили многие пока никому не известные артисты. Он звонил три раза, но никто не взял трубку.

– Твою же мать! – не выдержал Сяо Дин и в гневе отшвырнул телефон. – Что за черт!

Как назло, именно в тот вечер намечался прямой эфир на телевидении. Хорошо, что Фан Ло была человеком опытным; пока Сяо Дин яростно обыскивал всё вокруг, она справилась с минутным оцепенением и, наконец, сказала:

– Кажется, нашим зрителям нужно набраться терпения, чтобы послушать народные песни Ша Лу. Дадим артисту еще немного времени на подготовку к выступлению, а пока что приглашаем на сцену следующего исполнителя.

Кое-как представление завершилось, и об этом конфузе больше не говорили.

В тот же вечер служащая отеля «Золотая звезда» сказала, что Ша Лу уехал, и сумку свою забрал. Костюм с разноцветными узорами – подарок от телеканала – так и лежал в сложенном виде рядом с подушкой, а сверху валялась записка. В ней кривым почерком было нацарапано: «Я потерял свою песенную палочку. Мне нужно вернуться».

Никто ничего не понял.

– Что за чертова песенная палочка? – недоумевал Сяо Дин.

У Ша Лу не было мобильного телефона; жены, по слухам, у него тоже не было. Найти певца не представлялось возможным. Тогда Сяо Дин позвонил в Лунчуаньхэ. Председатель тамошнего сельского комитета удивился:

– Что? Разве он не поехал с вами в Пекин?

Сяо Дин испугался и не стал больше ничего говорить, опасаясь, что дальнейшие расспросы всё только усложнят.

В начале года в Лунчуаньхэ – местность близ Трех ущелий в русле Янцзы – приехали представители телеканала, чтобы взять интервью о так называемом «нематериальном культурном наследии» для серии передач о народных песнях. Местные жители им рассказали: тут, мол, у них есть один, по имени Ша Лу, каждый день с утра до вечера так горланит в сторону ущелий деревенские песни, что все скоро оглохнут. Сяо Дин нашел то место, где пел Ша Лу, затаился на окраине, послушал немного и был так приятно удивлен, что немедленно пригласил его в Пекин, на вечер «Любимые народные песни». Фан Ло, ведущую этого концерта, которая пришла на репетицию в телестудию, поразило то, как поет Ша Лу. Работники телеканала чего только не видели, но пение этого исполнителя и на них произвело заметное впечатление. «Вот так да! – говорили они. – А ведь даже тот, из Шэньбэя, который прославился на всю страну, не сравнится с этим певцом!»

Стоит сказать, что Ша Лу обладал если и не хорошо поставленным, то очень естественным голосом, который звучал молодо и ровно – будь то высокие ноты или низкие, спокойная песня или быстрая. На высоких нотах он, казалось, взлетал в поднебесье, а на низких падал в речное ущелье – всё оттого, что голосовые связки у него были сильными и эластичными. Казалось, он мог легко и непринужденно спеть что угодно.

Но еще больше впечатляла необычная манера пения Ша Лу: в его голосе были слышны прозрачные реки и высокие горы, и душа внимала им, наполняясь истомой. Его песня была подобна бурной реке, которую пропускают через шлюз: она освобождалась, когда дÓлжно было освободиться, покорялась, когда дÓлжно было покориться, и словно густой сладкий мед текла слушателю в самое сердце.

– Если и есть что-то, что действительно передает «душу народа», то только это, – с увлечением говорили те, кто хоть раз слышал песни Ша Лу.

Фан Ло очень хотелось побольше узнать о певце, поэтому во время репетиции она у него спросила:

– Как вы учились пению? Когда начали петь?

Вопросы были совсем банальными, но Ша Лу лишь наивно посмотрел на ведущую, так и не сказав ничего внятного. Когда он молчал, губы у него были плотно-плотно сжаты, будто он прятал во рту что-то ценное и боялся невзначай выронить. Точно определить его возраст никто так и не сумел. Выглядел Ша Лу просто и провинциально, и было ему, судя по испещренному морщинками лбу, лет пятьдесят. Но стоило ему запеть, как все морщинки расправлялись, лицо светлело, и тогда казалось, что ему не больше тридцати.

– Ша Лу, как мне вас называть? – спросила как-то Фан Ло. – Старшим братом или младшим[3]?

– Да как хотите, – ответил Ша Лу, смущенно сжимая руки.

После репетиции Фан Ло сказала ему:

– Когда мы были на сцене, я задавала вам вопросы. Вам нужно было ответить.

Ша Лу нахмурился и, помедлив, произнес:

– Да говорить мне туго, вы лучше не спрашивайте, я просто спою.

Под этим «туго» он имел в виду, что беседа дается ему тяжело. Обычно Фан Ло видела, что артистам на сцене просто не терпится высказаться. Лишним вопросам даже радовались, потому что надеялись произвести впечатление на публику. Фан Ло привыкла к таким любителям поболтать, Ша Лу же оказался исключением.

На генеральной репетиции произошла неприятность. Ша Лу пел без аккомпанемента. Он вышел на сцену с платком на голове, начал петь высоким, звучным голосом, но на самом выразительном месте вдруг замолчал. На лице у него застыло недоумение, а глаза бегали туда-сюда, будто он что-то искал. Сяо Дин, стоявший внизу, заволновался и закричал:

– В чем дело? В чем дело?

– Почему еще что-то играет? – спросил Ша Лу.

Оказалось, что музыканты, которые сидели в сторонке, исполнили небольшой аккомпанемент и несколько раз ударили в барабан. Это и смутило певца. Фан Ло поспешила на сцену, чтобы его успокоить. Она стала объяснять, что музыка делает его песню ярче, но тот только помотал головой:

– Так у меня петь не получится.

Сяо Дин и Фан Ло тут же попросили музыкантов ничего не играть, но Ша Лу еще долго стоял на сцене и не мог собраться с духом.

Прожектор белым лучом бил ему прямо в лицо, заставлял его щуриться и закрывать руками глаза, защищая их от яркого света. Видя, что на репетицию пришло столько людей и все посмеиваются, Ша Лу еще больше смутился и, не удержавшись, попятился назад так, что чуть не упал.

Фан Ло взбежала на сцену, чтобы его поддержать, и шепотом спросила:

– Ша Лу, с вами всё в порядке?

– Я слов не помню, – ответил он.

– Не волнуйтесь, – сказала Фан Ло. – Разве дальше не идет строчка «Солнце всходит, над скалою яркий свет струя»?

Ша Лу как будто осенило. Он радостно хмыкнул и допел песню до конца:

Солнце всходит, над скалою яркий свет струя.

Сушит туфельки на солнце милая моя.

Туфельки ее красивы, но не их люблю.

Я люблю ту, что всех краше, – милую мою.

Не сравнится Чжу Интай[4] с ней – не тая спою!

После этого Ша Лу стал улыбаться при виде Фан Ло. Он был не очень разговорчивым, и за обедом девушка, видя, что ест он с неохотой, сама спросила:

– Что, рис не очень вкусный?

Ша Лу покачал головой и сказал, что ему не хватает острого перца. Фан Ло сбегала в ближайший к телестанции супермаркет и вернулась с бутылочкой острого соуса. Ша Лу смешал соус с рисом, который окрасился в ярко-красный цвет, и мигом разделался со всей тарелкой. Фан Ло очень обрадовалась.

В репертуаре Ша Лу было много песен, несколько сотен, однако, стоя на сцене здесь, в Пекине, он снова и снова забывал слова. Он что-то бормотал и постоянно сжимал руки, будто хотел вытолкнуть песню наружу. Если ему не мешали другие звуки, он постепенно вспоминал слова и даже входил во вкус. Фан Ло видела, как расслаблялись его плечи, разжимались руки, и он исполнял песню за песней, не дожидаясь, пока объявят названия. «Вспахано поле на вершине горы», «У белого платочка четыре уголка», «Бабочка пчеле весточку несет», «Когда любовь есть в сердце, и бедность не страшна»… Если бы Фан Ло не подходила к нему и не напоминала громким голосом, что надо остановиться, он пел бы и пел.

Перед тем, как покинуть сцену, он всегда немного терялся, забывал поклониться публике, не знал, в какую сторону направляться к выходу. Фан Ло приходилось ему помогать. Она непринужденно брала его за руку и уводила с ярко освещенной сцены за кулисы, где царил полумрак. Руки Ша Лу были влажными от волнения. В глубине души Фан Ло жалела его. Сяо Дин рассказал ей, что Ша Лу – вдовец. Когда в Трех ущельях строили плотину, ему вместе с семьей пришлось переселиться на ферму к одному их родственнику, Ша Яну. Жена Ша Лу, непривычная к тамошним условиям, отравилась угарным газом, когда мылась. Ее нашли слишком поздно, и спасти ее не удалось. Ша Лу сильно из-за этого горевал. Вместе со своей десятилетней дочерью он вернулся в Лунчуаньхэ, где изо дня в день пел песни и стал среди деревенских жителей притчей во языцех.

Именно эти крестьянские песни всех и поразили. Уже после нескольких репетиций о них отзывались самым положительным образом. Сяо Дин воодушевленно твердил:

– Гвоздь программы, абсолютно точно гвоздь программы этого вечера!

Кто бы мог подумать, что в решающий момент Ша Лу исчезнет, ничего не объяснив, и так всех разочарует! Вспоминая потом об этом казусе, Сяо Дин, стоило ему выпить, тут же начинал ругаться:

– Ну как, по-вашему, нормальный он вообще? Представьте, несколько минут на сцене – и он бы тут же, смею вам сказать, прославился! Ладно, слава ему не нужна, но быть настолько неблагодарным…

Действительно, если бы Ша Лу хорошо выступил, программа получила бы высокую оценку – нечего и говорить о том, что интерес широкой аудитории был бы обеспечен. Но Ша Лу и себя подставил, и разрушил все ожидания организаторов.

Позже Сяо Дин с небольшой командой снова отправился к Трем ущельям – снимать фильм. Фан Ло несколько удивила его, заявив, что тоже хочет участвовать в проекте.

– Все сейчас в народ ходят, – сказала она. – Почему я не могу?

– Ты что, Ша Лу проведать решила? – спросил Сяо Дин.

– Допустим, – последовал быстрый ответ.

2

Самолетом, поездом и по воде, блуждая среди отвесных скал по желтовато разливающейся реке, они добрались до Трех ущелий.

Остановились они в не так давно отстроенном центральном городе уезда: вдоль гор там простирались длинные улицы, по их сторонам были возведены красивые многоэтажки и подвешены такие знакомые глазу фонари-паруса, кругом сверкали разноцветные вывески – словом, город был совершенно таким же, как и другие китайские города. После того, как там устроили дамбу с водохранилищем, когда-то опасные мели и могучие скалы сильно изменились, однако именно благодаря этому возникло множество новых точек для ландшафтных съемок. Руководство уезда проявило всё возможное гостеприимство, сопровождая работников телеканала, которые благодаря этому собрали богатый материал о местных природных красотах и культурных явлениях. Во время банкета Фан Ло спросила:

– Кажется, певец по имени Ша Лу из этих мест? Он народные песни исполняет.

– Да-да, – участливо зазвучали в ответ голоса.

Кто-то сказал:

– Он еще в Пекин ездил. Его на центральной телестанции слушали.

– Где он теперь? – продолжала расспросы Фан Ло.

Одни утверждали, что Ша Лу вернулся в Лунчуаньхэ, другие предполагали, что он всё еще в Пекине и, вероятно, скоро прославится, как это произошло с «Братцем в ватнике»[5] из Шаньдуна. Они неторопливо ели местный горячий суп с солониной под доносящееся с кухни маслянистое клокотание бульона, и вдруг на весь зал зазвучала народная песня «Вспахано поле на вершине горы»… Высокий, мощный напев, словно порыв ветра, проносился через заполненный паром зал. Фан Ло опустила палочки в миску; в носу у нее защипало.

Это была песня Ша Лу.

Вспахано поле на вершине горы.

Половинка – братца, вторая – сестры.

Там у братца сладкая растет лакрица,

Там же горечавка растет у сестрицы.

Горечь горем к сладости спешит явиться.

Фан Ло с увлечением слушала, и ей казалось, будто со стороны речных ущелий к ней идет старый друг, которого она давно не видела.

– Это Ша Лу поет? – спросила она.

Сопровождающие с гордостью закивали головами и сообщили, что это именно Ша Лу, а сделать запись песни ему помог наставник из уездного дома культуры. Теперь ее крутят везде: в ресторанах, на свадьбах, на похоронах… Южане слово «песня» – гэ – произносят как «го». И наставника тут называют «Го», хотя у него и другая фамилия, – просто он долгое время собирал народные песни.

Гостиница в маленьком городе показалась Фан Ло ничем не хуже столичных отелей. Здесь во всех мелочах можно было разглядеть любовь жителей Трех ущелий к чистоте и жизнелюбие их натуры. Выстиранные и накрахмаленные белоснежные простыни источали приятный аромат, и казалось, что пахнут они речной водой и солнечным светом. Фан Ло была очень чувствительна к запаху белья и постельных принадлежностей. Едва взяв пододеяльник в руки, она всегда могла понять, пользовался ли им кто-то до нее, и чувствовала даже едва различимую затхлость. В таких случаях ей приходилось просить горничную перестилать постель – иначе не удавалось уснуть. Но в том маленьком городе она сразу провалилась в сон.

В полночь ее разбудил звонок. Мобильный телефон надрывался, а еще где-то совсем рядом, за окном, сверкали искры и раздавался острый, монотонный звук. Фан Ло испугалась – ей показалось, что это молния или даже пожар, но, проснувшись окончательно, она поняла, что неподалеку идут строительные работы.

В этом небольшом городе, который возник на месте окрестных деревень чуть больше десяти лет назад, когда в Трех ущельях появилась дамба, некоторые здания по-прежнему оставались недостроенными. На улицах высились груды песка, цемента и арматуры; кругом, словно муравьи, сновали машины: они уступали друг другу дорогу, но скорость не сбавляли, будто не желая проявлять слабость. В такси Фан Ло не раз сжималась от страха, наблюдая за этой безудержной гонкой. Оказалось, что в маленьком городке тоже есть свои недостатки.

Звонил ей Ян Цзиньгэ, ее бывший муж. Не успела она взять трубку, как услышала недовольные интонации:

– Что такое, ты бы еще сто лет к телефону шла!

– Только воспитывать меня не надо, – раздраженно сказала Фан Ло, – я же не твоя студентка.

– Что, уже и пошутить нельзя? – ответил Ян Цзиньгэ. – Когда ты звонишь, я же быстро трубку беру.

Это была правда: он подходил телефону со скоростью, которой и пожарные бы позавидовали. Максимум два гудка – и вот уже раздается его голос: «Алло! Добрый день!» Как он сам говорил, это соответствовало столичному ритму жизни.

– Какие звонки – ночь на дворе! – проворчала Фан Ло.

– Я уснуть не могу, – объяснил Ян Цзиньгэ. – Нужно с тобой кое-что обсудить.

На стройке, расположенной напротив гостиницы, несколько рабочих в защитных шлемах склонились над сварочным аппаратом, от которого в беспросветную темноту ночного неба фейерверком летели яркие искры. Фан Ло вспомнила, что в канун Нового года никто не ощущал холода, хотя за городом завывал северный ветер, а лицо колол мокрый снег. Все радостно наблюдали, как с треском взмывают ввысь веселые огни, озаряя небо алыми отсветами. Ян Цзиньгэ украдкой сложил полный набор разноцветных хлопушек у ног Фан Ло. Искры танцевали, подобравшись вплотную к ее щиколоткам, она звонко смеялась, и визжала, и подпрыгивала. Тогда они еще были женаты. А потом расстались.

Фан Ло зевнула.

– Что за спешка? Расскажешь мне, когда я вернусь. Я не в Пекине.

– Не в Пекине? – голос Ян Цзиньгэ сразу переменился, в нем послышалось беспокойство. – Это юг или север? У тебя хватит одежды?

– Не нужна мне твоя фальшивая забота! – перебила его Фан Ло. – Я не маленькая девочка. Я сейчас в Трех ущельях на Янцзы. Здесь очень живописно, и воздух просто замечательный.

Ян Цзиньгэ рассмеялся:

– Ну, в таком случае я спокоен.

– Надо же, как ты разволновался, даже успокаивать тебя пришлось, – съязвила Фан Ло, но тут же засмеялась сама.

Хотя они и разошлись, но продолжали общаться как старые друзья. В конце концов, женились они по любви, прожили вместе два года и разбежались вовсе не потому, что враждовали. Даже выйдя из здания уличного комитета[6] и держа в руках зеленые свидетельства о разводе, они направились в кафе – отведать хого[7]. На теплом столе в маленьком котелке кипели капуста, лапша и мясо. Они ели это побулькивающее варево, и возникшее между ними отчуждение постепенно растаяло. Снова и снова чокаясь, они смеялись и говорили друг другу: не будем мужем и женой – так будем друзьями!

Друг из Ян Цзиньгэ получился отличный. Если с Фан Ло что-то случалось, он всегда являлся по первому зову. Однажды у нее так болел живот, что невозможно было на ноги подняться. Она позвонила Ян Цзиньгэ, и он тут же примчался – привез лекарство, сварил бульон, то и дело менял ей резиновую грелку, которую она держала на животе. Фан Ло тогда едва не предложила ему снова пожениться, но ее удержал телефонный звонок – Ян Цзиньгэ разговаривал с какой-то девушкой. С тех пор Фан Ло держала рот на замке.

Теперь, вспомнив об этом и угадав причину внезапного ночного звонка, она рассеянно произнесла:

– Ну-ка говори, ты опять нашел подружку и хочешь, чтобы я за тебя всё решила?

Ян Цзиньгэ рассмеялся:

– Эх, Фан Ло, Фан Ло! Как бы тебе сказать? Ты была бы очень забавной, будь ты обыкновенной телеведущей, но ты еще и умная, а мужчинам это не нравится.

– Опять мне загадки отгадывать? – спросила Фан Ло.

Ян Цзиньгэ и в самом деле встретил новую девушку. Она руководила иностранной фирмой, ее родители жили за рубежом, и она тоже в любой момент могла покинуть страну. А еще она была очень красивой.

– Но, конечно, характером сильно тебе уступает, – добавил Ян Цзиньгэ.

– Только не нужно нас сравнивать, ладно? – сказала Фан Ло. – Красивая, образованная, хорошо зарабатывает, родители за границей – чего тебе еще надо? По-моему, отличный вариант.

Слова словами, а в сердце у Фан Ло зашевелилось неприятное чувство, потому что по интонации бывшего мужа она поняла, что на этот раз он настроен серьезно. Справедливости ради надо сказать, что Ян Цзиньгэ был неплохим человеком. Он преподавал в университете, но отличался передовыми взглядами, был щедрым и открытым, умелым в быту, вот только питал слабость к женщинам. Он был не прочь пофлиртовать, и среди его учениц было немало таких, которые ему нравились, а им нравился он. Он клялся, что ни с кем у него нет ничего серьезного. Однако Фан Ло чувствовала, как неожиданно тепло и нежно звучал его голос, когда он разговаривал с девушками по телефону или при встрече, за чашечкой кофе. Несколько раз она устраивала ему сцены, пока вконец не измучилась и не сказала:

– Давай разойдемся. И ты будешь свободен, и я.

Но Ян Цзиньгэ совсем не хотел разводиться.

– Фан Ло, не делай проблему из ничего, хорошо? – сказал он. – Сейчас время такое. Мужчины общаются с женщинами, женщины с мужчинами – это нормальное явление. Почему ты не можешь принять меня таким?

Стоит сказать, что он был недурен собой, и это было приятным дополнением к его статусу университетского преподавателя. Нынешним девушкам как раз нравятся такие зрелые мужчины. Многие его ученицы так упорно добивались его внимания, что даже более стойкий экземпляр не остался бы равнодушным. Но Фан Ло тогда сказала:

– Я принимаю тебя и таким, но я очень устала. Я очень устала так жить!

И даже расставшись, они всё равно продолжали тянуться друг к другу. Порой даже Ян Цзиньгэ, чтобы скрасить свое одиночество, звонил по вечерам Фан Ло и говорил ей, игриво посмеиваясь:

– Ну что, соскучилась? Приезжай ко мне.

И так они провели не одну ночь. Друг у друга в объятиях они восстанавливали в памяти движения и очертания до мелочей знакомых тел. После развода страсть уступила место почтительности; в отношениях не было неловкости, зато проступило уважение. Ян Цзиньгэ называл это в шутку «интеллигентскими манерами». Вот только настоящей кульминации Фан Ло так ни разу и не испытала, как ни старался Ян Цзиньгэ и как ни помогала ему в этом она сама. Каждый раз, когда он, прерывисто дыша, спрашивал, хорошо ли ей было, она отвечала, что очень хорошо, и притворялась, что тоже взволнована, хотя на самом деле была спокойна, как водная гладь. Фан Ло не рассказывала об этом Ян Цзиньгэ ни в период замужества, ни после развода – не хотела наносить удар по его мужской гордости. А сколько существует пар с крепкими отношениями – как же они справляются? Но у нее-то сейчас всё совсем не так, да и прежде их скорее связывала быстротечная страсть, нежели настоящее супружество – пожили вместе и разошлись, о чем тут беспокоиться?

Теперь же ее бывший муж по-настоящему собирался строить новые отношения, и от этого в душе вдруг поднялось чувство потери и разочарования. Однако она сказала ему:

– Поторопись, а то фея твоя улетит.

Ян Цзиньгэ был явно недоволен таким ответом. Он хотел добавить что-то еще, но Фан Ло повесила трубку.

Ночью она несколько раз просыпалась, а утром к ней в дверь уже кто-то стучался, выкрикивая:

– Репортер Фан? Вам посылка!

Она набросила на плечи халат, поднялась с постели и открыла дверь. Ей подали плетеную бамбуковую корзинку.

В ней она увидела горку пурпурных ягод спелой вишни, на которые прозрачными бликами ложился свет. Фан Ло не удержалась и съела ягодку – она оказалась свежей и, в отличие от сладких северных сортов, чуть кисловатой, но очень приятной на вкус. Фан Ло спросила, от кого посылка, хотя была уверена в том, что это подарок хозяина гостиницы. Девушка на стойке регистрации ответила, что не знает точно – какой-то мужчина пришел, оставил корзинку и ушел. Пока Фан Ло ела вишню, она вдруг подумала о Ша Лу. В Пекине он ей однажды сказал:

– Учитель[8] Фан, когда вы приедете к нам в Лунчуаньхэ, обязательно попробуйте нашу вишню, она очень вкусная.

– Вы сами ее сажали? – спросила Фан Ло.

Ша Лу покачал головой и ответил:

– Мой отец сажал.

3

Дальше съемочная группа планировала отправиться вверх по течению, в горы Ушань[9], но Фан Ло решила не ехать вместе со всеми. Она сказала Сяо Дину:

– Пока вас не будет, я попробую отыскать Ша Лу.

Сяо Дин обрадовался, но, засомневавшись, спросил:

– Он живет в этих горах у реки – и ты туда… в одиночку?

– По-твоему, Три ущелья – какая-то первобытная стоянка? – успокоила его Фан Ло. – Здесь кругом люди. Не волнуйся.

Она была не только красивой, но и очень решительной. Сяо Дин нехотя кивнул.

Было очевидно, что в этом маленьком городе важных посетителей встречают по заведенному порядку. Ко всякому гостю, тем более к репортерам столичного телеканала, вроде Фан Ло, особенно если они освещали какие-нибудь не самые заурядные темы или кого-то разоблачали, обычно приставляли сопровождающего. Иногда их набиралась целая группа, и они устраивали гостям радушный прием, включавший в себя обильные застолья. Сначала простого журналиста на обед водил сам начальник уездного бюро, и только потом уже он назначал гостю компаньона.

Фан Ло не хотела никаких таких церемоний, но не знала, как добраться до Лунчуаньхэ. Вдруг она вспомнила о наставнике из дома культуры, который сделал запись песни Ша Лу, и позвонила туда. Ответил человек, который очень-очень быстро затараторил на местном диалекте[10]:

– Наставник сейчас на берегу реки…

Дальше Фан Ло ничего не разобрала и поехала прямо в дом культуры, чтобы всё разузнать.

Она и подумать не могла, что дорога окажется такой трудной. Маленький город находился в горах, и все улицы, кроме единственного широкого проспекта, петляли вверх и вниз вдоль склонов. Дом культуры располагался на середине склона, и нужно было подниматься далеко вверх по бесконечным каменным ступенькам извилистого переулка. Фан Ло вошла во двор и увидела группу нарядно одетых мужчин и женщин, танцевавших саюэрхэ – траурный танец района Трех ущелий. Стараниями местных жителей он вошел в разряд площадных, и каждый вечер на единственной площади городка собиралась толпа, чтобы потанцевать. Здесь Фан Ло сообщили, что наставник уже вышел на пенсию и открыл чайную на берегу реки.

Фан Ло пошла к мосту, нависавшему над горными уступами. Его полотно плавно перетекало в тянувшуюся вдоль реки эстакаду – это была самая длинная улица в городе. Склонившись с моста и глядя на воды Янцзы, прохожий сначала ощущал не мощь великой реки, а только собственную незначительность. Люди на причале, садившиеся на корабль или спускавшиеся на берег, тоже казались маленькими, как муравьи. Чайная стояла у моста. Уже при входе посетитель проникался безмятежностью уездного городка. Люди, сидевшие внутри за столиками, пили чай, откинувшись на спинки стульев и слушая, как человек у окна играл на хуцине[11] мелодию «Скаковая лошадь». Сильный, яркий звук инструмента напоминал топот конских копыт.

Немолодой уже человек с чайником в руке, прихрамывая, подошел к Фан Ло и шепотом пригласил ее сесть, предложив чашку раннего чая. Она кивнула, а когда хуцинь отзвучал, похвалила мастерство исполнителя и, привстав, спросила у музыканта:

– Простите, это вы наставник из дома культуры?

Мужчина, игравший на хуцине, поднял голову и с улыбкой указал на хромого старика, который неторопливо заваривал для Фан Ло чай:

– Вот он.

– Вы приехали, чтобы увидеться с Ша Лу? – поинтересовался старик.

Фан Ло не ожидала такого вопроса:

– Откуда вы узнали?

– Город маленький, но такой большой, – уклончиво ответил тот.

Люди в чайной, похоже, знали Ша Лу, потому что наперебой заговорили:

– Ша Лу? Да он давно вернулся к себе в Лунчуаньхэ!

Возможно, такова особенность жителей побережья Янцзы: обитатели маленького городка сердечны и словоохотливы, говорят громко, перебивая друг друга, а если рядом с ними окажется приезжий, они стараются еще усерднее.

Они много раз видели Фан Ло по телевизору и знали, что их группа приехала сюда на съемки. Они сообщили ей, что именно наставник, всю жизнь занимавшийся народными песнями, отыскал Ша Лу в горах. В молодости он ходил по деревням, собирая образцы местного фольклора, и составил несколько десятков сборников народных песен. Его, казалось, не волновали ни деньги, ни жилищный вопрос.

– Это из-за народных песен и сказок у нашего наставника ноги хромые, – объяснил музыкант, игравший на хуцине. – Он как-то раз поехал в Лунчуаньхэ собирать песни жителей гор, свалился с утеса и чуть не погиб. Ему повезло – его спасла сестрица Семечко. Это его жена.

– Это уже позже произошло, – сказал старик, наливая всем чай. – Вы поменьше болтайте, а то наша гостья из Пекина потом над вами посмеется.

Фан Ло слушала их и улыбалась. Повседневные заботы – а их всегда был бесконечный ворох – сразу отступили далеко-далеко. Перед ней стояла чашка с ранним чаем из почек листьев, собранных до праздника Цинмин[12]. От чашки шел пар. После первого глотка оказалось, что чай совсем не крепкий, но на вкус чистый, мягкий, даже сладковатый.

Видя, что наставник с чайником в руках собрался выходить из кухоньки, Фан Ло тихонько туда зашла. Помещение было длинное, но узкое и потому тесное, плита протапливалась углем; на огне стоял чайник – его протирала пожилая женщина в фартуке, и он блестел, словно начищенное медное зеркало. Заслышав шаги, старушка подняла голову и, увидев Фан Ло, улыбнулась. Ее лицо с большими глазами, окруженными сетью тонких морщинок, имело овальную форму, как семечко, и излучало спокойствие. В молодости она, вне всякого сомнения, была очень красивой.

Наставник обернулся, заметил Фан Ло и торопливо сказал:

– Эй, да здесь жарко и дымно, выбирайтесь-ка отсюда и садитесь в зале!

Он посторонился, чтобы пропустить ее к выходу. Фан Ло уже направлялась в сторону двери, как вдруг услышала слова женщины, обращенные к наставнику:

– Ша Лу в Лунчуаньхэ, в деревне Мапинцунь.

Фан Ло обернулась, но старушка по-прежнему протирала чайник.

– Нужно вернуть Ша Лу его песенную палочку, – сказала она.

– Зачем ты ей это рассказываешь? – с недоумением спросил старик.

Он вывел Фан Ло из кухоньки и усадил возле окна, которое выходило на реку, а потом вздохнул:

– Не принимайте всерьез старухину болтовню.

– Это она сестрица Семечко? – поинтересовалась Фан Ло.

– В молодости ее так звали, – ответил наставник. – Она по соседству с Ша Лу жила – вот и вспоминает его постоянно.

– Ша Лу выступал в одной из наших программ, – поделилась с ним Фан Ло. – Мы на него возлагали большие надежды, но он исчез прямо перед выступлением. Только записку оставил, что потерял какую-то песенную палочку. Что это такое? Что-то ценное?

– Может, для кого и ценное, но это просто деревянная палочка. Может, для кого и не ценное, но иные готовы жизнь за нее отдать!

Старик налил Фан Ло еще чая, поднес ей тарелку риса. Он не был таким разговорчивым, как другие жители городка, и просто отвечал на вопросы, когда его спрашивали.

За окном виднелись величественные горные массивы, сквозь них через ущелья проталкивалась бурная река. Горы таинственно молчали. Что же таится в их глубине? Поколения сменяют поколения, исчезают без следа – что они приносят, что забирают с собой? Кто даст ответ?

– Далеко ли отсюда до Лунчуаньхэ? – тихо спросила Фан Ло.

Старик бросил на нее быстрый взгляд.

– Вы хотите туда поехать? Вряд ли вам там обрадуются.

И неожиданно добавил:

– Я раньше к Ша Лу чуть не как к сыну относился, но шесть лет назад он со мной разругался.

– Как? – удивилась Фан Ло. – Но те песни, которые вы записали… Разве их не Ша Лу поет?

– Нет, не он, это я много-много лет тому назад записывал его отца. Вот кто настоящий наставник и знаток этих песен!

Тон у старика стал каким-то подавленным:

– Ша Лу совсем такой, как его отец. Немного странный, вроде и хороший, если так посмотреть, но как шлея под хвост попадет, ничем из него дурь не выбьешь. Мы уже несколько лет не общаемся, я о нем только от других узнаю.

Тут Фан Ло поняла, почему в эти дни ей казалось, будто песни Ша Лу в записи звучат не совсем так, как в Пекине. Голос был более хриплым, но и более мелодичным. Она даже подумала, что это из-за звукозаписывающего оборудования. И тогда она сказала:

– Наставник, спасибо, что столько всего рассказали мне о Ша Лу. Но я вас еще кое о чем попрошу.

Старик бросил на нее настороженный взгляд.

– Я слышала, – продолжала Фан Ло, – что у вас тоже есть песенные палочки. Можно на них посмотреть?

Старик с явным нежеланием ответил:

– Есть, и давно, но уже много лет они заперты в сундуке, и открыть их я велел только после моей смерти.

С этими словами он поднялся и захромал прочь, всё еще держа в руках чайник. Фан Ло продолжала сидеть у окна. Она пила чай, глоток за глотком, и спокойно ждала, оставаясь совершенно неподвижной. Когда старик вернулся, она снова окликнула его:

– Наставник, скажите, а как местное правительство относится к вашим «Сборникам народных песен»? Наш телеканал может организовать их распространение.

Старик снова вздохнул и пригласил ее пройти с ним на верхний этаж.

Они очутились перед дверью, которая вела в маленькую комнатку. Внутри рядком стояли большие сундуки; старик открыл один из них и извлек из его недр деревянный ящичек, источавший запах сандала. На ящичке висел замок – старик аккуратно открыл его ключиком, который носил при себе. Фан Ло присмотрелась: там лежали две деревянные палочки желтовато-бурого цвета длиной около одного чи[13]. На них были выгравированы линии разной глубины, которые складывались в узоры.

– Это и есть песенные палочки? – спросила Фан Ло.

Старик затаил дыхание, будто боялся к ним прикоснуться и нарушить их покой.

– Верно.

Он осторожно вытащил их из ящичка и сказал:

– Эта палочка использовалась при маньчжурском императоре Юнчжэне[14], во дворце правителя местных малых народностей, а вот эта, из розового дерева, досталась нам от предводителя мяо[15].

– Можно потрогать? – попросила Фан Ло.

Старик передал ей палочки. Девушка бережно взяла их в руки. Под ее пальцами лежали твердые изломы неровных узоров. А старик в это время рассказывал о том, что с древних времен Три ущелья славились песнями и танцами, в которых до сих пор искусны и потомки жителей древнего царства Ба[16], и люди из племен мяо. Особенной пышностью отличаются их праздники, свадьбы и траурные церемонии, когда песни льются подобно весенней реке, поются и поются без конца. Запевала обычно держит в руке песенные палочки. Выгравированные на них узоры, местами более глубокие, местами менее, – это способ записи слов. Исполнитель может всю свою жизнь усердно вырезать такие орнаменты. Стоит ему только прикоснуться к палочке, и он вспомнит волшебные строчки.

Фан Ло водила пальцами по узорам и не понимала, как их бесконечное многообразие связано со словами песен. Наставник объяснил, что исполнитель придумывает узоры сам, будто изобретает новый язык. Символы эти очень специфические: одни предназначены для записи какой-нибудь истории, другие – для описания времени. Понимают выгравированное только сами исполнители, поэтому у каждого из них свои песенные палочки. Другим людям держать их у себя незачем – пользы от этого никакой.

– Так вот почему Ша Лу слова забывал, – поняла наконец Фан Ло.

Она вспомнила, как тот постоянно тер друг о друга ладони, будто в руках у него чего-то не хватало, словно он потерял что-то ценное. Но куда же подевалась его палочка?

– А если палочка вдруг потеряется? – спросила Фан Ло. – Неужели нельзя вырезать новую?

Старик, помолчав, ответил:

– Всё не так просто.

Тут на лестнице зашелестели шаги, и в комнатку вошла сестрица Семечко, как всегда, в фартучке. Старик к этому времени уже запер палочки обратно в ящичек, который продолжал держать в руках. Сестрица Семечко удивленно посмотрела сначала на ящичек, потом на старика.

– Ты зачем сюда поднялась? – спросил он у жены. – Иди-ка по своим делам.

Сестрица Семечко долго смотрела на него, и оба молчали. Фан Ло стало неловко, и она отошла в сторону. И вдруг сестрица Семечко накинулась на мужа:

– И долго еще ты будешь их прятать?

– Не твое дело! – огрызнулся старик.

Назревала ссора, и Фан Ло было уже совсем неудобно там оставаться, поэтому она просто попрощалась с ними и направилась к выходу. Старик и сестрица Семечко проводили ее одними глазами, молча.

4

Первое, что поразило Фан Ло, – это бирюзовые воды Лунчуаньхэ. Вместе с другими пассажирами она сидела в деревянной лодке, изящной, как девичья талия; ее изумляло, насколько глубокой и яркой была вода, бесшумно и мягко, как шелк, скользившая вдоль борта. Казалось, будь сейчас у нее в руках ножницы, эту бирюзовую ткань можно было бы разрезать. Горы тоже были изумрудно-зелеными, и всё вдали насквозь пропиталось зеленоватыми оттенками. Хотелось взять эту зелень прямо в руки и хорошенько отжать, чтобы она густым соком стекала по склонам.

Настроение у Фан Ло с каждой минутой становилось всё лучше. Оно испортилось вчера ночью, когда она вернулась из чайной, – ей снова позвонил Ян Цзиньгэ и начал докучать разговорами о своей новой подруге: мол, ей нравятся дорогие бренды, с самого утра она потащила его в торговый центр «Яньша», прямиком в бутик Louis Vuitton, купила себе платье и сапоги, потратила на них сумму, равную его месячному заработку с учетом дополнительного дохода… Фан Ло не выдержала:

– Мне-то ты дай бог чтобы шоколадку купил – и то говорил, что это слаще всего на свете. А теперь тебя учат сорить деньгами, просто замечательно!

И добавила:

– Ты мне всё это рассказываешь, чтобы я лопнула от злости или от зависти?

– Фан Ло, – сказал Ян Цзиньгэ, – ты ведь мне не чужая, мы же настоящая семья и до сих пор любим друг друга…

Но она заставила его замолчать и объявила:

– Вообще-то я собираю вещи. Завтра уезжаю.

Ян Цзиньгэ решил, что она возвращается в Пекин, и хотел узнать у нее номер рейса, чтобы встретить в аэропорту.

– Что? – удивилась Фан Ло. – Да я еду в Лунчуаньхэ.

Ян Цзиньгэ стал выведывать, что за Лунчуаньхэ и зачем ей туда ехать.

– Тебе-то что? – спросила Фан Ло, но сразу добавила: – Еду навестить одного исполнителя народных песен.

– Певца? – удивился Ян Цзиньгэ. – А сколько ему лет?

– Зачем тебе знать его возраст? – поинтересовалась Фан Ло и, не сдержавшись, тут же сказала: – Представь себе, настоящего певца так же сложно отыскать, как драгоценные камни в горах. У этого исполнителя очень необычный голос, просто уникальный! Если бы ты услышал, как он поет, ты бы меня понял…

Она выпалила это на одном дыхании, после чего в трубке повисло молчание. Фан Ло подумала, что связь прервалась, два раза окликнула Ян Цзиньгэ и только потом услышала его голос:

– Надо же, как ты взволнована!

– Не ехидничай, – ответила Фан Ло.

– Необычно, необычно, – продолжал Ян Цзиньгэ. – Ты разве продюсер или руководитель, чтобы так увлекаться каким-то певцом? Ты ведущая, зачем тебе певец?

Он стрелял словами, как из пулемета, и Фан Ло воскликнула:

– Ян Цзиньгэ, ты с ума сошел?

– Фан Ло, – отвечал он, – да что у тебя там за секреты? Совсем не хочешь со мной поделиться? Болтаешься непонятно где и непонятно зачем…

Она потом полночи не могла заснуть – злилась на него. Ей даже хотелось снова ему позвонить и попросить больше не давать ей никаких указаний и не вмешиваться в ее дела.

Но теперь, на лоне природы, среди удивительных пейзажей, все эти никчемные, бесплодные разговоры потеряли остроту и отошли на второй план. От своих попутчиков Фан Ло узнала, что на скалах по берегам реки есть немало так называемых висячих гробов[17] и древних навесных дорог, вдоль которых растут мандариновые деревья. Чжан Цзай, поэт эпохи Западной Цзинь[18], писал:

В ущелье в великом обилье гранаты растут.

Бела их кора, а соки – как чистый поток.

В Цзяннани[19] – тростник, Чжанъе же хурмою богат,

В Саньба – мандарины, в Гуачжоу – яблони цвет.

И равных плодам тем и древам в местах иных нет.

Мандарины Саньба – это и есть цитрусы Трех ущелий. Фан Ло приехала в такой сезон, когда плоды еще не созрели, лишь густая зелень деревьев со всех сторон покрывала горные склоны. Но Фан Ло подумала, что местный пейзаж и без плодов весьма живописен.

Они почти добрались до поселка Лунчуаньхэ. На тропинке, шедшей вдоль берега реки, показался мужчина. Он следовал за лодкой. Фан Ло сначала не обратила на него внимания, но вдруг сердце ее дрогнуло. Широкоплечий путник, одетый в темно-синюю холщовую рубаху, время от времени поглядывал на Фан Ло. Неужели это Ша Лу? Девушка присмотрелась: действительно, это был он. В порыве радости и удивления Фан Ло вскочила и замахала рукой в сторону берега, громко крича:

– Ша Лу!

Другие пассажиры лодки посмотрели на нее. Район Трех ущелий был туристической достопримечательностью, путешественники приезжали сюда из разных мест, и такой обмен приветствиями был обычным делом. Глядя на Фан Ло, ее попутчики тоже громко закричали:

– Ша Лу!

Мужчина на берегу услышал их и помахал в ответ рукой. Веселые туристы дружно запели, и песня «Сестрица в лодочке плывет, братец по берегу идет» звонко полилась над рекой.

Когда они причалили, Ша Лу ждал на берегу. Вид у него был немного растерянный. Он крикнул поверх людских голов:

– Учитель Фан!

И поверх голов Фан Ло ответила ему:

– Здравствуйте, Ша Лу!

Лодка качнулась под ее ногой, когда она хотела сойти на берег, и Ша Лу, наклонясь, взялся одной рукой за борт, а другую протянул Фан Ло. Она ухватилась за нее и спрыгнула с лодки. В какой-то момент весь вес ее тела лег на руку Ша Лу – она была как стальная.

– Ша Лу, как же вы узнали, что я приеду?

Он забрал у нее сумки и застенчиво улыбнулся. Его серьезное лицо становилось совсем детским, когда озарялось улыбкой – глаза сощуривались, а уголки губ ползли вверх.

– Они мне рассказали, – последовал ответ.

Он выговаривал каждое слово так, будто ронял драгоценность.

– Кто – они? – удивилась Фан Ло.

– Из поселка…

Фан Ло понимала, что эти новости наверняка прилетели в Лунчуаньхэ из уездного центра, но она и подумать не могла, что они дойдут до Ша Лу, и он придет ее встречать. На душе у нее стало радостно.

– Ша Лу, – сказала она с улыбкой, – мне нужно свести с вами счеты. Вы сбежали от нас, ничего не сказав, оставили меня на сцене совсем одну, я была в полной растерянности, и публика нам потом столько гневных писем писала, а Сяо Дин был так возмущен, что чуть не лопнул от злости…

Ша Лу покраснел.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

– Попросил прощения – и всё?! – воскликнула Фан Ло. – Да что с вами тогда случилось?

– Я слова забыл, – признался Ша Лу. И добавил, глядя Фан Ло в глаза: – Все строчки до единой. Честное слово.

Так за разговором они и не заметили, как поднялись на верхний берег реки – туда, где начинались улочки поселка Лунчуаньхэ.

– Куда вы меня поведете? – спросила Фан Ло.

Ша Лу остановился и ответил:

– Они сказали, чтобы я вас встретил и помог дойти до поселка.

– Разве мы уже не в поселке? Вы свое поручение выполнили, а теперь и меня послушайте. – Сказав это, Фан Ло продолжила: – Я ведь только для того сюда приехала, чтобы увидеться с вами и с вашим отцом. Никуда больше я не пойду.

День выдался солнечным, небо ярко просвечивало между скал. Фан Ло хотелось улыбаться, глядя на наивное лицо Ша Лу. Утром она встала рано, зачесала волосы в высокий хвост, надела кожаную куртку кофейного цвета, а на шею повесила серебряную цепочку с красивым медным амулетом, на котором были выгравированы слова из священного тибетского текста. Эту подвеску она отыскала на улице Баркор в Лхасе. Здесь, в затерянном среди скал и гор поселке, она выглядела так современно, так красиво и стильно!

– Я еще не обедала, – призналась она.

Ша Лу засуетился.

– Да? – Немного подумав, он предложил: – Тут есть место, где готовят лапшу с бараниной – хотите попробовать?

– Хочу, – ответила Фан Ло, пытаясь подражать его акценту.

Ша Лу перестал хмуриться и горделиво повел ее в сторону небольшого переулка, откуда доносился густой, резкий запах баранины. В дверях небольшой закусочной сновали посетители – одни входили, другие выходили. Явно сытый и очень довольный на вид человек с громкой отрыжкой прошел мимо. В зале были по-домашнему расставлены небольшие квадратные столы и деревянные стулья. Помещение заполнял серный запах, который бил прямо в нос. Фан Ло вошла внутрь и закашлялась. Ша Лу тут же взял два стула, вынес их на улицу и поставил у столика перед дверью. На один из них он усадил Фан Ло.

– У нас здесь, – сказал он, извиняясь, – много пользуются углем и серой. Неприятно?

– Не волнуйтесь, – ответила девушка.

Ша Лу ушел, чтобы сделать заказ, а после того, как вернулся, сказал:

– Учитель Фан, лапша здесь отменная и очень известная, рецепт вот уже несколько поколений передают друг другу.

– Правда? – удивилась Фан Ло.

Она заметила, что выражение лица Ша Лу стало гораздо естественнее, чем прежде, и говорить он стал более складно. Вскоре из закусочной их окликнули:

– Лапша готова!

Ша Лу поднялся, чтобы забрать заказ. Тарелки были огромные, размером с тазик – у Фан Ло там могло уместиться лицо. От лапши шел горячий пар, она плавала в густом слое ярко-красного масла, а сверху были рассыпаны колечки зеленого лука, кусочки чеснока и имбиря. Тонко нарезанные алые ломти баранины прятались в маслянистом бульоне. Взяв в руки тяжелую тарелку, Фан Ло сказала:

– Ша Лу, это слишком большая порция. Я столько не съем.

– Попробуйте сначала, – ответил он. – А там посмотрите.

Фан Ло попробовала немного – и острое жжение, коснувшееся кончика языка, мгновенно пробрало ее до самого нутра. Она не сдержалась и, засмеявшись, втянула воздух.

– Просила же я, чтобы не было острого перца…

Ша Лу сказал:

– Я им говорил, чтобы они вам его не добавляли, а просто положили немного баранины.

Фан Ло взглянула на его тарелку. Там высилась горка ярко-красного острого перца, и вся лапша окрасилась в алый цвет.

– Ша Лу, а вы, я смотрю, специалист по жгучему перцу!

Ша Лу ответил с благодарной улыбкой:

– Учитель Фан, вы мне в Пекине постоянно острый соус покупали.

– Мы боялись, что вы из-за этого соуса голос посадите, – сказала Фан Ло. – А вы, наоборот, говорили, что у вас зуд в горле начинается, если вы соуса не поедите, а когда начинаете петь – вас разбирает кашель.

Она вспомнила, как Ша Лу кашлял на репетиции, неуклюже согнувшись, и невольно рассмеялась, а он рассмеялся в ответ.

– Учитель Фан, вы очень добрая.

От этих слов Фан Ло немного смутилась.

Сначала ей было невыносимо остро глотать эту лапшу, но постепенно язык ее онемел, и ощущение остроты прекратилось. Было так вкусно, что даже слюнки потекли. Незаметно она съела всю лапшу, оставив на дне тарелки лишь немного бульона.

В ней проснулось что-то легкомысленное, и она воодушевленно сказала:

– Пойдемте!

Ша Лу поспешил оплатить обед, аккуратно спрятал в карман сдачу, а потом спросил у Фан Ло:

– А куда?

Она вскинула брови:

– К вам, в Мапинцунь!

Лицо у Ша Лу вдруг стало напряженным.

– Что-то не так? – спросила Фан Ло.

– Учитель Фан, – сказал Ша Лу, – там всё очень бедно. Это дом моего брата и отца. Жена брата поехала в Шэньчжэнь[20] на работу. Их ребенок остался дома…

– Все это давно мне известно, – ответила Фан Ло. – Идемте.

5

Деревня Мапинцунь отличалась от деревень северной части Китая тем, что дома там не располагались рядами. В Трех ущельях люди селились разрозненно по обоим берегам реки, небольшими группами строили себе дома, чтобы скрываться от ветра и дождя, и деревня не выглядела единым поселением. Ша Лу с поклажей в руках довел Фан Ло до перекрестка, остановился и, немного помедлив, сказал:

– Там – дом деревенского старосты.

Он указал на дом с белыми стенами и красной черепичной крышей, стоявший в долине.

– Учитель Фан, может быть, вам лучше там поселиться? У них хорошие условия – туалет, всё как в городе…

Ничего не отвечая, Фан Ло с силой вырвала у него из рук свою сумку, забросила ее за спину и быстро пошла вперед. Ша Лу шел вслед за ней, стараясь не отставать:

– Учитель Фан, вы куда?

Фан Ло, не обращая на него внимания, продолжала идти. Ша Лу догнал ее, ухватил за сумку и сказал:

– Там дорога в горы, и скоро уже стемнеет, а вы…

Фан Ло продолжала молчать. Но на самом деле ей было смешно, ведь она рассердилась совсем как школьница. Она невольно замедлила шаг, поскольку Ша Лу всё еще тянул ее за сумку, и ответила:

– Вы же сами предложили мне поселиться у деревенского старосты. Куда же вы теперь меня тащите?

– Но его дом вовсе не там!

Лицо у Фан Ло стало серьезным:

– Ша Лу, разве мы не договаривались, что я по поручению Сяо Дина специально поеду к вам и никуда не пойду, кроме вашего дома?

– Ну хорошо, – сдался он.

Они миновали небольшую мандариновую рощу.

– Вот мы и пришли, – сказал Ша Лу, указывая на деревянный дом впереди.

Даже для такого захолустья, как Мапинцунь, этот дом был ветхим – глинобитные стены, дощатые перекрытия, очень маленькие окна… На пороге сидел старик, внешне напоминавший Ша Лу. Его возраст тоже было сложно определить. Ему можно было дать лет шестьдесят с небольшим, но лицо его было морщинистым, как у семидесяти- или восьмидесятилетнего. Он сидел с опущенными глазами, но видел, судя по всему, неплохо, потому что уже издали заметил, что к дому подходит Ша Лу со спутницей. Губы его шевельнулись.

– Это мой отец, – сказал Ша Лу.

Фан Ло не успела заговорить, как старик поднял глаза, острые как шило, и сказал:

– Без дела к чужим не ходят.

Фан Ло испуганно улыбнулась:

– Это вы мне говорите?

Ша Лу в ответ прошептал:

– Мой отец немного чудаковат, порой говорит странные вещи…

А отец Ша Лу бормотал себе под нос:

– Разлилась великая река, наполнила реки малые, коль появится еда в котле – так появится она и в миске…

– Дядюшка Ша, – сказала Фан Ло, – я слышала, вы хорошо поете.

Отец Ша Лу продолжал, глядя вдаль:

– Если вода далеко, жажду она не утолит. Повесил на пояс жабу – и выдаешь себя за охотника?

– Что это он говорит? – спросила Фан Ло у Ша Лу.

– Учитель Фан, мой отец с утра до вечера говорит вот такое. Вы его не спрашивайте ни о чем. Заходите в дом, отдохните немного.

Он провел Фан Ло в боковую комнатку. У стены стояла старомодная кровать с подножкой и москитной сеткой – она сама могла сойти за небольшую комнату. Фан Ло с любопытством ее оглядела. Ша Лу вытащил из ящика простыню, наволочку и пододеяльник в мелкий ярко-красный цветочек. Белье источало запах камфоры. Фан Ло заметила, что постельные принадлежности новые.

– Да, – сказал Ша Лу, – это нам в деревне подарили, когда мы переезжали.

За окном уже сгустились сумерки. Ша Лу потянул вниз шнурок лампы, и комнату наполнил теплый свет.

Фан Ло, склонив голову, следила за тем, как он неуклюже и старательно стелет постель. Она не стала ему помогать, но ей стало интересно – как же он справляется с повседневным бытом? Ша Лу почувствовал себя неловко, поймав на себе ее пристальный взгляд, и робко спросил:

– Учитель Фан, вы… куда вы смотрите?

– На вас, – ответила Фан Ло.

Ша Лу покраснел, на кончике носа у него повисла капля пота, и Фан Ло рассмеялась.

Ужинали они довольно поздно. Ша Лу нарезал солонину, собрал овощи в садике за домом. Ужин очень понравился Фан Ло. Она вдруг вспомнила, что Ша Лу рассказывал о своей дочери и племяннике, и спросила, где же дети. Ша Лу ответил, что его брат должен работать в эти дни, поэтому детей оставил у сестры на другом берегу реки.

Отец Ша Лу сидел во главе стола, пил кукурузное вино и вдруг произнес:

– Тащит корова три даня[21] пшеницы – сколько из них для меня?

– Вы красноречивы, дядюшка Ша, – сказала Фан Ло.

– Братом зовешь, да за оружие хватаешься, – с серьезным видом продолжал отец Ша Лу и сделал еще глоток вина. Фан Ло отвернулась и шепотом спросила у Ша Лу:

– Ваш отец давно такой?

– Всего несколько лет, – ответил Ша Лу и добавил чуть погодя: – в тот год у него отобрали песенные палочки – вот он таким и стал.

У Фан Ло невольно сжалось сердце – она вспомнила о палочке, которую Ша Лу потерял в Пекине. После ужина он сложил столовые приборы в бамбуковую корзину, отнес их на кухню и помыл. Фан Ло видела, что лампочка там очень тусклая, но Ша Лу со всем быстро управлялся. Казалось, ему удается всё что угодно. Закончив мыть посуду, он отправился кормить свиней и коров. Фан Ло вышла следом за ним во двор, сначала ходила туда-сюда, а потом захотела пойти прогуляться, но Ша Лу поспешно ее окликнул: в поселке все держат собак – ночью они могут укусить незнакомца.

Фан Ло, не найдя для себя никакого занятия, вернулась в дом. В углу гостиной она увидела телевизор, подошла к нему, включила. В комнату неожиданно ворвался пугающий громкий звук, похожий на взрыв. Потом всё стихло. Придя в себя, она поняла, что это телевизионные помехи: изображение на экране отсутствовало, он был весь в белых точках. От этого у Фан Ло вскоре зарябило в глазах, зазвенело в ушах, и она поспешно выключила телевизор.

Рядом сидел отец Ша Лу.

– Соль на рану сыпется, – сказал он.

– Послушайте, у вашего отца возникла очень дельная мысль! – обратилась Фан Ло к Ша Лу, который ненадолго вернулся со двора.

– Нет в мире искренних людей, – старик поставил перед дверью маленький табурет и уселся на него, обхватив колени, склонив голову и глядя в пространство за дверью. На лице у него застыло пренебрежение. На улице было темно, листья шуршали на ветру, над речкой взошел месяц. Покой лежал над деревенькой, укрывшейся в горах.

Время здесь замедляло ход. Фан Ло думала, что уже очень поздно, но, посмотрев на экран мобильного телефона, обнаружила, что сейчас всего лишь восемь. В Пекине в это время только начиналась ночная жизнь. Фан Ло и Ян Цзиньгэ часто встречались с друзьями, иногда вместе ходили поесть вкусно приготовленное мясо, плавали на лодке по Хоухаю[22], потом отправлялись в бар выпить по глоточку вина, пели песни и не замечали, как всю ночь проводили без сна. А утром нужно было идти на работу. Такой у них был образ жизни: ложились поздно, вставали рано и, совершенно неотдохнувшие, ехали в пробках на работу. Тогда у Фан Ло и появились темные круги и легкая припухлость под глазами. Теперь все эти люди, шум и суматоха остались далеко-далеко.

Телефон Фан Ло прожужжал несколько раз, на экране высветились пропущенные вызовы. Сейчас ей не хотелось ни с кем разговаривать, поэтому она заранее отключила звук и отправила Сяо Дину сообщение о том, что уже встретилась с Ша Лу. Продюсер тут же велел ей пригласить певца в Пекин, где они организуют для него специальную программу с достойным вознаграждением.

Она вернулась в боковую комнату в надежде, что увидит там Ша Лу, но он всё время был занят. В тусклом свете еле просматривались очертания крыши, а он всё не возвращался. Деревянные стены пропускали все звуки: было слышно, как он стирает одежду в кухне, как плещется вода. Этот одинокий человек пробуждал в сердце Фан Ло острую жалость.

Некоторое время спустя Ша Лу принес Фан Ло кусочек мыла и горячую воду в эмалированном тазике. На дне его красовались узоры в виде ярко-красных гранатов, а с края свешивалось чистое полотенце. Девушка заметила, что глаза Ша Лу сияют, а на щеках горит румянец, и ее охватила радость. Значит, он и впрямь рад ее приезду. От этой мысли у нее потеплело на сердце, и она разом опустила руку в воду. Вода была слишком горячей, и Фан Ло вскрикнула. Ша Лу тут же бросился на помощь:

– Что случилось?

Фан Ло встряхнула рукой:

– Очень горячо.

– Дайте посмотреть. – Ша Лу взял ее за руку и огорченно сказал: – Все из-за меня. Я боялся, что вода прохладная. У нас в горах ночью очень сыро, и вам может быть холодно.

Его ладонь была горячей и влажной, не то от воды, не то от волнения. По всему телу Фан Ло пробежало тепло, и она сказала:

– Ничего, я только слегка обожглась.

– Есть хорошая мазь, давайте помажу, – продолжал Ша Лу.

Он повернулся, взял с полки маленький пузырек и объяснил, что это снадобье получают, вываривая панцирь панголина, и оно очень хорошо снимает ожоги. Ша Лу крепко держал Фан Ло за руку и растирал ее покрасневшие пальцы прохладным молочно-белым бальзамом.

– Ну, достаточно, – сказала Фан Ло, – хватит мази.

Говоря это, она не отводила рук, и Ша Лу так и продолжал растирать ее пальцы.

– Ша Лу, я вам столько забот прибавила… вам не в тягость?

Опустив голову, он глядел на ее руку.

– Но вы же мой гость! – воскликнул он и добавил: – Иногда я включал телевизор, хотел увидеть…

– Увидеть что? – спросила Фан Ло.

Ша Лу немного смутился:

– Посмотреть ваш канал… но сигнал был плохой.

Фан Ло с деланной непринужденностью спросила:

– Неужели вы искали программу, которую я веду?

Ша Лу молча кивнул, но на его щеках от улыбки заиграли морщинки.

– Ша Лу, да вы, оказывается, умеете подольститься!

Он поднял голову.

– Нет. Мне просто нравится смотреть на вас, учитель Фан.

– Не зовите меня так, – попросила Фан Ло. – Это ваш отец – учитель, только и говорит, что стихами.

– Мой отец в молодости пел, – вздохнул Ша Лу. – А теперь того, что недавно случилось, не помнит, но слова своих песен нет-нет – да по строчке выдаст.

Так они говорили и даже не замечали, что держатся за руки. Фан Ло всё время сидела с вытянутыми ногами, и они начали неметь. Она пошевелилась, и Ша Лу, будто испугавшись, отпустил ее руку. Вдруг они оба перестали находить нужные слова. Кругом было необычайно тихо. В этой тишине они слышали, как всё тяжелее и тяжелее становится их дыхание, словно посреди ночи где-то без устали работают кузнечные мехи.

Вдруг из другой комнаты долетел надрывистый кашель старика, сопровождаемый невнятным бормотанием. Ша Лу беспомощно стоял перед своей гостьей.

– Учитель Фан, – сказал он, – ложитесь спать пораньше.

И, не дожидаясь ее ответа, вышел из комнаты, будто спасался бегством.

6

Необъяснимое разочарование разливалось по сердцу Фан Ло.

Но очень скоро она удивилась тому, что вообще его испытывает. Она со смущением обнаружила, что желание, которое пряталось в ее душе, бездумно выползает наружу, копошится, как маленький безымянный зверек.

Неужели ей нравится этот мужчина? Это напоминало открытие Нового Света Колумбом. В океане ее души маленькая лодка, ведÓмая чувствами, пережила уже немало трудностей, борясь с волнами во мраке, а она этого даже не осознавала. Теперь эта лодочка добралась до твердого берега, с грохотом натолкнулась на риф – и Фан Ло внезапно прозрела. Оказывается, ей уже давно полюбился этот крестьянин, живущий в горной глуши.

Полуночный звонок не удивил Ян Цзиньгэ. Напротив, он поспешил сказать:

– Ну наконец ты позвонила! Я тебе столько раз набирал, а ты всё не отвечала, я даже испугался, что с тобой что-то случилось. Если бы ты и завтра мне не ответила, я бы обратился в полицию.

Фан Ло немного растрогали его слова. Ей всё-таки было приятно, что кто-то о ней заботится. И она ответила:

– Я выбираю места для съемки музыкального фильма «Люди царства Ба». В горах плохая связь. Хотела тебе перезвонить, но не дозвонилась.

Ян Цзиньгэ перестал волноваться, и речь его стала спокойнее.

– А, вот оно что. – Он широко зевнул. – Так поздно, а ты всё еще не спишь?

– Я уснула было, но вспомнила, что надо тебе позвонить.

Ян Цзиньгэ лукаво рассмеялся и прошептал:

– Да ты никак по мне соскучилась?

– Ян Цзиньгэ, – остановила его Фан Ло, – ты поосторожнее там, а то твоя подруга тебя услышит и три дня, не меньше, будет на тебя дуться.

– Да не волнуйся ты, – беспечно возразил Ян Цзиньгэ. – У нее более свободные взгляды, чем у тебя. Она никогда не спрашивает меня о моих личных делах. Да к тому же она и злится вполсилы, не то что ты. Ты постоянно ворчала.

– Вот из-за этого-то у нас ничего и не получилось, – сказала Фан Ло. – Иначе с чего бы мы расстались? Я видела ее фотографию, которую ты мне вчера прислал. Ей идут светлые волосы – смотрится очень современно.

– Они крашеные, – Ян Цзиньгэ, хохотнув, понизил голос.

Фан Ло догадалась по его шепоту, что он не один, и тут же заметила:

– Ага, так она сейчас у тебя!

Ян Цзиньгэ некоторое время молчал, а в душе Фан Ло зрело недовольство.

Наконец он сказал:

– По правде говоря, она давно ко мне переехала, но мы живем наполовину раздельно – в разных комнатах.

– Не надо в детали вдаваться, – попросила Фан Ло. – Хочу только напомнить, чтобы никто не трогал мою подушку. Думаю, когда я вернусь домой, заберу у тебя все свои вещи.

Когда они разводились, Фан Ло не претендовала на квартиру, потому что покупал ее Ян Цзиньгэ и за нее нужно было платить в рассрочку еще восемь лет. Фан Ло просто забрала свою одежду, а некоторые вещи на время оставила у него.

– И зачем это? – спросил Ян Цзиньгэ. – Да, брак у нас распался, но мы ведь остаемся друзьями, продолжаем любить друг друга, разве не так?

– Любить друг друга? – изумленно ответила Фан Ло. – Ну всё, заканчивай звонить мне по поводу и без. Мы уже расстались. Не притворяйся, что хочешь как-то удержать прошлое. Ты не Лу Ю, а я не Тан Вань[23].

Если бы Ян Цзиньгэ стоял сейчас перед ней, она бы непременно увидела, как у него краснеет кончик носа – обычно так бывало, когда он злился. Но она только услышала, как переменился его голос:

– Фан Ло, и ты тоже не думай, что я твой муж и ты можешь меня ругать, как тебе вздумается. Я просто проявил заботу по отношению к тебе, а ты не желаешь это принять!

Фан Ло молчала.

– Да скажи хоть что-нибудь! – воскликнул Ян Цзиньгэ.

– Уже поздняя ночь, – вздохнула Фан Ло. – Чего ты хочешь, чтобы я сказала?

– Ты тогда говорила, что к какому-то певцу едешь, – сказал Ян Цзиньгэ. – Что, доехала?

– Да, – сказала Фан Ло. И со злорадством добавила: – Я сейчас у него.

В трубке что-то стукнуло – не то сигнал пропал, не то Ян Цзиньгэ что-то уронил.

– А он… Он сейчас где? – как будто задыхаясь от ярости, спросил Ян Цзиньгэ.

Фан Ло понизила голос:

– Спит, конечно.

– То есть у него дома красавица, от которой глаз не отвести, а он спокойно заваливается спать? – В голосе Ян Цзиньгэ послышалось непонимание. – Да он ненормальный! Фан Ло, ты совершила ужасную ошибку!

Фан Ло возмутилась:

– Хватит чушь нести! Это моя работа, понял?

– Тут дьявол с богом борется, – сказал Ян Цзиньгэ, – а поле битвы – сердца людей.

– Ты еще способен на такие глубокомысленные речи? – съязвила она.

– Фан Ло, тебе бы подучить литературу. Это Достоевский.

– Хватит строить из себя высокодуховную личность. Оставь эти штучки для своих учениц.

– А ты не смотри на то, что я целые дни с девчонками провожу. Признайся – ведь ты тоже человек беспокойный. И в этом нет ничего плохого. Разве мы сейчас не разрабатываем инновации? Без инноваций не было бы и сегодняшнего Китая. Тебе, Фан Ло, просто нужно найти свое направление. Мы не вчера из-за парты вышли. Я-то могу выдержать многое, но ты, прости за откровенность, на это не способна.

Фан Ло сжала в руках телефон и прислушалась. Она смутно уловила какой-то шорох. Конечно, это Ша Лу встал – его разбудил разговор за стеной. Она перевела глаза на дверь. Они уже привыкли к темноте, а за окном разливался бледный лунный свет. Постучится ли к ней Ша Лу?

7

За окном вставал тусклый рассвет.

Фан Ло мирно спала в крестьянском доме в горах. Она не могла уснуть до глубокой ночи, и только под утро тихонько погрузилась в сон, сквозь который смутно слышала, как на улице кричат петухи и лают собаки. Через открытое окно до нее порывами долетал приятный свежий ветерок. Она снова услышала, как поет Ша Лу. По ее коже пробежали мурашки, а по телу прошла дрожь – как и в тот день, когда он впервые пел на их телеканале. Песни этого грубоватого на вид человека были так проникновенны, что взволновали Фан Ло даже во сне.

Она проснулась, но ей совсем не хотелось вставать – она любила поваляться утром в постели. В те годы, когда они с Ян Цзиньгэ еще были женаты, бывало так, что он уже возвращался из университета после занятий, а она всё была в полудреме и нежилась в кровати. Ян Цзиньгэ злился, ругался, а затем уходил под предлогом, что у него какое-нибудь мероприятие или конференция. Тогда Фан Ло лениво вставала, умывалась, причесывалась и, наконец, спускалась в кафе «Ёсиноя», чтобы поесть риса с говядиной и выпить горячего черного чая, а порой заходила в KFC. Иногда ей было просто-напросто скучно.

– Учитель Фан, пора вставать и завтракать! – прозвучал за дверью голос Ша Лу.

Дверь была полуоткрыта: в этом деревенском доме двери запирались при помощи деревянных задвижек, которые порой выскальзывали из своих прорезей. Фан Ло ждала, что Ша Лу откроет дверь, и она увидит его лицо. Но он просто стоял за дверью и тихонько звал:

– Учитель Фан!

– Да, я сейчас встану! – откликнулась она, но продолжала лежать без движения.

– Учитель Фан, – снова напоминал он, – я подготовил вам воду, перед дверью поставил.

Ей хотелось попросить его внести воду прямо в комнату, но она удержалась.

В кухне трещал огонь – Ша Лу уже успел сходить в горы и нарубить дров. Вчера вечером за ужином он рассказывал, что до начала зимы каждый день ходит в горы и возвращается домой с вязанкой дров. Около восточной стены поленница уже достает до крыши, можно всю зиму спокойно топить печку. Иногда он приносит с собой уголь. Раньше он стоил несколько юаней, но теперь цена поднялась до десяти. Жители Мапинцунь обычно просят кого-нибудь съездить за углем на тракторе, но у Ша Лу нет таких денег, а силы есть, вот он и ходит за углем сам. Нужно пересечь горы, пройти десять с чем-то ли[24]. Эта дорога идет дальше, за поселок Лунчуаньхэ. Фан Ло рассеянно слушала рассказ Ша Лу о повседневных сельских заботах и просто смотрела ему в глаза – они выражали неподдельную серьезность.

За дверью было слышно, как Ша Лу готовит на кухне. Оттуда доносился аромат листьев лотоса и запах дров. Фан Ло собралась с духом и окликнула его:

– Ша Лу, я слышала, как кто-то пел на берегу реки – это были вы?

– Да, – откликнулся он из кухни.

– Я еще подумала, что это сон. Это вы так жителей деревни утром будите?

Ша Лу не ответил. Фан Ло снова спросила с любопытством:

– Что вы готовите?

– Листья лотоса, – ответил он. – Я их на берегу собрал. И пампушки из кукурузной муки.

Пока они разговаривали, со двора донесся шум – пришла какая-то женщина, позвала Ша Лу, и он, отозвавшись, вышел. Фан Ло слышала только неразборчивые голоса, которые звучали всё громче и громче.

– Посмотри, есть что-нибудь? – спрашивала женщина.

– На что смотреть? – нетерпеливо и с напряжением в голосе спросил Ша Лу. – Корми своих свиней и готовь свою пищу.

Женщина повысила голос:

– Когда тебе что-то нужно, ты приходишь ко мне. А как я тебе один вопрос задам – так ты из себя выходишь.

– И где же я из себя вышел? – спросил Ша Лу и тихо добавил: – Я разрешил тебе засадить поле и денег не взял. Что тебе еще нужно?

Женщина продолжала демонстрировать недовольство:

– В деревне видели, как ты привел к себе городскую женщину. Вчера вечером и нынче утром ко мне народ толпами шел, и все спрашивали – ты что, в Пекине жену нашел?

Ша Лу рассердился и отрезал:

– А ты больше их болтовню слушай.

Тогда Фан Ло вышла во двор, и всё разом стихло. Напротив Ша Лу стояла краснощекая женщина лет двадцати с небольшим. Волосы у нее были зачесаны в хвост, их кончики пожелтели. На лбу проступали тонкие, не по возрасту, морщины. Увидев Фан Ло, она широко раскрыла глаза, но ничего не сказала. В ее взгляде смешались любопытство и сомнение. Фан Ло спросила хозяина:

– Ша Лу, у вас гости?

– Это моя сестра, – поспешно ответил он. И повернулся к женщине: – Возвращайся-ка поскорее домой. Тебя дети ждут.

Но женщина не уходила и как будто ждала чего-то. Ша Лу, отвернувшись, порылся в кармане. Шея у него покраснела. Он вытащил несколько мелких монет и сунул женщине в руку, подталкивая ее к дорожке, ведущей со двора.

– Иди-ка скорее назад. Будет время – я детей заберу.

Женщина схватила мелочь и проворчала:

– Детям мясо надо есть, а один цзинь[25] больше десяти юаней стоит…

– Столько солонины – и они не едят? – спросил Ша Лу.

– Где же солонину взять? – вздохнула женщина. – Она уже давно закончилась – когда мы картошку сажали.

Фан Ло подошла к ней, протянула несколько купюр в сто юаней, и та их машинально приняла. Ее пальцы – грубые, будто покрытые иглами, с чернотой под ногтями – коснулись руки гостьи. В сердце Фан Ло поднялась жалость. Только она собралась что-то сказать, как Ша Лу резким движением выхватил у женщины из рук деньги. Выражение его лица изменилось, между бровей залегли складки.

– Что это вы делаете? – громко спросил он. – Зачем?

Он все повторял этот вопрос, а женщина боязливо спрятала руки за спину и ответила:

– Она сама мне их дала.

С этими словами она заторопилась прочь, но, пройдя несколько шагов, обернулась и бросила взгляд на Фан Ло и Ша Лу.

Фан Ло не ожидала, что Ша Лу так разозлится из-за ее щедрости. Она и сама рассердилась, поддавшись какому-то неясному чувству. Ша Лу в тот момент стал еще более мужественным, мышцы на его лице, казалось, окаменели, губы плотно сжались, и на лице проступило выражение непреклонности. Фан Ло фыркнула, махнула рукой и вернулась в дом, где бесцеремонно съела пампушки из кукурузной муки, лежавшие на столе, а потом сказала:

– Ша Лу, если вы не рады меня видеть, я уеду. Чего это вы так злитесь?

Ша Лу ничего не ответил, только отдал ей обратно деньги. Сухо кашляя, подошел отец Ша Лу и пропел:

Утро к нам приходит с востока,

На западной дороге цветов так много,

Левой рукой срывай – на голову надевай,

Правой рукой сорви – за пазухой сбереги.

А потом снова закашлял и сказал:

– Сегодня пампушки сладковатые.

Фан Ло больше не разговаривала с Ша Лу. Она чувствовала себя бесстыдно занявшей чужой дом. Ведь у них нет ничего общего. Что держит ее здесь, что заставляет с видом гостя сидеть за столом? Этого она никак не могла понять.

Стол этот был самой ценной вещью в доме Ша Лу. В Пекине Фан Ло видела такую же изысканную мебель. На вид этот гарнитур – квадратный стол и восемь стульев – был старомодным, но сохранял прочность, потому что был сделан из знаменитого лавра района Сянъэси. Ша Лу рассказывал, что в год земельной реформы его отец получил этот стол как свою часть от имущества бывшего землевладельца. Фан Ло пошутила, что, если продать стол на рынке, на вырученную сумму можно купить неплохую новую квартиру в центральном городе уезда. А Ша Лу ответил, что его отец ни за что не поедет жить в город, даже если восемь носильщиков понесут его туда в паланкине.

Поглаживая блестящую столешницу, Фан Ло думала, что пора бы попрощаться, но вдруг услышала, как ее зовет Ша Лу:

– Учитель Фан, я собираюсь на реку, пойдете со мной?

Он как будто забыл о своем недавнем гневе и спокойно смотрел на Фан Ло. Она удержала слова прощания, которые готовы были сорваться у нее с языка, и кивнула ему.

8

Ша Лу отправился на реку Лунчуаньхэ рыбачить. Он спустил в воду сеть – рыбешки, заплывая в нее, выпутаться уже не могли. Ша Лу время от времени проверял сеть и вытаскивал оттуда улов. После дождя рыбы было достаточно много, но отец с сыном не слишком любили ее есть – боялись горло поцарапать. Поэтому Ша Лу варил уху для отца в основном из рыбы, которую покупал на небольшой улочке перед деревней.

С довольным видом он произнес:

– Сюда никто больше не приходит, я сам это место нашел.

Уголок этот, расположенный в излучине реки Лунчуаньхэ, находился в двух-трех ли от Мапинцунь, и здесь действительно было безлюдно.

Фан Ло наблюдала, как Ша Лу, закатав штанины, спустился к воде. Потом он оставил на берегу одежду и медленно вошел в реку там, где было поглубже. Его плечи, всегда открытые солнцу, сильно загорели, а спина так и оставалась бледной. Загар на плечах и белая кожа спины напоминали перевернутый треугольник. Река с виду была довольно глубокой, и Ша Лу, двигаясь вперед, постоянно закатывал вверх края своих просторных хлопковых шорт, которые наверняка были гораздо удобнее узких плавок, которые предпочитал носить Ян Цзиньгэ.

Ша Лу приподнял сеть. Вода стекала по его рукам вниз, к локтям, и он, стоя в воде, был необыкновенно хорош. Его обнаженное крепкое тело сверкало на солнце. Фигура у него была великолепная. Фан Ло плескала по воде ногами, сидя на песчаной отмели у берега.

– Рыба есть? – крикнула она ему.

Ша Лу высоко поднял сеть, которая, словно крона деревьев, колыхалась под взмахами рыбьих хвостов. Рыба была разная – и большая, и маленькая.

Ша Лу взял одну рыбку и бросил на берег. Она упала к ногам Фан Ло и затрепыхалась на отмели, стремясь поскорее улизнуть в глубину. Фан Ло вскрикнула и схватила ее. Скользкое тельце было длиной не более чи. Рыбешка извивалась в руках Фан Ло и напряженно раскрывала жабры, устремив к небу невинные круглые глаза. Фан Ло помедлила немного и отпустила ее. Отплыв поглубже, но еще не оправившись от испуга, рыбка метнулась вправо и влево, а потом с шумом нырнула – и вот уже видна только ее полосатая спинка, которая через мгновение скрылась под водой.

Ша Лу поднялся на берег со связкой рыбы в руках и смерил отмель взглядом.

– А та рыбина где?

– Я ее отпустила.

Ша Лу удивленно посмотрел на Фан Ло. Она ожидала от него упрека, но он ничего не сказал. Ощутив в ногах тяжесть, она опустила голову и увидела, что вода уже промочила ее брюки, насквозь пропитав закатанные края штанин. Когда Фан Ло поднялась, вода тяжелыми струями стала стекать вниз.

– Я вся мокрая, – она с трудом сделала несколько шагов вдоль берега. И вдруг, отбросив накинутую на плечи куртку и решительно скинув рубашку и брюки, она бросилась к воде и с головой запрыгнула в реку. Ша Лу позвал ее с берега:

– Учитель Фан!

Она заплыла на глубину, еще раз нырнула, но тут что-то ухватило ее и потянуло наверх. Она сразу узнала твердую руку Ша Лу, которая, словно клещами, сжала ее локоть.

Теперь Фан Ло упиралась спиной в его широкие, мощные плечи. Она хотела вырваться, но, дернувшись в обе стороны, оставила эти попытки и вдруг разомлела. Река сразу стала бесконечной, и Фан Ло уже не помнила, сколько она плавает, хотя ей казалось, что прошло только мгновение. Она почувствовала, как ее лицо скользнуло вдоль шеи Ша Лу – их щеки вот-вот соприкоснутся.

Она не заметила, когда ее ноги ступили на каменистое дно. Ша Лу выдохнул, попытался помочь Фан Ло подняться, а она всё еще обнимала его за шею. Повернувшись друг к другу лицом и переплетаясь телами, они уже ничего не различали и полностью растворялись в своем горячем дыхании. Непонятно, кто к кому потянулся первым, но, подчиняясь неведомой силе, их пахшие речной водой и илом губы сомкнулись.

На сумеречную отмель падали последние солнечные лучи, высушивая каждую капельку воды на их обнаженных телах. Рухнули все преграды. Совсем как та рыбка, которую Фан Ло только что выпустила, они с Ша Лу снова погрузились в воду, ловили каждую волну, чтобы плыть было легко и радостно, и безоглядно ринулись вперед. Когда Фан Ло поддалась своему желанию, небо, отмель и всё вокруг перестало существовать, остались только эти несущиеся вперед волны.

– Ша Лу! – позвала она, и в ее голосе звучало счастье.

Прошло немало времени, пока, наконец, успокоился этот бурлящий поток. Фан Ло и Ша Лу лежали рядом с зарослями кустарника на отмели. Фан Ло казалось, будто она только что пробудилась от долгого сна. Только открыв глаза, она поняла, что до сих пор неодета. Ша Лу уже давно облачился в свои широкие холщовые шорты и сидел подле нее. Увидев, что она очнулась, он нерешительно предложил:

– Учитель Фан, что если вы…

– Что? – она пытливо на него поглядела.

– Что если вы наденете мои штаны?

Фан Ло рассмеялась.

– Хорошо!

Ее брюки и блуза совершенно промокли, а воздух над отмелью становился тем временем все холоднее. Ша Лу протянул ей свои синие джинсы.

– Спасибо. Отвернитесь, пожалуйста, – попросила она.

Ша Лу молча отошел к краю зарослей и повернулся в сторону безмолвных, тающих в вечерней мгле кустарников. Фан Ло оделась и стала ждать, пока он заговорит. После того, что произошло между ними, думалось ей, они могли бы рассказать друг другу столько всего…

Но Ша Лу оставался таким же, как прежде – наивным, молчаливым.

– Садитесь, – предложила ему Фан Ло.

– Уже поздно, – ответил он.

– Давайте еще немного посидим, – настаивала Фан Ло.

Ша Лу послушно уселся рядом с ней. Он вытащил из кармана деревянную палочку и стал что-то вырезать на ней перочинным ножом.

– Это песенная палочка? – спросила Фан Ло. – Вы новые слова вырезаете?

– Новых слов у меня нет, – ответил Ша Лу. – Это я старые песни вспоминаю.

Он с силой провел ножом вниз, потом смахнул опилки и невнятно проговорил слова песни.

– Можно потрогать? – попросила Фан Ло.

Прорезь была очень глубокая и извивалась, словно дракон.

– Что это за песня?

– Песня рабочих.

Фан Ло попросила его прочитать ей слова песни, Ша Лу подумал и начал декламировать строчку за строчкой:

Когда любовь есть в сердце, и бедность не страшна,

Пусть у меня из меди пряжка лишь одна,

И палочек есть пара, для риса чашка есть,

Зачем тебе я нужен, бог весть.

– А дальше? – с улыбкой спросила Фан Ло.

Я беден. У развилки там домик мой стоит,

С соломенной он крышей, совсем худой на вид.

В котле дырявом, ржавом рис каждый день кипит.

Иду я с коромыслом, вода в ведре блестит.

Ша Лу прочитал еще несколько строк, а следующие вспомнить не смог и стал просто напевать мелодию.

– Лучше спойте, – предложила Фан Ло.

– Я только по утрам пою, – ответил Ша Лу. – Все как раз встают, а петухи и собаки к тому времени уже умолкают. Я начинаю петь, и они пугаются.

– Тогда спойте тихо.

– Хорошо. Там есть еще один куплет.

Плывет под ветром лодка, ей нипочем волна.

Когда любовь есть в сердце, и бедность не страшна.

Любимого ты ищешь себе лишь по любви,

Ведь с нею и без масла еда твоя вкусна.

– Какие хорошие слова, – вздохнула Фан Ло.

– Есть еще несколько куплетов, – сказал Ша Лу. – Если бы у меня была та моя палочка, я бы их вспомнил.

– Когда вы потеряли свою палочку в Пекине – почему не остались ее искать?

Ша Лу молча покачал головой, а потом проговорил:

– Это не мой дом, я там и дня не мог оставаться. Мы не водимся с городскими, – добавил он. – Когда-то именно человек из районного центра отобрал у моего отца песенные палочки и увел любимую. Тогда отец и стал таким.

– Сестрица Семечко – возлюбленная вашего отца? – Фан Ло была ошеломлена.

– Не хочу говорить о том, что было раньше, – сказал Ша Лу. – Я и сам об этом узнал довольно поздно. Просто ни в коем случае не упоминайте при отце о наставнике – вот и всё.

На отмель легла белая дымка, наплывал холодный воздух. Фан Ло обхватила руками колени, чтобы согреться. Тут Ша Лу крепко ее обнял.

– Вы же не любите городских, – тихо сказала она.

– Вы совсем не такая, – ответил он.

9

Было только начало лета, и солнце садилось, погружаясь в белую дымку, наплывающую с реки на рощи и дома деревни Мапинцунь. Фан Ло, возвращаясь в деревню следом за Ша Лу, не сразу заметила, что у дома их ждут двое детей. Она лишь видела, что рядом с тропкой всё заросло высокой травой, виноградниками и живучими дикими цветами. Она спросила у Ша Лу, как они называются, но он не обратил внимания на ее вопрос, продолжая идти вперед широкими шагами. Вдруг раздался звонкий детский голос:

– Папа!

Ша Лу живо отозвался:

– Дети, вы уже пришли?

Только тогда Фан Ло разглядела двоих ребятишек, сидевших у входа в дом. Девочка лет десяти держала за руку мальчика-шестилетку. Ша Лу присел на корточки, и дети утонули у него в объятиях.

– Ша Лу, это и есть ваши дети? – спросила Фан Ло, стоя у него за спиной.

– Да, – ответил он, оборачиваясь. – Это моя дочь, а это сынишка брата.

Черные глазки девочки настороженно оглядывали Фан Ло. Мальчик держал в руках веточку вишни и отправлял в рот ягодку за ягодкой. Фан Ло хотела взять его за руку, но он отвернулся и тут же убежал. Девочка сказала:

– Папа, мамина сестра заставила нас вернуться. Говорит, нельзя у нее больше жить.

– Заставила так заставила, – в голосе Ша Лу послышалось легкое раздражение. – Пойдемте в дом. Вы уже поздоровались с дедушкой?

Дети пошли следом за Ша Лу. Фан Ло осталась одна. По ее телу всё еще растекалось пережитое на берегу реки чувство блаженства, но внутри как будто надавили на тормоз, раздался грохот, и силы ее покинули.

«Мамина сестра», о которой говорила девочка, – уж не утренняя ли это посетительница? Ша Лу говорил, что это его младшая сестра, но тогда девочка сказала бы не «мамина сестра», а «твоя сестра»[26]. Почему же она называет ее «маминой сестрой»? Фан Ло вспомнила, с какой ненавистью эта женщина смотрела на нее, как фамильярно обращалась к Ша Лу по имени[27], и вдруг догадалась, что отношения между ними, скорее всего, были не совсем обычными.

Фан Ло вернулась в свою комнату. До нее постоянно доносился смех – это Ша Лу забавлял детей. На нее накатило смятение. Она включила телефон и отправила Сяо Дину сообщение: «Когда вы возвращаетесь в Пекин?» Сяо Дин тут же ей перезвонил.

– Так, госпожа моя, ты что, совсем там забылась? Ни днем, ни ночью телефон не включаешь. Я даже испугался, что тебя горные духи похитили.

– Чего же вы одно и то же гундите? – возмутилась Фан Ло.

– Что значит «вы»? – изумился Сяо Дин. – Кто там еще, кроме меня? Ян Цзиньгэ, что ли, опять в наступление пошел?

– Поменьше глупости болтай, – оборвала его Фан Ло.

– Хорошо, давай по-серьезному, – продолжал Сяо Дин. – Мы в Ушане, и уже готовы к отъезду. Как ты там, договорилась с Ша Лу? Он согласился поехать с нами?

Фан Ло задумчиво сказала:

– Ну… боюсь, что не выйдет.

– Почему? – спросил Сяо Дин. – Из-за его песенной палочки?

– У него дома старик-отец и дети, о них заботиться нужно, – объяснила Фан Ло. – К тому же он не может бросить полевые работы.

– Какие еще полевые работы? – не выдержал Сяо Дин. – Ты ему сумму не называла? Он может всю оставшуюся жизнь на полях работать – и не заработает столько, сколько может получить у нас за одно выступление!

– Перестань уже заманивать всех деньгами, – сказала Фан Ло. – Ша Лу на них не падок.

– Срочно обозначь ему сумму! Нет на свете того, кто не был бы падок на деньги! Или жди меня там, я приеду в Лунчуаньхэ и сам обо всём с ним договорюсь.

– Не нужно, – возразила Фан Ло. – Может, я завтра уже уеду.

Сяо Дин помедлил и сказал:

– Фан Ло, а что у тебя с голосом? Ты не заболела?

– Не ругай меня. Я не обедала и проголодалась.

Когда она закончила разговор, ей вдруг стали слышны голоса за окном. Казалось, собралась целая группа – больше, чем два или три человека. Ей стало не по себе. Тут вошел Ша Лу и, запинаясь, сказал:

– Тут… от старосты только что люди пришли. Просят вас поужинать вместе с ними.

Фан Ло покачала головой, поднялась и подошла к окну. Оконная рама была очень старой, створки ее замыкались деревянной задвижкой. Фан Ло вытащила штырь, и створка с грохотом распахнулась, чуть не ударив ее по руке.

– Давайте я, – сказал Ша Лу и помог ей открыть окно.

На дворе собралась целая толпа – пришла вся деревня от мала до велика. Они разделились на группы по несколько человек, как на митинге.

– Что они здесь делают? – изумленно спросила Фан Ло.

– Это такой обычай у нас, – виновато ответил Ша Лу. – Если у кого-то гости, все соседи приходят на них посмотреть. Они говорят, что вы, учитель Фан, с телевидения, и вас обязательно нужно увидеть…

Фан Ло не знала, смеяться ей или плакать.

– Вы можете попросить их разойтись? Я устала и проголодалась. Мы будем ужинать?

– Хорошо, хорошо, – засуетился Ша Лу.

Ужин обещал быть очень вкусным. Солонина и чеснок обжаривались вместе, потом варились в кастрюле, а бурлящий на небольшой плитке бульон источал соблазнительный аромат. Еще нужно было пожарить яичницу, которая выходила светло-желтой – такого цвета не получить, если яйца из супермаркета. Зеленую капусту Фан Ло попробовала в первый же день – она была свежая, сладкая на вкус. Пока Ша Лу готовил, Фан Ло помогала ему поддерживать огонь в печке. Чувствуя на себе ее внимательный взгляд, он краснел от смущения – ему было так неловко среди кастрюль, что он чуть не опрокинул солонку. Хотя в кастрюле было совсем мало масла, лишь дно смазано, пища всё равно получалась ароматной, ведь готовили здесь на дровах. Никаких приправ, кроме соли, Ша Лу не добавлял, но так аппетитно жарил овощи и мясо, ловко переворачивая их лопаткой, что у Фан Ло слюнки потекли.

Когда Ша Лу позвал всех ужинать, Фан Ло обнаружила, что на столе с каждой стороны стоит миска с прибором. Дети уже давно сидели за столом и звали взрослых:

– Дедушка, папа, скорее садитесь!

Но там, где должна была сесть Фан Ло, миски с приборами не было – девочка заранее об этом позаботилась. Теперь она бросала на гостью косые, вызывающие взгляды. У Фан Ло тут же пропал аппетит, но она сделала вид, что ничего не произошло, и села рядом с Ша Лу. Выражение лица у девочки стало совсем недовольным.

Но отец Ша Лу улыбнулся, сощурил глаза и сказал:

– Фазаны носятся в небе, куры вертятся на земле.

Он перекладывал кусочки солонины детям в миски и совсем не был похож на человека с помутившимся рассудком. Ша Лу, кажется, понял, что происходит, и начал усердно угощать Фан Ло.

– Пожалуйста, не нужно, – говорила она. – Я сама себе всё положу.

Но Ша Лу продолжал подкладывать ей мясо и всё время поглядывал на нее, стараясь казаться спокойным, словно хотел этим сгладить и неудобное поведение дочери, и собственное бессилие.

Фан Ло было больно на это смотреть, и она резко опустила палочки.

– Я же сказала, что не нужно мне помогать! А вы мне всё подкладываете да подкладываете! Спасибо, я наелась.

И она вышла из-за стола. Дочь Ша Лу смотрела на нее с видом победителя.

Вечером она долго ждала его в своей комнатке. Уже и работы по дому были закончены, и дети улеглись спать, а Ша Лу всё не приходил. Она не могла понять почему – ведь он видел, что она подавлена. Как же он может быть таким равнодушным!

Задыхаясь от возмущения, она отправилась на поиски. Повсюду было темно: ночью в здешних домах свет включали только тогда, когда нужно было работать. Яркая лампа считалась роскошью. Свет горел только в комнате Фан Ло, а остальные помещения давно погрузились в сон. Она пробиралась по коридору на ощупь и думала о том, как потешался бы над ней Ян Цзиньгэ, узнай он об этой ее выходке!

Она заглянула в одну из комнат – Ша Лу там не было. Забравшись по узкой лесенке на второй этаж, Фан Ло увидела там подвешенные для просушки початки кукурузы и стручки перца. Она знала, что прошлой ночью Ша Лу спал здесь.

И верно – перед ней вырос темный силуэт. Потолок здесь был невысокий, и человек стоял наклонившись. В темноте послышался его шепот:

– Зачем вы пришли?

Сказав это, он протянул к Фан Ло руки, чтобы поддержать ее, но девушка оттолкнула его:

– Мне просто нужно у вас кое-что спросить.

Она забыла, что нужно нагнуться, и Ша Лу предостерег ее:

– Осторожно, не ударьтесь!

Не успел он договорить, как Фан Ло задела макушкой дверной косяк и чуть не захлебнулась поднявшейся пылью.

Ша Лу подхватил ее – чтобы она не упала. А Фан Ло так яростно его отталкивала, что ему приходилось всё крепче ее удерживать. Так она и оказалась в его объятиях. В нос ей ударил пронзительный запах табака – это был местный сорт крепкого горького «Бёрли». В ту же минуту, почувствовав обаяние мужества и силы, она прекратила сопротивление.

10

Этим утром им предстояло расстаться. Еще лежа в постели, Фан Ло снова услышала, как поет Ша Лу. Он спускался по горному склону, по которому когда-то поднималась она, и пел, обращаясь к речной долине. Фан Ло уже привыкла к его произношению и понимала каждое слово песни:

Как у рыбки, у любимой на щеках пурпур цветет.

От низин и до верховий по реке она плывет.

Рыбку кушать не могу я и не разверну сети.

Ты не выдриного рода – так ко мне не приходи…

Всё, что произошло между ними, быстро началось и так же быстро закончилось. Искать виноватых здесь не приходилось: с самого начала было ясно, что они – как деревья, что растут на разных горных вершинах, и никогда не получится у них переплестись корнями. Фан Ло не могла уснуть и думала об этом всю ночь. Теперь она спокойно оделась, собрала вещи и стала ждать возвращения Ша Лу. Сначала она хотела уйти незаметно, считая прощание излишним, но ей стало грустно при мысли о такой разлуке, и она всё-таки решила его дождаться.

Дети ушли вместе с ним в горы, а старик отец подметал двор и напевал себе под нос:

Еду, еду я на коне гнедом,

В стременах серебряных, в седле золотом,

Взмахиваю я бамбуковым кнутом…

Он и веником размахивал, как кнутом.

– Дядюшка Ша, – обратилась к нему Фан Ло. – Я уезжаю.

Он взглянул на нее и серьезно, с выражением, сказал:

– Присмотрел себе дом – но уходишь и плачешь.

Она и раньше слышала эту пословицу. В ней говорилось о том, что на горной дороге всё только кажется близким, а на самом деле, стоит только продолжить путь, как начинаешь понимать, насколько всё далеко.

В этой семье давно утратили доверие к городским жителям. Сначала наставник из городского дома культуры забрал у отца Ша Лу песенные палочки, потом сам Ша Лу потерял свою палочку в Пекине, а теперь вот она приехала сюда издалека… Непонятно, кто кому был нужнее: она – Ша Лу или Ша Лу – ей?

Ша Лу тем временем вернулся. Он ходил по росистой траве, и края его штанин вымокли. Он молча поднялся наверх и переоделся в новую синюю рубашку с запонками. Выглядел он напряженным и сосредоточенным, молча взял у Фан Ло сумку. Она шагала за ним следом – так они и прошли Мапинцунь, а из окон и открытых настежь дверей их провожали любопытные взгляды.

Не говоря друг другу ни слова, Фан Ло и Ша Лу добрались до причала Лунчуаньхэ. Фан Ло протянула руку за сумкой, но Ша Лу сказал:

– Я вас провожу.

Лодка была маленькой и узкой, ее сильно качало. Ша Лу заботливо помог Фан Ло сесть в лодку, затем сам спустился в нее. Два лодочника, вытянувшись во весь рост, крикнули:

– Отплываем!

Покачиваясь, лодка отчалила. Лодочник узнал Ша Лу и окликнул его:

– Ша Лу, спой-ка свои песни!

– У тебя такая гостья, – сказал другой лодочник, – и ты песню ей не споешь?

Другие пассажиры тоже стали перешучиваться вместе с лодочниками, и Фан Ло попросила:

– Ша Лу, спойте нам!

Всё это время он помогал грести. Потом поднял глаза, посмотрел в небо – и запел:

Парень – лоза, что растет над скалой,

Девушка – дерева корень над ней.

Оба они над скалою растут,

Так осторожней ходи мимо них…

Стоило песне зазвучать, как весло в его руках стало ритмично скользить в такт мелодии, сначала плавно опускаясь в толщу речной воды, а затем взмывая ввысь, на свободу… Сама песня напоминала реку, а река превратилась в песню. Песня и река слились в одно целое, и сердце у Фан Ло растаяло. Плеск воды как будто умолк, и повсюду воцарилась тишина, в которой звучала только песня Ша Лу.

Долгое время люди в лодке молчали, будто не хотели спугнуть уносимый ветром отзвук песни. Фан Ло прикрыла лицо: по ее щекам ручьем текли слезы.

Ша Лу проводил Фан Ло до Лунчуаньхэ, переправив ее через реку до причала уездного центра. Этот причал Фан Ло видела тогда с каменной эстакады, гадая, приедет ли сюда Ша Лу. Они стояли у подножия высокой лестницы. Стоило подняться наверх – и там уже начинался город. Ша Лу отдал Фан Ло сумку и сказал:

– Идите.

– Вы не пойдете со мной в город? – спросила она.

Ша Лу покачал головой. Фан Ло попрощалась с ним, шагнула на лестницу и пошла наверх. Она ни разу не оглянулась назад.

В аэропорту Ичан[28] Фан Ло встретилась с Сяо Дином. Они зарегистрировались на рейс и прошли на досмотр багажа. Сяо Дина попросили вытащить из рюкзака все вещи. Это был альпинистский рюкзак со множеством отделов: там был и длинный внешний отдел, и основной квадратный, и место для бутылки с водой, и кармашки для мобильного телефона и фонарика. Сяо Дин извлекал из рюкзака поклажу и всё возмущался, что в маленьких аэропортах всегда много мороки. Вдруг Фан Ло, стоявшая за его спиной, вскрикнула. Никто не понял, что произошло.

Посреди кучи разномастных предметов лежала черная деревянная палочка, сплошь изрезанная тонкими узорами. Фан Ло подошла и схватила ее.

– Это песенная палочка Ша Лу! – вскричала она. – Действительно, это она! Как она сюда попала?

Сяо Дин остолбенел. А потом вспомнил, как на одной из репетиций в Пекине он попросил Ша Лу отложить непонятный предмет, который тот не выпускал из рук. Ша Лу протянул ему какую-то странную палочку, Сяо Дин машинально сунул ее в кармашек для фонарика и совершенно об этом забыл.

Фан Ло, крепко сжимая в руках находку, думала: когда палочка вернется к хозяину, может быть, он снова поедет в Пекин?

Семь ночей среди роз

1

Стояла глубокая ночь. Не было слышно ни единого шороха. Кузнечики, прыгавшие в цветах и траве по обе стороны от дорожки, птицы и насекомые – все как будто погрузились в глубокий сон.

Сонная тяжесть железными гирями наваливалась на веки Ма Суна, тянула вниз его голову. Но уснуть он не мог и шел по лугу нетвердой походкой – ему мешали ветки и камушки, то и дело встречавшиеся в мягкой траве, и холодная роса, от которой промокали ноги.

Вдруг он вспомнил виллу с остроконечной крышей, которую видел днем; она была так похожа на домик из детских сказок – красно-белые стены, усеянная звездами крыша и тонкий шпиль, искристо поблескивавший в солнечных лучах. В тот самый момент, когда Ма Сун восторженно взирал на нее, неведомо откуда к нему подобрался охранник и спросил, что он тут делает. Ма Сун ответил, что собирает утиль. При нем действительно был рваный баул, в котором лежали бутылки из-под минеральной воды – он подобрал их в одном не очень людном жилом микрорайоне. Охранник с криком погнал Ма Суна прочь:

– А ну-ка пошел отсюда!

Ма Суну было лень с ним препираться. Он обошел немало таких жилых кварталов, и отовсюду его выгоняли охранники, будто всем им дали один и тот же приказ. Вечером Ма Сун снова сюда пробрался, но не через главные ворота, украшенные к празднику цветами и зелеными лампочками, а с западной стороны, через пролом в заборе.

Несколько дней назад он околачивался в роще неподалеку, за территорией этого жилого комплекса, и совершенно случайно увидел, как из высокой травы выскочили две собаки – белый кобель и сука рыже-палевого окраса. Они вприпрыжку неслись друг за другом в густые заросли. Пробегая мимо Ма Суна, они даже не обратили на него внимания и полетели дальше, словно спринтеры на международных соревнованиях. Ма Сун как раз болтался без дела, и ему стало интересно, откуда они могли появиться. Подобравшись к ограде, он раздвинул траву и увидел, что несколько кирпичей из покрытой серой штукатуркой стены выломаны, а рядом вырыт подкоп, и даже слышно, как сквозь эту дыру дует со свистом ветер. Оказывается, здесь был собачий лаз. Ма Сун тут же лег ничком и попробовал в него пролезть, но отверстие оказалось слишком узким. Тогда он вынул еще несколько кирпичей и, поджав плечи, пробрался внутрь. Теперь окрики зазнавшихся охранников были не страшны, и Ма Сун совсем о них позабыл.

Ему давно понравился этот дорогой загородный жилой район – он назывался «Розовый сад». Меж тесно растущих тополей и акаций витал деревенский дух: пахло вспаханным полем и лошадиным пометом с примесью еле заметного запаха дров. Шум города просачивался сквозь поля, как через сито, и Ма Сун невольно вспомнил горы Трех ущелий. Конечно, здесь и трава была ровно подстрижена, и дорожки очищены от мусора до единой пылинки, и даже ночью всё было залито чистым светом, будто омыто водой. Но ни днем, ни ночью здесь не было видно людей, кроме случайных охранников, одиноко наматывающих круги вокруг вилл. Эти прекрасно отделанные дома напоминали прелестный кукольный городок: днем в них не было слышно людских шагов, а тихими ночами там никто не засыпал.

Ма Сун впервые попал в этот район, когда работал в службе доставки – вез кому-то холодильник. Он то гда с неприязнью отметил, насколько безлюдными кажутся здешние улицы и дома. Будь он хозяином, он бы немедленно их оживил! А если бы он был еще и великаном, то непременно нагнулся бы над каждым из них и погладил бы эти холодные крыши, чтобы согреть их жаром своих ладоней.

Но сейчас его руки были словно ледышки. Хотя зима еще не приближалась, осенняя погода уже полностью вступила в свои права. Стоило подуть ветру, как в воздухе начинали кружиться падающие с деревьев листья, сухо и хрупко шуршала листва под ногами. Ветер пробирал до костей. В одной водолазке, худой, невысокий, Ма Сун под этим холодным ночным осенним ветром чувствовал себя так, будто был вовсе раздет.

Кругом были замки. Даже если бы он ухватился за крепкую ручку и со всей силы дернул, дверь бы не поддалась. Сейчас технологии позволяют производить противовзломные двери: они не только массивные и прочные, но еще и красивые – на дверное полотно наносят жесткие линии, которые складываются в узор из цветов, драконов и фениксов…

Окна в домах тоже были заперты на задвижки и не открывались, как ни толкай их, и это злило Ма Суна. Оказавшись в сложной ситуации, он всё время сердился, а порой и отчаивался. Однако, шагая широкой поступью по жилому кварталу, пустому и темному, он чувствовал странное удовольствие, будто был здесь хозяином. Страх отпустил его: все охранники носили ботинки на тяжелой подошве, и их шаги можно было услышать издалека. Не успевали они приблизиться, как Ма Сун скрывался от них, переходя на другие дорожки.

Теперь он снова повернул к особняку, похожему на сказочный домик из детских книжек: звездочки на его крыше искрились в ночи, пробуждая тоску по детству. Ма Сун, ни на что не рассчитывая, подошел к нему, безо всякой надежды подергал литую ручку, потом слегка надавил на окно и собрался было уйти, но тут створка стеклопакета беззвучно раскрылась. Она скользила в сторону так гладко и тихо, будто приглашала войти, а потом распахнулась настежь. Ма Сун вскрикнул от радости и быстро, почти бесшумно, залез вовнутрь.

В ноздри поползла мягкая смесь ароматов дерева, кожи и хлеба. Некоторое время Ма Сун стоял неподвижно. Глаза его постепенно привыкли к темноте, и в сумеречном свете, льющемся через окно, он начал различать очертания дивана и зеркального комода, а потом заметил на неровных стенах темные пятна дверных проемов. Ма Сун стоял перед ними, словно в волшебном сне, и гадал, что же за ними скрывается. Он был похож на легкомысленного студента, который явился на экзамен в полной уверенности, что вытащит счастливый билет и сможет ответить на все вопросы.

Удостоверившись, что на всех трех этажах никого нет, Ма Сун съел две булки, сосиску и выпил свежего, судя по вкусу, молока – прямо из пакета. Все эти угощения были разложены на широком чайном столике перед диваном, будто кто-то ожидал гостей, а гостем был он, Ма Сун.

Косые лучи лунного света падали на каменные стены гостиной. Вот огромная тонкая панель телевизора, украшенная камнями причудливой формы. Ма Сун перевел взгляд дальше. На других стенах он увидел необычные полотна: на темно-синем фоне белые линии складывались в образы. На одном были изображены очень красивые мужчина и женщина с повязанными вокруг голов платками. Они сидели так близко друг к другу, что губы их почти соприкасались. Ма Сун догадался, что это восковая роспись по ткани – традиционное искусство Трех ущелий, откуда он был родом.

2

Утром Ма Сун проснулся от громкого собачьего лая.

В полусне ему показалось, что это заливается пестрая дворняга, которая жила в их старом деревенском доме, но, открыв глаза, он увидел огромную комнату со сверкающим чистотой окном. Длинные темно-красные кисти молочно-белых штор свешивались до самого дивана, на котором он заночевал. Ма Сун сразу проснулся: это же чужой дом! Он в испуге вскочил, поспешно соображая, как бы унести отсюда ноги, но, оглянувшись по сторонам, понял, что опасности нет. Никого, кроме него самого, в этой огромной гостиной не было.

Посмеиваясь над своими страхами, он прислушался – лай доносился со стороны дома, стоявшего за несколько дворов отсюда. Можно было не беспокоиться. Осторожно, бочком подобравшись к окну, он выглянул на улицу. Дорожки во дворе были залиты ярким солнечным светом. Половина листвы с деревьев облетела. Вокруг не было ни души.

Створка кухонного окна так и осталась распахнутой. Через нее он вчера вечером и пробрался в дом – к счастью, не оставив следов.

Сейчас разумнее всего было бы немедленно выпрыгнуть из окна, но двери, распахивавшиеся перед ним одна за другой, будто уговаривали его остаться. Ему всегда было интересно – что за чудеса таятся за пышными шторами этих вилл? Говорят, хозяева никогда не оставляют дорогие вещи в таких домах, потому что приезжают сюда нечасто – раз в полгода или год. Некоторые построят себе виллу, отделают все внутри и запирают, не ездят туда годами.

В этом особняке вся мебель на первом этаже была зачехлена. На втором этаже – в спальне и кабинете – везде лежал толстый слой пыли. Но нашел же Ма Сун на чайном столике свежий хлеб и молоко! Это значило, что хозяева приезжали совсем недавно. Как знать, может быть, они скоро вернутся. Ма Сун сразу почувствовал внутреннее напряжение, хотя и не хотел уходить отсюда. Тут он увидел красивую лесенку с маленькими ступеньками, которая до сих пор пахла деревом и была так похожа на лестницы хорошо знакомых ему деревенских домов. Он радостно взбежал наверх и оказался в мансарде, которая была совсем не такая, как чердак в его доме в Трех ущельях. У них там обычно сушили кукурузу, табак и острый перец, а здесь стояли какие-то ящики, кругом были раскиданы старые книги и газеты.

Снова послышалось приглушенное собачье повизгивание.

Ма Сун спрятался за шторой. Во дворе он увидел тех же собак, что и вчера. Белый гнался за палевой, а та делала вид, что убегает от него: то пускалась наутек, то снова останавливалась. Каждый раз, когда белый едва не настигал ее, она поворачивалась, негромко тявкала, будто кокетничая, и снова срывалась с места. Белый на нее не сердился, скорее поддавался ее заигрываниям – то припускал за ней, то останавливался, некоторое время выжидал и, улучив момент, снова подбегал и тянулся к ней мордой, чтобы куснуть. Так, перегавкиваясь и догоняя друг друга, пролезая под заборами и проскакивая лужайки, они подобрались к самому окну, за которым прятался Ма Сун.

Вдруг палевая повела носом, припала к земле, со всех сторон все обнюхала, подняла голову и посмотрела в сторону окна. Ма Сун, не выдержав ее взгляда, забеспокоился, высунулся до пояса и зашикал на нее, надеясь прогнать. Но в глазах у палевой загорелось возмущение, и она дважды громко гавкнула. Тут подоспел белый и тоже уставился на него. Ма Сун схватил сосиску, лежавшую на столе, очистил ее от целлофановой пленки, помахал приманкой и бросил ее собакам. Белый, лязгнув зубами, схватил сосиску и, отбежав подальше, перебросил ее своей подруге. Но та ее даже не обнюхала, а просто отшвырнула в сторону.

– Ну и валите отсюда! – ругнулся Ма Сун, хотя понял, что эта палевая – молодец. Хорошая собака не будет принимать еду от кого попало. А вот белый похож на него, Ма Суна. Ему всё равно, откуда еда – лишь бы набить живот. Да, порой собаки бывают лучше людей.

Он сказал примирительно:

– Ну ладно, ладно, ваша взяла, что вам еще надо?

Он бросил собакам вторую сосиску, но палевая всё равно упрямилась. Задрав голову, она смотрела на окно и время от времени громко лаяла. Ма Сун отвернулся и уже был готов удрать, но услышал шум, доносившийся со стороны ворот.

Это было жужжание автомобильных шин. Тут он увидел, как к дому уверенно подкатила белая BMW. Дверца с водительской стороны открылась, и из машины выбралась женщина лет тридцати с небольшим. У Ма Суна от ужаса волосы встали дыбом. Он отпрянул от занавески и пулей метнулся наверх, решив укрыться в мансарде. Вдруг женщина испуганно вскрикнула.

Ма Сун в этот момент бежал вверх по лестнице. Услыхав крик, он опять испугался – ноги у него сразу же стали ватными.

Овладев собой, он понял, что кричали на улице. Неужели его разглядели через окно? Набравшись смелости, он подошел к окну на втором этаже и раздвинул шторы. Хозяйка стояла во дворе, а у ног ее были рассыпаны разноцветные пакеты.

– Чьи это животные?! – кричала она.

Оказывается, она испугалась собак.

Но собаки были догадливыми и хорошо понимали, что с человеком лучше не ссориться. Белый с виноватым видом сразу убежал прочь. Палевая сначала тоже поджала хвост, но потом, описав дугу вокруг женщины и передумав сдаваться, еще пару раз тявкнула в сторону окна. Хозяйка зашикала на нее, затем нагнулась, подобрала рассыпавшиеся пакеты и направилась к дому.

Ма Сун проскользнул в мансарду и спрятался у стены за шкафами, пространство перед которыми было завалено книгами и газетами. Можно было считать это укрытие вполне надежным. Было слышно, как женщина хозяйничает в доме: сначала внизу раздались звуки, похожие на шум ливня – это она открыла кран; затем безостановочно звучали шаги – то на одном, то на другом этаже. Вскоре в дом вошел кто-то еще, громко окликнув хозяйку:

– Здравствуйте, я уже здесь!

Это оказалась какая-то девушка – видно, помощница по хозяйству. Кругом было тихо, шум городского транспорта сюда не долетал, только ветер шуршал листвой, да изредка пели в траве цикады. Ма Сун ясно слышал всё, что происходило внизу.

– Сяо Цяо, я ведь вчера тебе домой позвонила, просила подъехать, прибраться, – пожурила хозяйка работницу. – Почему же ты только сейчас пришла?

– Я вчера и собиралась приехать, – звонко отозвалась девушка, – но у мамы так голова разболелась, что пришлось приготовить ей лекарство. Пока доделала, стало уж поздно. Вот я и подумала, что сегодня утром как кашу сварю, так сразу к вам и приду…

– Какая же ты мастерица, да еще такая заботливая! – похвалила ее хозяйка.

– А как же иначе, – ответила Сяо Цяо. – Если я денег в семью не несу, то должна же что-то полезное делать?

Она начала уборку, бойко заявив:

– Я потом окна почищу.

– Вечером ко мне гости придут. Приберись сначала, – распорядилась хозяйка.

Это был долгий, утомительный день. Из окна лился солнечный свет; в его пляшущих лучах в бесконечном танце кружились пылинки, то плотно сходясь, то разлетаясь. Если долго на них смотреть, думал Ма Сун, то можно принять их за маленьких человечков, которые, перебегая от группы к группе, куда-то спешат, не зная зачем. Обхватив руками маленький столик, он то и дело клевал носом. Каждый раз открывая заспанные глаза, он видел, что на улице всё еще светит солнце.

Тогда он снова начинал наблюдать за танцем пылинок. Интересно, они такие же, как он? Может, у них тоже есть жизнь? Они такие упорные, неутомимые, даже своевольные. Он им даже немного завидовал: сам-то он застрял здесь, как мышь в мышеловке. Но мышь хотя бы может пищать, а ему и звука издать нельзя. О том, что может произойти, если хозяйка решит подняться в мансарду, он и думать боялся.

К вечеру он проголодался. С кухни до него доносились приятные запахи с примесью аромата приправ. Там что-то шипело и булькало – похоже, тушилось мясо. Хозяйка готовила долго, аромат становился всё насыщеннее, и Ма Суну казалось, что он сейчас грохнется в обморок. Голод медленно, ни на мгновение не останавливаясь, проникал к нему в сердце и высасывал из него жизнь.

Когда солнечный свет утонул в сумерках и небо за находившимся на крыше слуховым окошком потемнело, в доме снова зазвучали голоса. Ма Сун услышал, как какой-то мужчина позвал:

– Ми Яо!

Сразу стало понятно, что он зовет хозяйку. Та радостно откликнулась:

– Это ты? Почему я не слышала, как ты подъехал?

Мужчина негромко проговорил:

– Когда ты думаешь обо мне, я далеко, когда ты думаешь обо мне, я близко.

Женщина рассмеялась.

– Ну тогда ладно! Я тебе мясо потушила. Будешь вино?

Раздался звук черпака – женщина накладывала мясо, которое она так долго готовила. А что там еще есть? Хлопнула пробка, и Ма Сун мысленно ощутил сладкий аромат вина. Он вспомнил кукурузное вино Трех ущелий, его яркий букет, который сразу можно было отличить от любого другого. Вино в Трех ущельях очень вкусное, в деревне его пьют на Новый год и в праздники, во время рассадки риса и молотьбы, на свадьбах и похоронах. Его подают в больших чашах к мясу, огромные куски которого накладывают на тарелки. А еще во время застолий поют деревенские песни. Только вот в последние годы товарищи, с которыми они вместе выпивали, уехали из деревни на заработки. Даже если бы он вернулся в Три ущелья, ему пришлось бы наливать только себе.

Теперь же оставалось только прятаться и, облизываясь, мечтать о выпивке. Гость назвал хозяйку Ми Яо – это действительно ее имя? Больно знакомое. Ма Сун осторожно вышел из своего угла и украдкой посмотрел вниз. Женщина была в розовом домашнем халате, с темными, рассыпавшимися по плечам волосами, отдельные прядки которых были высветлены. У нее был острый подбородок и пухлые губы. Мужчина и женщина не были похожи на мужа и жену: обращались они друг с другом бережно, даже сентиментально – между супругами обычно не бывает таких церемоний. Мужчина с удовольствием ел мясо и нахваливал угощение:

– Очень вкусно, просто великолепно.

Ми Яо кокетливо улыбнулась. Это напомнило Ма Суну о той картине, на которой в восковых узорах проступали две сидящие рядом фигуры. Постепенно смолк звон бокалов и посуды, слышно было, как кто-то отодвинул стул, и вскоре все звуки стали тихими и невнятными. В это время за окном без умолку трещали цикады, некоторое время в сумерках еще можно было что-то различить, но потом всё разом померкло. Темнота окутала дом.

Женщина мягко сказала:

– Включи лампу.

– Хорошо, – ответил мужчина.

Нижний этаж наполнился теплым оранжевым светом. Мужчина и женщина какое-то время шептались, потом их шаги послышались на втором этаже. Ма Сун долго ждал, пока в темноте закроется дверь, и никак не мог понять, можно ли вставать. Он лежал ничком на полу мансарды, как ящерица. Ящериц в Трех ущельях называют «змеями с четырьмя лапами». Потом он тихонько выполз из-за шкафа, к счастью, не издав ни звука.

При взгляде сверху лестница напоминала наклонную шахту, на дне которой стоял обеденный стол. Там уже не осталось ничего съестного. Рядом, на диване, лежала куртка молочно-желтого цвета. Дверь спальни на втором этаже была заперта. Оттуда вскоре послышались странные звуки, женщина застонала, будто задыхаясь… Чувство голода, буквально сжиравшее Ма Суна, под натиском внезапного испуга отступило, подмышками потеплело, на лбу выступили капли пота. Он выругался сквозь зубы:

– Будь им неладно!

3

Ночью Ма Сун незаметно покинул мансарду: нужно было уходить.

Бежал он всё тем же путем – через кухонное окно. Воздух на улице был свежим, бодрящим: к ночной прохладе примешивался аромат роз. В голове у него разом прояснилось, и он без оглядки бросился бежать к западной стене. Когда он уходил, в кухне всё еще горела настенная лампа, а на сковороде маслянисто блестели остатки мяса. Ма Сун схватил подвернувшийся ему под руку пластиковый пакет, положил туда несколько кусков и забрал хлеб. Молочно-желтую куртку, которая была наброшена на спинку дивана, он тоже унес, хорошо помня пробиравший до костей холод вчерашней ночи.

Ночь еще не была глубокой. Радуясь счастливому освобождению, Ма Сун первым делом направился к дыре у подножия западной стены, через которую можно было выбраться наружу и, затаившись в безлюдной роще, спокойно поесть. А затем поймать последний автобус до Пекина, доехать до станции метро Сичжимэнь, рядом с которой на стройке работал его приятель Лао Моу, и найти там местечко для сна. Дойдя до стены, Ма Сун раздвинул спутанные волокна травы и остолбенел.

Кто-то наглухо заделал собачий лаз. Сложенные полукругом кирпичи так же крепко пристали друг к другу, как красный оттиск печати – к листу бумаги. Судя по всему, сделано это было ближе к вечеру. Раствор между кирпичами подсыхал, но всё еще сохранял темные следы влаги. Если рискнуть и толкнуть кладку ногой, то кирпичи, может, и поддадутся… Но, как Ма Сун ни пытался, ничего у него не получалось, только на носах его разбитых ботинок остался серый цементный след.

Он бесцельно околачивался рядом с собачьим лазом. Внезапно из спутанной травы с шумом выскочил белый пес со своей рыже-палевой подружкой. Хотя вдалеке и были видны огни уличных фонарей, здесь, у забора, царила кромешная тьма, только собачьи глаза светились, как маленькие угольки, а из глоток вырывался грозный рык. Собаки явно шли в наступление. Ма Сун разозлился и подумал: неужели не только городские жители, но и городские собаки всех притесняют? В горах Трех ущелий он никогда не боялся собак. Там было много горных охотничьих псов – все острозубые, умные, быстрые. Они носились по лесам и оврагам, как молнии. Жители горных деревень держали их, чтобы охранять свои жилища и охотиться на диких зверей. Даже самые свирепые деревенские собаки любили Ма Суна, часто возились с ним, прыгая и ползая у него за спиной. Это и есть настоящие собаки, а здесь – просто какие-то игрушки для богатых хозяев. Ма Сун не стал дожидаться нападения, занес вверх ногу и вложил в удар всю силу, с какой только что колотил по забору. Впечатав белого в стену, он увидел, как тот с визгом соскользнул вниз. Палевая резко отскочила и остановилась поодаль, предпочитая наблюдать за происходящим с безопасного расстояния.

Белый лежал, неестественно изогнувшись, не в силах подняться на лапы. Ма Сун вытащил еду из пластикового пакета и принялся есть. Обглоданную кость он швырнул белому, грозно прикрикнув:

– Ешь, ублюдок! В следующий раз будь повежливей со мной, а то я так тебя отделаю, что без яиц останешься. Посмотрим, что тебе скажет твоя подружка!

Пес и впрямь присмирел и ждал, когда Ма Сун всё доест. А тот напоследок снова отвесил ему пинка:

– Проваливай-ка отсюда!

Только тогда пес захромал прочь.

Почувствовав острую необходимость в отправлении естественной надобности, Ма Сун удалился в травяные заросли. Выйдя обратно, он подумал, что рассвет, в конце концов, может быть и приятным.

Потом он пошел вдоль стены и, описав круг, почти добрался до больших въездных ворот в жилой комплекс. К этому времени аромат розовых цветов стал еще более терпким. Ворота уже были закрыты, в сторожке слева от них дремали двое охранников. Ма Сун не рискнул идти мимо охра ны через ворота, и вернулся обратно тем же путем.

Его пробирала дрожь – как и вчера, ночь была холодной. Хорошо, что у него появилась куртка! Он засунул обе руки в карманы. Вдруг его пальцы наткнулись на что-то твердое. Подойдя к фонарю, он вытащил из кармана блестящий предмет – это были наручные часы. Ма Сун видел такие в торговых центрах, куда из любопытства захаживал и рассматривал все, что заслуживало внимания. Часто он подходил к витринам, разглядывал разложенные в них товары, но цифры на ценниках кололи ему глаза, словно иглы, и он тут же отходил, покачивая головой и притворяясь, что его заинтересовало что-то еще. В конце концов он смущенно уходил, а продавщицы даже не трудились выйти из-за прилавков и спросить, чтó он желал бы купить.

По этой причине ему никогда не удавалось разглядеть часы как следует. Уходя, он брюзжал себе под нос: кто в наше время еще носит часы? Теперь он держал их в руках и удивлялся, какие же они тяжелые – совсем как кусок железа. Часы были элегантного синего цвета, глубокого, как морская вода. На крупном циферблате виднелись два маленьких кружочка; по ним с важным видом, но энергично вращались стрелки – одна потолще, другая потоньше и подлиннее. Ма Сун не мог не признать, что таким часам положено быть на запястье только у настоящих мужчин, которые вышагивают, распрямив спину и гордо подняв голову. Ма Сун подумал, что с его тощей руки часы будут сваливаться, поэтому решил отнести их потом в какую-нибудь мастерскую и укоротить ремешок. Может, в карманах куртки еще что-то спрятано? Он тщательно обшарил их, но ничего не нашел. И вдруг оцепенел. А где же его телефон?

При этой мысли он разволновался. Сам по себе его паленый черный телефон с цветной защитной пленкой не имел особой ценности, но в нем хранилась вся необходимая ему информация – телефоны Лао Моу, агентств по найму и по аренде квартир. А еще там были телефонные номера его родственников из Трех ущелий – домашний телефон матери и отца, телефон дяди из уездного центра, номер головастого Ма, который открыл ресторан… Где же теперь всё это искать?

Он понял, что оставил телефон в той мансарде. Нужно вернуться туда и найти его.

Непроглядная тьма рассеялась в мгновение ока. На фоне бледного рассвета еле видимые облака готовились дать рождение новому дню. В рощице проснулись птицы, но не пели пока, а только хлопали крыльями. Может быть, они потягивались после пробуждения? Утренний воздух был прохладным, но Ма Суна от волнения прошиб пот. Он быстрым шагом направился к знакомому особняку. Ему нужно было вернуться туда, пока не проснулись хозяева.

На стене дома красовалась табличка с белыми цифрами на красном фоне – № 53. Ма Сун пробрался внутрь проверенным способом. В гостиной продолжал тускло светить торшер, из комнаты сверху доносился храп – значит, пока он в безопасности. На полке стояли многочисленные бутылки с вином – красные, черные, белые. Ма Сун схватил одну из них, уже открытую, и сделал глоток. В горле у него потеплело, в глазах стало горячо. Несколько шагов – и он уже в мансарде, можно начинать искать телефон.

Видно было плохо. Пришлось ему, ползая по полу, ощупывать всё вокруг. Тем временем и внизу раздались первые звуки. Ми Яо на втором этаже ласково будила своего ночного гостя:

– Эй, эй! Поднимайся!

Вскоре они уже спускались на первый этаж.

– Мне надо идти, – сказал мужчина.

– У тебя же отпуск. Почему ты не можешь остаться еще на денек?

– Ты же знаешь, у меня куча дел. Никак не могу освободиться от них.

Ми Яо, спускаясь по лестнице и держась одной рукой за перила, другой рукой обняла своего друга и сказала:

– Тогда приходи вечером.

Ма Сун затаился в темном углу около лестницы и, опираясь на локти, стал сверху наблюдать за этой странной парой, словно они были артистами «большого спектакля». У них в деревне так называли яркие, живые представления, постановкой которых занимались городские актерские труппы… Когда Ма Сун увидел мужчину, ему показалось, что он моложе женщины. У него были длинные руки и ноги, красивая фигура, только вот лицо тоже было немного вытянутым, как шаобин – лепешки, которые готовят в городках Трех ущелий. Именно так Ма Сун и стал его называть.

Шаобин вздохнул:

– Я бы пришел, если бы ты была в городе, – он мягко провел рукой по волосам подруги. – Тогда не надо было бы ехать сюда – слишком далеко, почти два часа на машине.

– Здесь так хорошо, – ответила Ми Яо. – Так спокойно. Пахнет цветами. А как благоухают розы… даже мое одеяло пропитано их ароматом.

Она переливисто рассмеялась.

– Ладно, – сказал Шаобин. – Мне правда ехать пора. Меня ждут.

Смех затих.

– Где? – спросила она. – Кто? Девушка? У тебя свидание?

– Нет, – ответил Шаобин. – Я же тебе рассказывал, сегодня в Шэньчжэнь приезжают люди, с ними надо обсудить бизнес, начальник меня попросил поехать туда.

Ми Яо отпустила его и, поднимаясь наверх, сказала:

– Не надо меня дурачить, я прекрасно все понимаю.

Шаобин схватил ее за руку.

– Слушай, почему ты на меня обижаешься?

Он хотел поцеловать ее, но она его оттолкнула.

– Иди уже. Я не выспалась, пойду еще полежу.

Шаобин ответил провинившимся голосом:

– Ну, я пойду.

Ми Яо не ответила ему и ушла прямиком к себе в комнату.

У Ма Суна тоже слипались глаза. Прошлой ночью он боялся заснуть – думал, что будет храпеть. Два раза он почти проваливался в сон, но вдруг чувствовал, что вот-вот громко захрапит. Он пугался и тут же открывал глаза. Ему тоже нужно хорошенько поспать. Но на пороге Шаобин вдруг изумленно воскликнул:

– Ой, а где же мои часы?

Он начал звать подругу, без конца повторяя:

– Ми Яо, моих часов нигде нет! Ты их не видела?

Она уже не слышала его, и он, громко ее окликая, взбежал на второй этаж:

– Ми Яо, ты не видела мои часы? Куда они могли подеваться?

Из спальни выбежала хозяйка в наброшенном на плечи розовом халате.

– Какие к черту часы? – с обидой воскликнула она. – Ты уже уходить хотел! Так уходи поскорее!

Шаобин объяснил, указывая на диван на первом этаже:

– Я серьезно тебе говорю, мои часы пропали, вместе с курткой. Вчера вечером я положил ее сюда, часы лежали в кармане, но сейчас здесь нет ни куртки, ни часов.

Гневная реакция Шаобина показалась Ма Суну несколько необычной. Мужчины часто бывают рассеянными, оставляют зонты и разную другую ерунду в ресторанах, в метро или в магазинах, прямо на прилавках. Да и сам Ма Сун не раз точно так же терял вещи. В Пекине он уже почти три года, и за это время умудрился потерять телефон, двое часов, три зонта, да еще кошелек. Но он с этими потерями всегда мирился – что толку расстраиваться?

А Шаобин то и дело повторял:

– Где же мои часы?

Ми Яо подняла лицо. На нем явно читалось недовольство.

– А ты их мне давал? Ты что, считаешь, что я их взяла?

Шаобин уже начал выходить из себя:

– У мня пропали часы, а тебе всё равно? Да они стоили больше десяти тысяч юаней!

Ма Сун раскрыл рот от изумления. Он и подумать не мог, что они настолько дорогие. На оптовом рынке он покупал часы Citizen за пятьдесят юаней. Конечно, это была подделка, но ходили они нормально, опаздывая всего на пару минут в день.

Ми Яо лишь холодно усмехнулась в ответ:

– Ох, больше десяти тысяч юаней? Как много! Может, это подарок возлюбленной? Чем же она таким занимается? Расскажи, мне интересно послушать. Не ты ли говорил, что никогда не делаешь того, от чего теряют лицо?

– Да прояви ты ко мне хоть каплю уважения! – заорал на нее Шаобин. – Значит, я теряю лицо? А ты сама, получается, совсем без греха? Откуда у тебя эта вилла? Ты можешь позволить себе такую роскошь? Ну-ка, расскажи, на что ты ее обменяла?

Раздался резкий звук, словно выпустили хлопушку, – это Ми Яо дала Шаобину пощечину. В доме сразу стало тихо. Изда лека долетал прерывистый стук колес о рельсы – такой слабый, что в обычное время его было бы совсем не слышно. Те перь же он стал отчетливым и принес с собой тоску и тревогу – оставалось только догадываться, куда едет этот поезд и что ждет его пассажиров. А еще на запястье Ма Суна так звонко тикали те самые часы, что ему стало страшно. Тогда он всем телом навалился на руку, прижав ее к груди и вдавив в половицы. В этот момент ему захотелось взять и спустить часы вниз на невидимой ленточке, чтобы они закачались перед двумя изумленными лицами. Как бы тогда они оба обрадовались!

– Уходи, – тихо сказала Ми Яо. – Я больше не хочу тебя видеть.

Шаобин переменил тон:

– Ты осмелилась меня ударить? Меня ни разу в жизни не била женщина, даже моя мать себе такого не позволяла. С чего ты решила, что имеешь на это право?

С трудом переводя дыхание, он двинулся по направлению к выходу.

– Я подам заявление в полицию, что мои часы потерялись в этом доме. Либо сюда залез воришка, либо ты их где-то прячешь…

Ми Яо стояла без движения, опираясь на спинку дивана. Она выглядела так, будто ей в самое сердце вонзили иглу. Шаобин ушел, хлопнув дверью, а в дом проник сорвавшийся с тополей порыв ветра и так растрепал хозяйке ее длинные волосы, что они закрыли ей всё лицо. Некоторое время спустя она отбросила их назад и вытерла покрасневшие от слез глаза.

Весь день Ми Яо не выходила из комнаты. Похоже, лежит и отдыхает, подумал Ма Сун. Стало темнеть, но в доме по-прежнему не было слышно ни звука. Он осмелел, спустился вниз и торопливо нырнул в туалет – он уж думал, что не дождется такого счастья. Вроде он и воды никакой не пил, даже в горле пересохло, глотка будто шершавой коркой покрылась. Понесло рыбным духом.

На стене напротив висело огромное зеркало. Ма Сун взглянул на себя и увидел только неясные очертания своего лица. В голове у него не было ни одной мысли, и он совершенно не представлял, что ему делать дальше.

Свой телефон он так и не нашел. Если он сейчас уйдет, то выходит, что зря возвращался?

4

Тем временем вернулась Сяо Цяо и всё время разговаривала с Ми Яо. С того самого момента, как она вошла и включила в доме свет, ее рот ни на секунду не закрывался.

– Что же это вы весь день спите? – причитала она. – Совсем не проголодались? Моя мама днем пожарила лепешки, хотела вам несколько штук передать, но подумала, что вам они не понравятся, но я ей сказала, что в любом случае вы должны их попробовать.

Розовый халат Ми Яо разметался по дивану. Она сидела и, понурившись, ела.

– Очень вкусно, – сказала она.

Сяо Цяо вскинула голову:

– Тогда я попрошу маму нажарить побольше лепешек и принесу вам! Мы не умеем ничего другого готовить, только лепешки и баоцзы[29]. Вот они у мамы вкусные получаются. Я всё время ей говорю, что можно их продавать, деньги зарабатывать. Но потом думаю: здесь ведь только виллы – найдутся ли покупатели?

Так Сяо Цяо болтала без умолку о своих делах. Ми Яо слушала, слушала и вдруг спросила:

– Скажи, ты нигде тут часы не находила?

– Часы? Какие часы?

Сяо Цяо поглядела по сторонам.

– Моя мама говорит, что когда работаешь у кого-то дома, нельзя открывать ящики, а папа говорит, что если тронешь чужие вещи, твоей семье аукнется…

Ми Яо торопливо сказала:

– Я просто так спросила. – А потом добавила: – Ну конечно, тебя ведь в это время здесь не было.

– Да что за часы? – спросила Сяо Цяо. – Я могу помочь вам найти их.

– Не будем об этом, – ответила Ми Яо. – Давай лучше поговорим о твоих домашних делах. У вас дома всегда что-то происходит.

Сяо Цяо продолжала:

– Да что толку? Папа с мамой всё мучаются – из-за моих братьев и их учебы. Вчера они так орали, что у меня голова разболелась. В город они подать документы не могут, вот и нервничают.

Она налила Ми Яо полную миску супа, но та отмахнулась.

– Не хочу. Убери приборы.

– Ну что вы такая невеселая. Живете хорошо, прямо как небожительница. Я бы и помереть согласилась, лишь бы пожить в таком доме.

Ми Яо улыбнулась.

– Чего же тут сложного? Когда меня нет, ты и так за домом следишь – разве ты тут не живешь? А о смерти тебе рановато думать. Вот появятся у тебя деньги, и ты такой же себе построишь.

– Я об этом даже не мечтаю, – вздохнула Сяо Цяо. – Если я потом накоплю денег и куплю квартиру в городе, пусть даже не в новом доме, то буду считать, что это мне далось за большие заслуги в прошлой жизни.

С этими словами она проворно собрала со стола тарелки и понесла их на кухню, а пока мыла посуду под журчащей струей воды, продолжала громко говорить:

– Будете на ужин суп с белыми древесными грибами? Я вам приготовлю.

– Не беспокойся, – ответила ей Ми Яо. – Сегодня вечером я уезжаю в город.

Сяо Цяо выглянула из кухни, не скрывая удивления:

– Так поздно, а вы уезжаете?

Ми Яо развязала пояс халата и прошла наверх.

– У меня дела, – сказала она.

Через некоторое время Ми Яо переоделась и спустилась вниз. Сяо Цяо поджидала ее у дверей, чтобы проводить и попрощаться.

– Скажите, – с улыбкой произнесла она, – ваш гость, видимо, очень спешил? Он даже воду забыл в туалете спустить.

Ми Яо стояла перед зеркалом, уже приготовив сумочку, и расчесывала волосы. Услышав слова Сяо Цяо, она замерла.

– Что?

Сяо Цяо указала на ванную.

– Я только что заходила туда, а там…

И она с веселой гримасой зажала нос. Ми Яо побледнела и выронила сумочку. Она хотела пройти в туалет, но Сяо Цяо ее удержала:

– Не беспокойтесь, я уже всё помыла. Я просто пошутила. Мало ли, что бывает среди домочадцев…

Ми Яо нахмурилась.

– Здесь, кроме меня, нет никаких домочадцев, – сказала она. – А простых гостей сюда нечего впутывать.

Сяо Цяо изумилась.

– Простите, я оговорилась! Не сердитесь, пожалуйста, я больше ни слова не произнесу ни о каких домочадцах.

Ми Яо молчала до самого отъезда. Вскоре у белой BMW загорелись фары, и газон залило ярким, как в солнечный день, слепящим светом. Ма Сун, лежа ничком за шкафами в мансарде, боялся, что свет пробьется через окно и упадет на его лицо, хотя это вряд ли было возможно. Сяо Цяо вышла из дома следом за хозяйкой, у порога вежливо предупредив ее:

– Осторожнее, над дверью фонарь не горит! Внимательнее смотрите под ноги, там две ступеньки. Я тоже скоро пойду.

Ма Сун представил себе лицо этой девушки и подумал, что во многом ей уступает. Она гораздо лучше со всем справляется, умеет обеспечить себя в этом огромном городе.

Раздумывая обо всём в тот вечер, он почувствовал, что, несмотря ни на что, очень счастлив.

В детстве самым интересным занятием он считал поедание краденого картофеля. Возвращаясь домой после уроков, он и его товарищи из самых разных семей любили раскапывать на чужих грядках картофель. Его стебли были темными, плотными. Самые большие клубни были размером всего лишь с яйцо, а самые маленькие – с пуговицу. Мелочь выбрасывали, потому что наесться ею было невозможно. А большие клубни отбирали, жарили на сухих ветках и ели – аромат печеной картошки держался долго, больше часа, ее горячая мякоть обжигала рот. Хотя они ели ее не до конца пропекшейся, полусырой, для них она была по-настоящему вкусной и ароматной! Конечно, в глубине души они всегда боялись, что взрослые поймают их, и тогда наказания не миновать, либо отругают их дома за то, что поздно вернулись. Мама Ма Суна часто его предупреждала:

– Буду тебя ругать.

Как только он это слышал, сразу понимал, чего делать не стоит.

В тот же вечер Ма Сун в один присест опустошил миску с мясным супом – Ми Яо так и оставила его нетронутым – и съел три лепешки, которые приготовила мать Сяо Цяо. Хотя он, южанин, и не любил мучное, но ему нравились жареные лепешки, которые продавались в маленьких передвижных лавочках. Эти уличные повара, облачившись в белые фартуки, раскатывали в руках тесто, а потом распределяли его по всей поверхности сковородки. Запястья у них были расслаблены, как у каллиграфов, искусно выписывающих иероглифы. Как только очередная круглая лепешка была готова, они снова звонко разбивали яйцо, вспенивали его, а сверху в мелкие колечки рубили зеленый лук – и перья, и головки. Лепешки поджаривались до золотистого цвета и на вид получались очень аппетитными, позволяя проникнуться вкусом традиционной северной кухни. А вот лепешки, которые приготовила мать Сяо Цяо, были тверже уличных. Ма Сун так проголодался, что готов был глотать их целиком, но они требовали усердного пережевывания. Только перестав торопиться, он смог почувствовать на языке их сладкое послевкусие.

Покончив с едой, Ма Сун решил принять ванну.

Это всегда было его мечтой. Раньше у них с Лао Моу пиком комфорта считался душ в рабочем бараке. Под одной лейкой толпилось сразу несколько крепких парней, и пока они намыливались и ополаскивались, рядом всё время кто-нибудь стоял да погонял их:

– Быстрее можно? И мне тоже нужно!

Но вытеснить из душа тех, кто там мылся, было почти невозможно, и другим желающим искупаться приходилось стоять и ждать.

Это еще считалось не самым плохим вариантом. Чаще приходилось украдкой поливаться под краном на стройке. Летом это еще было приемлемо, а когда начинал дуть осенний ветер, от холодной воды по коже шли мурашки. А в доме у Ми Яо ванна была большой – под душем уместилось бы три человека, а то и четыре. Можно было взбить в воде ароматную пену или включить джакузи. Если в такой ванне случайно задеть кнопку, механизм неожиданно приходит в движение и гремит, пугая резкими звуками и вздымая кругами воду. Опираясь на край джакузи, Ма Сун попробовал три геля для ванны – с ароматом жасмина, мяты и молока. С каждым из них он снова и снова взбивал пену, пока вода не остыла. Вся грязь, скопившаяся на его теле, смывалась пеной и оседала на дне.

Ночью ему всё никак не спалось.

Набросив на плечи длинное банное полотенце, он прошелся по всем этажам. Это было лучше любой беззаботной прогулки. Хотя в комнатах было пусто и совсем не так таинственно, как он сначала себе представлял, но обход их был весьма интересным делом. Правда, в комнату, где спала Ми Яо, он долго не решался войти, но потом осторожно переступил порог. Помещение всё еще сохраняло аромат женских духов. Розовый халат, сброшенный хозяйкой, небрежно лежал на кровати, и Ма Суну показалось, что это не халат лежит, а она сама, и ему не хватило духа его разглядывать. Потом он заметил на стене несколько фотографий. На одной из них молодая женщина в красном спортивном костюме перепрыгивала через гимнастического коня, держась за него обеими руками. На другом снимке несколько спортсменок, выпятив грудь, стояли под китайским флагом и смотрели вверх, высоко подняв головы. Ма Сун сразу узнал ту, которая стояла в центре. Конечно, это была Ми Яо.

Он смотрел на ее фотографию с восторгом. Неудивительно, что и имя ее, и лицо показались ему знакомыми. Ми Яо – знаменитость, и, похоже, он мог видеть ее по телевизору. У него появилось чувство, что часть ее славы перешла и к нему. Про свой телефон он давно забыл.

5

В последующие два дня Ма Сун был страшно занят. Он забыл, кто он на самом деле и где находится.

С самого начала всё это было похоже на выполнение какого-то задания. Немалое время он провел в интернете. В просторном кабинете Ми Яо стоял компьютер: как только Ма Сун включил его, в нем сразу открылся браузер. Друг за другом высвечивались уведомления; одно из них сообщало, что скорость начала работы компьютера превышает скорость двух третей абонентов по всей стране. Этот факт заставил Ма Суна испытать горделивое чувство: таких удобств он не видал и в интернет-кафе.

Открыв QQ[30], Ма Сун обнаружил, что последнее время ему часто писал «Сишаньский рыцарь». В одном из сообщений он спрашивал: «Корешок, куда ты пропал? Почему телефон выключен? Если ты не ответишь, я позвоню твоим родителям. Скорее возвращайся, мы снова переезжаем…»

«Сишаньским рыцарем» был Лао Моу. Тот самый Лао Моу, который увез его и еще нескольких молодых парней из родных мест. Перед отъездом родители Ма Суна подарили семье Лао Моу копченую свиную рульку. Они несли ее, обернув пеньковой веревкой, и шли так по горной дороге более десяти ли. Это был знак благодарности Лао Моу за то, что тот нашел Ма Суну работу в столице. Молодые люди один за другим уезжали из поселка на заработки, но у семьи Ма Суна в городе не было никаких родственников, никаких связей, поэтому они могли рассчитывать только на помощь Лао Моу. Тот же прямо сказал родителям Ма Суна: если у него самого будет кусок хлеба, то братьев он не подведет.

Ма Сун проработал вместе с Лао Моу несколько лет, но ничего не заработал. Лао Моу был всего лишь мелким подрядчиком, он переводил своих подмастерьев со стройки на стройку, где им давали разную мелкую работу. Однажды, когда они строили на одном из объектов тридцатиэтажный дом, Лао Моу послал Ма Суна натянуть защитную сетку. В тот день дул бешеный ветер, под его мощными порывами Ма Сун не удержался и рухнул вниз. Если бы на седьмом этаже не было защитной сетки, его размазало бы по асфальту. От Лао Моу не было ни слова поддержки – он только жаловался, что парень доставил ему хлопот. Тогда Ма Сун просто собрал вещи и уехал оттуда.

Но в этом огромном городе он больше никого не знал. Чем ему только не приходилось заниматься – перевозкой мебели, доставкой бытовой техники и питьевой воды. Но физическим трудом много денег не заработать. Однажды, когда все его земляки собрались отмечать Новый год, он снова столкнулся с Лао Моу. Они улыбнулись друг другу, Лао Моу назвал его братом и произнес:

– Должен тебе сказать – я съел ту рульку, которую мне твои родители подарили. Ты можешь и сам работать, без меня, но обязательно рассказывай мне, где обретаешься, я буду держать в курсе твоих родителей.

Поэтому теперь в QQ Ма Сун ответил «Сишаньскому рыцарю»: «У меня всё хорошо, не волнуйся».

Через некоторое время аватарка «Сишаньского рыцаря» замигала. Пришло сообщение: «Слава богу, а то я уж думал, что ты сиганул с моста. Два дня назад в районе Чунвэньмэнь произошел такой случай».

Ма Суну было недосуг вступать в переписку. Он же всё-таки не сумасшедший, зачем ему прыгать с моста? Его жизнь только начинается, он так мало всего повидал на этом свете!

Потом он открыл блог Ми Яо. Он так и думал, что у нее есть блог, разве может у чемпионки не быть его? Под всеми фотографиями стояло ее настоящее имя – Ми Яо, с иероглифом «яо» – «сверкающая». Ма Сун всегда думал, что там другой иероглиф «яо» – со значением «манящая». Про себя он так и продолжал ее называть.

Листая блог, он читал многочисленные истории Ми Яо. Оказывается, несколько лет назад она закончила спортивную карьеру и открыла свою компанию, которая занималась продажей одежды и произведений искусства. В блоге она публиковала фотографии восковых картин, похожих на те, которые украшали стены ее жилища. Всё это происходило два года назад, а недавно она взяла и закрыла свой бизнес.

Он начал рассматривать ее фотографии. Вот тренируется маленькая девочка. Плотно упираясь подбородком в землю, она разводит ноги и при этом держит на правой несколько кирпичей. Она с упорством смотрит прямо перед собой и вроде бы хочет улыбнуться, но брови у нее нахмурены от напряжения, и кажется, что она смеется и плачет одновременно.

Так Ми Яо оформила обложку своего блога. Внизу была надпись: «Тренировки в детстве». А вот еще одна фотография, где девочка выгибает тугую, как согнутый тетивой лук, поясницу, голова ее выглядывает из-за коленок, и вся она похожа на клубок. Под фотографией подпись: «Замкнулась в колечко, но мои мечты и не думают замыкаться».

Была там и фотография, на которой Ми Яо в гипсе – с травмой ноги. Нога стала толстой, как у снеговика. Внизу подпись: «Как идти по дороге, которая передо мной?»

Ми Яо тоже бывало тяжело, может, даже тяжелее, чем ему самому. Он решил оставить комментарий на ее странице и напечатал: «Молодец!», потом прикрепил картинку, на которой красный человечек кувыркался и делал сальто со знаменем в руках, а на знамени была крупная надпись: «Ты – супер!»

Ма Сун дочитал блог до того места, где Ми Яо описывала свой жилой комплекс – «Розовый сад». Она говорила, что, каждый раз, выезжая сюда на машине из города, она волнуется и чувствует нетерпение. Но это ощущение возникает не только тогда, когда она выезжает за город. В городе каждый день, хлопоча и бегая, она начинает понимать, что больше не в силах выдерживать эту гонку, и приезжает в «Розовый сад». На выезде из города какое-то время приходится ехать медленно, но минут через двадцать после съезда на скоростную трассу начинаются зеленые рощи, белые теплицы, встречаются сельскохозяйственные машины, везущие солому, видно лиловощеких крестьянок, стерегущих горки тыкв и стручков у своих ног. Когда туда приезжаешь, сердце открывается, как дверца без ключика.

Ми Яо рассказывала, что купила эту виллу по совету друзей, потратив все свои сбережения, и с тех пор она печется о ней, как о младенце. Детей у нее нет и не может быть – всё из-за операции, которую пришлось сделать после спортивной травмы. Если бы у нее было время, она бы хотела иногда приезжать на виллу, стричь и поливать газон, проветривать комнаты. Это наведение порядка похоже на естественную заботу женщины о своей внешности. Ми Яо хочется, чтобы ее газон был ярко-зеленым, напитанным влагой. Еще она сообщила, что на финиках, которые она посадила в прошлом году, созрели плоды. Она собрала целую чашку, но не смогла их съесть и поставила ближе к окну – сушиться. Так они будут храниться дольше.

Ма Сун специально прошелся по всему первому этажу. Так и есть – в кухне на столике стояла чашка с маленькими сморщенными финиками. Они отсвечивали восковым буро-красным блеском. Ма Сун взял один и положил себе в рот. Финик еще не полностью высох, и в его сладковатом вкусе играли влажные нотки кислинки. Он поставил чашку с финиками на подоконник. Пусть быстрее сохнут под солнечными лучами.

В QQ «Сишаньский рыцарь» снова напечатал: «Ты где? Хватит шататься где попало!»

При личной встрече Лао Моу непременно добавил бы фразочку из их местного диалекта, которая используется для обозначения человека, совершенно безразличного к важным делам, привыкшего проводить время попусту и из-за этого ничего не достигшего. Это выражение имеет хождение только среди простого народа, и правильного написания у него нет. Когда Ма Сун учился во втором классе, он как-то спросил учителя, как оно пишется, но тот его лишь отругал – используя эту же самую фразу.

Лао Моу тоже называл Ма Суна этими же словами. Ты человек неглупый, говорил он ему, что же ты деньги никак не научишься зарабатывать? Только мечешься целыми днями и страдаешь непонятно чем, какой в этом толк? Да, если бы сейчас «Сишаньский рыцарь» узнал, что Ма Сун околачивается на чужой вилле, не делая при этом ничего, чтобы деньги зарабатывать, и несколько дней болтает с друзьями в интернет-чатах, то, конечно, обозвал бы его еще грубее. Только что он опять прислал ему сообщение, на этот раз грозное: «Я всегда думаю о последствиях, а потом что-то делаю! И ты, если вляпаешься в неприятности, ко мне не беги!»

Но тут случилось нечто такое, что приятно удивило Ма Суна: Ми Яо вдруг ответила на его сообщение в блоге. «Спасибо!» – благодарила она его. Всего лишь одно слово, но Ма Сун перечитывал его снова и снова, не отрывая глаз, будто хотел удостовериться, что и впрямь рядом с его комментарием Ми Яо оставила это самое слово – спасибо.

Надо же – загадочная хозяйка виллы, к которой он почему-то испытывал жалость, с собственного телефона сказала ему спасибо! На сервисе «Вэйбо»[31] у нее был свой микроблог, и оттуда Ма Сун узнал, где она была эти два дня и какое у нее настроение. Она поделилась новостью о том, что ей удалось решить одну проблему личного характера. Теперь эту историю можно оставить в прошлом, но оскорблять воспоминания нельзя, рассуждала Ми Яо. «Если у мужчины нет способностей, пусть он не говорит, что женщина слишком реалистична. Если у женщины нет силы, пусть она не говорит, что мужчина слишком ветреный. Пусть мальчики воспитываются в бедности, иначе они не поймут борьбы. Пусть девочки воспитываются в богатстве, иначе их поспешат скормить, как кусок пирога». Ми Яо откуда-то выписала эти цитаты и опубликовала их на своей страничке. К этому она добавила: «Я как пылинка: прилетела с легкостью, с легкостью и улечу». Даже Ма Сун, плохо понимавший женщин, мог почувствовать в этих словах опустошенность и смятение. У городских женщин душа так сложно устроена, думал он. Интересно, у деревенских тоже?

Два дня подряд – и днем и ночью – царила глубокая тишина, не был слышен даже собачий лай. Тот белый со своей палевой были где-то совсем далеко. Время летело быстро – не то что на стройке. Казалось, ничего еще не успело произойти, а уже темнело, но через мгновение снова наступал рассвет. Если бы компьютер не показывал время, Ма Сун вообще потерял бы счет дням.

Однажды утром он с удивлением обнаружил, что в доме не осталось ничего съестного. Он уже съел всё, что было на столе, в холодильнике и даже в шкафчиках, прилаженных к стене. Сосиски, молоко, небольшие упаковки острых овощей и печенья – всё пошло в ход, кроме открытой бутылочки соевого соуса, наполовину израсходованного. По его подсчетам, он провел в этом доме уже пять ночей.

Оставаться здесь вечно нельзя – он ведь вернулся сюда за телефоном. Нужно идти зарабатывать на еду.

Телефон давно нашелся – он валялся под шкафом в мансарде и был целиком разряжен. Включив его, Ма Сун успел увидеть несколько новых сообщений – о выигрыше в лотерею и от агента по продаже квартир. Он хотел удалить их, но не успел – экран почернел.

Разве у него есть причины здесь оставаться? Ему ведь никто не поручал охранять этот дом. Пусть сигнал к сбору и не прозвучал, но ему нужно уйти. Ма Сун поднял голову и увидел на стенах знакомые уже картины с восковыми узорами. Кроме портрета мужчины и женщины была еще одна. На таком же темно-синем фоне выделялся профиль длинноволосой девушки в развевающемся белом платье, с нежными руками, поднятыми к голове. На левом плече у нее была круглая цветочная ваза – ее узкое горлышко поддерживали изящные длинные пальчики. На заднем плане была изображена пара летящих журавлей: их расправленные крылья отдавали изумрудным блеском. Девушка опустила глаза, глядя на стоявшее рядом с ней дерево давидии.

Ма Сун вдруг подумал, что изображенная на картине девушка очень похожа на Ми Яо. У нее такие же нежные руки и плечи. Это и есть женщина, которую невозможно понять, но из-за которой можно забыть обо всём.

Стоя в тихой гостиной, Ма Сун вдруг услышал, как что-то щелкает. Стук был легким, слабым, как будто где-то рядом топотал кто-то крошечный, невидимый. Постепенно звук становился всё громче, а потом перерос в такой грохот, что Ма Сун пошатнулся: тик! тик! тик!

Он понял, что это часы на его запястье. Сжав зубы, он сорвал их с руки и швырнул на пол.

6

Ступив на лужайку у дома, Ма Сун неожиданно почувствовал, что ноги у него словно ватные. Он подумал, что странный он человек – не умеет наслаждаться жизнью. Прожил несколько дней на чужой вилле – и как будто все силы из тела высосало.

В тот день с утра было пасмурно. Плотные хмурые клубы тумана заслонили деревья вокруг. Серая дымка поглощала даже случайный кашель, время от времени вырывавшийся из груди. Ма Сун вспомнил, что жители севера считают причиной такой дымки загрязнение воздуха. Комитет по охране окружающей среды эту версию не признавал, но в народе все были единодушны на этот счет. Ма Сун в вопросах экологии не разбирался, но ясно видел, что туман здесь совсем не такой, как дома, в Трех ущельях. Тамошний туман был белый, как снег. А здешний – тяжелый, давит на ноги, словно грузило.

– Стой! – вдруг услышал он окрик. Ему сначала показалось, туман вдруг ожил и говорит с ним. Но очень скоро из плотной серой дымки выплыло трое людей. Впереди шли два охранника в синей форме с кожаными ремнями, напоминавшие полицейских. Лица у них были суровыми. За ними стояла девушка, в которой Ма Сун тут же узнал Сяо Цяо. Глаза их вдруг встретились, и девушка невольно отступила назад, как будто наткнулась на колючий кустарник.

При ближайшем рассмотрении она оказалась совсем молоденькой, лет восемнадцати или девятнадцати, невысокого роста, с тонкими бровями и узкими глазками, но одета была ладно, со вкусом. Она плотно сжимала губы и бросала на Ма Суна один за другим колкие взгляды. Охранники тоже осматривали его с головы до ног, и вид у них был суровый.

– Ты чего здесь шатаешься? – последовал грубый вопрос.

Ма Сун всполошился, но быстро сообразил, что он ведь уже не в доме, внутри обнаружен не был, кто вообще его в чем уличит!

– Да здесь всё заперто, – стал он оправдываться. – Я, как и вы, только что здесь оказался.

И он протянул вперед руки ладонями вверх, чтобы доказать, что он никакой не вор, а вполне законопослушный гражданин. Ничего он дурного не сделал – подумаешь, съел пару сосисок, это разве считается? Те две собаки и то съели больше.

– Кстати, а ты откуда пришел? Что здесь делаешь?

Ма Сун отвечал, что он здесь работает, занимается благоустройством, и вытащил из кармана визитку с напечатанным текстом: «Озеленительная компания “Весна круглый год”. Торговый агент Ли Чжи».

Эту визитку он взял со стола в кабинете Ми Яо. В блоге она рассказывала, что хочет облагородить свой участок, посадить цветы и травы, начать выращивать овощи, поэтому ей нужны услуги компании по благоустройству территории. Он взял визитку на всякий случай – если вдруг заказчикам понадобятся работники, он мог бы предложить свои услуги.

Хотя уже наступила осень, трава во дворе всё еще оставалась густой, и травинки переплетались, как волны непослушных женских волос. Летом, когда Ма Сун впервые оказался в поселке «Розовый сад» с доставкой холодильника, он обратил внимание на зеленые лужайки перед домами. Над освещенной солнцем травой летали пчелы и бабочки, а ночью их сменяли полчища комаров. Тогда же он встретил местного садовника, которого наняли для того, чтобы он устроил газон на одной из вилл. Ма Сун разговорился с ним и выяснил, что есть такая трава, чтоб отпугивать мух с комарами – называется полевичка. Садовник сказал ему, что если посеять эту траву вокруг дома, то комары, учуяв ее, полетят прочь и не будут докучать жильцам. Еще садовник спросил, не порекомендует ли Ма Сун его там, куда везет холодильник, – может, в том доме тоже захотят посеять такую траву. Он оставил Ма Суну номер своего телефона и пообещал выделить ему часть заработанных денег, если у них всё получится. Ма Сун тогда согласился, но потом совсем об этом забыл.

Сейчас, вспомнив того садовника, он решил воспользоваться его профессиональными знаниями и сказал, что осенью и зимой земля очищается и восстанавливается, а на другой год снова можно сажать траву – земля становится влажной и рассыпчатой, на ней что угодно будет прекрасно расти. Охранники вроде поверили и перестали косо смотреть, но всё же решили выяснить, как он проник за ворота:

– А как ты сюда вошел? Почему тебя не было видно у главного входа?

– Да я часто сюда прихожу, – нашелся Ма Сун. – Так и вошел. Не знаю, почему вы меня не заметили.

Пока он говорил, из тумана неожиданно выскочили его старые знакомые – белый пес и его рыже-палевая подруга. Подбегая к людям, они громко лаяли, а потом остановились и уставились на Ма Суна. Белый узнал его и заискивающе замахал хвостом. Палевая тоже поджала хвост и скромно опустила голову. Ма Сун указал охранникам на собак.

– Глядите, местные собаки меня узнают. Вы здесь что – новенькие? – решил схитрить он.

– Сейчас посмотрим, кто тут новенький! – грубо ответил один из охранников.

Ма Сун улыбнулся.

– Братцы, – сказал он, – мы почти одного возраста, всё пытаемся на хлеб заработать. Зачем нам ссориться?

Охранники вопросительно посмотрели на Сяо Цяо. Та молчала.

– Вам еще что-то нужно? – спросил Ма Сун. – Если нет, я пойду.

Сказав это, он уже собрался пройти мимо них.

– Эй, не уходи! – вдруг сказала девушка. – Приехал издалека, так почему сразу уходишь? Может, мне нужно газонную траву посеять?

Ма Сун насмешливо посмотрел на нее и ответил:

– А ты разве хозяйка виллы?

Девушка, вскинув голову, смело сказала:

– Хозяйка или нет, но ключи у меня есть. Сейчас я позвоню и узнаю, действительно ли ты сюда приглашен. Покажешь нам всё, что требуется для участка, расскажешь, как подготовить землю для газона. Ведь скоро зима. А если ты без приглашения, то всё объяснишь этим двоим.

Ма Сун, не колеблясь, ответил:

– Хорошо. Делай как знаешь.

Сяо Цяо попросила у одного из охранников телефон – своего у нее, похоже, и не было. Она набрала по одной цифре номер, а потом, прищурив свои узкие черные глазки, крепко прижала трубку к щеке – боялась, что другие услышат весь разговор. Потом она отошла чуть поодаль, а через какое-то время вернулась и упрямым тоном сказала:

– Хозяйка не берет трубку… Подождем – я ей еще раз наберу.

Охранники переглянулись и тихо сказали Сяо Цяо:

– Давай отпустим этого парня – и всё! У него всё равно ничего с собой нет. Нам пора возвращаться на проходную. Скоро наша смена закончится. Если хочешь, поговори с управляющим.

А Ма Суну они предложили:

– Уходи давай! И без дела здесь не шатайся, сюда кто попало не ходит – не положено.

Отчитав его, они ушли куда-то вперед. Ма Сун стоял неподвижно. Не сводя глаз с Сяо Цяо, он сказал:

– Спасибо тебе, сестричка, выручила.

Она же, и глазом не моргнув, с холодной усмешкой ответила:

– Меня не обманешь, я вижу, что ты не из озеленительной компании.

Ма Сун возразил ей:

– Ну, поглядим, что ты скажешь, когда я вашу лужайку почищу и приведу в порядок.

Говорил он уверенно, но от взгляда девушки ему становилось не по себе. Конечно, она давно уже поняла, что он жулик. Она его почти поймала, но почему-то не смогла сдать охране – из-за этого и сердилась. В ее глазах сквозило презрение, и это разозлило Ма Суна. Вот нахалка, сама сидит под чужим крылышком, а других осуждает! Не ужели она сама не достойна презрения? Если она еще раз скажет какую-нибудь гадость, он ее обругает – и наплевать, что она женщина. Кто дал ей право так относиться к другим?

Неожиданно Сяо Цяо попросила:

– Хорошо. Распаши нам эту лужайку, а я посмотрю.

Ма Сун растерялся.

– Я не взял с собой инструменты.

– Ничего страшного, – сказала она. – Я схожу за ними к соседям, попрошу одолжить на время.

Ма Сун еще не дал согласия, а Сяо Цяо уже повернулась и ушла. Пройдя несколько шагов, она оглянулась и сказала:

– Если ты не обманщик, сиди здесь и жди меня.

Ма Сун сделал пару шагов в сторону, но потом, подавив улыбку, решительно уселся на лестнице перед домом. Ему очень хотелось узнать, как с ним обойдется та, которая, как он понял, сама из деревни, как и он сам.

Туман всё не рассеивался. Это было так непохоже на северный климат. Ма Сун от нечего делать разминал руки, похрустывая суставами. Ногти у него были чистыми, а подушечки пальцев розовели, как у младенца. В последнее время он ежедневно принимал ванну и отмылся дочиста. К тому же он теперь спал не на твердом полу в мансарде. Конечно, он не посягал на большую мягкую кровать Ми Яо, и даже в ее комнату, все ещё хранящую аромат хозяйки, входил осторожно, как будто она оттуда и не выходила. Теперь Ма Сун чувствовал себя настоящим белым воротничком, вполне современным, даже культурным.

Несмотря на сырость и туман, он ощущал бодрость во всём теле и душевный подъем, поэтому сердиться уже не мог. Собственно, не произошло ничего необычного. Он всё это время прекрасно высыпался на удобном диване внизу, хотя и укрывался каким-то старым покрывалом, которое первым попало под руку, когда он рылся в кладовке. Там было полно старого тряпья, среди которого Ма Суну попался комплект нижнего белья и пара носков, которые он тут же надел на себя.

Не прошло получаса, как Сяо Цяо вернулась, толкая перед собой колченогий велосипед. На багажнике были закреплены лопата, мотыга и серп. Увидев всё это, Ма Сун улыбнулся.

– Я смотрю, ты принесла всё, что нужно. Вместе со мной будешь копать?

– Что за глупости! – бросила Сяо Цяо, указывая на инструменты. – Говоришь, ты из компании по озеленению земельных участков? Вот и работай!

Ма Сун подошел к велосипеду, неспешно взял и осмотрел лопату. Она была не очень удобной. Тогда он взвесил в руке мотыгу и спросил:

– Как тебя зовут?

– Не твое дело! – ответила девушка.

– Ну, Сяо Цяо, начнем! – выпалил он.

Узенькие глазки Сяо Цяо разом округлились.

7

Трава во дворе местами уже желтела, будто на ней образовывалась ржавчина. Это сразу бросалось в глаза. Казалось, стоит потянуть за нее, как она тут же выйдет наружу, но перепутанные под землей корни так легко ему не поддавались. Чтобы выдрать хотя бы одну охапку, приходилось долго подкапывать кочки. Ма Сун не привык работать лопатой, которой так любили пользоваться северяне. Копать землю гораздо лучше мотыгой. Только вот эта мотыга была неудобной, и он всё никак не мог к ней приладиться. Очень скоро он ощутил жжение между большим и указательным пальцами, но настроение у него всё равно оставалось хорошим.

Он давно забыл, что такое крестьянский труд. Ему припомнились Три ущелья, где в горах в основном росли кукуруза, батат и картофель. Почва там была тощей, среди серых жестких камней непросто было найти участок помягче. Такие клочки земли назывались «куриные поля», на каждом из них ютилось по две борозды кукурузы.

Закончив среднюю школу, Ма Сун заявил было, что уедет из дома на заработки, но отец брал его в горы на работы. «Работами» в Трех ущельях называли земледелие.

Отец Ма Суна был мастером на все руки. Сажая кукурузу, он сначала подчищал участок, вскапывая его мотыгой, выравнивал, вырывая с корнями сорняк. Он брал сорняки руками, стряхивал с корней комья глины, а потом пучками же складывал всю эту зелень на соседней меже. Когда он заканчивал расчистку одного участка, сорняки эти так и лежали по краю поля, а глинистая почва была тонкой и рыхлой, будто ее просеивали в решете, и такой же мягкой, как паровые рисовые лепешки, которые всегда делали на Новый год. Ма Сун любил смотреть, как отец распахивает землю – это зрелище доставляло ему настоящее удовольствие. И теперь, находясь далеко от дома, в богатом квартале «Розовый сад» на севере страны, он невольно представил себе своего отца за работой. Он вздымал мотыгу высоко в воздух, а потом глубоко погружал ее в землю. В конце концов, он сын своего отца, как же он может не справиться с этой работой?

К тому же это давало ему возможность законно сидеть на этом крыльце и даже войти вовнутрь – выпить воды, отдохнуть на диване.

На лице Сяо Цяо читалось не только сомнение, но и любопытство. Она не могла понять, откуда этот человек знает, как ее зовут. Ма Сун, конечно, не мог ей признаться, что однажды вечером лежал ничком на полу мансарды и слышал всё, о чем говорят внизу. А тараторила Сяо Цяо, будто семечки лузгала – всё о себе выдала: и что живут они в соседней деревне, впятером снимают одноэтажный дом, что арендная плата у них небольшая, всего двести юаней в месяц, но в доме нет воды и электричества, и топят печь они каменным углем, поэтому зимой тепло только под крышей, а внизу пол холодный, можно легко обморозить ноги.

Из этих разговоров Ма Сун узнал, что, работая у Ми Яо, Сяо Цяо получает почасовую оплату. Выяснилось даже, что у нее есть молодой человек – здешний охранник. Она сомневалась в своем выборе и просила Ми Яо помочь ей советом. Ми Яо считала, что раз человек хороший, то нужно быть рядом с ним. И добавила, что счастье – это не огромные деньги и не чиновничья должность, а семья, в которой все держатся вместе. Ма Сун еще подумал, что обычно так говорят только старушки, которым под восемьдесят. Рановато в ее возрасте быть такой старомодной!

Когда Ма Сун вошел в дом, чтобы выпить воды, Сяо Цяо убиралась – в руках у нее была тряпка. Она как раз собиралась протереть подоконник, но, увидев плошку с сушеными финиками, замешкалась и произнесла вслух:

– Кто их сюда поставил?

Оглянувшись, она увидела, что вошел Ма Сун, и насторожилась.

– Что-то часто ты сюда захаживаешь!

– Эти финики кислые, – сказал Ма Сун. – Их есть невозможно.

Сяо Цяо с удивлением на него посмотрела.

– Так ты уже всё здесь попробовал?

– А что я тут пробовал? – переспросил Ма Сун.

– Ты что, сам не знаешь, что ты ел или не ел? – усмехнулась Сяо Цяо.

Под ее пристальным взглядом ему стало совсем неловко, и он сказал:

– Мне просто захотелось пить.

Сяо Цяо не стала с ним препираться и просто наблюдала, как он, опустив голову, берет со стола бумажный стаканчик и наполняет его минеральной водой. Кулер с бутылью был установлен возле стены. Все эти дни Ма Сун пил только отсюда, и вода уже заканчивалась. Она текла очень медленно, тонкой струйкой, и заполнила лишь половину стакана. Сяо Цяо следила, как Ма Сун возится с кулером, и ни слова не говорила.

– Чего это ты на меня так смотришь? – спросил Ма Сун.

– Ты же ничего плохого не делаешь, почему бы и не посмотреть? – ответила Сяо Цяо.

Ма Сун залпом опустошил стакан, хотел отбросить его, стукнув донышком по столу, но стаканчик был легким и просто лег на бок. Ма Суна это разозлило, и он напустился на девушку:

– Ты такая молоденькая, а как язык распускаешь! Я здесь уже сколько работаю и денег не требую, а ты всё ко мне придираешься.

– Напрасно ты это сказал, – возразила Сяо Цяо. – Достойный человек кривых зеркал не боится. Делай свою работу, а как хозяйка вернется, так тебе и заплатит.

– А если она не вернется? – спросил Ма Сун.

– Вернется. Не сегодня – так завтра. Закончишь с лужайкой – получишь деньги.

– Уже за полдень, – сказал Ма Сун. – Не пора ли об обеде подумать?

– Какой еще обед? – удивилась Сяо Цяо. – Ты уже подчистил тут всё съестное, что тебе еще надо?

Она говорила так прямо и откровенно, что Ма Сун не осмелился ей возразить. Неужели девчонка уже догадалась, что он жил здесь тайком?

Ну конечно, в холодильнике ничего не осталось, а еще ведь были лепешки, которые испекла ее мать. В тот день, когда они с Ми Яо уходили, на кухне оставалось много лепешек. Даже дураку будет ясно, что мышь в холодильник не проберется и столько всего не съест. Но, снова подумал Ма Сун, с чего это она судит о том, кто это сделал? В конце концов, не пойман – не вор. И он сказал ей с укором:

– Вот ты сколько лет уже в городе прожила – так и мыслишь теперь, как городские. Хорошо, что это не твоя вилла. Даже представить боюсь, как ты работников своих измучаешь, как только разбогатеешь!

С этими словами он вышел из дома. Он и впрямь проголодался. Пришлось пойти в магазинчик, находившийся у ворот, и купить себе две коробочки лапши с овощами и говядиной – заливаешь горячей водой, и обед готов. Эту лапшу расхваливал Ван Хань, уверяя, что от одного ее аромата уже наедаешься. Вернувшись, Ма Сун по-хозяйски взял с полки тарелку поглубже, вывалил в нее лапшу и залил кипятком. Когда лапша заварилась, он, хлюпая и втягивая ее вместе с бульоном, выхлебал всё до самого донышка. Сяо Цяо всё это время стояла рядом, смотрела на него и хлопала глазами от удивления. Ма Сун и хотел бы ее угостить, но в кармане у него почти не осталось мелочи – ее не хватило бы даже на автобусный билет.

Ма Сун доел лапшу. Свет полуденного солнца слабо заливал землю, словно устал после битвы с утренним туманом. В этом уставшем светиле как будто совсем не осталось огня. В один миг оно стало клониться к закату. Ма Сун еще чуть-чуть поработал. Двор преобразился, но только наполовину: лужайка с правой стороны, где он трудился, была теперь больше похожа на весенний ухоженный сад, а с левой стороны, не тронутая мотыгой, напротив, напоминала чью-то спутанную шевелюру. Сяо Цяо вышла из дома с мусорным ящиком в руках. Увидев наведенный порядок, она еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления, но потом, повернувшись к Ма Суну, натянуто улыбнулась. От этого ему стало не по себе.

– Не надо так на меня смотреть, – сказал он. – Я смущаюсь.

Сяо Цяо протянула ему контейнер с мусором.

– Здесь какие-то тряпки, – сказала она. – Мне кажется, тут всё тебе впору.

Кровь прилила к щекам Ма Суна. В контейнере, смятое в ком, лежало его грязное белье, которое он выбросил ночью. Разве мог он тогда подумать, что девчонка всё перероет? Он сухо кашлянул и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Сяо Цяо снова осклабилась.

– А ты что имеешь в виду? Разве эту одежду уже нельзя постирать и дальше носить? Разве не жалко выкидывать?

– Да за кого ты меня принимаешь? – возмутился Ма Сун.

– А ты за кого себя принимаешь? – услыхал он в ответ.

Встряхнув мотыгой, он ответил:

– По крайней мере, я неплохой человек.

– А вот мне кажется, что не слишком-то ты и хороший, – возразила Сяо Цяо.

– Ну, значит, не плохой и не хороший, – подытожил Ма Сун. – Таких, как я, в мире много.

И полушутя сказал:

– Будешь такой недоверчивой – без мужа останешься.

И добавил чуть-чуть погодя:

– Вот странно, в деревне сейчас даже самые некрасивые замуж выходят, а холостяков всё равно пруд пруди. Но как только в город приедешь – девушек там как сорняков, полны улицы!

Сяо Цяо рассердилась окончательно.

– Думай, что говоришь! – возмущалась она. – Еще что-нибудь скажешь такое – я охранника позову, с ним побеседуешь!

– Да я ведь тебе ничего не сделал! – разозлился Ма Сун. – В честь чего охранника звать?

– Проходимец! – сурово произнесла Сяо Цяо.

Она ушла в дом и заперлась изнутри. Ма Сун крикнул ей вслед:

– Когда хозяйка вернется?

Сяо Цяо не ответила.

В тот вечер, выбирая место для ночевки, Ма Сун самовольно пробрался в гараж, который Ми Яо почему-то не заперла. Возможно, второпях забыла, а может и постоянно держала его открытым. В гараже было два коротких продавленных дивана. Сдвинутые вместе, они вполне могли сойти за односпальную кровать. Только Ма Сун улегся, как пришла Сяо Цяо в сопровождении молодого смуглолицего охранника. Видя, как парень то и дело поглядывает на Сяо Цяо, Ма Сун решил, что это и есть ее молодой человек. Особой красотой он не отличался, и голова у него была небольшая, даже шапка с нее всё время съезжала.

– Кто разрешил тебе здесь ночевать? – с подозрением в голосе спросил он.

– В чем дело? – ответил Ма Сун, не вставая с дивана. – Я живу в районе Миюнь – это больше пятидесяти километров отсюда. Зачем мне туда так долго тащиться? Деньги за работу я не получил. А мне еще одну половину лужайки распахивать. Если не здесь, то где же мне спать? В доме, что ли? Дверь тогда открывайте.

Он произнес еще несколько слов, и лицо Сяо Цяо залил румянец. Она уже собралась вступить в перебранку, но молодой охранник ее успокоил:

– Да пусть он тут переночует. Завтра утром мы с ним разберемся.

8

Ночью Ма Сун думал, что, набравшись храбрости, он снова мог бы пробраться в дом через окно. Это ведь было так просто. Не попасться бы только в лапы охранникам – вдруг они укрылись в роще и подкарауливают его? Тем более Сяо Цяо водит с ними дружбу. Если его застукают у окна или в доме, тогда уж он точно не сможет им ничего доказать. Кто поверит, что он вовсе не хочет никого обворовывать?

Он уже положил те дорогие часы в карман розового халата Ми Яо – ему не хотелось причинять неприятности этой женщине, которой и без того приходилось несладко. Но он не знал, когда Ми Яо вернется. А что если Сяо Цяо вытащит эти часы из кармана ее халата?

Эти мысли не давали ему уснуть. Он не мог как следует выпрямиться на старом диване, поэтому приходилось подгибать шею, и она у него онемела. Потом приспичило в туалет. Он поднялся и прошел во двор. Осенний ветер всколыхнул опавшую листву под его ногами. Ему вдруг захотелось вернуться домой. Эта мысль выползла наружу, как змея, которая со свистом выбирается из густых зарослей. Он уже столько лет не появлялся дома, что ему даже звонить туда не хотелось – зачем врать, повторяя все те же избитые фразы? В деревне считали, что те, кто уезжал на заработки, всегда при деньгах. Даже если они не возвращались домой, им сообщали о нуждах деревни и просили прислать денег на строительство новой дороги или на замену проводов. Но у Ма Суна не было ничего.

Однажды в рабочем бараке на стройке он смотрел по телевизору фильм, герой которого, закрывая лицо руками, повторял:

– Я такой неудачник!

Ма Суна в тот момент как осенило. Он резко поднялся на своей циновке и чуть было не повторил: «И я такой неудачник!»

В деревне все его ровесники уже обзавелись семьями. Не то чтобы Ма Сун не хотел к кому-нибудь посвататься. Просто никому из тех, с кем он думал породниться, не нравилось, что он небогат. Все предпочитали женихов из более благополучных семей.

Лао Моу как-то говорил, что все мечты у него, Ма Суна, какие-то нереальные, вот он и не достиг ничего. Да, подумал он с горечью, смуглолицый парнишка, которого приводила Сяо Цяо, – и тот удачливее. А уж сравнивать себя с Шаобином вообще не приходится – вот кто действительно крут! У него такая хорошая женщина – гимнастка, красивая как картинка, – так он еще позволяет себе у нее перед носом дверью хлопать! Конечно, Ма Сун никому из них не соперник. Когда он об этом размышлял, его охватывал страх, что он вот-вот исчезнет в этом городе и в этом мире, словно в кипящем котле. И нет у него камня, чтобы пробить дыру и выбраться оттуда. Вот досада! И зачем только он так глупо вернул эти часы?

Ми Яо с самого начала не имела к ним никакого интереса, да и хозяин часов уже уехал. Если она найдет их, то даст Шаобину дополнительный повод для подозрений. Надо было оставить их себе – обменять на десять тысяч юаней, потом приодеться, устроиться на работу в какую-нибудь компанию, и можно было бы полностью оплатить счета за жилье. Сейчас квартиру снимать в городе – что мясо разделывать: режешь, а крови не видно.

А ведь он успел бы вернуться домой до первого октября – Дня основания КНР. В городе в это время у всех начинались длинные выходные, а в Трех ущельях как раз подходила пора снимать кукурузу. Со склона рядом с их домом обычно собирали больше десяти корзин. У родителей не было денег на носильщика, и они сами тащили корзины до дома, согнувшись под тяжким грузом. Приехав домой, он положил бы деньги на стол, позвал бы крепких парней – человек восемь, и все вместе они быстро со всем бы управились. Тысячу юаней, а может и больше, он выделил бы деревне – как было бы хорошо проложить там дорогу! Если бы по горному склону мог ехать трактор, родителям не пришлось бы гнуть спины и подрывать раньше времени свое здоровье.

С другой стороны, как ни богата Ми Яо, а ведь ей тоже живется непросто. Раз уж он решил вернуть ей находку, зачем теперь жалеть об этом? Только вот если бы он протянул их ей собственноручно… Почему он тогда не подумал о том, что может лично передать ей часы? Да, а вдруг Сяо Цяо во время уборки обнаружит их и приберет к рукам? Ему непременно нужно встретиться с Ми Яо лично. Можно оставить ей сообщение в блоге и договориться о встрече.

Эта мысль его воодушевила. Ночь тянулась так бесконечно долго, а в голове у него, как кадры из фильма, роились мысли и образы. Но проблема-то в том, что часы лежали в кармане хозяйкиного халата, и забрать их оттуда не представлялось возможным.

Только днем он придумал, как это можно обставить. Весь день не было видно ни Сяо Цяо, ни охранников. Ма Сун напоминал сам себе собаку, которую выгнали из дома, и теперь она околачивается под дверью и не может ни войти, ни сбежать. Пришлось ему как следует поработать на второй половине лужайки. Несколько раз он видел, как какие-то силуэты мелькают в просветах между домами. Это явно была Сяо Цяо. Ма Сун думал, что она – рано ли, поздно ли – подойдет к нему, но она не появлялась.

Под вечер пришел охранник – дружок Сяо Цяо.

– Да ты и правда всё сделал! – удивился он искренне. – Только вот заплатить тебе некому.

– Убежит – да не избежит, – ответил Ма Сун поговоркой. – Разве хозяйка откажется заплатить, если я буду всё время ее караулить у дома?

– Эх, да она по несколько дней подряд не появляется, – расстроился парень. – Не будешь же ты здесь палатку ставить? Скорей уходи! Это вчера мы сквозь пальцы на тебя посмотрели. А сегодня тебе нельзя больше тут оставаться. Скорее отсюда беги! А как хозяйка вернется, так всё и обсудим.

Перед большими воротами всё утопало в пышной зелени и цветах. Даже в сумерках роскошные клумбы и кустарники продолжали радовать глаз своей красотой. Ма Сун, сопровождаемый пристальным взглядом охраны, уверенно вышел из ворот. Тут он вспомнил, что сегодня его седьмая ночь в этом богатом квартале.

Он подумал, что у него здесь осталось дело. Отойдя за ворота подальше, он вернулся к подножию западной стены. Трава там уже поредела, и собачий лаз нашелся гораздо быстрее, чем в прошлый раз. С внутренней стороны он был запечатан, а с внешней виднелись красные кирпичи, расшатать которые было гораздо проще отсюда, чем изнутри. Ма Сун отыскал в траве палку, несколько раз с силой толкнул кладку, которую потом попытался пробить камнем. В конце концов это ему удалось.

Снова пробравшись внутрь, он обнаружил, что его давние знакомые – белый и палевая – тоже здесь. Собаки не удивились его появлению, они как будто специально его поджидали. Только встав на ноги, Ма Сун увидел в траве уютное логово, в котором льнули друг к другу трое маленьких бело-рыжих щенят. Они трогательно сопели во сне. Родители новорожденных отнеслись к нему очень почтительно – возможно, из-за того, что он оказался первым свидетелем появления у них потомства.

Ма Сун не стал медлить. Приближался праздник, все жители собрались у центральных ворот, увитых цветами, а в центре поселка шла подготовка праздничного представления с танцами и упражнениями тайцзицюань[32]. Никому не было до него никакого дела. Быстрым шагом он двинулся в сторону дома № 53. Собаки пошли вслед за ним, радостно поводя носами и тихонько повизгивая. Не прошло и четверти часа, как они оказались у знакомой ограды.

Он махнул рукой, дав собакам знак остановиться. Они были теперь такими послушными – совсем как собаки у него на родине, в Трех ущельях. По одному только взмаху его руки они то срывались с места, то припадали к земле.

– Сейчас я зайду в дом, – сказал им Ма Сун, – а вы ждите тут. Я скоро вернусь.

Как и в первую ночь, на взломостойких дверях с узорами из жестких линий и металлическими ручками висели замки. Ни вдали, ни поблизости не было видно охранников, не было слышно их мерных тяжелых шагов. И вот Ма Сун снова подобрался к знакомому окну, легонько толкнул створку, и та беззвучно отъехала в сторону, как будто ждала прикосновения его руки. Потом Ма Сун широко распахнул окно. В его сердце вновь загорелся азарт, и он одним прыжком перемахнул через подоконник.

В темноте он ощутил тепло человеческого дыхания и запах дешевого табака. Мурашки пробежали у него по коже. Он не успел и подумать, как вдруг резко включился свет. Засияло всё, что было в доме: огромная люстра в гостиной, все настенные бра – в форме корабликов и фонариков из стекла и дерева – и еще люстра в столовой. Они замерцали разноцветными огнями: зелеными, желтыми, искристо-белыми. В одно мгновение всё стало пестрым и ярким, как будто вниз с высоты хлынул поток, а его брызги фонтаном летели в разные стороны. У Ма Суна закружилась голова.

В этом ярком водовороте света он увидел за круглым столом большую группу мужчин – их было семь или восемь. Судя по их хитро-насмешливым лицам, всё это было спланировано. Сяо Цяо тоже сидела с ними. Однако она была как будто испугана, потому что вскочила и взволнованно залепетала:

– Неужто в самом деле… в тот день я видела… он в этом доме сновал туда-сюда… и тень его на шторах, я видела снаружи… вы не поверите…

Ма Суна прижали к земле.

– Я не вор, – только и смог сказать он.

Но его слова потонули в тяжелом мужском дыхании. Через какое-то время на улице уже загудели сирены, замелькали красно-синие огни полицейских мигалок. Ма Суна выволокли на улицу. Жители поселка стали группами стекаться к месту происшествия, все волновались. Их внимание было приковано к задержанному. Ма Сун и не предполагал, что здесь может быть так много народа. Откуда же в этом богатом, всегда безлюдном районе вдруг взялось столько зрителей?

В этот момент Ма Сун увидел знакомую белую BMW, подъезжавшую к дому. Ми Яо, которую он за это время так хорошо узнал, с растерянным видом прикрыла дверцу машины. Стоя в толпе, она не отрывала от него глаз, как будто у него на лице был начертан невидимый иероглиф, который ей хотелось расшифровать. Когда его протащили мимо нее, он успел бросить ей на ходу:

– Часы Шаобина в кармане вашего розового халата, я положил их туда.

Он увидел, как широко раскрылись ее глаза, полные искреннего недоумения.

– Какого еще Шаобина? – переспросила она.

Она поднялась на крыльцо и скрылась за дверью. Ма Суна толкали вперед, в сторону полицейской машины. Он не сопротивлялся, но вдруг почувствовал, что ему что-то мешает идти. К его ногам жались собаки – белый и палевая, неизвестно как проскочившие сквозь толпу. На сердце у него потеплело. Ему показалось, что они предупреждают его: держись подальше от этой машины. Но от него это теперь не зависело.

На крыше дома поблескивали звездочки. Ма Сун обернулся – в надежде как следует разглядеть, сколько их там: одна, три или множество?

Темные одеяния

1

Отцветала заря, ясный золотой свет рассеивался по изумрудным водам реки. Птицы, утомившиеся от полетов, спешили вернуться в рощи. Утесы и скалы погружались в молчание и приобретали глубокий бархатистый тон, будто их заливало тушью.

Старый Сян Хуайтянь сидел прямо на каменной лестнице в девяносто девять ступеней[33] и обозревал всё вокруг.

В эпоху Цин[34], во время переселения из Хугуана[35] в Сычуань[36], семья Сян, отправляясь на новое место жительства из Цзянси[37] – земель к западу от Янцзы, миновала безбрежное, с глубокой зеленой водой озеро Дунтинху[38] и после сорока девяти дней плавания против течения Янцзы полюбили они эти уединенные горы и остались в Трех ущельях…

Но теперь он должен был уехать. Ему предстояло перебраться в новое место, где гор не было и в помине. Вот уже несколько десятков лет ночь за ночью эти крутые склоны помогали ему погрузиться в сон. Виды этих гор, которые он наблюдал в течение многих десятилетий, навсегда запечатлелись в его сердце.

Летом того года несколько дней подряд не утихал ливень. Всё это время Три ущелья были укрыты пеленой мороси, но однажды утром их вдруг залило ярким потоком света, и над ними взошел алый диск солнца, просвечивая сквозь туманную мглу. Сян Хуайтянь вместе с отцом полол сорняки. В сумерках вернулись они домой, вошли во дворик за плетнем. Старший брат, Сян Хуайшу, в то время уже женился и жил отдельно. А в следующем месяце – восьмого числа восьмой луны[39] – должен был жениться и он сам, Сян Хуайтянь. Мать с отцом прибрались в восточном флигеле, покрасили переплет окна, выходящего на реку, в темно-красный. Десять доу[40] кукурузы они выменяли на красную ткань. Мама искусно сшила алое одеяло, положила на резную кровать. Напротив окна повесили сверкающее стеклянное зеркало, которое ожидало, когда в нем отразятся розовые щечки невесты Сян Хуайтяня – Мэн Тао. Что может сравниться с этой простой человеческой радостью?

Когда отец и сын вошли во дворик, по дому уже разносился соблазнительный аромат еды, а еще можно было услы шать приятные звуки – половник ударялся о стенки кастрюли.

– Хуайтянь, пора кушать! – позвала мама.

И отец ей вторил:

– Пора кушать!

Голоса перекликались, звучали ясно и гладко. Но тогда он ни с того ни с сего решил сходить перед едой за водой – выполнить работу, остававшуюся с утра. Извилистая дорожка, петляющая по склону, была усыпана каменными обломками размером с орех. Дожди размыли часть дорожки. Когда Мэн Тао по ней пойдет, наверняка ей будет неудобно.

До источника нужно было идти по горной дорожке всего половину ли. Только он опустил в воду ведра, как вдруг услы шал приглушенный раскат грома. Он поднял голову, поглядел на небо: пышно цвела вечерняя заря, неподвижно застыли облака. Невольное удивление поднялось в его сердце. Он быстро, с силой подхватил два наполненных лишь наполовину ведра и со всех ног помчался прочь, свернул за гору и уже увидел дворик своего дома. Но кто мог подумать, что именно в этот момент внезапно навалится тьма. Он, растерявшись, в страхе, словно безумный, ринулся вперед. Домик с черепичной крышей, с гостиной и двумя боковыми комнатами как будто подмыло внезапным мощным потоком, и он удивительно аккуратно и ровно сполз в залитые светом глубокие воды Янцзы. Река без всякого усилия, одной волной поглотила домик и тут же успокоилась, будто ничего и не было, только полукругом разбежались неспешные волны. А через некоторое время завертелся водоворот.

После этого в уездной хронике Трех ущелий, что на Янцзы, было записано: «В 31 год Республики[41], в день дин-чоу[42] седьмой луны, в девяти ли к западу от уездного города сошел сильный оползень, тьма воцарилась среди дня, шум разнесся далеко».

2

Вечером того дня старший брат, Сян Хуайшу, оцепенело остановился на бурлацкой дороге, беспорядочно заваленной камнями.

Группе господина Тао, идущей за ним следом, тоже пришлось остановиться. Бурлацкая дорога, по которой они шли, то проходила через заросли колючего кустарника, то миновала пустоши с навалом камней, но здесь, в отвесной скале, была выдолблена только одна колея. Если идущий впереди останавливался, приходилось стоять и идущему следом – прижимаясь к скале, задерживая дыхание, не смея опустить головы. Под ногами, на расстоянии около полуметра вниз, вились, клокоча мощными водоворотами, потоки речной воды, и от одного взгляда туда кружилась голова.

– Что случилось? – спросил господин Тао у Сян Хуайшу.

– В груди вдруг заболело, – ответил тот.

В это время косые предзакатные лучи залили ущелье бледными отсветами. Постепенно наползали сумерки. Шагая по темной расщелине в скале, путники шли через сумрак, пока не добрались, наконец, до еле заметной гладкой песчаной отмели. Они утомились и решили отдохнуть.

Сян Хуайшу по-прежнему испытывал душевное смятение и вдруг сказал господину Тао:

– Я хочу вернуться.

Господин Тао удивился. Их группа была разведывательным гидротехническим отрядом, вышедшим из Учана[43], а Сян Хуайшу они пригласили в качестве проводника. Среди крутых обрывов Трех ущелий, от Куймэня[44] до гробницы И[45], не встречалось ни одной равнины. Приходилось хвататься за ветви глициний или цепляться руками за выступы скал, за выбоины и трещины в породе. Верно говорят: «Трудны сычуаньские тропы, даже в небо подняться легче». Сян Хуай шу прокладывал дорогу, шагая впереди всех через заросли и водные потоки, взвалив на спину несколько больших тюков. Господин Тао происходил из бедной семьи. Хотя он и учился усердно, чтобы стать инженером, но по натуре своей был достаточно добродушен, и на протяжении всего пути обращался с Сян Хуайшу по-дружески. Теперь он тихонько над ним посмеивался: неужели молодоженам так сложно расстаться хоть ненадолго?

У Сян Хуайшу слезы стояли в глазах. Он сказал, что его жена, Сю Нян, уже давно на сносях и скоро должна разрешиться от бремени. А вот у него под ложечкой только что так больно засосало, что это явно не что иное, как дурное предчувствие! Господин Тао долго стоял, оторопев, а потом молча спустил со спины Сян Хуайшу дорожный мешок, разделил на несколько кучек съестные припасы, банки с керосином, упаковки соли и прочие предметы, подозвал своих попутчиков, чтобы они разобрали их.

Люди, сидевшие вокруг костра, очень устали, ведь им приходилось всё время идти по отвесной тропе. Они вцепились в Сян Хуайшу и, торопясь, спрашивали его:

– Дорога впереди еще тяжелее, как мы пойдем без тебя?

Господин Тао сказал им:

– Не утруждайте Сян Хуайшу. Завтра утром мы дойдем до деревни и поищем нового проводника.

С этими словами он вытащил из сумки несколько сверкающих серебряных иностранных монет, отсчитал десяток и протянул Сян Хуайшу. Тот как будто обжегся. Он повертел монеты в руках и со звоном уронил их на землю.

– Я не могу взять эти деньги. Мы не прошли и половины пути.

Пока они говорили, землю устлала роса. Спокойно и холодно текли тусклые воды реки. Холод пробирал до костей. Было сложно сдержать дрожь. Путники бросали в костер, который они развели на песчаной отмели, разломанные пополам сухие ветки, собранные на утесах, и хворост, принесенный рекой на отмель. Над костром повесили чайник, чтобы вскипятить воду. Каждый из путников заварил себе по чашке каши, съел по два кусочка соевого сыра из уезда Бадун и сычуаньскую горчицу из Ваньсяня. Потом они один за другим уснули.

Пролетел речной ветер, голоса обезьян смолкли в горных рощах.

На рассвете на воду медленно опустился блеклый туман, принес с реки крепкий, с гнильцой, запах рыбы.

Путники на отмели собирали свои вещи. Лицо Сян Хуай шу было серьезным. Как и всегда, он собирал палатку, свертывал клеенки, а потом закинул свертки на плечи и крикнул:

– Пойдем!

Все молча на него посмотрели, спрашивая взглядами: «Куда идем?»

Сян Хуайшу вздохнул, улыбнулся сквозь слезы:

– Идем за мной!

Видя изумление в глазах остальных, он добавил:

– Раз согласился – делай!

Он имел в виду, что нужно держать свое слово.

Группа тут же пустилась в путь.

3

Родителей не стало. Не стало и мандаринового дерева перед дверью, и бамбука за домом, и самого дома с тремя комнатами – одной гостиной и двумя боковыми. Осталась только пропасть, будто кто-то рубанул огромным топором, оголяя невидимые ранее глину и камни. От них шел бьющий в нос, резкий запах земли.

Это было дыхание горных демонов.

Духи гор, большие и маленькие, то исчезают, то появляются в облике ветра, со свистом проносящегося мимо горных вершин, или прячутся в тумане среди скал и долин, принимая вид небольших лисичек, которые, фыркая, пробираются сквозь серую дымку. Но чаще всего они крепко спят в глубине гор, как скрытые под землей огромные валуны, и не шевелятся.

И неизвестно, когда этот дух проснется, когда поднимется, когда его горное одеяние расколется, и с треском посыплется с него неисчислимое множество украшений.

Да, горы прекрасны, особенно горы Трех ущелий, и в минуты отдыха их облик пышен и величественен. Но духи гор могут прятаться в любом месте, могут внезапно восстать, и тогда остановить их не удастся никому.

И нет таких гор, где не было бы горных демонов.

Горные демоны – душа гор. С древних времен людям приходилось сталкиваться с оползнями. И как бы ни горевали от этого жители ущелий, перед лицом природы они были бессильны. Теперь им оставалось только сбегать с крутых склонов по обоим берегам реки и снова и снова самыми теплыми словами утешать обезумевшего от горя Сян Хуайтяня. Жители ущелий говорили: это воля неба, что могут поделать люди? Нужно думать о живых. Да еще: горные демоны забрали твоих родителей, но разве вы, братья Сян, не остались в живых? Вам нужно поднимать ваше хозяйство!

Невестка Сян Хуайтяня, Сю Нян, выпятив свой тяжелый живот, переваливаясь, подошла к ним. Из поселка до входа в ущелье было более двадцати ли. Невестка шаг за шагом прошла этот путь. Всё лицо ее было в поту. В ее пальцах темнело что-то зеленое – это был посох, сделанный из свежесрубленной ветки. Сю Нян опиралась на посох. Красивое лицо ее выглядело опухшим. Она еще даже не начала говорить, а по ее щекам уже потекли слезы.

– Братец! – крикнула она, захлебнулась рыданием и больше ничего не сказала.

Сян Хуайтянь грохнулся на колени и горестно воскликнул:

– Сестрица! Родителей больше нет, остались у меня только брат и ты!

Сю Нян, забыв о своем неповоротливом теле, обеими руками с силой ухватилась за Сян Хуайтяня:

– Дорогой братец! Скорее вставай!

Сян Хуайтянь опустил голову, увидел перед собой стопы невестки. Ноги у нее отекли, застежки на туфлях напоминали канаты и натянуты были так, будто вот-вот разорвутся. Можно было представить, как тяжело ей ходить по горным тропам. Сян Хуайтянь вытер слезы, взял у одной семьи бамбуковый паланкин и пригласил товарища, чтобы вместе с ним донести невестку назад, в поселок.

Горы в Трех ущельях отвесные. Широкие мосты, как в городе Учан, проложить здесь было бы невозможно. Жители гор, вступая в брак или выдавая дочерей замуж, приходя присмотреть за больными или готовясь к похоронам, или даже отправляясь к учителю за советом, не обходились без носилок. Они разрубали зеленый бамбук, собранный в рощах Трех ущелий, сушили его жарким летом, а когда он становился маслянисто-желтым, искусно сплетали из него паланкин. В нем можно было двигаться по горным тропам: один носильщик шел впереди, другой – позади. Но Сю Нян не соглашалась садиться в эту повозку. Она с глубоким сожалением смотрела на Сян Хуайтяня, на его изможденное лицо.

– Братец, ты за три дня ничего не съел, даже глоточка не выпил, не хочу, чтобы ты меня нес.

Сян Хуайтянь повернулся и увидел брошенное наспех ведро, косо вставшее на каменную плиту. Он поднял его, наполовину расплесканное, зачерпнул воды обеими руками, протянул невестке, а когда Сю Нян попила, напился и сам. Потом, не говоря ничего, поддержал невестку и помог ей взойти на паланкин.

Сю Нян ухватилась за ручки паланкина и сказала:

– Братец, пообещай мне кое-что. С сегодняшнего дня и впредь я и твой брат – и есть твоя семья.

– Верно ты говоришь, – сказал Сян Хуайтянь.

Сю Нян снова сказала:

– Я попрошу кого-нибудь доставить письмо твоему брату. Тогда, может, он тоже вернется.

Сян Хуайтянь закивал головой.

Паланкин поднялся в воздух. Поглядев на него, односельчане в один момент разошлись.

Так проходил день в Трех ущельях. Над горными вершинами до сих пор висел полукруг солнца, словно красный мандарин на дереве. Солнце падало вниз, и по глубоким темным ущельям черным плотным слоем туши мгновенно разливалась тьма.

Не успели носильщики паланкина пройти и двух ли, как всё погрузилось в темноту. К счастью, они хорошо знали дорогу. Сян Хуайтянь мог добраться до поселка и с закрытыми глазами. Но вдруг невестка вскричала:

– Братец! Мы пошли не по той дороге!

Носильщик, шедший сзади, тоже крикнул:

– Сян Хуайтянь! Чего это мы снова к реке подошли?

И правда, в ушах раздавался мощный звук течения реки, напоминавший глухие удары в барабан. Ноги путников ступали теперь по тронутой влагой отмели. А чтобы дойти до переправы в поселок, нужно было всё время шагать по камням вдоль скал. Сколько они уже идут – а всё на одном месте кружатся!

Сверкнула молния. Но гром не прогремел и дождь не полил. Просто вдруг ни с того ни с сего сверкнул мертвенно-бледный свет. В этой вспышке белого света мимо пробежала огненно-красная лисица, проскользнув в черный лес. Был ясно виден ее алый хвост, стоявший торчком. С шумом она пронеслась мимо. Сян Хуайтянь не сдержался и крикнул:

– Лиса!

– Лиса? – переспросили Сю Нян и их попутчик. – Откуда здесь лиса?

Они ничего не заметили. Но тут же в лесу вспыхнули яркие огоньки, ярче, чем если бы зажглось множество светлячков, будто повсюду поднимали факелы. Ночью на скалистых берегах люди, ходившие по дорожкам, могли зажечь факел: сосновую ветку оборачивали отрепками, обмакивали в масло. Такой факел мог гореть два, а то и четыре часа. А еще, если богатая семья отправлялась в путь, они могли зажечь фонарики, на которых была написана фамилия семьи. Огоньки фонариков колебались в сумерках. Такое часто можно было увидеть на горных тропках.

Но эти огни подпрыгивали совсем не так, как возносящееся вверх пламя факела. Не были они похожи и на мягкое свечение фонарика. Они были маленькими, но резали глаза ярким блеском. Они мерцали в отдалении, в нескольких шагах от путников. Стоило только шагнуть, как огоньки начинали двигаться. Стоило остановиться, и огоньки останавливались.

Сю Нян, сидевшую в паланкине, пробрал холодный пот.

Холодный пот пробрал и Сян Хуайтяня, и его товарища, который нес паланкин. Земля как будто ушла у них из-под ног. Но усталости они не ощущали, чувствовали только легкую лесную прохладу. На этой незнакомой дороге в непривычных сумерках неисчислимые деревья ощеривали ветви, будто хотели преградить дорогу паланкину. Всё вокруг было сырым, таинственным.

Сю Нян не осмеливалась крикнуть, чтобы паланкин остановили, лишь осторожно подозвала брата и тихо сказала:

– Внимательнее под ноги смотри, братец.

И товарищ, который поддерживал паланкин сзади, приподнимал ноги, не желая наступить на осколок скалы. Сян Хуайтянь откликнулся. Он очень хотел, чтобы невестка не переставала говорить. Только слыша чей-нибудь голос, он не испытывал дрожи при виде этой горы.

Так они шли и шли – сколько времени, неизвестно. Наверное, уже перевалило за полночь. По обеим сторонам дорожки темнели спутанные ветви деревьев и хищные скалы. Паланкин на плечах становился всё тяжелей. В груди непроизвольно зрело смятение. Товарищ Сян Хуайтяня неожиданно для себя самого всхлипнул.

– Сян Хуайтянь, давай передохнем. У меня больше нет сил.

– Братец, остановись, – сказала Сю Нян. – Я сама пойду.

Но в момент самого глубокого отчаяния впереди вдруг возник ослепительно-красный свет, будто кто-то отдернул черную ткань. Удивительнее всего было то, что они уже добрались до поселка. У дороги стоял худой человек с развевающейся длинной седой бородой – отец невестки. Он держал в руке фонарь. Черные матерчатые туфли на его ногах совершенно промокли от росы.

Красное пламя подскочило над зарослями сорной травы, вспыхнуло и потухло.

4

Человек, которого отправила с поручением Сю Нян, не донес письмо до Сян Хуайшу.

Сначала он добрался до Ушаня, справился у владельца магазина о разведывательной группе. Тот сказал, что они отправились в уезд Фэнцзе.

Жители Трех ущелий знали о разведывательных группах. Они приходили раз в два года. Участники групп с клеенчатыми вещмешками за спиной направлялись к каким-то станциям, ставили треноги, наводили приборы на все четыре стороны света. Жители Трех ущелий очень их уважали и смотрели на них с большим интересом и любопытством.

Человек, который должен был передать письмо, занимался промыслами. Ему нужно было отправиться в один из поселков уезда Уси для перекупки соли. На поход в уезд Фэнцзе у него не было времени. Поэтому он поручил носильщику доставить письмо к казенной переправе и передать его Сян Хуайшу, сказав, что у его жены к нему какое-то срочное дело и ему поэтому стоит вернуться.

Хотя груз носильщика, трижды перевязанный тканью и взваленный на спину, был тяжелее ста цзиней и так давил ему на плечи, что он не мог и головы поднять, даже разговаривать по дороге ему было непросто, но, как только он встречал человека, спустившегося из Фэнцзе, он тут же спрашивал, не встречал ли тот Сян Хуайшу, идущего от казенной переправы уезда Бадун вместе с разведывательным отрядом. Ему отвечали, что видеть-то видели, но это было несколько дней назад, наверное, эта группа уже ушла в Ваньчжоу.

Носильщик двигался медленно, в день он едва проходил шестьдесят ли – и то лишь тогда, когда не шел дождь. Ибо если в Трех ущельях начинается дождь, то льет он сплошной стеной, и камни осыпаются вниз под его ударами, а вокруг поднимается густой туман. Под таким дождем никто не решается идти широкой поступью: чтобы сделать шажок, приходится прикладывать силу, ноги увязают в земле, скользят, и при малейшей неосторожности можно упасть – а тогда и от человека, и от товара, который он несет на себе, ничего не останется.

Носильщик знал, что всё больше и больше удаляется от Сян Хуайшу и его группы, и решил, что лучше всего передать письмо с кем-то еще.

Последней, кто видел Сян Хуайшу, была сестрица Яо, которая продавала рисовую водку и клецки. Перед ней стояла маслянисто сверкающая миска, наполовину прикрытая крышкой, откуда доносился сладкий аромат настаивающегося напитка.

Когда у сестрицы Яо справились о Сян Хуайшу, она сказала сначала, что ничего о нем не слыхала. Но потом она поняла, что это житель уезда Бадун, который сопровождает разведывательную группу, и, опустив пиалу с водкой, которую держала в руке, указала в сторону стоящей на якоре лодки и спросила:

– Уж не на той ли они лодке? Только что сюда пришли.

С этими словами она закричала, обращаясь к людям в лодке:

– У вас там нет Сян Хуайшу из уезда Бадун? Его ищут!

Но лодка, покачиваясь на волнах, уносилась к середине реки, подталкиваемая багром.

А вода в этой великой реке нисколько не похожа на течение в маленьких ручейках. Стремительно несутся высокие волны. Стоит взмахнуть багром – и лодка со свистом улетает прочь. Голос, звучащий с берега, прерывается, люди на борту не могут его ясно расслышать.

Сян Хуайшу оказался как раз на этой лодке. Разведывательная группа отправилась в путь из ущелья Силинся, от города Ичан, и шла вверх по реке. Они уже миновали все три ущелья: Силинся, Уся и Цюйтанся. Господин Тао был очень доволен результатами проведенной разведки и сказал Сян Хуайшу:

– Ну, теперь можешь быть спокоен! Наш долгий путь закончился. Завтра ты сядешь на лодку и за день доберешься до дома.

Но Сян Хуайшу даже не улыбнулся, не было радости на его лице.

Он сказал нерешительно:

– Господин Тао, сейчас лодки на реке дорогие, зачем же лодку брать? Лучше посуху.

Господин Тао покачал головой.

– Посуху будешь неделю идти. Не нужно тратить время, дома у тебя столько дел.

В былые времена лодки по реке сновали, как челноки на ткацком станке. И часто допоздна звучали песни рыбаков, разносясь над этим безмятежным пейзажем. Господин Тао описал несколько кругов по побережью и ни разу не взял лодку. Но вечером на подворье вдруг пришел какой-то мужчина в черных одеяниях. Он спросил, не нужна ли путникам лодка. Стоит двадцать серебряных монет. Завтра утром увидимся на причале. Опоздаете – ожидать не будем, уж извините. С этими словами он повернулся и ушел. Господин Тао хотел продолжить беседу, о чем-то спросить, но не успел.

На другой день на рассвете реку укрыл густой туман. Группа подошла к берегу. Мужчина в черном одеянии сидел на камне и курил табак. Черный платок у него на голове наполовину закрывал брови. При виде лодки лицо Сян Хуайшу помрачнело.

Стоит сказать, что гребцы на Янцзы – люди гордые и порой зазнаются. Каждую лодку нужно ежегодно обмазывать маслом до блеска, при этом прикладывая стараний больше, чем при полировке шкатулок, столь любимых женщинами. На бортах лодок пишут их названия и имена семей владельцев, как и на фонариках, которые горят ночью во время путешествия по горным тропам.

На реке говорят: «Чтобы делать что-то для людей, стоять надо на свету». Но вот у этой лодки названия не было, и даже следа от него не виднелось. Борт был гладким, как у босяков, не знавших никакой одежды.

Сян Хуайшу подозвал господина Тао.

Господин Тао осторожно приблизился. Сходни, ведущие к борту, были уже, чем стиральная доска. Сян Хуайшу вышел вперед, чтобы поддержать господина Тао, и прошептал ему на ухо:

– Пойдем всё-таки посуху.

Лодочник, одетый в черное, вскочил на борт и строго крикнул:

– Слушайте все, кто поплывет на этой лодке! Я просто гребу, а за вашу жизнь не отвечаю. Каждый сам за себя! Забрались в лодку – хорошенько усаживайтесь. Не хотите садиться в лодку – скорее спускайтесь!

В промежутках между тирадами он вздымал багор и делал в сторону суши такие движение, будто хотел кого-то пронзить. И пока сестрица Яо кричала им с берега, лодка, как пущенная стрела, мчалась к середине реки и в мгновение ока одолела десять ли или больше.

Через полдня они добрались до Фэнцзе. Господин Тао, послушав Сян Хуайшу, решил попросить лодочника пристать к берегу, отдохнуть и отправляться дальше только на следующий день. Но лодочник, скрывая свое лицо, свирепо потянул на себя руль. Лодка накренилась, встала на бок, и все вскрикнули.

Только тогда лодочник заговорил:

– Вы хотите попасть в Ичан, так конечно я довезу вас до Ичана! Но пока мы плывем, распоряжаюсь я! С каких это пор люди, которых мы перевозим, разбираются в делах на реке лучше нас?

Маневры у этого лодочника были весьма хороши. Хоть лодочка и была маленькой, легко слетала вниз с волны, и нужно было, чтобы один человек стоял у руля, а второй орудовал шестом, но этот лодочник работал обеими руками: то отпускал весло и держался за руль, то одной рукой греб, а другой рулил. Этим он вызвал невольное восхищение у Сян Хуайшу.

– Почему у тебя тут нет помощников? – спросил он у лодочника.

– Помощники? – переспросил лодочник с холодной улыбкой. – Да, таких много по обоим берегам. Но вас тут самих с десяток, да еще куча вещей – куда же на этой крохотной лодке впихнуть помощника?

С этими словами он бросил взгляд на вещи, высившиеся на корме, и спросил:

– Вы что, золото на воде нашли, что ли?

Все рассмеялись. Господин Тао сказал:

– Ничего общего с поисками золота мы не имеем. Мы изучаем нрав воды в этой реке. Например, можем ли мы построить здесь гидроэлектростанцию. Если у вас тут будет электричество, вам больше не нужно будет жечь керосиновые лампы и фонари. И по реке будут ходить пароходы, еще более крупные, чем нынешние иностранные лодки. Они смогут прямо из Шанхая доплывать до Чунцина…

Он воодушевился, но лодочник вдруг скинул свою черную рубаху и громко провозгласил:

– Садитесь скорее! Мы сейчас будем проходить порог!

Только потом господин Тао узнал, что на той отмели три порога, которые все называют «Три прыжка печального демона». Каждый год там в неисчислимом количестве терпят крушение лодки, и здесь, на берегу, круглый год жгут их обломки.

Первый порог был на отмели, где в солнечных лучах можно было увидеть радостно и бодро снующих по волнам рыбок. Все бесконечно шутили и смеялись, но тут лодка, как стрела, пустилась вперед. Пассажиры вскрикнули. Волны брызгами ударили им в лица, взметнулись, промочив их до нитки. Посреди этого замешательства лодка всё же потихоньку замедлила ход. Оглянувшись, можно было заметить, что отмель уже пройдена.

Господин Тао, воодушевившись, крикнул:

– Эй, лодочник, останови лодку! Мы хотим подняться на берег и исследовать местность!

Лодочник пропустил его слова мимо ушей. Господин Тао вытянул руку и снова позвал лодочника. Лодочник злобно выругался:

– Кто еще мне помешает, полетит в реку!

Только успел Сян Хуайшу прижать господина Тао к борту, как в ушах просвистел ветер. Лодка, как повозка, трясущаяся на бугристой горной дороге из-за того, что у нее снесло тормоза, бешено понеслась, ее стало бросать из стороны в сторону. Да еще огромная каменная глыба впереди заслонила весь вид – казалось, в следующее мгновение всех разнесет о нее вдребезги. Пассажиры в ужасе закрыли глаза. Только и было слышно, как лодка с шумом несется вперед – словно младенец вырывается из материнской утробы.

Открыв глаза, пассажиры увидели, что их утлый челн уже спокойно качается на речной воде, гладкой, как поверхность озера.

Господин Тао отер холодный пот со лба и выдавил из себя улыбку:

– Еще один порог прошли? Кажется, от этого прыжка демона мы отделались всего лишь испугом.

Все пассажиры выразили свое одобрение. Понемногу к их лицам снова стала приливать краска.

Но выражение лица у лодочника по-прежнему было озлоб ленным. Они проплыли еще половину ли. Здесь река, следуя рельефу скал, образовала излучину. Лодка как раз входила в этот поворот. Тут лицо лодочника переменилась. К злобе примешалась озабоченность.

Сян Хуайшу тоже не удержал возгласа:

– Черт!

Все посмотрели в ту сторону, куда глядели Сян Хуайшу и лодочник. Впереди, на темно-зеленой глади реки, сгрудилось больше десятка деревянных лодок. Они плотно перекрывали реку. На носах этих лодок стояли люди, ожидая, когда к ним подплывет лодка господина Тао.

– Почему здесь так много лодок? – спросил, ничего не понимая, господин Тао. – Они…

– Бандиты! – тихонько ответил Сян Хуайшу. Он круглый год ходил по реке и давно знал, что водный путь таит в себе множество опасностей, но тайных бед, видимо, было мало. На сей раз они столкнулись с бедой лицом к лицу.

Бандиты перегородили именно тот путь, по которому непременно ходят лодки. Кроме того, здесь было немало опасных рифов, а сама река была не глубже, чем корпус лодки. Это место называлось «Опечаленный демон».

Лодочник воткнул багор в речное дно, остановил лодку. Со стороны бандитов донеслось:

– Эй, вы, герои смутного времени, окажите помощь людям простым! Если есть деньги – отдавайте деньги, нет денег – отдавайте жизни! Отвечайте!

Убивали эти бандиты очень искусно: хватали путника с лодки, обыскивали, обдирали как липку, а потом сбрасывали в реку. Им не нужны были ни оружие, ни палки. Если какой-то счастливчик умел плавать и после тяжкой борьбы с волнами добирался до берега, бандиты пускали в его сторону дротик и прознали ему грудь. И смерть эта была еще более жестокой, чем гибель в волнах. Услышав слова разбойников, пассажиры лодки смятенно переглянулись и невольно бросали на Сян Хуайшу взгляды с мольбой о помощи.

– Братец! – крикнул Сян Хуайшу лодочнику.

Лодочник же поднял брошенную на палубу черную рубаху и надел ее на себя, по очереди просунув руки в рукава. Казалось, он не слышал, что его зовут. Над рекой пронесся ветер. Сян Хуайшу снова позвал лодочника:

– Братец! Мы на твоей лодке плывем. И что нам, по-твоему, делать?

– Когда вы садились ко мне в лодку, – холодно отозвался лодочник, – я говорил, что просто гребу, а за вашу жизнь не отвечаю.

Он поднял глаза и взглянул на Сян Хуайшу.

– А ты, батрак, послушай-ка моего совета: в чужие дела не лезь!

Сян Хуайшу уставился на лодочника твердым взглядом и сказал:

– За добро платят добром, за зло – злом. Если ты, братец, сделаешь добрый поступок, я, Сян Хуайшу, в долгу не останусь…

А с той стороны снова донеслось:

– Если есть деньги – отдавайте деньги, нет денег – отдавайте жизни! Ну-ка скорей отвечайте!

Только отзвучали эти слова, как с шумом подлетел дротик, скользнул по носу лодки и упал в воду. Господин Тао, заикаясь, пробормотал:

– Откуда… откуда же нам денег взять… откуда взять… Всё потратили… всё на дорожные расходы… а что осталось – лодочнику отдали… за лодку!

– Братец, – сказал Сян Хуайшу, – ты слышал, что сказал этот господин?

– Вот сами им и кричите! – ответил лодочник.

– У меня голос сиплый, – сказал Сян Хуайшу. – Крикну – да боюсь, они не услышат. А ты, братец, голосом вышел. Попросим мы тебя крикнуть, пусть братцы окажут нам снисхождение!

Лодочник, опустив голову, аккуратно, одну за другой, застегивал пуговицы на груди.

– Я вчера простыл, – сказал он. – Хотел бы крикнуть – да не выкрикну!

Сян Хуайшу нагнулся, вытащил узелок, на котором сидел, встряхнул, развязал и вынул оттуда серебряную монету, а потом еще одну… всего десять монет. Он сложил их в два столбика и сказал:

– Братец, у тебя такая крепкая лодка, так носится по воде, совсем не качается. Смотри, и деньги эти прочно держатся.

Лодочник, стоявший на носу, скосил глаза и сказал:

– Большая честь для меня! Это не у меня лодка прочная, просто столбики невысокие.

Сян Хуайшу улыбнулся.

– Пусть столбики и невысокие, но на реке говорят: чувства человеческие выше неба! Я, Сян Хуайшу, отдаю эти деньги тебе, братец. Выпей на них чаю. А еще я тебе честь оказываю. Мы, семья Сян, уже столько поколений живем в Трех ущельях!

Лодочник нетерпеливо сказал:

– Зачем ты мне все это говоришь? Какое мне дело?

– Сян Хуайшу! Эти деньги тебе нужны на воспитание ребенка! – не сдержав испуга, воскликнул господин Тао, слышавший разговор лодочника и Сян Хуайшу. – Сян Хуай шу, давай я с ними поговорю, мы отдадим им одежду и мелкие деньги, лишь бы только они оставили нам наши материалы, нашу аппаратуру…

Лодочник в упор поглядел на господина Тао и на маленький коричневый чемоданчик из коровьей кожи, который тот держал на коленях. Господин Тао всю дорогу крепко сжимал его в руках, ни разу не выпустив. Однако Сян Хуайшу сказал:

– Господин Тао, откройте чемоданчик, пусть братец посмотрит.

На лице господина Тао проступило изумление, а потом оно стало испуганным. Он еще крепче обхватил чемоданчик руками, как будто кто-то собирался его ударить, чтобы отнять у него эту ценную ношу.

– Сян Хуайшу, – поспешно сказал господин Тао, – разве ты не знаешь, что в этом чемодане все наши данные о разведочных работах? Они боятся воды, как я могу их раскрыть?

Сян Хуайшу поглядел на него немного беспомощно. Потом перевел взгляд на лодочника. Тот обхватил руками плечи и, повернув голову, смотрел в сторону. Сян Хуайшу отвел глаза, вздохнул, подобрал сложенные на палубе деньги, протянул господину Тао и сказал:

– Возьмите их.

Господин Тао еще не понял, что произошло, а Сян Хуайшу уже прыгнул на нос лодки, одним взмахом выдернул из реки багор. Лодка тут же качнулась.

Все разом вскричали:

– Сян Хуайшу!

Лодочник с шумом повернулся, громовым голосом вскричал:

– Ты смерти себе хочешь?

Сян Хуайшу обеими руками взялся за шест и с легкой улыбкой сказал:

– Похоже, сегодня в этой лодке только я смерть найду.

Он взмахнул багром, лодка задвигалась. Лодочник ничего не ответил, поднял руку и толкнул Сян Хуайшу. Тот метнулся вбок, встряхнул багром в сторону лодочника, лодочник повернулся, защищая свое тело, нанес Сян Хуайшу удар, тот снова взмахнул багром, попав лодочнику по пояснице, а затем вскинул ногу и опрокинул его в воду. На лодках, которые перегораживали реку, тут же грянул крик. Где-то взмахнули багром, где-то заплясали весла, и лодки поплыли навстречу лодке Сян Хуайшу. Лодочник хорошо плавал. В мгновение ока он вынырнул из воды, пригоршней растер по лицу воду и заорал:

– Эй ты, по фамилии Сян, сукин ты сын!

Только тогда господин Тао догадался:

– Этот лодочник в сговоре с теми бандитами?

Сян Хуайшу не стал ничего отвечать. Он управлял лодкой, надеясь обойти перегороженный участок. Лодочник вскарабкался на риф и крикнул:

– Эй ты, по фамилии Сян, разворачивай лодку! Иначе братцы тебя дротиками закидают!

Сян Хуайшу бросил багор и крикнул:

– Господин Тао, крепче держите ваш чемоданчик!

Тут он потянул на себя румпель и двинулся в сторону опасного порога. Лодка в мгновение ока вышла на отмель, качаясь взад и вперед, как огонек на Празднике фонарей. Ее сотрясало, словно под порывами ветра. Подводные рифы ощерились, будто волчьи клыки. С резким скрежетом лодка миновала порог.

Через какое-то мгновение она уже была далеко от того ряда разбойничьих лодок.

Наверное, между жизнью и смертью натянута всего лишь тончайшая нить.

Никто еще не успел и дух перевести, как господин Тао вдруг вскричал в ужасе:

– Мой чемоданчик!

В тот самый миг, когда лодка проходила порог, господин Тао зажмурил глаза. Его руки пронзила острая боль, будто их царапали рифы, и он невольно разжал пальцы. Кожаный чемоданчик тяжело рухнул в воду. Несколько раз перевернувшись, он быстро поплыл вниз по течению. Господин Тао, вскрикнув, не успел даже поразмыслить. Он потянулся вперед, желая достать его из воды.

Здесь, как говорят, «опечаленный демон» совершает последний прыжок. Место это называют еще «Сковородой с кипящим маслом». Ко дну реки, как на огромную сковороду, идет стремительный поток, наполняя эту глубокую впадину сплетениями водоворотов. Вода напоминает здесь суповой котел или трапезу речного дракона. Даже умелого пловца может ужаснуть вид этого великолепия.

В один миг чемоданчик прокатился на гребне волны в кипящий водоворот. Господин Тао изо всех сил перегнулся за борт. И тут большая волна накренила лодку, и он упал с борта в бурные воды реки.

Увидев, как господина Тао, будто перышко порывами ветра, уносит стремнина, Сян Хуайшу ничего и сказать не успел – только свистнул и ринулся в толщу бурлящей воды.

5

Траурное письмо подоспело в поселок при казенной переправе. Сю Нян шила куртку. Острие ее иглы резко прокололо кончик пальца. Оттуда стала сочиться кровь.

Тут же она услышала, как кто-то кричит перед дверью. Отец открыл дверь, что-то ответил, а потом не сдержал возгласа:

– Хуайшу?..

Сю Нян услышала, и сердце ее невольно замерло в ужасе. Она хотела было встать, но внезапно опустилась назад. По ногам у нее потекли горячие воды.

Как сквозь сон, она увидела Сян Хуайшу, в белой куртке шагающего по зеленым волнам. На лице его были не то слезы, не то улыбка, и догнать его она никак не могла. В небе молниеносно взмахнули крыльями и закружились две птицы. Сердце Сю Нян томилось от беспокойства. Наконец, она нашла в себе силы и медленно, тяжело поднялась. В глазах стоял ее муж в белоснежном одеянии – он постепенно погружался в холодные волны. Слезы хлынули у нее из глаз.

– Хуайшу! – неистово закричала она.

Сердце у нее сжалось, по всему телу разлилась нестерпимая боль, и она в одно мгновение с шумом опустилась наземь и провалилась в непроглядную темноту. Неизвестно, сколько времени прошло. В ушах ее щебетали птички. Она распахнула глаза и обнаружила, что лежит в постели, а рядом стоят мать с отцом, а еще повивальная бабка. Все они всхлипывали. Сю Нян поглядела по сторонам и поняла, что щебет исходит от сверточка, который лежит рядом с ней, и оттуда выглядывает сморщенное розовое личико с еще не открывшимися глазками. У Хуайшу родился сын, поняла Сю Нян.

Она пролепетала:

– Хуайшу! Папа, скорее позовите Хуайшу…

Но старик Сю зарыдал. А мать нагнулась над ней и зажала рот, восклицая:

– Дитя злой судьбы!

В тот же вечер господин Тао и его спутники пришли к Сю Нян. Лица у них были посиневшие, волосы нерасчесанные, а с тел осыпались комки грязи и соломенная труха. Господин Тао, избежавший гибели в речных волнах, стоял на коленях перед матерью и отцом Сю Нян и обливался слезами. Мужественный Сян Хуайшу, не щадя себя, спас из водоворота господина Тао, а потом выловил кожаный чемоданчик и забросил его в лодку, но набежали жестокие волны, затянули Сян Хуайшу на дно, и он больше не поднялся наверх. Господин Тао и его группа весь день и всю ночь носились по берегу и звали – не осталось ли следа от Хуайшу?

– Мы обязаны Сян Хуайшу жизнью. Отец, как нам отплатить вам? – Господин Тао дрожащими руками протянул старику Сю узелок Сян Хуайшу из белой холщовой ткани и сказал: – Это одежда Сян Хуайшу и деньги за его работу.

Еще он протянул старику кучку мелких иностранных серебряных монет, а еще наручные часы со словами:

– Мы очень давно отправились в путь, и у нас очень мало денег осталось. Прошу вас, достопочтенные родители и супруга Сян Хуайшу, примите от нас эти деньги, после мы вернемся в Ичан и отплатим вам сполна…

Старик Сю перебил его:

– Не стоит. Хоть вы нам сюда золотую гору притащите, всё это не заменит нам Сян Хуайшу. Его заработанные деньги мы возьмем, они достались ему потом и кровью. А всё остальное забирайте с собой.

Именно в это время в дом ворвался какой-то человек. Он шагнул вперед и ухватил господина Тао за воротник с криком:

– Это ты у них главный?

Господин Тао начал задыхаться оттого, что человек этот плотно сжал ему горло. Лицо вошедшего заросло бородой, глаза были покрасневшими. Господин Тао кивнул головой и хотел бы заговорить, да не мог. Старик Сю ринулся вперед и, отрывая этого грубияна от господина Тао, сказал:

– Сян Хуайтянь, что за варварство!

А господину Тао он объяснил:

– Это брат Хуайшу. Их семью Сян только что настигло великое бедствие – оползень. Что же небесный владыка так слеп?

Господин Тао и его спутники поспешили извиниться перед Сян Хуайтянем.

Когда заговорили о несчастье на реке, Сян Хуайтянь снова яростно подскочил, схватил лежавший неподалеку коричневый чемоданчик из бычьей кожи и вскричал:

– Эта вот вещь сгубила моего брата! Это всё вы, городские, всё ваши происки!

Он потянул чемоданчик, застежка раскрылась, и оттуда посыпались бумаги, будто хлынул поток воды. Господин Тао засуетился, стал подбирать их – одну, другую. Распластавшись на полу, он крепко прижал их к себе.

– Это моя вина, – крикнул господин Тао. – Хочешь душу отвести – так ударь меня!

– Ты думаешь, я тебя не ударю? – заорал Сян Хуайтянь.

Спутники господина Тао, видя, что дело плохо, выступили вперед, чтобы их растащить, но Сян Хуайтянь был не против хорошей драки. Он не стал дожидаться, пока кто-нибудь заговорит, разом отбился от нескольких человек, а потом горько и негодующе заявил:

– Я, Сян Хуайтянь, лишился родителей, у меня только брат и оставался, а теперь вы и брата моего свели на тот свет! Зачем мне жить после этого? Просто поменяемся с вами: жизнь за жизнь!

С этими словами он замахнулся кулаком, собираясь обрушить удар на голову господина Тао.

И в тот самый момент, когда кулак уже пополз вниз, его неожиданно удержала чья-то рука. Сян Хуайтянь повернул голову и увидел перед собой молодого человека с тонкими чертами лица, с черной повязкой вокруг головы.

– Братец, послушай, что я скажу, – проговорил молодой человек.

– Кто ты такой? – грубо отрезал Сян Хуайтянь.

– Кто я такой – неважно, – ответил юноша. – Но позавчера на порогах я своими глазами видел, что там произошло. Мы проплывали мимо на лодке. Твой старший брат верно спас этих людей, но сам попал в беду. Но в том нет вины этих людей…

– А лодочник? Почему он сам в реку не бросился? Почему только мой брат? – спрашивал Сян Хуайтянь.

Господин Тао осторожно вставил:

– Братец, тот лодочник увидел, что мы упали в воду, спас нескольких, а потом скрылся куда-то.

Тогда Сян Хуайтянь сказал красивому юноше:

– Кто вообще из лодочников на реке не знает друг друга? Ты должен знать, откуда тот лодочник!

Молодой человек покачал головой.

– Мы лишь мимо проплывали, как могли узнать?

– Да наверняка вы все в одной банде! – с презрением сказал Сян Хуайтянь. – Только за деньгами и гонитесь, а моего брата погубили! А теперь еще прикидываетесь добрыми людьми! Если ты сегодня мне не расскажешь всё по-хорошему, я тебя отсюда не выпущу!

С этими словами он схватил молодого человека. Тот был очень худ. Сян Хуайтянь вцепился в его правую руку, и тот от боли поморщился и невольно вскрикнул.

Господин Тао забегал вокруг Сян Хуайтяня.

– Братец! Братец, ты хорошего человека зачем обвиняешь? Он с этим делом вовсе не связан!

Его спутники тоже наперебой принялись увещевать Сян Хуайтяня и приносить свои извинения.

Сян Хуайтянь тут же растерялся. Он видел, что у молодого человека чистое, светлое лицо – у лгунов таких лиц не бывает. Да и господин Тао – человек образованный, выражение лица у него добродушное. Он еще меньше похож на злодея и обманщика. Неужели смерть брата – и в самом деле воля небес?

А еще он подумал, что стал круглым сиротой, что брат его тоже погиб – ни от него, ни от родителей даже праха не осталось. По сердцу у него словно ножом провели. Он не удержался: ноги его подогнулись, и он разразился горестными рыданиями.

Спутники господина Тао тоже устали от многодневного странствия, от голода, холода и от страхов, которых натерпелись, а еще они испытывали невыразимые угрызения совести. Во власти этих острых, мучительных чувств все, кто был в комнате, стали всхлипывать, плакать всё горше и горше.

Тут вдруг послышался голос:

– Братец!

Голос был слабый, но остро пронзавший, словно игла. Сян Хуайтянь так испугался, что тут же оставил рыданья. Все остальные тоже успокоились и прислушались к голосу Сю Нян, доносившемуся из другой комнаты:

– Братец! Помоги мне встать!

Из-за дверной занавески Сю Нян подробно видела всё, что происходит снаружи.

– Братец, ради этого человека твой брат жизнью пожертвовал. Это непременно человек уважаемый. Как же мы можем быть такими неучтивыми? Мама! Отец!

Ее родители откликнулись, и Сю Нян продолжала:

– Поскорее усадите наших гостей! Отец, достаньте ваш золотистый табак, матушка, налейте гостям чая!

– Сестрица! – с болью крикнул Сян Хуайтянь.

– Братец, не плачь, – увещевала Сю Нян. – Твой старший брат еще не ушел далеко, так не надо его огорчать!

– Сестрица, я сделаю по-твоему, – ответил Сян Хуайтянь. – Пусть брату моему не будет горько.

– Он подарил мне сына, – сказала Сю Нян. – И имя ему подобрал. Сына твоего брата зовут Сян Бо.

И наконец попросила:

– Станцуй траурный танец да спой своему брату траурную песню, пусть уйдет он шумно и весело!

6

По обычаю Трех ущелий для Сян Хуайшу устроили траурную процессию.

После нее все отправились на поминальный ужин, приготовленный Сю Нян. Это была еда Трех ущелий: клейкий рис с травами, сушеные полоски соевого сыра и лук. Всё это перемешивалось и варилось три четверти часа на пару, наполняя дом нежным ароматом.

На столе красовалась домашняя кукурузная водка. Господин Тао поднял полную чашу, чтобы помянуть Сян Хуайшу, выпил и вновь наполнил ее до краев и крикнул в сторону покоев Сю Нян:

– Сестрица! Я пить не умею, но эту чарку выпью в твою честь!

Неожиданно Сян Хуайтянь выхватил у него чашу и, запрокинув голову, выпил до дна, не обращая внимания на онемевшего от изумления господина Тао.

– Сестрица, я возвращаюсь в Баотахэ! Заботься о себе и о племяннике.

Сян Хуайтянь поклонился в сторону внутренней комнаты, повернулся и вышел. Никто не стал его удерживать.

Сян Хуайтянь принял решение построить новый дом на сваях на разрушенном дворе семьи Сян. В плотницком мастерстве Сян Хуайтянь, к счастью, был сведущ. Он раздобыл деревья в глухих горах, соорудил из них опоры, стропила и балки. Хотя труд этот занимал немалое время, но Сян Хуайтянь во что бы то ни стало хотел соорудить светлый дом на сваях с резными карнизами.

Трижды ходил он на Эрцзыбэй, что за горой, свататься к Мэн Тао и трижды получал отказ. Эрцзыбэй – это равнина в горах, подниматься туда нужно было по ровной тропе, над которой витал аромат рисовых зерен. Семья Мэн Тао арендовала рисовое поле в восемь му[46] и горное поле в два му. Занимались они земледелием и ткачеством, и средств на жизнь им вполне хватало. Родители Мэн Тао сказали:

– От вашей семьи Сян только фамилия и осталась, неужели Мэн Тао пойдет за тобой, чтобы жить в твоей пещере? Лучше уж ты переезжай на Эрцзыбэй. Здесь всё уже есть – чем тебе не нравится?

Сян Хуайтянь покачал головой. Родители Мэн Тао рассердились:

– Разве твой брат не поселился в доме жены? Чего же ты не можешь?

Сян Хуайтянь всё равно покачал головой.

Он не мог покинуть побережья. Пусть река, что текла мимо него, всегда оставалась безмолвной, разливалась неспешно, будто старец с длинной бородой, одетый в халат и уходящий прочь, даже не оглядываясь. Пусть река поглотила всех его родных, но она текла у него в самой крови, и, помимо ненависти и горечи, испытывал он множество невыразимых чувств. Если он покинет реку, кровь его замерзнет, высохнет. Но как всё это объяснить семье Мэн Тао?

Несколько раз приходил он к ним, но те всё равно были упорны, намереваясь и дальше противиться свадьбе.

– Раз уж ты не хочешь поступить по-нашему, – сказали они, – придется тебе год подождать. Если наладишь свой дом, то Мэн Тао приедет к тебе в паланкине, а если через год твой дом будет еще не готов, тогда мы с тобой породниться не сможем, и ты нас в том не вини.

Мэн Тао пряталась во внутренней комнате и не показывалась наружу. Говорили за нее родители. Сян Хуайтянь надеялся, что Мэн Тао выйдет хоть на минутку, но напрасно. В одиночестве спустился он с Эрцзыбэя и промчался во всю мочь по горной тропе, думая упрямо, что, как бы хороша ни была Мэн Тао, такая ему не нужна.

Он вернулся к себе. При входе был холодный очаг, на двери не было засова. Так он избегал многих ненужных дел. Днями и ночами он таскал камни, копил деньги на отделку дома.

По тропинке за бугорком ходили мало, и она заросла травой. Казалось, скоро она совсем исчезнет. Но однажды по этой тропинке ко двору Сян Хуайтяня подошел человек с тонкими чертами лица, с черной повязкой вокруг головы. Этот молодой человек с улыбкой позвал:

– Братец!

Сян Хуайтянь удивился. Он в этот миг как раз раскапывал землю, чтобы убрать развороченный двор, и строгал, ровняя деревья, которые приволок с горных склонов. Работал он так усердно, что на лбу его выступил пот. Увидев того человека, он вспомнил, что встретил его тогда у Сю Нян. С чего ж это он пришел теперь к Сян Хуайтяню? Он об этом подумал, но чувств своих не выдавал. По дороге вдоль русла реки разные люди ходят. Пусть себе идут своей дорогой, а он будет делать свою работу.

– Братец, ты плотничать умеешь?

Внешне тот юноша был привлекательным и смышленым, говорил мелодично, докучливым не казался. Уставший от одиночества, Сян Хуайтянь ответил ему:

– Нет такой работы, какую бы бедняк выполнить не умел.

– Можешь помочь мне, братец?

– Чем помочь?

– Лодку починить.

– Лодку?

Молодой человек указал на реку, что плескалась о скалы внизу.

– У меня лодка уже давно разбилась с одного борта, я так и не починил.

Только он упомянул о лодке, как сердце Сян Хуайтяня пронзила невыразимая боль. Он с шумом воткнул топор в дерево.

– Найди кого другого! Я починкой лодок не занимаюсь.

– Но я же знаю, ты чинить умеешь. Я дам тебе денег.

Очень странно, откуда он это узнал? Раньше он этого знать не мог. Сян Хуайтянь поднял топор и принялся за свою работу, сказав:

– Хоть и дашь денег, чинить не буду.

– Братец! – в нетерпении вскрикнул молодой человек.

– Я же сказал, найди кого другого! Не надо мне тут мешать!

Нависло долгое молчание, но молодой человек и не думал уходить. Сян Хуайтянь не сдержался, повернул голову, поглядел на него искоса и увидел вдруг, что лицо у того печальное, по щекам катятся слезы, а худенькие плечи вздрагивают.

– Э, да чего ты плачешь? – Сян Хуайтяня как будто что-то ударило в сердце, что-то пробило его плотину, и она медленно начала заполняться водой. Он сам не ожидал, что голос его станет таким мягким.

– Ты чего не идешь кого-нибудь еще искать? Почему у тебя в семье никто не починит?

– У меня только брат мой старший был, но он… умер.

Пораженный Сян Хуайтянь выронил топор.

Молодой человек продолжал с глазами, полными слез:

– Мой брат в реке простудился, заболел очень сильно и скончался зимой… Если я не пойду сейчас же на реку рыбу ловить и креветок, на что же мне жить?

– Что ж ты раньше-то не сказал?

Оказывается, есть в этом мире кто-то, кого, как и его, Сян Хуайтяня, коснулся злой рок. Этот бедный юноша, почти ребенок, достоин жалости. Сян Хуайтянь подошел к нему, собираясь обнять за плечи, но тот увернулся.

Сян Хуайтянь вздохнул.

– Не сердись. Я починю тебе лодку.

Молодой человек вытер слезы.

– У меня сейчас денег нет. Я потом тебе рыбой отдам и креветками.

– Да с чего ты взял, что мне твои деньги нужны? – спросил Сян Хуайтянь.

Сломанная лодка молодого человека скрывалась в зарослях камыша под скалой Баотахэ. Сян Хуайтянь установил на отмели подпорки и вытащил лодку на берег. Молодой человек вертелся вокруг Сян Хуайтяня, а тот молча работал и совсем не думал о том, чем занят юноша. Когда совсем смерклось, Сян Хуайтянь залатал борт лодки. Молодой человек крикнул:

– Братец, ты голодный, наверное, скорей иди кушать!

Сян Хуайтянь удивился: откуда взялась еда?

Молодой человек указал на огонь, разведенный на трех камнях. На огне варился в котелке рыбный суп, а на веточку было нанизано несколько рыбок длиной в один чи. Они поджарились до золотисто-желтого оттенка и были разложены на холстине вместе с ароматными цветами кукурузы.

Несколько дней до того Сян Хуайтянь ел кое-как, иногда ему приходилось питаться недоваренной пищей, а иногда он довольствовался несколькими сырыми сладкими картофелинами, и этот непредвиденный ужин показался ему невообразимо вкусным. Он похрустывал семечками кукурузы, кушал густой, ароматный суп, старательно пережевывал маслянистую жареную рыбку. «Да, недаром я сегодня потрудился», – невольно подумал Сян Хуайтянь.

Солнце село за скалы, оставляя на отмели последние теплые лучи, алый вечерний свет отражался в крыше храма на пике напротив, его четкие контуры выглядели величественно и таинственно. Сян Хуайтянь наелся досыта и только тогда вспомнил, что даже не знает имени этого молодого человека.

– Спрашиваешь, как меня зовут? – покусывая рыбью косточку, молодой человек озорно улыбнулся. – Юань Иди-Вдоль-Реки.

– Юань Иди-Вдоль-Реки? – опешил Сян Хуайтянь. – Ты меня за дурака держишь? Вот отлуплю тебя!

Молодой человек выронил рыбу и быстро метнулся в сторону:

– Не надо, не надо!

– Ты гляди-ка, как испугался, аж пропотел! – с презрением отозвался Сян Хуайтянь. – Я ведь не сумасшедший. Как сейчас отметелю тебя!

Молодой человек рассмеялся, отер капли пота со лба и сказал:

– Да я знаю, ты шутишь.

– Уже лето начинается, а ты всё ходишь с платком на голове? – спросил Сян Хуайтянь, видя, что лицо у юноши залито потом, но вокруг головы обернут черный платок. – На меня посмотри, я весь год хожу, гладко голову выбрив. Мало того, что с волосами возиться не надо, так еще и не жарко.

Он обнажил свой торс, а его бритая голова синела, как баклажан. Молодой человек бросил на него быстрый взгляд, поправил свой платок и сказал:

– У всех свои радости. Я вот люблю платок носить.

Они не заметили, как над вершинами скал высыпали звезды. С реки задувал прохладный ветер. Переливалось отсветами пламя костра. Хворост уже вот-вот должен был догореть. Молодой человек встал, собираясь уходить, а Сян Хуайтянь спросил:

– Эй, ты куда это спешишь?

– Уже поздно, – вымолвил юноша.

– Ну и что, что поздно? – возразил Сян Хуайтянь. – У меня дом хоть и в пещере, но там всё застелено рисовой соломой, там очень удобно.

Молодой человек как будто не расслышал и отправился толкать лодку вниз по реке. Сян Хуайтяню пришлось помогать.

– Ну ты и неблагодарный, – стыдил он юношу. А потом предостерег его: – Ночь такая темная, ветер сильный, вода стремительная, неужели ты всё это выдержишь?

Но молодой человек не стал много говорить, просто поблагодарил, а потом, согнувшись и сжав плечи, подтолкнул лодку к середине реки, запрыгнул на борт и отчалил.

В мгновение ока отмель стала пустынной. Сян Хуайтянь, стоя там, не мог сдержать смутного разочарования и легкой досады.

7

Днем Сян Хуайтянь пропалывал сорняки на склоне и в какой-то момент не вытерпел – опустил мотыгу и поглядел на ту тропинку с тайной надеждой, что из-за скал покажется похожий на гриб черный платок, а затем – озорное лицо, и раздастся звонкий возглас: «Братец!»

Но дорожка была пуста.

В нынешнее время, похоже, ничему нельзя верить. Этот молодой человек вел такие сладкие речи. Говорит, что задолжал Сян Хуайтяню, но вот что-то и тени его не видать. Одиночество Сян Хуайтяня напоминало змею, гнездившуюся глубоко в его сердце. Жить Сян Хуайтяню было, в общем-то, незачем, только разве что ради походов в поселок, чтобы навестить невестку и маленького племянника.

Он вспомнил, что тот молодой человек жил в пятнадцати ли вверх по реке, на равнине Хутяопин. Однажды Сян Хуайтянь туда ходил, чтобы заточить топор в кузнице. Он справился о молодом человеке, но ему сказали, что никогда такого не видели. Сян Хуайтянь не поверил и подробно описал, как выглядит молодой человек, рассказал, что у него брат погиб. Но в ответ все озадаченно качали головами и говорили, что Хутяопин – место небольшое, если у кого-то в доме случаются свадьбы или похороны, жители равнины всегда приходят на помощь. Как же может быть такое, чтобы они о чем-то не знали? Наверняка Сян Хуайтянь просто ошибся.

Сян Хуайтянь после этих разговоров сильно засомневался, не привиделся ли ему сон средь бела дня. Но на отмели всё еще можно было явственно увидеть свежие опилки, оставшиеся после починки сломанной лодки. Они до сих пор источали нежнейший аромат. Молодой человек уж точно сюда приходил.

Оставалось только горько усмехнуться.

Но непредвиденное снова случилось. Однажды темной ветреной ночью за стенами пещерного обиталища Сян Хуай тяня раздался свист, внутрь ворвалось несколько человек. Ложась спать, он запер вход только двумя деревяшками, чтобы защитить себя от ветра и преградить дорогу всякому зверью. Двери у него не было. Пришельцы позвали:

– Братец!

Сян Хуайтянь проснулся. Страха он не чувствовал. Он и так был беден: ни дома, ни хорошего занятия. К тому же он никому никогда не делал дурного, с чего бы кто-то хотел ему навредить? Но те люди сказали:

– У нас в деревне строят кое-что, дерева не хватает. Мы возьмем у тебя, братец, уж извиняй нас!

Сян Хуайтянь выбежал из пещеры. В лунном свете он увидел, как команда разбойников сбрасывает со скалы его дерево. Черная река отдавалась глухим эхом. Это дерево он столько дней добывал тяжелым трудом!

– А ну прекратите! – крикнул Сян Хуайтянь.

Но что было толку? В одно мгновение ни одной веточки перед пещерой не оказалось: всё было сброшено вниз. Сян Хуайтянь схватил топор, желая насмерть сразиться с разбойниками, но они мгновенно разлетелись как птицы. Он пронесся вниз на отмель, но на реке не было ни единой лодки. Он видел только, как его дерево уносится вниз по течению. Скоро от него и следа не осталось.

Все его многодневные усилия пошли прахом. Сян Хуайтянь рухнул на отмель в полном отчаянии, таком глубоком, что и слез уже не оставалось.

На следующий день кто-то его разбудил, когда занимался тусклый рассвет:

– Братец, ты чего это тут спишь?

Перед ним стоял молодой человек – такой живой и настоящий. Он был босым, и из-под штанин выглядывали гладкие голени. Лицо его раскраснелось от утреннего тумана. На темной повязке, как украшения, поблескивали капли росы… Сян Хуайтянь порывисто сел. Вся ярость прошлой ночи исчезла без следа, остался только невыразимый стыд. Под пристальным, ясным взглядом молодого человека Сян Хуайтяню показалось, что его собственное тело грязное, а лицо неприятное.

– Что с тобой, братец?

Только тогда Сян Хуайтянь сказал:

– Вчера на меня напали разбойники, забрали у меня всё дерево.

– Так у тебя, выходит, жениться не получится, – огорченно произнес молодой человек.

– Не получится – так не получится.

Молодой человек слегка улыбнулся.

– Хорошо, братец, – сказал он. – Мы с тобой два холостяка, давай друг другу компанию составим? Я и готовить, и стирать мастак…

К сердцу Сян Хуайтяня прилила горячая волна, но он всё же сказал:

– Ты никогда серьезно не говоришь. Наврал мне, что живешь на равнине Хутяопин, а тебя там никто и не знает.

Глаза молодого человека сверкнули.

– Ты искать меня ходил, братец?

Сян Хуайтянь не ответил. Молодой человек не стал больше спрашивать, но помахал бамбуковой корзиной, которую держал в руках. В ней он принес рыбу и креветок. Он развел огонь, подвесил над ним котелок, и уже скоро поставил перед Сян Хуайтянем горячий рыбный суп, подзывая его:

– Братец, кушать подано!

А еще меньше Сян Хуайтянь ожидал увидеть маленькую пиалку для чая, от которой исходил невероятный аромат. Молодой человек улыбнулся:

– Возьми, братец, да пей по глоточку.

То был не чай, а водка, крепкая кукурузная водка Трех ущелий. Ее было очень просто узнать по запаху. Сян Хуайтянь давно не пил водки. Он выпил залпом, и по телу как будто разнесся огонь. Выпил еще одну пиалку – и лицо молодого человека перед его глазами тоже покраснело. Он назвал его братом.

– Брат мой! Ты мне свое имя не сказал! Да не торопись, ты и так мой родной брат!

И добавил:

– У меня, Сян Хуайтяня, брата не осталось, теперь ты мой брат!

Так он сказал, и из глаз у него хлынули слезы, залили всё лицо. Он ударил кулаком по скале, и из руки потекла кровь. Молодой человек тут же бросился к нему, обхватил его руку, говоря:

– Не надо так, братец.

У молодого человека были такие теплые объятия, и рука у Сян Хуайтяня будто бы и не болела. Ему так много хотелось сказать новому брату. Что он ничего не боится, живя в своей пещере, ничего, кроме одиночества. Сколько раз он хотел сбежать к невестке в поселок, но ведь этот двор переходил в семье Сян из поколения в поколение, ему нужно охра нять его.

Да и еще: он в самом расцвете сил, как же не желать ему женщины? Часто он не может заснуть ночью, по всему телу резко клокочет кровь. Хочется остудить ее в холодной воде – пробить стену головой, чтобы хлынула через брешь речная вода.

– А только что говорил, что раз не получится жениться – так не получится, – улыбнулся, сжимая губы, молодой человек.

– Чему ты смеешься? – вспыхнул Сян Хуайтянь. – У меня хоть какое-то жилище есть, а у тебя ни крыши над головой, ни пяди земли. Ты гол как сокол. И если ты женишься, то моя фамилия не Сян!

А молодой человек ему:

– Братец, давай не будем спорить, кто из нас кого беднее. Обоих нас потрепало жизнью. Так что… будем вместе?

– Вместе так вместе, – пробормотал Сян Хуайтянь. – Вот женюсь я и тебе помогу…

– Братец, со мной тебе и жениться не будет нужно, – сказал молодой человек, покраснев. – Ты будешь землю пахать, а я рыбу ловить, ты будешь дрова рубить, а я готовить, ты будешь воду носить, а я стирать…

– Да? Всё-то ты умеешь… – пьяно бормотал Сян Хуайтянь.

– А еще я могу тебе… детей родить…

Сян Хуайтянь разом протрезвел.

– Что ты несешь?

Как во сне, разворачивался плотный черный платок, падал на отмель, и мягким водопадом рассыпались длинные волосы, закрывая покрасневшее от смущения лицо. Темные одеяния опадали с тела, развевались по ветру, как оперение стрел, и обнажалась белоснежная грудь, а на ней – два бугорка, высящихся, как нефритовые горы, так высоко, что голова закружилась.

– …Ты демон или дух?

– Братец, я человек.

– Ты правда человек?

– Меня зовут Даэр, братец. Я Даэр, что живет в тридцати ли вверх по реке.

Даэр и впрямь была женщиной, такой хорошей женщиной! Тут уж Сян Хуайтянь не стал себя сдерживать и крепко сжал ее в объятиях. И он объявил небу и предкам, взяв в свидетели реку, что с сегодняшнего дня Даэр становится его, Сян Хуайтяня, женой.

8

Каждый месяц примерно пятнадцатого числа в поселке на казенной переправе почтальон начинал кричать уже издали:

– Сян Бо, вексель!

Сю Нян открывала маленькую дверцу, ставила отпечаток своего пальца в тетрадке, переданной почтальоном. Это господин Тао присылал денег сыну Сян Хуайшу. Трижды эти деньги к нему возвращались, но он присылал снова. Господин Тао написал длинное письмо, говоря, что, если деньги вернут ему снова, ему придется передать их лично. Семье Сю Нян осталось только их принять.

Иногда Сян Хуайтянь приходил к ним и помогал с тяжелой работой: колол дрова за домом, прибирал черепицу на крыше, приносил кукурузу, чтобы ее растирать в жерновах в порошок. Иногда, если он задерживался допоздна, Сю Нян подавала ему чашку с длинной лапшой, где лежали два куриных яйца, был рассыпан мелко порубленный лук, а порой красовались нарезанные кусочки солонины. Они были такими тонкими, что растворялись во рту, оставляя приятное послевкусие.

Сян Хуайтянь, причмокивая, съедал их и тут же говорил:

– Спасибо, сестрица.

Когда он так говорил, это значило, что ему пора идти. Сю Нян с серьезным видом вставала, звала мать и отца и открывала дверь.

– Хорошей дороги, братец.

Однажды Сю Нян сказала еще:

– Братец, когда же ты приведешь к нам невестку?

Сян Хуайтянь вдруг застыдился.

Когда Даэр стала женой Сян Хуайтяня, тот сначала хотел отпраздновать это событие шумно, с напитками, пригласить всех друзей и соседей из Трех ущелий. Но Даэр ни за что не соглашалась, говоря: мы не богачи, у нас даже дома приличного нет, какая тут выпивка? Давай жить, как живем.

Оставшись без пиршества, они тянули даже с визитом в дом к невестке, к Сю Нян. Всё думали, что однажды они оденутся подобающим образом и как супруги навестят невестку. Но лето прошло, листья на деревьях опять покраснели, а Даэр так и не увиделась с Сю Нян. С Даэр дни Сян Хуайтяня понеслись стремительно.

Даэр умела петь деревенские песни. Стоя на пустом дворе семьи Сян, она пела, и эхо жужжало и раскатывалось в горах.

Девушка хворост ищет на склоне,

А смотрит лишь на любимого.

А коли она споткнется на склоне,

Пусть камни винит – не любимого.

Даэр умела плавать и нырять. Красное солнце роняло отсветы на ее руки и ноги. Она тянула Сян Хуайтяня за руку, и он ронял мотыгу, бежал за ней на берег, где она раздевалась донага и, как белая рыбка, с шумом ныряла в воду. И долго еще после этого вода оставалась неподвижной.

Взволнованный Сян Хуайтянь в растерянности ждал на берегу, а потом слышал, как его зовет Даэр, долго искал ее глазами и, наконец, находил ее аж на середине реки. Даэр выныривала, как водяной, и громко хохотала. Сян Хуайтянь злился, делал вид, что ее не замечает, стоял на отмели, задрав голову. А потом вдруг шел дождь, ронял на его лицо холодные капли. Но Сян Хуайтянь же видел, что в небе светит солнце! Оказывается, это Даэр беззвучно к нему подплывала, брызгала ему в лицо.

С Даэр Сян Хуайтяню стало казаться, что он снова ребенок. Они так забавлялись, безумствовали, шутили! Их совсем не заботило, что в их доме по-прежнему ничего нет. А если изредка и вспоминали они о том, что нужно бы навестить невестку, Даэр соглашалась, но тут же отворачивалась и начинала заниматься каким-то другим делом. Казалось, Даэр не слишком-то предвкушала прогулку в поселок при казенной переправе.

Когда невестка ему сама об этом напомнила, Сян Хуайтянь нетерпеливо вернулся на Хутяопин, поймал несколько рыб, сложил их в узел вместе с грибами и картофельной мукой, позвал Даэр и велел ей переодеться. Даэр спросила:

– Ты прямо сейчас идти собрался? Скоро Новый год, тогда и придем, заодно невестку с Новым годом поздравим.

Сян Хуайтянь помрачнел.

– Невестка сама нас позвала.

Даэр ничего не ответила. Она надела черное холщовое платье, завязала шелковые черные ленты, которые подчеркнули ставший еще более ярким румянец ее лица. Видя, что Сян Хуайтянь глаз с нее не сводит, она с улыбкой спросила:

– Красивая я?

Сян Хуайтянь ничего не ответил, а лишь поцеловал ее. Даэр снова спросила:

– А невестка твоя красивая?

– Э, да ты сама увидишь и поймешь.

Сян Хуайтянь подхватил вещи, взял Даэр за руку, и они ушли.

В поселке, ступая по мощеной улице, они добрались до плотно закрытых дверей. То был дом невестки. Даэр хотела выйти вперед и ударить в двери, но Сян Хуайтянь остановил ее и тихонько постучал в обе створки. Вскоре двери с легким скрипом отворились, и родители Сю Нян крикнули, что гости пожаловали. Вышла Сю Нян, которая как раз занималась рукоделием в боковой комнате. Даэр и Сю Нян поглядели друг на друга, и обе как будто остолбенели.

Сян Хуайтянь поспешил сказать:

– Сестрица, это Даэр.

Этим он давал понять Даэр, что ей стоит поскорее заговорить с невесткой, но Даэр молчала и только, опешив, смотрела на Сю Нян.

Невестка Сю Нян была одета в белоснежное платье, волосы она завязала узлом на затылке, вставив в них наискось бледную нефритовую шпильку. На лице у нее не было румян, и кожа была безупречно бела. Хотя она сама была удивлена, но глаза у нее оставались спокойными, как водная гладь. С негромким возгласом она отступила в сторону, чтобы пропустить гостей в комнату.

В комнате всё тоже было чисто. Мебель была лакированной, на дереве красиво и четко проступали прожилки. Сю Нян, повернувшись, заваривала ароматный чай в печи. Грациозно двигаясь, наполнила она чаем две чашки. А когда Сян Хуайтянь и Даэр их взяли, на столе уже красовались семечки и фрукты.

– Братец, сестрица, кушайте, – сказала Сю Нян.

Теперь следовало садиться. Пока Сю Нян суетилась, хотя она не делала никаких неподобающих движений и одежда ее была просторной, можно было заметить изящество и грациозность ее фигуры, а прелестное лицо ее выглядело еще более удивительно.

Обычно Даэр веселилась и шутила, могла быть до чрезвычайности шумной, а теперь она вела себя так тихо, будто ее подменили. Ее руки как будто не находили себе места, туда-сюда сновали по коленям. Сян Хуайтянь то и дело на нее взглядывал, а она только искоса бросала взгляды на Сю Нян – невестка совершенно поглотила ее внимание.

Еда была приготовлена просто прекрасно. Сю Нян подала ее в белых чашках из тонкого фарфора, украшенных зимоцветом. Даэр приняла чашку в руки, долго разглядывала ее и не начинала есть. Сю Нян постоянно добавляла в их чашки еду, Даэр тихо улыбалась, но ела очень мало.

По пути домой Сян Хуайтянь, крепко обняв Даэр за плечи, спросил:

– Да что с тобой сегодня случилось? Говорить разучилась?

Даэр опустила голову ему на плечо, вздохнула:

– Эх, вот Сю Нян – действительно хорошая женщина! Смотрела я, смотрела на нее – мне рядом с ней не стоять.

Потом она подняла голову и поглядела на Сян Хуайтяня.

– Я тебе кое-что сказать хочу, будешь слушать?

– Ну ты хитра! – сказал Сян Хуайтянь. – Ничего не сказала еще, так как же мне слушать?

– Если меня не станет, – сказала Даэр, – то должен ты взять в жены Сю Нян.

Сян Хуайтянь резко изменился в лице и закричал:

– Даэр, если будешь ты чушь такую нести, то я просто за ткну тебе рот! Зачем так дерзишь – хочешь отведать побоев?

9

Узенькая дорожка бежала по равнине Хутяопин и, опоясывая реку, описывала два поворота. На берегу стоял большой, похожий на пампушку камень. Здесь можно было и постоять, и лодку прочно привязать.

Более десяти лет назад незнакомцы в красно-желтых шапках начали взбираться по тропинке на Хутяопин и, стоя у двери Сян Хуайтяня, что-то рисовать пальцами в воздухе, указывая в сторону ущелий.

Скоро на противоположном берегу толпа рабочих соорудила идущее по берегу шоссе и стала что-то взрывать – так, что у дома крыша тряслась.

– Что это они собрались там делать? – спросил Сян Хуайтянь.

Его зять был волостным старостой и, конечно, знал, в чем там дело. Он налил водки, подал старику Сян Хуайтяню и сказал:

– Отец, тут будут строить государственную электростанцию.

Сян Хуайтянь не обратил на это внимания. Пусть себе государство строит государственное, а он должен строить свое. Когда Даэр была жива, у нее не было нормального дома, значит, он должен был устроить ей приличную могилу. Это была хорошая могила, располагалась она в очень красивом месте, обращенном к ущелью, мимо текла вода и пролетал ветер, а на склоне шумели сосны и кипарисы, подпевая в такт ветру.

Несколько десятков лет миновало. Лицо Сян Хуайтяня покрылось морщинами, лоб прорезали глубокие складки, в уголках глаз легла тонкая паутинка, похожая на рыболовную сеть, и зубы у него начали выпадать. Но стать свою он сохранил, и всё так же прямо ходил вверх по склонам, всё так же переступал пороги – будто по гладкому месту шагал. Много лет лелеял он одни и те же желания: следить за могилой Даэр да привести в порядок дом семьи Сян.

Зять тогда заволновался:

– Отец, не надо ничего здесь строить!

– Занимайся делами вашей деревни. Моими заниматься не нужно, – сказал Сян Хуайтянь.

Когда зять и Сян Бо подоспели на Хутяопин, старик Сян Хуайтянь, стоя на крутом склоне, распоряжался сносом дома.

Группа людей, помогавших ему, по его распоряжению забралась на крышу и с шумом отламывала черепицу. Она была черновато-зеленой – ее Сян Хуайтянь получил в результате аграрной реформы. На ней скопилась земля, росла трава, и цвет черепицы был странным – не то зеленым, не то желтым. Лишившись ее, дом с тремя комнатами – одной проходной и двумя боковыми – стал некрасивым, облысел, обнажил изъяны крыши и стен. По его стенам, как маленькие змейки, скользили трещины. Стену подтолкнули – и она мигом обрушилась, вздымая целое облако пыли. Издали казалось, будто над берегом взвился пепел.

Сян Хуайтянь во весь голос закричал:

– Строим дом!

Зять издалека тоже крикнул:

– Отец! Отец! Не выйдет!

– С чего это не выйдет? – спросил Сян Хуайтянь.

Зять бросил взгляд на Сян Бо. Зять сам не осмеливался говорить со стариком напрямую. Сян Бо подошел к Сян Хуай тяню и позвал:

– Дядя!

С детства Сян Бо был хилым и болезненным мальчиком с острым подбородком. Жил он с матерью в ее деревянном доме, говорил мало, но был необычайно смышленым. В пять лет наизусть читал «Троесловие»[47] и хорошо писал. Сян Хуай тянь, каждый раз приходя проведать племянника, терзался болью. При взгляде на Сю Нян испытывал он и спокойствие, и тоску. И, уходя, выпуская из рук ручонки Сян Бо, видя, как закрываются две створки больших дверей, не сдерживался – глаза его влажнели. Наконец в один из дней сказал он невестке:

– Сестрица, давай я возьму Сян Бо на воспитание.

Невестка вскинула свои прекрасные брови. На лице ее застыло изумление.

Сян Хуайтянь сказал:

– Я буду с ним обращаться, как с родным сыном. Все силы отдам, чтобы он учился…

– Братец, но что тогда делать мне? – спросила Сю Нян.

– Ты так молода, сестрица… Выходи снова замуж.

Тонкие пальцы Сю Нян столько лет сжимали вышивальную иглу, но в тот момент они выпрямились и пять раз со звонким хлопком обрушились на лицо Сян Хуайтяня. Прикрывая лицо, тот приговаривал:

– Молодец, сестрица!

Но в глубине души он всё же считал Сян Бо родным сыном. И в одно мгновение вырос Сян Бо на равнине Хутяопин, выучился, стал учителем, женился. У него родился сын, Цзяго, который и сам теперь повзрослел.

И вот Сян Бо, который был Сян Хуайтяню как родной сын, сказал:

– Дядя, вы не сможете отстроить этот дом заново. Здесь… Хутяопин затопят. И дом семьи Сян затопят, и могилы на горе затопят. Вы не сможете здесь построить новый дом…

Сян Хуайтянь, словно застыв, стоял на ветру. На его бритой макушке проступил крупный пот. Руки его подрагивали. Зять сказал:

– На этой стороне Трех ущелий живет столько людей. Всем придется переселиться. И нам придется.

– Семья Сян столько поколений здесь жила, и никакой император никакой династии нас отсюда не прогонял. А ты сделался старостой и решил, что пора нас выселить?

– То не я…

– И кто же? Кто это решил? Пригласи-ка его сюда, поговорим, – сказал Сян Хуайтянь. – Эту станцию вашу где угодно можно построить. Почему нужно затапливать именно наши дома?

Ведь место это было таким хорошим! Дом с тремя комнатами и черепичной крышей обращался к реке, позади высились поросшие лесом горы, а окружали его бамбуковые рощи. Перед дверью был ровный двор, где росли цитрусы и виноград. Поднимаешь глаза, оглядываешься – кругом ширь, поднимаются над ней маленькие облачка дыма, еле различимые издалека. Над тишиной этой плещутся, ударяя о скалы, волны текущей по ущельям реки.

По горной дорожке шел Сян Цзяго, сын Сян Бо. Он учился в столице провинции и приехал сюда на каникулы. Он был одет в футболку с белым воротничком, волосы у него были мокрыми – он только что искупался в реке. Сян Цзяго крепко пожал руку Сян Хуайтяня, назвал его дедушкой.

Сян Хуайтянь трепетал перед внуком. Стоило тому заговорить, как сердце его оттаяло.

– Дедушка, – спросил Цзяго, – вы не возьмете меня с собой – принести предкам жертвы?

10

Сян Хуайтянь поведал Сян Цзяго давние речи, передаваемые предками.

Записи в родословной гласили: далекий предок семьи, Сян Сыань, на второй год правления юаньского императора Шунь-ди[48] был пожалован титулом генерала для похода на запад и титулом начальника приграничного округа. В то же время брат его, Сычун, и сын, Дая, отправились на запад умиротворять беспорядки в Сычуани и на сотый день вернулись с победой, потому и были назначены командующими войсками и начальниками области Цзинъань… У Дая было восемь сыновей (звали их Жушань, Жухэ, Жуху, Жухай, Жулун, Жуху[49], Жубяо и Жуцзяо). На рубеже эпох Юань и Мин, дабы избежать беды, они решили расстаться, но прежде разделили на восемь частей сосуд с восемью ручками. Каждый взял по одной части. Впоследствии, как они полагали, их потомки смогут опознать друг друга по этим ручкам. Потомки говорили об этом: «род Сян и котел с восемью ручками».

Ныне этот опознавательный знак, привезенный предками в Баотахэ, что в Трех ущельях, спрятан под землей под этим самым домом семьи Сян.

– Вы видели его, дедушка? – спросил Сян Цзяго.

Сян Хуайтянь покачал головой и сказал:

– Этот знак был нужен не для того, чтобы люди глазели. Его и зарыли в горах затем, чтобы он постоянно был с семьей Сян.

– Понятно, – ответил Цзяго.

Сян Хуайтянь повел Сян Цзяго на могилы предков. Находились они за домом семейства Сян. Там он насыпал могилы для своих родителей, которые в тот год погибли в реке, и положил туда их одежду. А еще там была могила Даэр. В сумерках Сян Хуайтянь опустился на корточки перед ней и пробормотал еле слышно:

– Даэр, ты всегда хотела, чтобы у тебя были дом и семья, разве смог бы я похоронить тебя в другом месте?

В Трех ущельях было принято, чтобы каждый год в середине седьмого месяца замужняя женщина возвращалась в родительский дом, где следовало жечь жертвенные деньги, поклоняясь предкам. «В середине месяца и духи с демонами три дня нигде не ходят». Зато по горным тропкам идут красивые, нарядные девушки. Но Даэр говорила, что возвращаться ей некуда. Родительского дома у нее не осталось.

Однако в тот год неожиданно явился гость в платке вокруг головы. Даэр сказала Сян Хуайтяню, что это дальний ее родственник, в доме у него не осталось съестного, и он пришел взять зерна. Сян Хуайтянь отсыпал ему два шэна[50] кукурузы.

Через несколько дней он снова пришел. Он хотел всё больше и больше, просил масло, соль, хворост, даже унес однажды несколько даней овощей с огорода. Даэр рассердилась и сильно его отругала. На родственников обычно так не кричат.

Сян Хуайтянь засомневался, спросил:

– Даэр, скажи мне честно, кем он тебе приходится?

– Ну, а сам ты что скажешь? – спросила проницательная Даэр. – Ты думаешь, то мой любовник?

Сян Хуайтянь на это ничего не ответил. Но перед уходом этот мужчина совсем озлобился, что еще больше смутило Сян Хуайтяня. Мужчина же проговорил:

– Даэр, любви ты ко мне не испытываешь, вот и не удивляйся, что я такой злой.

Эти слова родственники явно не говорят друг другу.

Даэр, однако, как ни в чем не бывало, ночью была с ним страстной, волновала, зажигала его. Хотя они всё еще жили в пещере, она, с довольным видом выпятив большой, круглый живот, выпалывала сорняки на склоне, готовила над очагом. Через несколько лет, когда беднякам начали раздавать имущество богачей, Даэр от радости аж запрыгала:

– Как хорошо, вот теперь-то у нас будет дом!

Вдвоем они стали мечтать, как сначала построят глинобитные стены, а когда появятся деньги, покроют свой дом в три комнаты крышей с загнутыми уголками. Но осенью того года, когда дело уж близилось к возведению крыши, Сян Хуайтянь и Даэр стояли, опираясь о стены, и тут по тропинке к ним подошли двое людей с пистолетами и заявили, что женщину по имени Даэр ждут в центральном городе уезда. Сян Хуайтянь опешил и, как безумный, схватил Даэр.

– Даэр, ты чего молчишь?

Но Даэр, как заколдованная, безропотно шла за теми двумя, только слезы роняла. Он бежал за ними до входа в ущелье. Даэр посадили на мула, и тот, постукивая копытами, мгновенно скрылся за горой. Сян Хуайтянь прибежал в центральный город уезда. Там висело множество лозунгов: «Очистим уезд от бандитов!», «Будем бороться с помещиками и контрреволюционерами!» Несколько дней он бродил по городу, не понимая, куда же ему податься, чтоб отыскать Даэр.

Потом он увидел, как люди стекаются к спортивной площадке школы – там все собирались на митинг. Площадку окружила толпа, а на площадке, понурив головы, стояло несколько человек. Сян Хуайтянь следом за всеми пробрался туда и с первого взгляда узнал зеленую кофту Даэр. Сердце его подскочило в груди и остановилось. Его жена Даэр стояла там вместе с группой помещиков, контрреволюционеров, разбойников. Оказалось, Даэр была из разбойников и приходилась родной сестрой знаменитому главарю речных бандитов, Фу Саньтяо – «Фу, что орудует на трех порогах».

Через три месяца Даэр вернули домой. Она полностью изменилась. Со скромным выражением на лице и заискивающей улыбкой она говорила:

– Я не делала дурного… я правда не делала.

С глазами, полными слез, Сян Хуайтянь обнимал Даэр.

– Я верю.

Даэр рассказала, что у нее с рождения не было матери и отца. Ее вырастил старший брат. Один день они ночевали в деревне, другой в пещере. Так она и выросла – на лошади и в лодке, пережив все превратности судьбы. Ей пришлось постоянно носить мужскую одежду. Как же завидовала она дочерям тех людей, у которых был дом. Например, Сю Нян.

Даэр еще рассказала, что лодочник тот, перевозивший тогда брата Сян Хуайтяня, был ее родным братом. Сначала они решили задержать исследовательскую группу господина Тао, но ей показалось, что брат ее, увидев, как Сян Хуайшу спасает людей, в итоге сам нескольких спас и только потом уж оставил лодку. Зимой того года он простудился и в одиннадцатом месяце скончался от болезни.

Даэр сбежала от разбойников, пришла на равнину Хутяопин, где отыскала Сян Хуайтяня. Потом друзья из банды звали ее назад, но она не соглашалась. Однако судьба переменчива. Кто бы мог знать, что после основания нового государства ее позовут в центр уезда и начнут говорить ей, что она губила людей.

– Никого не губила я, просто хотела, чтоб у меня был дом, – сказала Даэр. – Сильно-сильно хотела… И вот я тебя увидала… Но не думала я, что пришла тебе на беду…

– Ты не принесла мне беду, – сказал Сян Хуайтянь. – Даэр, ты хорошая женщина…

– Люди не думают так, – испуганно проговорила Даэр. – Они даже плевали в меня…

– Да и сама на них плюнь! Даэр! – Сян Хуайтянь сжимал ее в объятиях и целовал, хоть лицо ее похолодело. – Я всё равно буду тебя любить.

Однако Даэр оставалась безжизненной и холодной. Часто она без всякого выражения, не шевелясь, смотрела на воду. А когда Сян Хуайтянь звал ее по имени, она вздрагивала, будто пугаясь, и улыбалась заискивающе – так, что у Сян Хуайтяня начинало ныть сердце.

– Даэр, умоляю, не надо так.

Даэр в страхе и смятении говорила:

– …Это я дурная, я тебя обременила…

Ему ничего не оставалось, кроме как промолчать.

Наконец она умерла. Она похудела, и тело ее стало совсем невесомым, как у котенка. Несколько дней она ничего не ела, только смотрела печально и с сожалением на Сян Хуай тяня и дочку.

– …Нет у меня больше сил… – сказала она наконец.

Сян Хуайтянь похоронил ее рядом с матерью и отцом – так не будет Даэр одинокой. Она по-прежнему сможет каждый день смотреть на реку, на Сян Хуайтяня и дочь. А еще Сян Хуайтянь выбрал хорошее место рядом с Даэр, чтобы явиться к ней по первому ее зову. Тогда они снова смогут быть вместе. Поэтому как это он, Сян Хуайтянь, может вдруг в этой жизни куда-то уехать?

– Цзяго, скажи?

Из рощицы, что шумела вокруг могил, вышел Сян Цзяго и протянул деду руку, чтобы его поддержать.

11

Через сорок пять лет после гибели Сян Хуайшу в бурных водах реки его внук Сян Цзяго, получая гидротехническое образование и разыскивая в библиотеке своего учебного заведения материалы о водных перевозках в районе Трех ущелий, наткнулся на «Основные положения измерительных работ на реке Янцзы», составленные в период Республики. «Во время исследования мы столкнулись с недостатками, которые заключаются в чрезмерной крутизне речного русла, в стремительности течения, в наличии многочисленных подводных рифов, которые чинят немалые препятствия водному транспорту. Посему для упорядочения речного пути следует возвести плотину и выровнять подводные рифы, что, главным образом, повлияет благоприятно на вод ные перевозки, поспособствует им…»

Сян Цзяго уселся у окна, сквозь которое лился яркий свет, принялся перелистывать эти старые страницы. Вдруг сердце его необъяснимо затрепетало. Чем дольше он читал, тем ярче, живее становились строки. Казалось, они клокотали и бурлили, изливая ему какую-то историю. Он долго читал, а потом порывисто встал. На другой день он вернулся в Баотахэ.

Вместе со своим дедушкой Сян Хуайтянем он поклонился предкам на родовом кладбище, а потом вернулся к наполовину снесенному дому семьи Сян. Той ночью на полнеба светила луна, заливая всё вокруг ярким, как день, светом. И горы, и вода пока оставались неизменными. Подлетел ветер, качнулись тени деревьев. На ветру из глаз дедушки Сян Хуайтяня потекли две струйки слез.

Сян Цзяго стоял рядом со своим отцом Сян Бо.

– Дедушка, завтра утром моя бабушка вас приглашает к себе.

Сян Хуайтянь обернулся.

– Твоя бабушка?

Редко он навещал свою невестку Сю Нян, разве что на Новый год и другие праздники, беспокоясь о ней лишь в глубине души.

– Что-то произошло? Без дела я к ней не пойду. Завтра утром мне нужно, чтобы мне снесли то, что осталось от дома. После пятнадцатого числа нужно класть новые стены, крыть новую крышу, строить крыльцо!

Сян Цзяго поглядел на отца, потом – на Сян Хуайтяня, сказав ему:

– Дедушка, бабушка вас сама к себе пригласила.

Сян Хуайтянь ничего не ответил.

На другой день он поднялся рано. Роса на тропках еще не высохла, а Сян Хуайтянь уже добрался до поселка.

Он погладил большие двери, гладкие, словно лед, и вошел внутрь покоев, крикнув:

– Сестрица!

Тут же кто-то сказал, отозвавшись:

– Да!

Этот голос был как у девушки – хрупким, но мелодичным, словно у иволги. Столько лет пролетело – а он всё равно отзывался в глубинах сердца. У Сян Хуайтяня тут же вспыхнул взгляд. Он разом ступил вперед и увидел свою невестку Сю Нян. Она сидела, выпрямившись, во внутреннем дворе – худенькая, но сильная, как и раньше, красивая, с аккуратно причесанными волосами, седыми, как пепел. Она неподвижно смотрела перед собой, потому что давно уж ослепла на оба глаза.

Как и в прежние времена, невестка Сю Нян подошла к Сян Хуайтяню, завернула ему рис с бататом и кукурузой в большие листья тунгового дерева и подала ему жареные семена кукурузы, моченую редьку в круглом сосуде, а еще принесла теплой одежды на смену, новые туфли на многослойной подошве, сшитые мелкими, как муравьи, стежками. Она попросила Сян Хуайтяня переобуться, сказала ему:

– Тем, кто работает много, не стоит ходить босиком. Днем-то еще не страшно, а если вечером ноги промочишь, их потом будет ломить.

– Сестрица! – как несколько десятков лет назад, воскликнул Сян Хуайтянь.

Невестка присела, ее обе руки что-то искали, водили наощупь перед собой.

– Братец, братец, редко же ты у меня гостишь.

– Сестрица, я так давно хотел к тебе прийти! – слезы встали в глазах у Сян Хуайтяня.

Вскоре Сян Бо, его жена и сын, Сян Цзяго, подали на стол закуски к вину. То были любимые блюда жителей Трех ущелий: тушеная курица с каштанами, рыба, приготовленная на пару, мясо и свиные ребрышки. Всё это было красиво расставлено на столе. Наполнив чарку до краев, невестка нащупала руки Сян Хуайтяня и протянула ему вино со словами:

– Братец, выпей эту чарку за меня, чтобы твой брат на том свете наконец обрадовался исполнению своего желания!

Сян Хуайтянь ее не понял.

– Сян Бо! – позвала Сю Нян. – Достань письмо господина Тао!

– Господина Тао?

– Господин Тао в тот год стоял во главе разведывательной группы. Он уже давно дружит с нашей семьей Сян. И уже давно преподает в том университете, где учится Цзяго. Сейчас он главный инженер в государственном министерстве водного хозяйства. В своем письме он говорит, что будет некоторое время работать на электростанции в Трех ущельях. Эта станция – итог их многолетних исследований. А в том чемоданчике, который ценой своей жизни спас из волн Сян Хуайшу, отец Сян Бо, было много важных материалов для строительства станции…

– Братец, – лицо Сю Нян расцвело улыбкой. Нежным голосом она говорила: – Все мы смертны. Но брат твой умер не зря. Так ведь?

– Я видел схему электростанции в проектном институте господина Тао, – сказал Цзяго. – Когда построят плотину, уровень воды поднимется, и образуется широкая запруда. И все подводные рифы – и то место, где мы теперь сидим, – все это станет дном той запруды…

Подвыпивший Сян Хуайтянь ничего не ответил. Напившись, наевшись досыта, он сложил вместе палочки, опустил их, поднялся и проговорил:

– Сестрица, благодарю тебя!

Невестка обратила на него свой взгляд, в котором была пустота, и спросила с улыбкой:

– Сыт ты, братец?

– Так, что с места не сдвинусь, – ответил Сян Хуайтянь.

– Тогда – хорошей тебе дороги! – сказала Сю Нян.

12

Зять, сельский староста, ходил из деревни в деревню и всюду получал отказ.

– Вот упросишь своего отца съехать, – говорили ему, – тогда и мы съедем по первому зову.

Со всех сторон приходили люди проведать главу семейства Сян. Сян Хуайтянь упрямо продолжал гнуть свое, просил разных людей купить ему в городе дерево и цемент, чтобы заново сделать у дома каркас.

Видя, что строительство станции не прекращается ни ночью, ни днем, что срок отъезда всё приближается, зять места себе от волнения не находил.

Но однажды Сян Хуайтянь вдруг заявил, что пятнадцатого числа восьмого месяца он начнет строить дом, потому приглашает к себе в этот день детей своих, внука и зятя.

День тот был солнечным и безоблачным, зеленели вершины гор, речные воды просвечивали чистотой до самого дна. Бритая маковка Сян Хуайтяня лоснилась, оделся он в новое платье, держался бодро. Когда же дети и внук явились к нему, на дворе уже ждали их односельчане, двадцать, а то и тридцать, которых позвали на помощь. Они выполняли какие-то распоряжения.

Взмыли ввысь к облакам хлопушки. Сян Хуайтянь сказал стоявшим в солнечном свете работникам:

– Перестраиваем могилы!

Оказывается, он хотел переложить останки умерших членов семьи Сян в пещеру, а после залить вход в этот склеп цементом. Когда все вокруг услышали это, когда опомнились после первого удивления, то не смогли сдержать благоговейных взглядов.

Посреди этих хлопот зять осторожно спросил:

– Отец, так вы согласились переезжать?

Сян Хуайтянь не ответил.

Вечером предки с кладбища на горе один за другим перекочевали в пещеру. И когда пришла пора запечатать ее, Сян Хуайтянь воскликнул:

– Не торопитесь!

Все посмотрели на него с недоумением.

– Положите туда и мой гроб.

Тут еще больше все удивились.

С древних времен жители Трех ущелий следовали обычаю заранее готовить себе гробы. Свой гроб Сян Хуайтянь заготовил еще лет десять назад. Каждый год он его окрашивал и лакировал, так что поверхность его теперь сверкала как зеркало.

В тот день он поднялся рано и аккуратно опустил в свой гроб черные одеяния – эти брюки и куртку в тот год ему сшила сама Даэр. Он никак не находил в себе сил надеть их.

– Семья Сян столько веков прожила в Баотахэ. Последним же буду я.

Услышав это, все взволновались, но Сян Хуайтянь неожиданно молвил:

– Пусть государство готовит великие свершения. Я, Сян Хуайтянь, не могу противиться переезду. Это зависит не от меня. Но, когда я однажды умру, прошу вернуть меня в Баотахэ.

– Отец! – вскричал зять.

– Когда придет время, – сказал Сян Хуайтянь, – я проберусь в эту пещеру, пройду под водой и усну там в своем гробу.

Он бросил пристальный взгляд на тихую пещеру. Его дети и внук давно уже плакали.

– Все слышали это? – крикнул Сян Хуайтянь.

– Слышали! – откликнулись хором они.

Шестнадцать человек подняли черный лакированный гроб, медленно погрузили его в глубины пещеры, где он лег вплотную с гробами матери и отца, брата Сян Хуайшу и Даэр, любимой жены. Поднялись один за другим камни из Трех ущелий, тихо закрывая собою вход в пустоту. И вскоре издалека никто уже не различил бы, что здесь когда-то была пещера. Стены ее слились с горой в одно целое, соединились с рекой, что омывала ее подножие. И вечный ветер Трех ущелий поглаживал серые камни.

Как сельская девушка Ли Юйся замуж выходила

1

Никто не ожидал, что Ли Юйся выйдет замуж именно так.

Говорят, что женщины в Лунчуаньхэ красивы, потому что тамошняя чистейшая вода омывает их кожу, придавая ей очаровательный цвет: белый с алым румянцем, к которому подмешивается нежнейший розовый. Как говорил старый дядя, читавший древние книги, кожа местных девушек так нежна, что порыв ветра и легкий хлопок могут ее повредить. В то время и Ли Юйся считалась такой девушкой – прекрасной, с нежной кожей. Дома ее не баловали. Учиться она закончила после шести классов. Отец говорил: какой толк в женском образовании? Не было такого времени, когда бы она не работала: рано утром ходила косить траву, днем готовила, после полудня отправлялась на поле, чтобы его унавозить, ночью чистила картофель или молола зерна… Даже в самую плохую погоду она всё так же трудилась на улице. Холодный ветер обдувал ее лицо, но на нем не появлялось шершавостей и трещинок, наоборот, оно только хорошело, становилось более блестящим и гладким. Как в трещине камня распускались цветы – так распускалось и расцветало ее лицо, будто и ветер, и солнечные лучи только напитывали его, а не портили.

К восемнадцати годам она стала настоящей мастерицей на все руки. Ее семья строила дом – то было важнейшее событие! О еде для нескольких десятков работников заботилась именно она, Ли Юйся. Закатав рукава, так что обнажались ее белоснежные руки, она торопливо выносила блюда и чашки. И она сама была хороша собой, и еда ее была вкусной. Отведав ее, все начинали хвалить Ли Юйся. В один миг дорожка перед дверью семьи Ли была гладко вытоптана. Все говорили, что пришли посмотреть на дом, но мать с отцом прекрасно знали, что большинство из гостей приходили взглянуть на их дочь Ли Юйся. Пришла ее пора искать себе мужа.

Как только пошел слух об этом, непрерывной нитью потянулись к их дому люди.

Первыми пришли сваты от некоего человека, который служил в солдатах. Три года назад он ушел в отставку, но, возможно, мог снова пойти на службу по контракту – то было хорошее будущее. Однако родители Ли Юйся узнали, что у человека того в доме было шаром покати. Два года назад он еще жил в соломенной хижине и только-только построил дом в две комнаты с черепичной крышей, задолжав приличную сумму, которую неизвестно когда собирался вернуть.

Затем пришли сваты от сына сельского старосты. Узнав об этом приходе, родители Ли Юйся испугались и, ни слова не говоря, промелькнули в сторонке, оставив сватов ни с чем на дворе. Этот их сын причесывался, как городские жители, иногда он даже раскрывал воротник на шее и, усевшись на мотоцикл, опустив ноги на подножки, высоко вздымая плечи, с грохотом и шумом, как вихрь, проносился по улицам. Жители Лунчуаньхэ, видя его, спешили спрятаться.

Еще приходили от человека, который уезжал на заработки на юг и скопил там денег. Теперь он как раз строил дом, уже выстроил два этажа. Но если вглядеться, лицо того человека было желтушным. Он постоянно зевал, и вид у него был такой, будто он не пробудился от дремы. Он был так худощав, что, казалось, не сможет снести тяжелой работы. Весь облик его вызывал беспокойство.

Все женихи получали отказ за отказом. Девушка красива, молода, в женихах недостатка не испытывает, обязательно найдет и получше – так думали родители Ли Юйся.

Но когда Ли Юйся сама об этом думала, казалось ей, что, как говорят жители Лунчуаньхэ, не так уж она молода. Большинство ее ровесниц уже замуж повыходили. Возвращались они в родительские дома с детишками на руках, вечно жаловались на жизнь, а Ли Юйся кликали теткой. Они говорили с улыбкой: как тебе хорошо, Ли Юйся, как легко, тебе не нужно тащить нашу ношу. А тайком всё же кривили рты и шептались: такая красавица, жаль, что никак замуж не выйдет! Поначалу отец и мать с трудом напяливали на лица сдержанные улыбки, но в глубине души уже начинали чувствовать некоторую усталость. И когда снова кто-нибудь приходил свататься, глаза их уже горели убедительнее, чем прежде. Не успевал этот человек заговорить, как ему уже вежливо подносили чай, а еще подавали жареные чайные листья с семенами кунжута и желтыми бобами. Эта ароматная сладость называлась чайной кашкой. Родители любезно просили гостя пить да кушать, а потом выслушивали, из какой семьи жених, и, нарушая прежде установленный порядок, саму Ли Юйся звали послушать.

Но так ни до чего они и не договорились.

В конце одиннадцатого месяца, перед Новым годом, судьба Ли Юйся вдруг приняла неожиданный поворот.

Как на удачу, двоюродный брат матери Ли Юйся, что жил на заднем склоне горы, вернулся с заработков из города. Проезжая через Лунчуаньхэ, он уже было выехал из поселка, но некий приятель затянул его в кабачок, где они выпили несколько рюмок, а потом уже и стемнело. Пришлось повернуть обратно и искать, у кого бы переночевать. Так они и дошли до дома Ли Юйся.

Они вошли и позвали двоюродную сестру. Навстречу им вышла мать Ли Юйся. Двоюродный брат сказал: я к вам гостя привел. Мать Ли Юйся подняла на него глаза: за спиною у брата стоял молодой человек с простоватым лицом. Роста он был высокого, немного сутулился. Он сказал, что зовут его Сяо Гун и он тоже живет на заднем склоне горы. В городе вместе с двоюродным братом он занимался ремонтом домов.

Сяо Гун не слишком много разговаривал. Когда двоюродный брат обменивался приветствиями с семьей Ли, тот, казалось, был полностью поглощен распитием чая. Лишь иногда он вскидывал голову и улыбался; вставая из-за стола и садясь обратно, он постоянно предлагал хозяевам покурить. Родителям Ли Юйся понравилось простодушие Сяо Гуна, а когда Ли Юйся убирала со стола, она случайно столкнулась с ним взглядом, и сердце ее невольно затрепетало.

Взгляд у него был ярким, чем-то цеплял. Казалось, горит в нем дикий огонь, призывая к себе человека, готовый потом его сжечь. Ли Юйся никогда никого не любила, но вот встретила взгляд мужчины, и этот огонь душным жаром овеял ее лицо.

В зимние месяцы жители Лунчуаньхэ любят сидеть вокруг очага и рассказывать небылицы. А если приходит гость, так разговоры тянутся вплоть до глубокой ночи. Отец велел Ли Юйся принести из-за дома немного дров. Сяо Гун спросил, не водятся ли здесь, на этом берегу реки, бродячие собаки.

– Я сам за дровами схожу, – сказал он. С такими словами он тут же вышел из дома вслед за Ли Юйся.

Снаружи царила непроглядная темень. Дрова, припасенные на зиму, грудились у боковой стены. Там же сушилась и кукуруза. Хотя зимний день недолог, но и зимой на солнце можно сушить посевы, и двор наполняется их сладким запахом. Ли Юйся нагнулась, и вдруг сзади ее кто-то крепко обнял. От страха душа у ней в пятки ушла. Она и закричать не смогла, а губ ее кто-то коснулся своим влажным ртом. Совсем нескоро человек тот присел, отпустив ее, и тогда Ли Юйся захотелось смеяться. Не успела она ничего понять, а уже издала смешок. Тут же зажала она свой рот, а сердце подпрыгивало в груди. Ветер ночной и освежал, и будоражил.

Тот человек был Сяо Гун. Он сказал:

– Еще и смеешься? Чего тут забавного?

Ли Юйся ответила с вызовом:

– Подойди еще раз! Вот тогда заставлю тебя куда подальше убраться!

Сяо Гун возразил:

– Хм, ты мне нравишься, потому я тебя и обнял. А ты испугалась – и что ты за недотрога такая? Чай, не знатная!

Сказала ему Ли Юйся:

– А с чего это я тебе нравлюсь? Знать тебя я не знаю.

– Ну, уж я сделаю так, чтоб узнала! – Сяо Гун подобрался к ней и хрипло проговорил: – Хочу, чтоб была ты моей.

Ли Юйся испугалась опять. Она повернулась и хотела было убежать в дом, но, как молния, рванулась навстречу рука, обхватила за талию – и Ли Юйся оказалась в объятиях Сяо Гуна. На сей раз он без долгих слов повалил Ли Юйся на сушеную кукурузу, придавив ее своим крепким телом. Ли Юйся и хотела бы оттолкнуть его, но не могла даже двинуться, и крикнуть хотела, но боялась, что люди услышат. Полузакрыв глаза, глядела она в темное небо ночное и чувствовала, что тело ее постепенно уходит всё глубже, куда-то к земле. Мама моя дорогая, подумалось ей, так что, мужчины – такие?

2

Но Ли Юйся не могла выйти замуж за Сяо Гуна.

На другой день ранним утром, когда еще не сошла роса, материн двоюродный брат и Сяо Гун встали и заявили, что им нужно скорее возвращаться на задний склон горы. Ли Юйся полным надежды взглядом провожала Сяо Гуна, ожидая, что он скажет что-нибудь матери и отцу. Но тот покорно взял сумку и вышел на улицу следом за другом. Лицо его было спокойным, а выражение глаз – скучающим.

Ли Юйся наблюдала бесстрастно, как выходят они из ворот, минуют бамбуковую рощу у входа во двор и вот-вот пропадут за горой. Она вдруг с места рванулась и нагнала их, сердито крича на бегу:

– Сяо Гун! Сяо Гун!

Двоюродный дядя услышал тот крик и спросил:

– Сяо Гун, ты что, забыл что-то у Ли Юйся?

Тот ничего не ответил, оглядел себя с головы до ног, пощупал свои карманы, усердно их осмотрел, но взгляд его был по-прежнему пуст. Ли Юйся встала перед ним, запыхавшись, устремив на него свой взгляд. В глазах ее плеск необъятных сомнений боролся с надеждой. Сяо Гун не выдержал ее взгляда – стал, отвернувшись, рассматривать обезьян, что скакали вокруг по горе, тянули длинные руки, ища кукурузу – так жители гор привлекали туристов, устроив специально для них представление.

Ждала Ли Юйся, ждала – и вдруг в глазах у нее встали слезы. Материн брат с подозрением спросил:

– Ли Юйся, Ли Юйся, что с тобой?

Ли Юйся, глядя пристально на Сяо Гуна, ждала, что он скажет хоть что-нибудь, но он продолжал молчать.

Сяо Гун в этот год возвращался домой специально для того, чтоб жениться. Прошло уже три года, как он договорился об этом браке и как раз накопил достаточно денег. Материн брат после Нового года снова отправился в город на заработки. И, проезжая через поселок Лунчуаньхэ, он, как обычно, зашел на чай в дом Ли Юйся. С грустью рассказывал он, как Сяо Гун после свадьбы дом свой обставил – один телевизор весь стол занимает, куда уже больше, в деревне таких и не видел никто! Не дожидаясь, когда он договорит, Ли Юйся подозвала его.

– Да? – сразу откликнулся дядя.

Ли Юйся пригладила волосы и подошла к нему. Не покраснев, не моргнув даже глазом, она спросила:

– Дядя, как я на вид, хороша?

Дядя оцепенел, а Ли Юйся продолжала:

– Красива?

– Нужно ли спрашивать? – улыбнулся ей дядя в ответ. – Не красива, а очень красива.

Мать и отец тоже заулыбались, но Ли Юйся оставалась серьезной.

– Тогда, – сказала она, – помоги мне.

– Проси, – ответил двоюродный дядя.

– Ты уже несколько лет работаешь в городе, знаешь немало людей – помоги мне найти жениха. Такого же статного, крепкого, как Сяо Гун, но не сутулого. Пусть он умеет работать и зарабатывать деньги. И хозяйство вести.

Ошарашенные мать и отец стали спрашивать:

– Ты с ума не сошла, Ли Юйся? Да какая же девушка так говорит?

И двоюродный дядя ее посмеялся. Но потом, сидя за чаркой вина с Сяо Гуном, спросил он, не приставал ли тот к милой племяннице, Ли Юйся. Сяо Гун лишь склонил свою голову и ни слова не проронил. Только когда двоюродный дядя в угол его загнал, он признался, что ничего-то и не было, просто он приобнял ее чуточку. И только лишь небу известно, что на него нашло. Огонь какой-то взыграл. Двоюродный дядя начал ругать Сяо Гуна, сказал ему: сукин ты сын, ах огонь у тебя взыграл! Невеста твоя ожидала тебя на заднем склоне горы, а ты прям денек не мог подождать? Ты что, не мог никого другого найти в Лунчуаньхэ, чтоб приобнять? Только б хорошую портить?

Выслушал Сяо Гун его ругань и сразу ответил:

– Вот не будь ты ей родственником, сам не попробовал бы? Да разве бы ты удержался? Кто только сделал ее такой красивой?

Двоюродный дядя подумал – и ничего говорить не стал, чувствуя только печаль и некоторую беспомощность. Все парни, что приезжают в город работать, только и думают, что о женщинах. Вот так прорываются многолетние их нарывы, в глазах огонь загорается. Живя на съемных квартирах, они ночь за ночью рассказывают друг другу пошлые анекдоты. Окажись рядом с ними женщина, она бы уж точно решила, что все они сплошь – подонки и проходимцы. Хоть и справился Сяо Гун, не срывая одежд с Ли Юйся, но явно ей вред причинил.

Материн брат стал испытывать угрызения совести – ведь он сам и привел этого человека в семью. Теперь-то уж точно нужно ему найти жениха для племянницы. Когда он работал в разных местах, он и вправду порой наблюдал за теми, кто и возрастом ей подошел бы, и обликом. Но стоило только ему заговорить о ней, как они начинали спрашивать, сомневаться – ей что, уже двадцать пять лет? Что же она, такая красавица, замуж так до сих пор и не вышла? Материн брат говорил, что тому есть причина, но люди его не слишком-то слушали.

Потом кто-то спросил у него – а что, Ли Юйся такая же, как и Хуан Гуйцзюй?

– Хватит вздор молотить! – отвечал двоюродный дядя.

Шел день за днем. Теперь уже не ходили, как в былые времена, усердные женихи по тропе перед дверью. Потихоньку на ее бугорках вырастала трава, то желтела, то зеленела мелкими кочками, и зрелище это не могло слишком уж радовать глаз. Всё сложней становилось найти жениха, безнадежней казалась возможность замужества. Ли Юйся ходила на берег реки стирать одежду, а лицом при этом обращалась к домику лимонного цвета в три этажа, с остроконечной крышей на иностранный лад. Большие окна были в рост человека и все застекленные. Ветер проносился через них и мягко колыхал молочно-белые шторы. Двор перед домом был весь вымощен, отделан гладкими сероватыми камешками. В тени цветущих гранатовых крон стояли изящные столики с табуретками, все из камня. Порой там можно было увидеть Хуан Гуйцзюй, праздно ходившую туда-сюда по дому. Эта женщина любила носить пижаму салатового оттенка – из широких ее рукавов и штанин выглядывали белоснежные руки и ноги.

В былые времена Хуан Гуйцзюй собирала на горных склонах траву для откорма свиней и таскала на плечах тяжелую плетеную корзину. На ногах у нее были только старые истертые ботинки. Мать у нее умерла рано, а отец был так беден, что даже туфель купить ей не мог. Никто и не заметил, как она пропала. А через несколько лет в деревне вдруг появилась девушка, вся в драгоценностях. Только тогда все ее вспомнили – это была Хуан Гуйцзюй.

Бедная девушка стала богатой женщиной. Как богиня какая, построила она на возвышенном месте у излучины реки небольшой дом, впустила туда своего старого отца и братьев, и стали они жить в изобилии.

О Хуан Гуйцзюй говорили с огромным воодушевлением. Но жители Лунчуаньхэ, обожавшие ходить по гостям, не слишком-то спешили в тот домик. Всё судачили, что деньги Хуан Гуйцзюй заработала нечистым путем. Когда она уезжала работать на юг, то была без копейки. Как еще она могла заработать, если не занималась понятно какими делами?

Встретив спускающуюся к реке Ли Юйся, Хуан Гуйцзюй у нее спросила:

– Одежду стираешь?

Она всегда первой заговаривала с Ли Юйся, сладко ей улыбаясь и приняв дружелюбный вид.

Ли Юйся тоже очень охотно вела с ней беседы.

– Такая большая корзина одежды? – спросила Хуан Гуйцзюй. – Почему ты стиральной машиной не пользуешься?

Ли Юйся не стала ей говорить, что живут они без стиральной машины, просто сказала, что всё равно у ней нет сейчас дела. На это Хуан Гуйцзюй ответила так:

– Уж лучше эту одежду ко мне домой отнеси, мы в стиральной машине всю ее постираем. А ты пока выпьешь со мною чая.

Ли Юйся за ней и пошла. А Хуан Гуйцзюй в самом деле заварила ей чаю, налила его в крошечную чашечку с награвированными узорами. Поворачивая ее в руках, Хуан Гуйцзюй объяснила, что в ней можно лучше почувствовать аромат чайных листьев. Потирая ее бока, она поднесла ее ближе к лицу Ли Юйся, чтобы та хорошенько вдохнула и глубоко ощутила тот аромат. Благоухание чая было таким, что запах его проникал прямо в сердце, в самую глубь. А потом госпожа Гуйцзюй начала учить Ли Юйся вытягивать губы и делать такие глотки, чтобы вмиг распознать вкус напитка.

Ли Юйся понравился этот сильный аромат, а еще тонкий запах, исходивший от волос госпожи Гуйцзюй, когда та приближалась. Напоминал он ей запах осенних коричных цветов.

– Столько изысканности… – удивилась Ли Юйся.

Хуан Гуйцзюй села, сведя вместе колени, как городские женщины.

– А как же! В жизни людей должна быть изысканность. Иначе чем мы от кур и собак отличаемся?

Чай был густым и терпким на вкус, а вовсе не свежим и сладким, как зеленый чай Лунчуаньхэ. Однако он сильно бодрил. После нескольких чашек Ли Юйся осмелела и спросила хозяйку:

– Сестрица Гуйцзюй, вы ведь еще не замужем?

Когда Ли Юйся училась в начальной школе, она видела, как Хуан Гуйцзюй, гордо неся свою грудь, идет по меже. Более тридцати человек искали в то время ее руки. Хуан Гуйцзюй с отстраненной улыбкой ответила:

– Меня так упрашивали, а я ничего хорошего в ответ и сказать не могла. Но раз ты, Ли Юйся, спрашиваешь, я тебе честно скажу: в наши дни чем женщина лучше, тем хуже она замуж выходит.

– Но почему? – Ли Юйся, конечно, подумала о себе.

– Некрасивым да глупым любой муж сойдет. Они к нему не придираются и не злятся. Раньше ведь как говорили: простому человеку – и счастье простецкое. Но если она хоть немножко красива, умна и к чему-то стремится, ищет чего-то важного в жизни, то часто приходит только к тому, что становится в мире изгоем.

Ли Юйся было грустно слышать такое.

– Но, как я посмотрю, – сказала она, – за вами ходит немало мужчин, всё ухаживают.

– Им только дом мой и нужен. И несколько банковских вкладов! – сказала Хуан Гуйцзюй, ударяя рукой по дивану. Диван тот был красивым, матерчатым. На его темно-красной обивке были вышиты шелковой нитью большие, похожие на облака цветы. Подобные мягкость и роскошь и в самом деле редко встречались в деревне.

– Этих мужчин я в глубине души презираю. Они за моей спиной столько плохого всегда говорят, а как лицом повернутся – так донимать начинают и руки порой распускать.

Ли Юйся не поняла, что означает последнее.

Хуан Гуйцзюй продолжала с презрением:

– Пристают они. Знаю я все те гадости, что они обо мне говорят. Они думают, что я давно стала шлюхой. Значит, и обращаться со мной можно так, как со шлюхой. Только вот расчет-то у них неверный.

К дереву рядом с домом был привязан большой, сильный пес. Он размером был в полчеловека, даже когда сидел. Он поглядывал на людей, вывалив набок из пасти длинный алый язык и тяжело дыша. Если он видел, что приближается незнакомец, то ни звука не издавал, но со свистом летел к пришельцу. Ночью он действовал еще более точно и быстро.

– Если увидишь, что в поселке у нас кто-то ходит, хромая, – Хуан Гуйцзюй объясняла с улыбкой, – наверняка этот пес его покусал.

При этих словах она рассмеялась. И Ли Юйся, вторя ей, рассмеялась, подумав: как жаль, что в ту ночь, когда она за дровами пошла, не было рядом такой вот собаки. Закончив смеяться, Хуан Гуйцзюй с жалостью поглядела на Ли Юйся и сказала ей:

– Ли Юйся, послушай, я дам тебе дельный совет.

– Какой же? – спросила она у хозяйки.

– Пока молода, скорее найди себе подходящего мужа, особенно не выбирай. Бери того, кто появится первым. Чем женщина старше, тем сложнее ей мужа найти.

– Я и не выбираю, – ответила Ли Юйся.

И добавила:

– Я думала, вы не будете мне советовать мужа искать.

– Ты не такая, как я, – сказала Хуан Гуйцзюй.

3

Канареечным желтым цветом расцвел рапс. Жужжа, пчелы кружились над ним и залетали в цветки.

Ли Юйся казалось, что этой весной она пополнела. Тело ее округлилось. Она переставила пуговицы на рубахе, но всё равно та сидела на ней туговато, не давая свободно дышать. Ночью она просыпалась по несколько раз и долго потом не могла заснуть, только лежала, открыв глаза, и считала висящий на стенах сушеный перец. Лишь утром она погружалась в дремоту и уже не хотела вставать. Мать раз за разом звала ее из-за окна:

– Ли Юйся, пора вставать и косить!

Отец чуть вспылил. Он с силой затачивал нож, намеренно громко кашлял, ругаясь:

– Никогда еще эта девчонка лентяйкой такой не была! Никогда!

Но Ли Юйся вся была во власти этой неясной весенней дремоты и ничего не слышала.

За завтраком отец сидел с каменным, недовольным лицом, даже взгляда не бросил на дочь, слова не обронил.

Ли Юйся не сдержалась, сказала ему:

– Я постоянно дома и, наверное, вам надоела. Я пойду, как и двоюродный дядя, работать в город.

Отец с грохотом опустил чашку на стол и взревел:

– Уж не выучилась ли ты этому у Хуан Гуйцзюй?

Матери показалось, что говорить такое – уж слишком.

Не то покраснев, не то побледнев, она тоже вскричала:

– Отец, что такое ты мелешь?

Весна играла в крови Ли Юйся, и ей тоже нелегко было сдерживаться. Она тут же отцу возразила:

– Хуан Гуйцзюй, Хуан Гуйцзюй – что с ней не так-то? Она никому ничего плохого не сделала. Скоро она откроет в поселке гостиницу, будет сама для себя зарабатывать. А еще она деньги пожертвовала начальной школе Лунчуаньхэ – целых две тысячи. Что ж в ней плохого?

Отец заорал:

– Вот ты только и говоришь, что она гостиницу открывает, а откуда она раньше деньги брала, не говоришь! Не смей поступать как она! Я тебе все кости переломаю – поговоришь тогда у меня!

На следующий день после подобных ссор всегда шло общее примирение. Но мать Ли Юйся, боясь, что что-то случится, тайком позвонила в город, где обитал двоюродный брат, чтобы узнать у него, как продвигается дочкино дело.

В тот день он с командой своих подмастерьев был занят малярной работой – они получили хороший заказ. Обе его руки были при деле. Один из помощников взял его телефон, приложил к его уху. Так и проговорили они с сестрой.

– В этом деле, – сказал он, – тебе лучше не торопиться…

Затем он подумал и переспросил:

– Сестрица, о каком это деле ты говоришь?

Мать Ли Юйся задохнулась от гнева. Сердце у ней похолодело, и она сердито сказала:

– Ты гляди, Ли Юйся дала тебе такое серьезное поручение – жениха ей найти, а ты совсем позабыл, что ли, о ней?

Двоюродный брат был таким человеком: он много где побывал, а по поводу всяких дел любил клясться, что выполнит, но легко забывал о своих обещаниях. Не успела мать Ли Юйся договорить, как он уже рассыпался в клятвах:

– Да что это ты говоришь! Ну как я могу позабыть о своей племяннице? Я в последнее время только о ней хлопочу. Есть один человек…

Мать Ли Юйся радостно стала выведывать:

– Что это за человек? Что у него за фамилия?

Двоюродный брат на секунду умолк. А стоящий рядом помощник чуть не носом уткнулся прорабу в лицо. Тот ему быстро шепнул:

– А ну-ка подальше встань!

– Что-что? – спросила мать Ли Юйся.

Двоюродный брат тут же откликнулся:

– Ну, я говорю, он самый, мой подмастерье!

Заговорил он сразу быстро, легко:

– Это мой подмастерье, по фамилии Ма, родом он из Чунцина. Ремеслом занимается. Крыши класть умеет, плотник, маляр – на все руки мастер…

Мать Ли Юйся тут же возликовала и домой вернулась очень довольная. Вошла – и с порога крикнула, что хочет пить, забулькала чаем… Отец и Ли Юйся удивленно заметили, что она совсем не такая спокойная, как в обычное время. Тут-то она и начала говорить:

– Отец, у Ли Юйся жених появился.

Хоть Ли Юйся стояла сейчас перед ней, мать с улыбкой глядела отцу в глаза, будто новость была куда важней для семьи, чем для самой Ли Юйся.

Когда Ли Юйся спускалась с горного склона, и ноги ее увязали в траве и грязи, еще издали она заприметила, что у дома стоит, прислонившись к дверям, Хуан Гуйцзюй. Она спросила размеренно:

– Ли Юйся, ты нашла себе мужа?

Ли Юйся опустила корзину с травой.

– И вы узнали? – спросила она у соседки.

Прошло только три дня – а почти каждый житель Лунчуаньхэ проведал, что Ли Юйся замуж выходит. Они навещали ее и спрашивали, когда к ней приедет жених, Сяо Ма? Они называли его запросто, по имени, будто знали всю жизнь.

– Да кто ж его знает, – отвечала им Ли Юйся. – Я его в глаза не видала.

Хуан Гуйцзюй сложила руки на груди и с большим пониманием проговорила:

– Очень неплохо, что он подмастерье…

Больше она об этом не заговаривала, но спросила, не выпьет ли Ли Юйся с ней чаю. Та покачала головой и заявила, что нужно скорее вернуться домой – траву в хлеву постелить, а еще приготовить обед для семьи. Хуан Гуйцзюй помогла ей поднять корзину и только сказала:

– Ну что же, когда ты потом поедешь в Чунцин, привези мне оттуда бобового острого соуса, но настоящего – здесь всё подделки. Жаришь с ним овощи – а цвет не тот. Настоящий соус – ярко-красный, на поверхности у него масло должно блестеть.

Ли Юйся вернулась домой, начала жарить овощи и специально пошла посмотреть, какого же цвета бобовый соус в банке. Он и правда был тускловат. И Ли Юйся сама начала мечтать, как потом она купит в Чунцине настоящий бобовый соус.

Но наступил день Середины осени[51], а двоюродный дядя и этот Сяо Ма так и не появились. Раньше дядя говорил, что, конечно, привезет Сяо Ма в Лунчуаньхэ. Отец Ли Юйся приготовил пять цзиней кукурузной водки для гостя, чтобы его напоить, как тот приедет. Но на вопрос, когда ждать приезда, двоюродный материн брат нетерпеливо ответил, что, в конце концов, для него важнее не выдать замуж чужую дочку, а заработать со своими помощниками на пропитание. Ни в коем случае нельзя оставлять работу на полдороге и отправляться развлекаться в Лунчуаньхэ. Конечно, развлекаться тоже хочется, но денег-то тогда откуда взять? На это мать Ли Юйся не нашла, что ответить, только сказала, что на Новый год они должны приехать, во что бы это ни обошлось. Спору нет, не колеблясь ответил ей двоюродный брат.

Ли Юйся в глубине сердца нарисовала себе портрет Сяо Ма, которого прежде никогда не видела. Раз уж он из Чунцина, то говорит просто и решительно, а роста вряд ли высокого. На реке высокие люди редко встречаются. И уж точно он худ, причесывается на пробор, смотрит с легкой улыбкой и на вид поумнее, чем Сяо Гун.

Он умеет работать, владеет несколькими ремеслами и, конечно, сможет семью прокормить. Но в Чунцине горы выше, чем здесь. Да и точно ведь неизвестно, из какого уезда и из какой волости сам Сяо Ма. А вдруг у них там воды нет, и пищу придется ходить добывать высоко в горах, по склонам вниз и вверх коромысло таскать? Разве можно сравнить это с чистой, прозрачной рекой Лунчуаньхэ?

Так она размышляла, и настроение ее становилось весьма переменчивым: то целый день она радостно пела, шутила, то в облаках витать начинала, а то вдруг снова грустила.

Зимой Ли Юйся не нужно было косить. Свинарник опустел больше, чем вполовину. На зимовку оставили только троих поросят. Два из них были жирными: одного продали, а второго зарезали на еду, развесили окорочка на крючках вокруг очага. Целыми днями коптили свинину на кипарисовых ветках. И утром, и вечером из трубы тянулась нитка душистого белого дыма. Струясь, колыхаясь, рассеивал он все радости и печали, что были у Ли Юйся на душе.

4

Приближался двенадцатый месяц. Народу в поселке всё прибывало. Автобусы до районного центра уезда были набиты битком. Выбраться из автобуса стало делом небыстрым – за это время можно было съесть половину обеда. Ли Юйся стояла рядом с лотком, где писали и продавали парные новогодние надписи дуйлянь[52], и поглядывала на проезжавшие мимо автобусы. Они сменяли друг друга, но ни в одном из них не промелькнул силуэт ее дяди.

Нескончаемым потоком текли домой люди, возвращаясь с городских заработков. Но никаких известий от дяди не поступало. И в малый канун Нового года[53] мать Ли Юйся по-настоящему не стерпела, стала ему названивать, но телефон ее брата был выключен, и, сколько она ни звонила, так до него и не дозвонилась.

Мать начала переживать, что с ним что-то случилось, металась то влево, то вправо, расспросила всех своих домочадцев, кроме Ли Юйся.

– Почему это брат не берет трубку? – волновалась она.

– Не иначе как воришка стащил телефон, – сказал ей отец.

– Может, у него там что-то произошло? – предположил родной брат.

Так они гадали-гадали, и мать со вздохом спросила:

– Что же нам делать-то?

Все только брови нахмурили.

Ли Юйся было невыносимо стыдно. Но однажды она взяла да сказала:

– Да чего вы волнуетесь? Не пришел – ну и ладно.

Мать разозлилась и набросилась на нее с упреками:

– Не ради тебя ли всё это устроено? Если б сама ты могла найти подходящего мужа, стали бы мы затевать это всё и так беспокоиться?

Ли Юйся, сидя у очага, разводила огонь, подбрасывая туда хворостинку за хворостинкой. Огонь разгорелся так, что вся комната заполнилась дымом, и все сидящие в ней стали покашливать. В этом дыму Ли Юйся вдруг опустила щипцы, поднялась и, стряхнув с себя на пол золу, вдруг сказала:

– Ну хорошо, хорошо, я сама в город поеду.

– Зачем? – изумилась мать.

– Сама пойду их искать. Сама о своих делах побеспокоюсь.

Сказав это, она повернулась и направилась в дом укладывать вещи, вытащила из-под подушки деньги – больше, чем сто юаней. Это были ее сбережения, которые ей удалось накопить, продавая с лотка мандарины. Мать, уходя в свою комнату, сильно ругалась и говорила: тебе одно лишь словечко скажешь – а ты уж кипишь! Сейчас Новый год на носу, куда же ты собралась? Совсем о семье своей не переживаешь? Не ладишь с нами?

Ли Юйся вышла к ним с сумкой в руках.

– Я сказала вам: не пришел мой дядя – и ладно, а вы стали хмуриться и ворчать, а еще говорить, что всё это ради меня. И я говорю: сама пойду их искать, а вы что же не разрешаете? Это кто еще с кем не ладит?

Отец Ли Юйся долго молчал, а тут, стукнув по чашечке трубки, решительно заявил:

– Ты не поедешь!

Ли Юйся ему возразила – тоже очень решительно:

– Это почему?

– Никуда не ходи и забудь о том человеке! – злобно сказал отец. – Я почти сразу заподозрил неладное, когда твоя мать об этом стала кричать. Этот твой дядя хорошо языком мелет и врет правдиво, а как слово надо держать – так он телефон выключает, прячется! Вот уж точно, всё именно так и есть. И охота тебе идти пустоту искать?

Ли Юйся кивнула ему и сказала:

– Верно ты говоришь! Двоюродный дядя любит ложь выдавать за правду, но если это всё так, то мне тем более нужно всё разузнать и прояснить. Дядя мой всё же из старших, с чего бы ему так надо мной шутить? Я, Ли Юйся, не какая-то там рябая, хромая или косая, я и умна, и красива, и хозяйственна – с чего это я мужа себе не найду?

Завершив эту речь, Ли Юйся широким шагом направилась к двери. Никто не стал ее задерживать.

…На берегу реки стоял новый город. Когда Ли Юйся приходила сюда два года назад, старый город сносили, но на улицах всё еще продавали мандарины, а теперь то место спустилось на дно реки. Вдоль улиц красовались новые дома. Неудивительно, что ее дядя год за годом ездит сюда работать, занимается здесь ремонтом. Ли Юйся поглядывала на вывески вдоль улицы и скоро нашла гостиницу с названием «Башня фениксов». Однажды двоюродный дядя, бахвалясь перед родными, упомянул название этой гостиницы – он в ней делал ремонт. Ли Юйся его и запомнила. Но хозяин гостиницы сказал, что ремонт давно закончился, а рабочие все поразъехались.

– Куда же они уехали? – спросила его Ли Юйся.

Хозяин был очень занят. Он второпях махнул рукой в сторону юга и сказал, что там, в какой-то расщелине, живут работяги, к ним пусть сходит да спросит.

Все новые города в Трех ущельях построены на скалах. С высоких горных вершин бежали потоки, образовывая расщелины. Потом эти речки искусственно отвели в сторону, а в оврагах остались расти искривленные деревца и спутанная трава. Горожане не успевали следить еще и за расщелинами и оставили их как жилье для работников из деревни.

По ухабистой тропке Ли Юйся спустилась в расщелину, спрашивая всю дорогу о своем дяде, и наконец получила ответ рядом с простенькими одноэтажными домиками. Ей сказали, что ее двоюродный дядя жил в том белом доме, где вентилятор, но давно уехал, и никто его больше не видел. А в том доме, похоже, поселился другой человек.

Ли Юйся прошла к тому дому. У дверей его сидели на корточках два молодых человека. Один из них, с растрепанными волосами, опустил голову, а обе руки его были спрятаны в рукава. Другой чинил велосипед. С первого взгляда Ли Юйся различила, что причесан он на пробор, смотрит с легкой улыбкой, а когда поднимает глаза, то выражение лица у него поумнее, чем у Сяо Гуна. Ли Юйся без колебаний спросила:

– Ты Сяо Ма?

Молодой человек с удивлением встал. Ростом он и впрямь не уступал Сяо Гуну и совсем не сутулился. Ли Юйся улыбнулась и снова спросила:

– А где же мой дядя?

– Ты чья? – спросил у нее молодой человек. И говорил он совсем как жители Чунцина – просто и решительно.

– Я Ли Юйся.

Она помедлила и спросила:

– Разве мой дядя не говорил обо мне?

И если первая фраза звучала высокомерно, то во второй таились гнев и обида.

Но кто мог подумать, что он лишь качнет головой, а лицо его станет растерянным.

– Так ты Сяо Ма или нет? – возмущенно спросила Ли Юйся.

– Я Сяо Ма, – подтвердил молодой человек.

– По имени Чэнгун? – продолжала с негодованием вопрошать Ли Юйся.

– Да, Ма Чэнгун, – удивился молодой человек. – Ты что же, ко мне пришла?

Ли Юйся бросила наземь свою тяжелую сумку, устроилась перед дверью и объяснила:

– К кому мне сюда приходить, как не к тебе? Кто собирался в Лунчуаньхэ приехать? Уж и день Середины осени миновал, и одиннадцатый месяц прошел, и двенадцатый вот наступил… Ждать тебя к нам или нет?

Пока она так говорила, к ним подбежал мальчишка, игравший рядом в грязи, он хлюпал носом и, с любопытством взглянув на Ли Юйся, ухватился за руку того человека. Рванув руку прочь, тот прикрикнул:

– У меня руки в масле! Быстро маму зови, пусть лицо тебе вымоет! Что за глупый мальчишка!

…На задней стене бесконечно жужжал вентилятор. Оттуда же неслись потоки крепкого рыбного аромата, к которому примешивались запахи лука и имбиря. В дверях показалась девушка, ее волосы были зачесаны в хвост. Она взмахнула лопаткой в руке и позвала молодого мужчину:

– За стол пора!

– Сейчас! – откликнулся тот и быстро спросил у Ли Юйся с самым невинным видом: – В какое там Хэ, ты говоришь, мне надо поехать?

Ли Юйся показалось, что в голове у нее становится пусто. Поглядев на мальчишку, она напрямик спросила:

– Ребенок твой?

И, бросив взгляд внутрь дома, снова спросила:

– А это жена?

Молодой человек закивал головой.

Ли Юйся на какое-то время оцепенела, а потом начала тихонько смеяться. Молодой человек изумленно взглянул на нее. Ли Юйся же смеялась всё громче, и от смеха ее перегнуло напополам, руками она обхватила себя, а по лицу ее текли слезы. Остановиться она всё никак не могла.

– Да что же с тобой такое? – спросил молодой человек.

Девушка с конским хвостом вышла из дома и тоже спросила, что тут случилось. Вокруг уже собралось немало людей, и они оживленно, с участием рассматривали Ли Юйся, спрашивали у нее то одно, то другое. Ли Юйся ничего не слышала. Ей только хотелось смеяться. Так смеялась она, и вдруг ее тело как-то обмякло, а кривые деревья в расщелине вдруг распрямились в ее глазах, а трава искривилась.

– Ай! Она сейчас упадет! – крикнул кто-то из женщин.

И тут чьи-то руки обхватили ее за пояс. Руки те были сильными и нежными, и Ли Юйся тут же о них оперлась. В этот момент, опомнившись, она оглянулась и увидела всклокоченную копну волос. Оказывается, это был тот, второй, лохматый, что тоже сидел перед дверью.

5

Лохматый сварил рыбный суп из лещей, которых давно наловил в реке. В снежно-белый бульон он бросил зеленоватые ростки чеснока и поставил перед Ли Юйся клокотавшую чашку.

– Поешь, – сказал он ей.

Ли Юйся оцепенело на это смотрела. Она вот-вот была готова упасть, но этот лохматый ее поддержал и отвел в этот самый дом. Про себя она так его называла – «лохматый». Ей хотелось уйти. Ноги ее обмякли, но она, хоть и с трудом, могла бы подняться – она ни минуты не желала здесь оставаться, сидеть наедине с этим нечесаным незнакомцем.

Видя, что она собралась уходить, лохматый внезапно сказал:

– Я знаком с твоим двоюродным дядей. И о деле твоем я знаю.

Ли Юйся остановилась.

Горячий пар, шедший от супа, ударил ей прямо в лицо. Он пах очень вкусно. Лохматый сказал:

– Садись, съешь супа, и я тебе все расскажу.

Она подняла свою чашку и выпила, чуть не одним глотком, половину супа. От нежной зелени, оставшейся меж зубов, шло приятное послевкусие. Она подумала обо всём, что с ней приключилось, и сама не заметила, как в носу у нее защипало.

– Эй, ну не плачь! Я тебе всё расскажу, – растерянно заговорил лохматый. – Твой двоюродный дядя у меня здесь в кости играл и рассказывал о тебе. Он страшно жалел, что тогда твоя мама его торопила, а у него и времени не было поразмыслить – он был очень занят чем-то. А Сяо Ма как раз рядом стоял, ну он и ляпнул наобум. С чего же ему было знать, что вы это примете за чистую правду? Сяо Ма только-только пришел к нему в подмастерья. И только потом дядя спросил у него и узнал, что тот уж давно женат. Потом твой дядя уже не решался об этом речь заводить…

Ли Юйся горько плакала, рыдая и хлюпая носом. Она сама от себя не ждала, что так вот расклеится.

Лохматый тогда еще больше засуетился, впопыхах где-то нашел запачканное полотенце, хотел передать его Ли Юйся, но потом всё же решил, что оно не подходит, резко его отдернул, снова стал рыться повсюду, наконец, отыскал в ящике свежее красное полотенце и с облегчением проговорил:

– Вот это пойдет.

И протянул его Ли Юйся. Та, не подняв головы, взяла его и принялась вытирать заплаканное лицо. Наверное, то полотенце долго лежало в ящике – пропиталось запахом дерева.

– Где мой дядя?

– Он уехал месяц назад. Ничего не сказал. Он задолжал Сяо Ма и другим, потому что не из чего было зарплату давать. Вот он и сбежал в Ханькоу. Там он тоже кому-то должен, так что, может, вернется сюда. Сяо Ма и другие без денег не могут поехать домой, в Чунцин. Вот они и взломали замок на двери дома твоего дяди, у него поселились и ждут.

– А ты? – произнесла Ли Юйся. – Тоже ждешь его денег?

– Нет, – покачал головой незнакомец, – мне он не должен. Мне Сяо Ма задолжал. Сяо Ма целый год ел мою рыбу, полгода в долг покупал. К Новому году я бы хотел, чтобы мне всё вернули. Хотел позавчера попросить, но времени не было. Вчера тоже хотел, но снова времени не нашлось. Только сегодня вечером добрался сюда наконец, присел перед дверью. Не успел даже заговорить, а тут и ты подошла.

Ли Юйся протерла глаза, поглядела по сторонам, увидела узкую койку, плитку с одной конфоркой и заметила, что в стаканчике для полоскания рта – только одна зубная щетка. Лохматый перехватил ее взгляд и спросил:

– Ты что-то ищешь?

Ли Юйся повела носом и заметила:

– Что ж у тебя тут рыбой так пахнет?

Лохматый смутился и улыбнулся. По этой улыбке и можно было сказать, каков его возраст. Скорее всего, он был не намного старше Ли Юйся.

– Ну конечно, – ответил лохматый. – Я ведь рыбак. Как же тут может рыбой не пахнуть? К тому же никто не помогает мне ее мыть и чистить.

Ли Юйся спросила его, кому же он продает свою рыбу. Лохматый сказал, что на берегу реки много мелких торговцев, которые у него вмиг всё раскупают – стоит ему сеть поднять. Только вот гады чиновники бóльшую долю себе забирают, а рыбаку остается совсем ничего. Потихоньку он рассказал о родных местах. Родился он в рыбацкой семье, живут они на берегу реки, круглый год он проводит на лодке, спускаясь вниз по реке вслед за рыбой. Куда движется рыба, туда и он направляется. Но за год не удается ему заработать много.

Ли Юйся вдруг его перебила:

– Давай я помогу тебе продавать твою рыбу.

Лохматый опешил. Ли Юйся продолжала:

– Тебе никто рыбу не моет, давай я помою. Ты весь год трудишься, рыбу ловишь, а деньги идут торговцам. Давай я буду тебе помогать… Понял, что я говорю?

Лицо Ли Юйся в этот момент зарозовело, как персик, и лохматый, оцепенев, не отрываясь смотрел на нее.

– Ты как следует всё расслышал? – Ли Юйся повторила вопрос несколько раз.

Лохматый вдруг невпопад ответил:

– На самом деле я давным-давно хотел с тобой познакомиться…

Он опомнился и сказал:

– Но зимой руки быстро трескаются. Рыбу любят на улице покупать. У тебя руки целыми днями должны быть в воде. Холодной зимой на них появляются язвы и трещины. Это больно…

Так, совершенно неожиданно, и вышла Ли Юйся замуж за лохматого незнакомца. Хуан Гуйцзюй однажды приехала за покупками в город и на самом большом рынке услышала звонкий голос, который звал всех покупать речную рыбу по такой-то цене. Это была Ли Юйся. Лицо у нее, на удивление, было слегка подкрашено, а еще на ней был красиво повязанный прорезиненный фартук. Она протянула покрасневшие руки к лохматому и заметила, что на ее ладонях и впрямь появились трещинки. Лохматый, бодро ей помогавший, выслушивал все ее жалобы. Эти двое подходили друг другу совсем как рыба и вода.

Сноски

1

Лунчуаньхэ – сельское поселение в уезде Бадун Эньши-Туцзя-Мяоского автономного округа провинции Хубэй, находится на реке с тем же названием. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Три ущелья – живописное место в районе реки Янцзы, где последовательно располагаются ущелья Силин (Силинся), У (Уся) и Цюйтан (Цюйтанся). Здесь построена крупнейшая в мире гравитационная плотинная гидроэлектростанция.

3

В китайском языке регламентированы формы обращения людей друг к другу, при этом имеет значение возраст и социальный статус собеседников. К особенно распространенным относятся такие обращения, как господин/госпожа, «брат» (братец, старший/младший брат), «сестра» (старшая/младшая сестра, сестрица), дядюшка, тетушка и ряд других.

4

Чжу Интай – персонаж старинной легенды, китайская Джульетта.

5

«Братец в ватнике» – прозвище певца Чжу Ивэня (род. в 1969 году), который прославился после выступления в 2011 году в телешоу «Я – звезда!», снятом шаньдунским телевидением. Выходец из деревни, он выступил в своем старом военном пальто, исполнив песню «Янцзы течет на восток». Жюри и зрители были под большим впечатлением от его выступления, запись которого набрала огромное количество просмотров в китайском интернете.

6

Название одного из органов местной администрации, в ведении которого среди прочих дел находятся регистрация и расторжение браков.

7

Хого, или «китайский самовар» – особый котел для приготовления пищи, имеющий двойное дно и встроенную печь, частью которой является расположенная посередине котла вертикальная труба. Этим же словом обозначается блюдо из овощей, лапши, мяса и других продуктов, которые подаются в сыром виде и вывариваются самими посетителями в бульоне, которым наполнен котел.

8

Учитель (кит. «лаоши») – одно из уважительных обращений, которое используется в общении с представителями сферы просвещения или культуры (преподавателями, издателями, учеными и т. д.), чаще более старшего возраста, чем говорящий.

9

Ушань – горы, отделяющие территорию города центрального подчинения Чунцин от провинций Хубэй и Гуйчжоу. Это же название дано одному из уездов этого города.

10

В китайском языке существует множество диалектов, разница между которыми заключается в произношении, и она настолько велика, что носители разных диалектов могут совершенно не понимать друг друга на слух. При письменном же общении проблем с восприятием содержания речи не возникает.

11

Хуцинь – старинный струнный смычковый музыкальный инструмент. Состоит из небольшого скругленного корпуса, к которому прикреплен длинный гриф. Количество струн составляет от двух до четырех.

12

Цинмин – весенний праздник поминовения усопших, сопровождающийся посещением и уборкой кладбищ для выражения почтения к предкам. Отмечается через 105 дней после зимнего солнцестояния, в европейском календаре зафиксирован под постоянной датой и приходится на 5 апреля.

13

Чи – мера длины, которая колебалась в диапазоне от 22 до 33 см. Приравнивается к отрезку длиной 0,34 м и соотносится с английским футом.

14

Юнчжэн (1678–1735) – маньчжурский император, пятый правитель династии Цин.

15

Мяо (или хмонги) – группа народностей Южного Китая, которые живут также на севере Вьетнама, в Лаосе, Таиланде.

16

Ба – царство в Древнем Китае, существовавшее до IV в. до н. э. и располагавшееся на севере провинции Сычуань и на юго-востоке провинции Хубэй.

17

Висячие гробы – древние погребальные сооружения в виде длинных ящиков, вырезавшихся из цельных кусков дерева и размещавшихся высоко в скалах на уступах или в пещерах. Такой способ погребения позволял избежать осквернения праха умершего и обеспечить сохранность захоронения.

18

Западная Цзинь (265–316) – один из периодов правления династии Цзинь.

19

Топонимы в этом стихотворении представляют различные исторические области Китая и не являются названиями современных административных единиц.

20

Шэньчжэнь – крупный город на юге Китая, в провинции Гуандун, расположен рядом с Гонконгом, т. е. на довольно большом расстоянии (более 1000 км) от Трех ущелий.

21

Дань (в переводе с китайского «мешок») – мера объема и веса, до современной стандартизации имевшая разные значения в зависимости от эпохи и сферы употребления. В настоящее время в качестве меры веса составляет 50 кг, а в качестве меры объема – 100 л. Состоит из 100 цзиней.

22

Хоухай – озеро в центре Пекина, в живописной части района Шичахай.

23

Лу Ю и Тан Вань – супруги-поэты, жившие в XII веке; являются символом насильственной разлуки и вечной любви.

24

Ли – мера длины, которая в древности составляла в среднем 350 шагов и предназначалась для измерения больших расстояний, а в настоящее время приравнивается к 500 м; это же слово, изображенное другим иероглифом и произносимое с другим тоном, означает другую меру длины – 1/3 мм.

25

Цзинь – традиционная мера веса, в настоящее время приравненная к 500 г.

26

В китайском языке родственники по отцу и по матери называются совершенно разными словами. Девочка называет тетку «эръи» – «вторая сестра матери». Тетку по отцу (т. е. сестру отца) она назвала бы «гугу».

27

В китайском языке обращение по имени, особенно к старшим, считается неприемлемым. В общении с родственниками используются обращения типа «дядюшка» или «братец» – последнее может употребляться и по отношению к мужьям сестер.

28

Аэропорт находится в городском округе Ичан провинции Хубэй, поэтому получил такое же название. В этой же местности располагается гидроэлектростанция «Три ущелья».

29

Баоцзы – пирожки с мясными, овощными и смешанными начинками, приготовляемые на пару. Также могут быть сладким блюдом с начинкой из вываренной в сахаре фасоли или из кунжута.

30

QQ – китайская программа обмена сообщениями, аналог мессенджера WhatsApp.

31

«Вэйбо» / Weibo – популярный в Китае интернет-ресурс, обеспечивающий функционирование социальных сетей и позволяющий пользователю создать собственный микроблог; аналог Facebook и Twitter.

32

Тайцзицюань – китайское боевое искусство, разновидность ушу, которое используется в качестве оздоровительной гимнастики.

33

Образ, которым автор открывает повесть, вызывает ассоциации с горой Тяньмэнь, расположенной на северо-западе провинции Хунань, недалеко от города Чжанцзяцзе, в непосредственной близости к природному региону Три ущелья. На вершине горы Тяньмэнь находится интересный геологический феномен «Небесные врата», представляющий собой сквозное отверствие в скальном массиве. К этой природной арке, образовавшейся в III в. н. э. предположительно в результате землетрясения, ведет лестница в 999 ступеней. К ней также можно подняться по горному серпантину в 99 поворотов. Согласно китайским поверьям, тот, кому удается добраться до «Небесных врат», достигает просветления.

34

Империя Цин (1644–1912) – последняя китайская империя, во главе которой стояли маньчжурские правители, захватившие власть в Китае.

35

Хугуан – историческая провинция в Китае, существовавшая в период правления династий Юань, Мин и в первые годы империи Цин.

36

Сычуань – провинция в южной части Китая, располагающаяся на территории Сычуаньской котловины, которая отличается высоким плодородием.

37

Цзянси – провинция на юго-востоке Китая, граничит с провинциями Хунань и Хубэй, на территории которых разворачиваются события в повести.

38

Дунтинху – озеро в восточной части провинции Хунань.

39

Т. е. восьмого месяца, согласно записи дат по китайскому традиционному лунному календарю. Китайцы внимательны к совпадениям, и даты, в которых день и месяц обозначаются одинаковым числом, не считаются случайностью. Сян Хуайтянь для женитьбы выбрал день под названием «две восьмерки» – число восемь в Китае ассоциируется с процветанием.

40

Доу – мера веса и объема, равная примерно 10 л и соотносящаяся с данем (1 дань = 0,35 доу = 3,5 л). Соотносится также с мерой объема ху (1 ху = 51,7 л), в которую входит 5 доу.

41

Календарь Республики (календарь Китайской Республики, календарь Миньго, «Календарь народного государства») – порядок летоисчисления в Китае, совпадающий с календарем чучхе: номер года Китайской Республики соответствует разнице между номером года по григорианскому календарю и числом 1911. Введен после свержения монархии, когда Сунь Ятсен объявил 13-й день 11-го месяца 4609 года (т. е. 1 января 1912 года по европейскому летоисчислению) началом первого года Китайской Республики.

42

Дин-чоу – день Огненного Быка. В Китайском календаре каждый год в пределах 60-летнего цикла получает название, основанное на сочетании знака животного (всего их 12) со знаком стихии (всего 5), под управлением которой находится это животное. Таким же циклам, кратным 12 и 5, подчиняются месяцы и отдельные дни.

43

Учан – район городского подчинения города Ухань в провинции Хубэй.

44

Куймэнь – важный ориентир в виде двух обрывов в западной части ущелья Цюйтанся. Это горное образование похоже на ворота и потому называется «воротами в Три ущелья».

45

Гробница И, или Илин, – захоронение правителей царства Чу эпохи Чуньцю (722–481 гг. до н. э.), уничтоженное царством Цинь (771–221 гг. до н. э.). В летописях сохранилось ее описание, а в эпоху Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) одному из уездов дали название Илин. Сейчас Илин – часть городского округа Ичан провинции Хубэй.

46

Му – единица измерения площади, равная 1/15 гектара (или 667 м^2).

47

«Троесловие», или «Канон из трех иероглифов» (кит. «Саньцзыцзин») – книга небольшого объема, составленная во времена династии Южная Сун (1127–1229). С чтения и заучивания этого текста традиционно начиналось обучение детей в Китае. Канон содержит в себе элементарные сведения об окружающем мире, истории, культуре и социуме, человеческих качествах и этических нормах.

48

Шунь-ди – посмертное имя Тогон-Тэмура (1320-1370), последнего императора монгольской империи Юань, которую после изгнания монголов из Китая сменила династия Мин (1368-1644). Монгольская империя Юань (1271-1368) была основана внуком Чингисхана Хубилаем и располагалась в основном на территории Китая после завершения его завоевания монголами в 1279 году.

49

Из-за омонимичности разные иероглифы и состоящие из них слова, в том числе имена собственные, могут читаться одинаково, с разницей только в тоне. Первый Жуху в этом перечне обозначается как  (Rŭhú), второй – как  (Rŭhŭ).

50

Шэн – мера веса и объема для жидких и сыпучих тел, составляющая примерно 1,04 литра и соотносящаяся с доу (1 доу = 10 шэн).

51

Середина осени (Чжунцюцзе) – праздник, который совпадает с окончанием сбора урожая и отмечается в полнолуние пятнадцатого дня восьмого месяца по традиционному китайскому календарю.

52

Парные новогодние надписи (кит. дуйлянь) – свитки из красной бумаги, на которых пишут благопожелания и в канун Нового года вывешивают по обе стороны от входа в дом. В обоих частях должно быть равное количество иероглифов, а также должен соблюдаться синтаксический и лексический параллелизм.

53

Малый канун Нового года, или канун Праздника весны, или малый Новый год – праздник завершения старого года, который отмечается 23 или 24 числа двенадцатого лунного месяца. Празднование включает в себя религиозную церемонию прощания с богом еды, который оставляет дом, чтобы отправиться на небеса и сообщить императору Неба о жизни семьи.

Content

Мэй Е
Песенные палочки

Пропавшая палочка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Семь ночей среди роз

1

2

3

4

5

6

7

8

Темные одеяния

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Как сельская девушка Ли Юйся замуж выходила

1

2

3

4

5

Сноски