Ма Лао

История города Хулучжэня

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2021

© ООО «Издательство Китайского народного университета», 2021

© ООО «Восток Бук», 2021 Все права защищены.

История города Хулучжэня

Часть первая

1

В городке Хулучжэне[1] жила семья И, в которой было пять мальчиков, все одинаковые, как тыковки-горлянки. Пятерых сыновей семьи И звали по старшинству – старшим, вторым, третьим, четвертым, пятым, но официальные их имена – И Ши, И Бай, И Цянь, И Вань, И И. Ну а старик И, эта старая тыква-горлянка, был главой семьи И.

В свое время ему довелось несколько дней поработать счетоводом. Эта работа и прославила его, и опозорила. Счетоводам всегда все завидуют, ведь за скучными цифрами скрываются увесистые кошельки. В те времена, когда старик И работал счетоводом, он так мазал волосы рапсовым маслом, что оно у него по шее стекало. Держа под мышкой счеты, он прохаживался по городским улицам: «Счеты стук-постук, полон золота сундук». Кто знает, откуда он почерпнул эту фразу, которую часто любил повторять. Профессиональная слава старика И была недолговечна. Говорят, его выгнали с работы из-за того, что что-то не сошлось в расчетах.

«Трижды восемь – это двадцать три, и еще немножко!» Старший брат И сновал по улицам, бормоча эту абсурдную присказку. Со временем все поняли, в чем тут дело: «А дурачок-то дело говорит, – говорили люди, – счетовод И даже таблицу умножения назубок не знает, как же он может счетоводом работать?»

На память от короткой карьеры счетовода у старика И остались счеты, пара нарукавников да еще имена пяти сыновей – Ши (10), Бай (100), Цянь (1000), Вань (10 000), И (100 000 000). Кроме того, потеряв пост счетовода, он утратил и свою власть главы семьи. После этого всем стала заправлять его жена, теперь главное слово было за ней.

2

В Хулучжэне тыква-горлянка не растет, зато у каждой семьи здесь на огороде растет столовая тыква. В урожайный год тыква может уродиться размером с нижний мельничный жернов. Столовую тыкву еще называют крупноплодной. Как только она дозревает, ее парят и употребляют в пищу, у нее сладкий вкус, можно ее подавать и как отдельное блюдо, и как гарнир. Поколение за поколением в Хулучжэне жизнь продолжается почти исключительно благодаря столовой тыкве как основному продукту питания. Конечно, и «тыква-горлянка» в качестве символа мужской силы в продолжении жизни играет не последнюю роль.

Строго говоря, Хулучжэнь – это всего лишь большая деревня, а не город, точно так же, как «страна гибискуса» – это не страна. В общем, название городка Хулучжэня не соответствует действительности: правильнее было бы назвать его в честь столовой тыквы – деревней Вогуацунь[2].

Однажды кто-то предложил переименовать городок. Местный староста великодушно согласился и сказал: «Хорошо, пусть он зовется провинцией Хулушэн[3]!» Но в итоге это название не одобрили. Жители поселка городского типа Хулучжэнь сами себя называют горожанами, отчего селяне из окрестных деревень чувствуют себя рангом ниже.

В качестве имен для деревенских ребятишек зачастую используются такие забавные сочетания слов, как «Вареное Яйцо», «Собачье Отродье», «Бараний Рог», «Свиной Зад». Но в книге регистрации гражданских лиц городка все имена, кроме скромноватых имен сыновей старика И, очень громкие, например, Ван Дачэнь (Ван Министр), Чжан Цзайсян (Чжан Канцлер), Сюй Цзунли (Сюй Премьер-министр), Сунь Чжишу (Сунь Секретарь партийной ячейки), Ху Чэнсян (Ху Статс-секретарь) и т. д. Человека, не знакомого с подоплекой дела, можно этим и напугать – он подумает, что попал ненароком в императорский дворец.

Желание выдать деревню Хулучжэнь за город, скорее всего, отражало чаяния и идеалы старшего поколения. У городка Хулучжэня нет истории, точнее говоря, нет письменно задокументированной истории. Нет упоминаний ни о такой деревне, ни о таком городе, история существует лишь в памяти и воображении стариков. Историческое повествование жители городка всегда начинают со слов: «А вот рассказывают…»

Чьи же истории они пересказывали? Истории Губернатора Ду, Министра Фана или Главы Гуаня. Губернатор, Министр, Глава – это всё не должности, а самые обычные и заурядные имена, и именовавшиеся так люди точно так же, как и те, кого звали «Собачьим Отродьем» или «Коровьей Лепешкой», или «Вонючкой», пасли коров, пахали землю и ездили на телегах. Вот только по возрасту они были старше, из них уже песок сыпался. Одним словом, достоверность истории Хулучжэня – под большим вопросом.

3

Начиная с того дня, когда старший брат И в одиннадцать лет пошел в начальную школу, его начали звать И Ши. Учитель спросил его:

– Сколько у тебя братьев?

Тот растопырил пальцы, посчитал в уме, загибая один за другим, а затем поднял голову и ответил:

– А отца считать? Если с отцом, то нас шестеро. А если без отца, то пятеро.

Учитель расхохотался, оскалив желтые зубы.

Это стало любимым анекдотом, которым частенько смешили друг друга учителя, ученики и прочие селяне. Кто бы ни встречал И Ши, ему раз за разом задавали один и тот же вопрос, а И Ши всякий раз загибал пальцы, старательно считая братьев и выдавая два ответа. Это развлекало жителей городка примерно полвека.

В этой деревне, которая именовалась городком, почти в каждой семье был как минимум один дурак. Если же детей в семье было больше трех, то один из них точно был настолько туп, что в дождливый день не догадывался укрыться под крышей. В семье И братьев было пятеро, и старшему из них, И Ши, выпала в жизни роль полоумного дурачка.

Старший И пошел учиться только в одиннадцать лет, в один класс со вторым братом И Баем. В первом классе он проучился три года, потом четыре года пробыл во втором. И только когда третий брат, И Цянь, перешел в средние классы, он, наконец, отказался от затеи получить образование.

И вот ему исполнилось восемнадцать, а значит, пришла пора жениться. Душу И Ши терзала глухая обида, а между ног у него постоянно было сыро. Был пасмурный день с кратковременными прояснениями; после полудня он вышел из класса, с ранцем на плечах поднялся в гору, во всё горло пропел «Отрубим мечами головы чертям!» и так напугал семерых овец, которых пас Слепой Го (официальное имя – Генерал Го), что они кинулись врассыпную, а две овцы даже чуть на дерево не залезли. Генерал Го, вне себя от гнева, кинулся на И Ши, потрясая навозными вилами, но по неосторожности упал в каменный карьер и сломал левую ногу. Этот случай объясняет, почему и Слепым Го, и Хромым Го называли одного и того же человека – Генерала Го.

В восемнадцать лет И Ши по собственной инициативе бросил второй класс начальной школы. Складывать и вычитать в пределах десяти он ловко умел при помощи пальцев на руках, но если число было больше десяти, приходилось снимать ботинки. Скорость одновременного счета на пальцах рук и ног была немного медленнее, к тому же не было гарантий, что с первого раза получится точно. Но старший брат И был человеком скрупулезным, результат расчетов на пальцах рук он зачастую проверял расчетами на пальцах ног, и так до тех пор, пока оба ответа не совпадут. Старик И, глядя, как старается его сын, тяжело вздыхал: «Эх, грехи наши тяжкие, не бывать тебе счетоводом!»

4

Почему городок назвали Хулучжэнем, всегда было загадкой. Старики говорили, что в древние времена в тигриной пещере в горе Хоушань[4] (другое название горы – Тайшань[5], а высота ее не более сорока метров над уровнем моря) спрятали золотую тыкву-горлянку. Кто спрятал? Да боги, кто же еще?! А какой конкретно бог? Сложно сказать. Эта бледная, притянутая за уши, отличающаяся отсутствием фантазии легенда даже самим рассказчикам казалась несколько нежизнеспособной. Ведь это же просто слова, кто в них поверит. Если бы золотая тыква-горлянка существовала на самом деле, кто бы стал ее прятать в этом глухом захолустье?

Однако И Ши правильно говаривал в детстве: «Место, в котором мы живем, похоже на тыкву-горлянку». Если посмотреть на топографическую карту, то по своим очертаниям городок действительно напоминает тыкву-горлянку, что подтверждают и слова И Ши, приведенные выше. Но не было ли в них какого-либо иного смысла? И Ши не сопроводил эти слова глубоким толкованием, и расспрашивать его никто не стал.

До тех пор, как появилась карта, некоторые поднимались посмотреть на городок с горы Хоушань (Тайшань): это самая высокая точка города, но всё же полной панорамы и оттуда было не увидеть. И Ши насмехался: «Кучка дураков, одни глупости только делают, с горы можно только деревья увидеть, а тыкву-горлянку с нее не увидишь». Он широко расставлял ноги, опускал к земле голову, просовывал ее между ног и говорил: «Лучше бы вот так смотрели!»

И Ши еще собирался изготовить лестницу в небо, поставить ее на вершине горы, чтобы люди могли посмотреть вниз с лестницы. Но впоследствии он отказался от этой затеи, сказав: «Куда ж я прислоню эту лестницу, когда сделаю ее?» Эту проблему никто разрешить не мог.

5

И Ши учился грамоте семь лет, но так и не продвинулся дальше второго класса. Помимо того, что он научился с помощью пальцев складывать и вычитать в пределах десяти, а также мог проверить правильность расчетов с помощью счета на пальцах ног, еще он выучил наизусть одно танское стихотворение в жанре ши[6]: «Машу мотыгой под полуденным солнцем, пот капает на землю под ногами, знаете ли вы, каким трудом достается каждое зернышко, что лежит у вас на тарелке». И Ши мечтал стать не счетоводом, а учителем. Он очень завидовал профессии учителей, ведь они могут ругать каждого, кого захотят. Шесть с половиной из тех семи лет, что он учился в начальных классах, он провел, осыпаемый непринужденной учительской бранью.

Ругань учителя была красноречивой и задевала за живое. Наставник любил ткнуть пальцем в лоб или грудь какого-нибудь ученика и залиться безостановочной бранью. Он мог обругать всех твоих предков до восьмого колена и проклясть твоих сыновей, чтобы у них задницы заросли и они тебя без внуков оставили. А мог и «вширь» пойти – обругать негодниками твоих родственников и соседей. Сначала он начинал ругать кого-то одного, например, Сунь Чжишу по прозвищу Яичная Скорлупка, а потом уже принимался за всех разом, перепрыгивая с одного на другого, да так, что никому от него было не скрыться. «Ах вы, черепашьи дети, жрете вы кукурузный жмых – срете кровью, пьете коровий навоз – ссыте битым стеклом, ни одного путного среди вас нет! И отец твой дурак, и мать – дура, и все у вас в семье дураки до восьмого колена! Да вас рано или поздно машина задавит, за водой пойдете и в колодце утонете, пить будете – захлебнетесь, есть будете – подавитесь, рыбья кость в горле застрянет, от соплей задохнетесь…» В общем, он умел напророчить ученикам одновременно двадцать с лишним способов умереть.

Фамилия учителя была Цун, в лицо ученики его звали учителем Цуном, а за глаза – Цун Большая Челюсть. И Ши очень любил слушать, как учитель Цун ведет уроки: ругань учителя ему казалась очень интересной. А еще больше ему нравилось смотреть на то, какими жестами учитель сопровождает ругательства и как он при этом гримасничает. Цун так выпучивал глаза, что те едва не вываливались из глазниц, руками загребал то вверх, то вниз, то вправо, то влево, а в уголках его рта скапливалась белая пена. И Ши это очень веселило, и он слушал уроки учителя Цуна семь лет подряд. Он и сам очень хотел стать учителем, причем таким же, как и Цун, чтобы, только открыв рот, сразу произносить: «Ах вы, черепашьи дети…» – и далее по тексту. Став учителем, И Ши смог бы ругать кого вздумается, сколько влезет и какими угодно грязными словами.

Школа – это такое место, где ругаются учителя, а учеников учителям специально поставляют для ругани, это И Ши знал хорошо.

6

С песней «Отрубим мечами головы чертям» И Ши закончил свою учебу: вечером того же дня, возвращаясь домой, он орал у каждого двора эту песню, и жители городка единодушно решили, что И Ши окончательно сбрендил. Одна только прозорливая старуха Янь с западного берега сказала: «Пора И Ши девку найти и в жены взять».

И Ши три дня кряду пел «Отрубим мечами головы чертям» и наконец-то дождался ответа. Высокочастотный репродуктор разнес по Хулучжэню лозунг культурной революции: «Огонь по штабам – мое дацзыбао[7]».

И Ши с его большим ножом и председатель Мао с его пушками наполнили городок громом снарядов и сиянием лезвий.

На собрании по критике несознательных И Ши первым крикнул: «Долой моего отца!» И односельчане, не мешкая, вскинули руки и изо всех сил закричали: «Долой моего отца!» Когда они прокричали это три раза кряду, И Ши почуял, что что-то тут не то, и погрузился в долговременные раздумья, прокусив себе зубами палец (у И Ши была привычка в сложных ситуациях засовывать в рот палец и покусывать его). Разобравшись, в чем произошла нестыковка, он выскочил на сцену и громко крикнул: «Нечего ерунду кричать, речь о моем отце, а не о ваших!» Только тут-то все и прозрели. Тогда односельчане уже в ответ на призывы И Ши «Долой моего отца!» отвечали иначе: «Долой твоего отца!»

И Ши вновь вернулся в школу. Ученики связали учителя Цуна. Он стоял на коленях на позорной трибуне, которую соорудили из сдвинутых парт, а под колени ему насыпали битого стекла. Ученики младших классов, подпрыгивая, отвешивали ему оплеухи, пена в уголках его рта из белой превратилась в красную.

И Ши не одобрял избиение учителя, предлагая ругать его. Половина учеников согласилась с И Ши, а вторая половина выразила категорический протест. Критические собрания стали проводить поочередно в двух разных формах. «Ругатели» во главе с И Ши только ругали, но не били. «Драчуны» во главе с Сунь Чжишу (по прозвищу Яичная Скорлупка) только били, но не ругали. «Драчуны» в качестве орудий критики использовали палки, плетки и ремни, избивая Цуна Большую Челюсть так, что на нем не оставалось живого места и он едва-едва дышал. А «Ругатели», воспользовавшись грязными выражениями, накопленными многочисленными поколениями жителей Хулучжэня, разделали Цуна Большую Челюсть под орех, заставив его потерять дар речи.

«Драчуны» ранили только плоть, а вот «Ругатели» трогали за душу. В конце концов Цун Большая Челюсть взмолился о пощаде, умоляя И Ши: «Ах ты, черепашье отродье, пускай уж лучше Яичная Скорлупка забьет меня насмерть. Не надо меня больше ругать!»

7

В Хулучжэне три года подряд свирепствовал неурожай, от голода вымерла пятая часть населения – практически столько же, сколько в общем количестве жителей составляла доля дураков. В каждой семье умер как минимум один человек, были и две семьи, в которых умерли все. Были и три семьи, в которых никто не умер – это были семьи деревенских кадровых работников. Прежде собирали тыкву величиной почти с нижний жернов, но в те три неурожайных года она вырастала не больше тарелочки. С деревьев ободрали всю кору, выкопали и съели все корешки, а кукурузный жмых и растертые стебли гао ляна стали знатным угощением для дорогих гостей.

Вся деревня страдала водянкой и вздутием живота, всех донимал кровавый понос.

И Ши в то время было всего десять с небольшим, целыми днями он отчаянно грыз свои руки, едва не обгладывая их до самых костей. Бабушка мазала ему пальцы куриным пометом, чтобы ее внука отпугивали грязь и вонь, и только благодаря этому его руки смогли уцелеть.

Бабушка И Ши принесла из теткиного дома маленький кусочек тыквы и тайком сунула его старшему внуку. И Ши жаль было заглатывать кусок целиком, и он медленно облизывал его языком.

– Вот будь я императором, я бы каждый день ел тыкву, большими-большими кусками, – сказал он бабушке. А потом спросил: – Бабушка, ты голодная?

Бабушка ответила, сглатывая слезы и улыбаясь:

– Нет, бабушка не голодная, бабушка всю жизнь тыкву ела, уже наелась.

На следующий день бабушка испустила дух. И Ши вытащил у бабушки изо рта липкий комок глины. «Ну и странная же бабушка, – подумал И Ши, – тыква, попав к ней в рот, превратилась в глину!»

8

Старика И подвергли критике за то, что он в свое время несколько дней прослужил счетоводом. Он уже оправдывался во время движения «четырех чисток», а теперь пришлось оправдываться заново. Для борьбы всегда нужен какой-то объект, и в этом городке кроме старика И, который когда-то мазал волосы рапсовым маслом так обильно, что оно стекало по шее, объектами борьбы стали еще два человека. Один – начальник производственной бригады, которому доводилось носить красные кожаные сапоги, второй – Ню Цзогуань, который носил зеленую форму и до создания Нового Китая работал почтальоном.

Красные кожаные сапоги Ван Личжэна, начальника производственной бригады, были символом власти. Сапоги эти сразу бросались в глаза и производили на односельчан глубокое впечатление. Не было в городке никого, кто не знал бы о «красных кожаных сапогах» – они стали вторым именем Ван Личжэна. Сапоги, которые Ван Личжэн носил на ногах, глубоко отпечатались в сердцах односельчан. Каждый Новый год по лунному календарю начальник Ван, обувшись в эти единственные во всём городке красные кожаные сапоги, обходил все дворы с поздравлениями, и сапоги эти доводилось видеть как минимум трем поколениям городка. Ван Личжэн надевал их всего раз в году, но они появлялись на его ногах уж без малого тридцать с лишним лет.

На зеленой форме Ню Цзогуаня, говорят, в два ряда были пришиты пуговицы из латунной меди, что тоже привлекало взгляды односельчан. Эта форма многих пугала, и поэтому, если у кого-то дома происходил конфликт или терялась какая-то вещь, урегулировать и проинспектировать это дело отправляли одетого в форму Ню Цзогуаня. Многие из жителей Хулучжэня считали, что форма – это чиновничья одежда, а человек, который носит чиновничью одежду, и есть самый настоящий чиновник – конечно, у него больше знаний и престижа, чем у простых людей.

От острого народного взгляда не утаится, где добро, а где зло, где правда, а где ложь. Те, кто мажет волосы маслом, носит униформу, обувается в кожаные сапоги, – те отрываются от коллектива, поэтому вполне естественно, что они стали мишенью всеобщей критики.

Больше всего расстраивался старый И: он-то не носил зеленую форму и не обувался в красные кожаные сапоги, он всего-то тайком от жены зачерпнул из чана да вылил на голову пару черпаков рапсового масла, что в результате и стало предметом целой серии разбирательств. Однако сильнее всего его удручало то, что его старший сын И Ши первым закричал: «Долой моего отца!»

9

Здание городской средней школы строили японцы. Дом из красного кирпича с черепичной крышей смотрелся куда солиднее жилищ рядовых селян. И зданий такого архитектурного стиля в городке тоже больше не было. Но люди не хвалили здание школы, а удивлялись «странности мелконосых», которые даже дома «на два фронта» строят.

«Мелконосыми» называли японцев, а «большеносыми» – русских. Жители городка видели только три типа иностранцев: японских чертей, советских красноармейцев и албанцев. О японцах и русских часто упоминали много повидавшие на своем веку старики, которые не только видели «мелконосых» и «большеносых», но и общались с ними. Однажды мимо городка проезжала экскурсионная группа из Албании, и все жители, от мала до велика, выстроились в шеренги вдоль дороги и, размахивая бумажными флажками, ритмично кричали: «Приветствуем, приветствуем, горячо приветствуем!» Старики были убежедны в том, что это русские, ведь выглядят они все одинаково, эти «большеносые».

10

И Ши был близок к тому, чтобы стать главарем городских бунтарей, но проблемы с образом жизни поставили крест на его политической карьере.

В те дни, когда весь городок с пылким энтузиазмом отстаивал революционный курс председателя Мао, никто не считал И Ши дураком. Односельчане забыли анекдот о том, как он на пальцах подсчитывал, сколько у него братьев, а некоторые даже хвалили его, называя перспективным, ведь он первым встал и крикнул: «Долой моего отца!» «Ругатели» во главе с И Ши были ближе обществу, чем «Драчуны» – так он и стал преданным сторонником лозунга «бороться на словах, а не на кулаках».

И хотя некоторые и звали его за глаза «дуралеем И», в глубине души они всё же признавали, что по сути он человек хороший.

О том, что у И Ши не всё в порядке с образом жизни, он сам разболтал, но поначалу в это никто не верил.

Жена паралитика Ваня, что жила на востоке городка, никак не могла забеременеть, и виноват в этом был ее муж, который вечером в день свадьбы набрал ведро воды с ледяной крошкой, чтобы искупаться. После того самого дня, как он женился, нижняя часть его тела и перестала работать как следует. Он не то что семя, даже мочу из себя выдавить не мог – пришлось проделать в животе дырку и провести для сброса мочи резиновую трубку. Паралитик Вань и его жена буквально спали и видели, как бы им ребеночка завести, но никак не могли найти хороший способ. Если кого-то усыновить или взять на воспитание, то это всё равно будет не родная плоть и кровь, с таким ребенком не будут связывать крепкие родственные чувства. А самому паралитику Ваню выдавить семя сил не хватало, какие бы пальцы толстые ни были, а ничего не получалось. Супруги жили от ссоры к ссоре, паралитик Вань страшно терзался и часто бился головой о стену. Почти ежедневно к ним звали на подмогу – то голову перевязать, то стену штукатурить.

Промаявшись так несколько лет и совсем отчаявшись, паралитик Вань придумал план. Он решительно заявил жене, что ей придется забеременеть от чужого семени. Ради того, чтобы их род не прервался, он готов по доброй воле стать рогоносцем. Жена растрогалась и заплакала, но поклялась непременно исполнить желание мужа.

– Вот только боюсь, что твоя пашня тоже никуда не годится! – переживал паралитик Вань. Он трудился на пашне своей жены уже несколько лет и всё сомневался, сможет ли дать ростки и взойти брошенное в нее семя. У кого бы его позаимствовать? Да и кто вообще осмелится его дать? Да и дело это нельзя предавать большой огласке; чем меньше людей знают об этом, тем лучше. Размышляя так, они и вспомнили про дурака И Ши.

11

Маленькая речка разделяет Хулучжэнь на две части – западный и восточный берег. Каменный мост соединяет оба берега между собой, но жители западного и восточного берегов ходят друг к другу не по мосту, а прямиком по дну реки, потому что большую часть года русло ее сухое. Летом, в половодье, в речку бросают несколько больших камней, и селяне с обоих берегов ходят через реку по этим камням, как им вздумается. По каменному мосту, который стоит на реке, могут ездить машины, к тому же в две полосы. Через реку есть большой мост, но в реке нет воды. По мосту ездят машины, но под мостом не плавают лодки.

Когда в речке есть вода, женщины стирают в ней одежду. Летом, когда идут обильные дожди, в речке можно купаться. Среди купающихся, помимо малых детей, сплошь одни только женщины, бабы из дворов западного и восточного берегов. А мужчины никогда не моются в реке вместе с женщинами, потому что по обеим сторонам реки есть две большие дороги, и идущим по ним отлично видно всё, что делается в воде. Юноши и девушки, молодые замужние женщины не отваживаются демонстрировать себя нагишом. И только женщины средних лет, собираясь вместе, бесстыдно плещутся в воде глубиной не выше щиколотки, обнажив грудь, громко смеясь и переругиваясь. А если какой-то идущий по дороге мужчина искоса на них поглядывает, то бабы в реке поднимают шум и говорят так грубо и пошло, что он смущенно опускает голову и убирается восвояси.

Эта река – место общения женщин городка, а также пункт сбора всяких слухов и обмена сплетнями. Семейные передряги и интимные секреты всех городских дворов – это вечная тема обсуждения у женщин, которые толпой купаются здесь и стирают белье. И новость о том, что жена паралитика Ваня забеременела от «донора», тоже пришла именно отсюда.

12

Паралитик Вань и его жена в деталях спланировали операцию «донорства». В качестве своей цели они выбрали И Ши, исходя из следующих соображений: во-первых, И Ши молодой и крепкий, чистый и невинный, он не мог путаться с другими женщинами; во-вторых, И Ши глупый и бестолковый, не станет болтать об этом на каждом углу, а даже если и разболтает, никто в это не поверит; в-третьих, проект не обещает быть особо затратным. Ну а самым главным соображением было то, что в случае с другими мужчинами паралитик Вань не мог быть уверен, что его жена, отведав лакомый кусочек, захочет вернуться к мужу.

Выбрав подходящий денек, жена паралитика Ваня тайком разыскала И Ши и наврала ему, что братец Вань хочет угостить его вином.

И Ши хоть и был глуп, но всё же способен был «отделять мух от котлет». За все те годы, что он прожил на белом свете, «угостить» его хотели впервые. Он ощерился и с хихиканьем сказал:

– Сестрица, нечего меня обманывать, я не дурак.

Жена паралитика Ваня, клянясь и божась, сказала:

– Братец И Ши, да за кого же ты меня принимаешь? Да разрази меня гром, если я тебе вру. Братец Вань дома совсем захандрил от одиночества, поэтому он хочет с кем-нибудь опрокинуть пару рюмочек и за жизнь поболтать.

И Ши готов был пуститься в путь тотчас же, но жена паралитика Ваня сказала:

– Солнце еще высоко стоит, я пойду домой, приготовлю чего-нибудь поесть, а ты приходи, когда солнце за гору сядет.

И Ши радостно поскреб в затылке и сказал:

– Как стемнеет, так я и приду.

Тогда жена паралитика Ваня наказала ему:

– Только ты один приходи и никому про это не рассказывай, в том числе и своему отцу, а то если много народу набежит, то вина не хватит.

И Ши ответил:

– Не такой уж я дурак! Лакомый кусочек каждый сам норовит съесть, а если я отцу про это расскажу, то мне разве что-то достанется?

13

Есть в городке одна непонятная традиция – бить жен и детей. Практически в каждой семье мужья регулярно или нерегулярно избивают своих благоверных. Когда опускается ночь и всё затихает, зачастую, помимо собачей брехни, можно услышать истошный вой женщин и горестные рыдания детей.

В городке, названном «тыквой-горлянкой», и заправляют всем «тыквы-горлянки»: последнее слово всегда за мужчинами. В Хулучжэне из поколения в поколение передается патриархальная присказка: «Бык нужен, чтобы запрягать его в плуг, конь – чтобы везти телегу, а жена и дети – чтобы добавлять хлопот». Подкаблучников здесь презирают, им не выбиться в люди.

Самый простой, самый прямой, самый эффективный способ доказать, что не боишься жену – это, конечно, поднять на нее руку. Поэтому в каждом доме сыновья наследуют от отцов эту жестокую традицию.

Мужчины Хулучжэня бьют своих жен не просто так, для виду. Уж если начнут махать кулаками, то дубасят со всей силы, не задумываясь о последствиях, поэтому в городке частенько можно увидеть женщин хромых, с согнутыми спинами, перебитыми руками, слепых, криворотых, с недостатком зубов и лицами, испещренными шрамами. Всё это – свидетельства свирепого и неукротимого нрава местных мужчин. Мужчины бьют женщин, женщины бьют детей, дети бьют собак, собаки кусают мужчин – таков уникальный жизненный уклад и картина нравов городка.

Старик И не бил жену, зато она иногда гоняла его по улице коромыслом. Дома он был козлом отпущения, а на людях не смел поднять голову. Начиная с движения «четырех чисток» он то и дело попадал в передряги, что было следствием его дурной славы, ведь все знали, что он боится жены. Большинство анекдотов, рассказываемых в городке о подкаблучниках, повествуют о старике И.

14

И Ши пришел домой к паралитику Ваню, не дождавшись, когда окончательно стемнеет. Он так проголодался, что у него бурчало в животе, а изо рта стекала струя слюны длиной в полфута.

Обеденный стол стоял на кане, в западном флигеле – там, где долгие годы без движения ютился паралитик Вань, и в комнате стояла такая вонь от мочи, что И Ши зажал рукой нос.

Жена паралитика Ваня нарядилась в полупрозрачную розовую рубашку, груди ее разделяла отчетливая ложбинка. Улыбаясь, она поприветствовала братца И Ши и принялась хлопотать, расставляя по столу только что приготовленные горячие блюда. Порция омлета, тарелка тушеного тофу, а еще крахмальная лапша с тушеным цыпленком и холодная закуска – шинкованные огурцы с креветками.

Паралитик Вань с усилием подвинул свое тело поближе к столу и дрожащими руками налил И Ши полную рюмку крепкой водки. «Давай, братишка, хлопнем с тобой по рюмочке». Не дожидаясь, пока И Ши поднимет рюмку, он запрокинул голову и осушил свой стакан.

Хмель развязал паралитику Ваню язык, и он изложил И Ши все перипетии своей жизни. Он то смеялся, то плакал, беспрестанно похлопывая себя по груди и пихая И Ши в плечо. А И Ши знай себе пил да ел: какое ему дело до размышлений о жизни и внутреннего мира паралитика Ваня. Про себя он думал: «Я-то знаю, чего ты плачешь, ты смотришь, как чужой у тебя еду ест, водку пьет, вот тебя жадность-то и терзает. А кто тебя заставлял меня к себе приглашать? Теперь уж поздно жалеть о содеянном. Некоторые меня дураком называют, а как по мне, паралитик Вань глупее меня в сто раз». Не дождавшись, пока И Ши напьется, паралитик Вань сам напился в стельку.

Жена паралитика Ваня сказала:

– Он слишком много выпил и уснул. А ты, братец, еще не наелся, давай перенесем столик в восточный флигель, и ты там выпьешь еще пару рюмочек.

И Ши взглянул на нее и сказал:

– Ну что ж, сестрица, выпью, неужто ты думаешь, что тебя убоюсь?

15

Значительнейшим зданием в Хулучжэне был клуб, расположенный в центре города. От японцев и русских, которые успели постоять гарнизонами в этом городке, осталось множество заимствованных слов, и «клуб» был как раз одним из них.

Этот клуб (его еще называли дворцом культуры) построили вовсе не японцы и не русские, его спроектировали и возвели местные жители, поэтому он был городской гордостью. По сравнению с обычными жилыми домами здание клуба выглядело весьма внушительно. И хоть внутри было всего четыреста мест, в него вполне могла вместиться тысяча с лишним человек, если набивать битком. Деревенским было не по нраву то, что каждому человеку полагается отдельный стул, главное было для них – втиснуться внутрь, а уж стоять или сидеть и где стоять или сидеть – на полу, на спинках стульев или даже на других людях – это всё равно. Основными функциями клуба были проведение митингов, показ фильмов и постановка спектаклей.

Среди спектаклей преобладали опера и танцы с песнями. Жители городка не особо любили слушать оперу, им больше было по душе смотреть песенно-танцевальные номера, которые сами ставили и показывали работники культурно-агитационной бригады.

Изначально культурно-агитационная бригада называлась коллективом художественной самодеятельности – его организовала группа местных мужчин, которые владели искусством игры на духовых и смычковых и пения под собственный аккомпанемент, а позже к ним присоединились многочисленные талантливые певицы и танцовщицы – девушки и молодые женщины. Кадровый состав городка их очень поддерживал и специально выделил несколько боковых помещений клуба для репетиций. Хотя коллектив и был самодеятельным, всё же каждый год у него было много возможностей для репетиций и выступлений. Прежде чем жениться, паралитик Вань играл в этом коллективе на эрху[8]. А теперь его жена пела там оперные партии.

Некоторые говорили, что жена паралитика Ваня никогда по-настоящему не выступала на сцене, только выполняла целыми днями вокальные упражнения: «И-и-и, а-а-а», а полностью ни единой партии не спела.

16

Жена паралитика Ваня затащила И Ши за собой в восточный флигель и застелила на печи-лежанке постель. Запаха мочи здесь не было, но был аромат зубного порошка. И Ши, рыгая от сытости, уселся на край лежанки. Жена паралитика Ваня подтолкнула его, и И Ши упал навзничь на накрытую вышитым сатиновым одеялом лежанку.

В конце концов, благодаря всяческим заигрываниям и усердному соблазнению со стороны жены паралитика Ваня, а также в силу инстинкта, И Ши поборол свою врожденную тупость и из идиота превратился в самца. Он никогда не испытывал такого сильного наслаждения и пришел в такой экстаз, что начал громко кричать. Этот потрясающий до глубины души, пробирающий до печенок крик разбудил паралитика Ваня, который дрых, словно мертвый хряк. В пустой голове И Ши всплыло воспоминание о том куске вареной тыквы, который сунула ему в детстве бабушка. Он тогда сказал, что если станет императором, то будет каждый день есть тыкву, большими-большими кусками. Но теперь его мнение изменилось, ему казалось, что если бы он действительно стал императором, то, наевшись досыта тыквы, отправлялся бы к жене паралитика Ваня. И если бы ему предложили выбирать что-то одно, то он предпочел бы не есть тыкву, а вместо этого уложить под себя жену паралитика Ваня.

Стоны, которые доносились из восточного флигеля, где сплелись в экстазе разгоряченные тела, терзали паралитика, лежащего на печи в западном флигеле, пуще любых мук. Сначала он поочередно то одной, то другой рукой отвешивал себе пощечины, а после начал со всей дури биться головой о край печи. К тому моменту, как из восточного флигеля донесся последний протяжный стон И Ши, на лбу паралитика Ваня налилась шишка размером с пампушку.

Когда трижды прокричал петух, жена Ваня обманами и уговорами спровадила И Ши восвояси. Чтобы посеянное семя точно пустило ростки и дало всходы, она велела И Ши каждый вечер приходить к ним пить водку.

Практически целый месяц напролет И Ши каждый вечер наведывался в дом паралитика Ваня поесть и выпить. Ему казалось, что он получает от еды и любви удовольствие, неведомое даже самому императору. Лицо жены паралитика Ваня зарумянилось, и она стала выглядеть куда моложе, чем прежде.

Но однажды она переменилась в лице и сказала И Ши, чтобы тот больше не смел являться к ней на порог. Боясь, что И Ши не захочет уйти, она засунула ему в карман пару вареных яиц. И Ши расстроенно заплакал: его императорские мечты были бесжалостно разбиты.

17

По мере того, как всё жарче становилось лето, усиливался накал политических страстей в городке. Селяне с невиданным революционным пылом развернули в этом маленьком горном селении, которого не было даже на картах, невиданную классовую борьбу.

Размахивая руками и срывая голоса, они днями и ночами безостановочно выкрикивали стандартные лозунги типа «Долой!» и «Да здравствует!». Избитого учителя Цуна (Цуна Большую Челюсть) держали в заложниках «Драчуны» под предводительством Сунь Чжишу; они заставили его исписать все стены в городке шокирующими лозунгами, да еще и крупным шрифтом.

Селяне не занимались земледелием, но всё равно могли вести учет единиц работы. Раз засохли капиталистические всходы и выросла социалистическая трава, значит, цель движения достигнута. Главным врагом был Лю Шаоци, а его подельниками – старик И, Ню Цзогуань и Ван Личжэн, шайка буржуазных чиновников, которые мазали головы маслом, носили форму и красные кожаные сапоги – до того, как Ван Личжэна подвергли критике, он был начальником производственной бригады.

Полное имя старика И люди уже позабыли; на висящей у него на груди табличке были сикось-накось написаны два слова: «Чудовище И». Три омерзительных монстра – Чудовище И, Ню Униформа и Красные сапоги – каждый день жили по строго определенному порядку: склоняли головы, признавая грехи, ходили по улицам в позорном шествии и становились на колени для принятия порции новой критики…

После того как Цун Большая Челюсть исписал стены всего городка лозунгами, он с чистой совестью отдался в руки народного правосудия и совершил самоубийство ради избежания наказания под градом беспорядочных избиений.

Физиологические удовольствия заставили И Ши на время забыть о политических радостях. Воспользовавшись случаем, Яичная Скорлупка (Сунь Чжишу) получил перевес в свою пользу, «Драчуны» победили «Ругателей», а смерть Цуна Большой Челюсти стала блестящим достижением «Драчунов».

18

И Ши не мог сдержать свою страсть к жене паралитика Ваня. Он, как и прежде, каждый вечер стучался в дверь их дома. Начиная с того дня, когда жена паралитика сунула ему пару яиц, ворота их дома всегда были на замке.

И Ши стоял перед домом паралитика Ваня, крича, вопя, грязно ругаясь и умоляя, а паралитик Вань через окно отвечал ему точно такими же криками, воплями, мольбами и грязной руганью.

Сделка, которую предполагалось обставить втайне, теперь всплыла на поверхность. Хотя на протяжении почти целого месяца И Ши каждый день ходил домой к паралитику Ваню, никто из жителей городка этого не видел. В те дни люди всеми своими помыслами были погружены в дела государственной важности, встав на защиту своего милостивого предводителя, и никто не заметил, что в толпе городских дурачков недостает одного – И Ши.

Буйное поведение И Ши тотчас же стало центральной темой обсуждений женщин, которые купались и стирали одежду в реке; они озвучивали догадки о различных эротических деталях так, будто бы каждая из них была очевидицей событий. Они в красках описывали всяческие позы и стоны этой парочки, состоящей из дурачка и вдовы живого мужа, да так, будто бы присутствовали при этом лично.

И Ши перешел от стука в ворота к попыткам выбить окна и двери, и пришлось жене паралитика Ваня, скрепя сердце, поведать кадровому составу городка об истинном положении дел. Власти городка специально отрядили людей, чтобы пресечь преступное хулиганское поведение И Ши. Но И Ши не признал себя виновным, да еще и сказал: «Председатель Мао тоже этим занимается».

В результате в характере случившегося произошла существенная перемена. Содеянное И Ши превратилось из вопроса о его моральном облике в политическую ошибку. Связав, его посадили на телегу и отвезли на суд в вышестоящее учреждение.

Спустя месяц дурака И Ши осудили как «активного контрреволюционера», который злостно порочил великого кормчего, и посадили на пятнадцать лет.

Селяне говорили, что И Ши получил за свои бредни по заслугам, потому что председатель Мао вообще даже не был знаком с женой паралитика Ваня.

19

На второй день после ареста И Ши в Хулучжэнь из Пекина вернулся Ню Юньван. У Ню Юньвана была кличка «Два Пинка», и он был старшим сыном Ню Униформы – то есть Ню Цзогуаня. Он был единственным в городке студентом, который учился в Пекине. А Пекин был политическим центром в истинном значении этого слова; можно представить, какого накала достигло там движение. В университете прекратили занятия и устроили революцию; покуролесив в этой сумятице некоторое время, Ню Юньван понял, что ничего интересного в этом нет. К тому же из дома уже полгода с лишним как не присылали денег, поэтому встал вопрос о пропитании. Вот и пришлось ему попросту сесть в поезд да вернуться домой.

Из-за того, что разыгранная И Ши и женой паралитика Ваня необычная и трогательная, но при этом абсурдная и печальная любовная драма снизила накал политических страстей и охладила стремление селян к борьбе, во всеобщих взглядах и интересах произошла единовременная перемена. Преступные элементы – Чудовище У, Ню Униформа и Красные сапоги – больше не подвергались денно и нощно критике со стороны народа. Они понуро прятались по домам, зализывая раны, словно выдранные за мелкую пакость собаки.

Когда Ню Юньван увидел своего отца Ню Цзогуаня, здоровье того уже практически восстановилось.

Но отец вовсе не обрадовался возвращению своего сына в Хулучжэнь, напротив, оно повергло его в еще большую панику. Он тревожился о нынешнем положении своего сына и еще больше печалился о его дальнейшей судьбе. Он подозвал Ню Юньвана к себе, затворил окна и двери и шепотом велел ему быть крайне осторожным, ни в коем случае не болтать о ситуации в Пекине.

Хотя учился в университете Ню Юньван средненько, политически он был весьма зрел. По степени жестокости «борьба», которую он пережил в университете, ничуть не уступала злоключениям его отца. Он крепко помнил чужую науку и отцовский наказ и старался хранить молчание. Когда Сунь Чжишу спросил его о ситуации в Пекине, он ответил просто: «Ситуация отличная, не хорошая, не очень хорошая, а отличная, и будет становиться только лучше».

20

Жена паралитика Ваня родила сына, здоровяка. Он уродился крепким малым, уже в три месяца начал везде ползать. Чудовище И пришел тайком взглянуть на этого малыша, глаза его в тот момент увлажнились. Это действительно был сын И Ши – его внук. Во внешних чертах ребенка явно просматривалась наследственность рода И. Чудовище И не осмеливался намекать на это жене паралитика Ваня и уж тем более не смел какими-то другими способами демонстрировать родственную близость.

Характер паралитика Ваня становился всё хуже и хуже, теперь он уже не так жаждал сына, как прежде. Когда находились силы, он садился на печи и принимался за ругань, говорил сумбурно и неразборчиво. А жена его уже не потакала ему во всём, как раньше, а частенько брала в охапку ребенка и уходила в излучину реки стирать одежду. Ей не хотелось целыми днями сидеть дома и выслушивать укоры и брань мужа и уж тем более ей не нравился резкий запах мочи.

Память у большинства жителей городка была короткой, и уже мало кто обсуждал происхождение этого ребенка. Они не интересовались историей и куда больше следили за различными неподтвержденными новостями. Новость, по мнению хулучжэнцев, – это секрет, узнанный каким-то сомнительным способом и озвученный тайно каким-то загадочным человеком, который при этом несколько раз говорит слушателям, что посторонние об этом ничего узнать не должны. В силу специфики своего распространения эти новости назывались «информацией из тайных источников». Их нельзя было узнать по радио или из газет и уж точно нельзя было послушать в местах массовых сборов, например, на народных митингах. «Информация из тайных источников» не нуждалась в подтверждении, и люди не желали докапываться до истины, которая за ней кроется. Всем нравилось слушать информацию из тайных источников, и все в нее безусловно верили.

Информация из тайных источников подразделялась на два типа. Первый тип – это крупные события, которые касались военных действий, политической ситуации и кадровых перестановок на высшем государственном уровне. Эти новости были мужской прерогативой. Частенько компании из трех – четырех человек, обладающих общим уровнем познаний и сходными интересами, тихой ночью собирались в маленькой комнатке и под тусклыми, мигающими от недостатка напряжения электрическими лампами, покуривая сигареты, шушукались между собой. Все они сидели с серьезным видом и, понизив голос, обсуждали воображаемые или узнанные из сплетен сенсационные события. Другого рода информация из тайных источников была темой женских обсуждений, она не обладала спецификой эпохи и политической окраской, а ареал происхождения новостей ограничивался Хулучжэнем. Эти новости затрагивали домашние и интимные дела соседей, большинство участников событий были всем знакомы, а содержание их в основном составляли отношения между свекровями и невестками или мужчинами и женщинами. Местом распространения этих новостей было устье той самой безымянной реки. Под предлогом стирки белья или купания женщины собирались здесь, чтобы всласть пообщаться и обменяться этими новостями. Новость о том, что Ню Юньван по прозвищу «Два Пинка» влюбился в Албанию, распространилась тоже отсюда.

21

Достойный плод смешанного брака, Гэ Сюсю, в которой текла русская кровь, люди звали Албанией. Ее золотые волосы, высокая грудь, вытянутая стройная фигурка и яркие черты лица были причиной, по которой все женщины Хулучжэня единодушно считали ее крайне уродливой. Эта оценка сказывалась даже на эстетическом восприятии мужчин, и поэтому никто из молодых парней не хотел взять ее в жены. Албания стала известной всему городку старой девой: ей было уже двадцать пять, а она до сих пор не вышла замуж.

Ню Юньван сидел дома, маясь от безделья, поэтому решил заняться рисованием за закрытыми дверями. Он еще со средних классов интересовался живописью и, хотя в университете учился не по специальности «Изящные искусства», всегда увлекался рисованием. Когда он не был сильно занят уроками, он доставал карандаш с бумагой и принимался рисовать.

Однажды Ню Цзогуань тихонько прокрался к сыну в комнату, чтобы посмотреть, что же он там рисует целыми днями за закрытыми дверями. Кто бы мог подумать, что взгляду старика предстанут полотна с обнаженными иностранками. Изображение женских фигур, которые тщательно рисовал Ню Юньван, по мнению его отца, было непростительно непристойным поведением. Старик Ню вышел из себя, порвал нарисованных сыном «потаскушек» в клочки, схватил кочергу, которой обычно ворошил дрова, и замахнулся ей на сына. Ню Юньван испугано отпрянул к окну, вылез в него и бросился наутек. А Ню Цзогуань бросился следом за ним на улицу и едва не попал под повозку, запряженную лошадьми, на которой ехал Чжан Министр. От злости он затопал ногами и поклялся, что перебьет сыну его собачьи ноги. Ню Юньван стоял поодаль, глядя на мечущего гром и молнии отца, и не знал, то ли сердиться, то ли смеяться. Он сердился из-за того, что Ню Цзогуань не обладает элементарными познаниями в искусстве, но его насмешило то, что тот обещал перебить его собачьи ноги: ведь у него вообще не было собаки, откуда взяться этим собачьим ногам.

Когда стемнело, Ню Юньван предположил, что гнев его отца уже поутих, и на цыпочках вернулся домой. Ню Цзогуань завопил на сына: «Что ж ты в эту Албанию втюрился, неужто кроме нее девушек нет!» Голос его был громче коровьего мычания. Ню Юньван, услышав эти слова, обомлел, не понимая, о чем идет речь. В этот момент мимо ворот дома Ню проходила жена паралитика Ваня с ребенком на руках, которая не только всё отчетливо услышала, но и всё ясно поняла. На лице ее мелькнула улыбка, и она решила на следующий день сходить к устью реки постирать белье, а заодно посплетничать с бабами о том, что Ню Юньван влюбился в Албанию.

22

Группа «Драчунов», представленная Сунь Чжишу, утратила поддержку со стороны горожан, а вслед за этим закончился и силовой этап революции. Однако политическое движение продолжалось, просто в его форме произошли изменения.

В клубе никогда не прекращалась творческая деятельность. Номера, которые сам ставил и сам исполнял маоистский культурно-агитационный отряд, неизменно отличались большой привлекательностью, и как только у мужчин и женщин, стариков и детей городка выдавалась свободная минутка, они любили столпиться в клубе и смотреть на выступление творческой бригады.

Ань Гоминь (по прозвищу Гоминьдан), который играл в агитбригаде на аккордеоне, страдал сильной близорукостью. Во время чтения он подносил газету к самому кончику носа, и тот, кто не знал, в чем тут дело, мог подумать, что он к чему-то принюхивается. Чтобы выступать на сцене с аккордеоном, он должен был знать все ноты наизусть. Однажды он забыл ноты и решил опустить голову и посмотреть на пюпитр, но в результате, так и не рассмотрев ноты, уткнулся в него носом и перевернул.

Ань Гоминь был из тех людей, которые крайне интересовались информацией из тайных источников и важными государственными делами. Он частенько собирался по ночам со своими закадычными друзьями и делился с ними новостями, которые в корне отличались от новостей по радио и из газет.

Старик Мо отлично разбирался в положении дел в государственных руководящих кругах и снабжал свои домыслы популярными разъяснениями. Он сравнивал поступки некоторых горожан с деятельностью крупных фигур, о которых часто упоминали по радио и в газетах, и высказывал свое собственное мнение. Говорил он красочно и убедительно, не давая слушателям шанса в чем-либо усомниться.

Неизвестно почему, но в кругу друзей Ань Гоминя появился доносчик. Полиция заковала Ань Гоминя в наручники и отправила в город. На допросе он во всём сознался: оказывается, Ань Гоминь самостоятельно собрал полупроводниковый приемник и частенько, борясь с помехами, в одиночестве, в темном углу под покровом ночи с неустановленными намерениями слушал вражеские сигналы.

Этот радиоприемник еще при аресте изъяли как трофей, и он стал неопровержимым доказательством преступления Ань Гоминя.

Ань Гоминь стал в городке вторым после И Ши официально арестованным «действующим контрреволюционером», то есть политическим преступником.

23

Весть о том, что Ню Юньван по прозвищу «Два Пин ка» влюбился в Албанию, вскоре облетела весь городок. Ню Юньван сам по себе, будучи студентом, был достаточно известен. А Албания и вовсе была объектом горячих споров всего населения: ее уродство заставляло скрипеть зубами от злости множество женщин. Ну а обсуждение и распространение сплетен одновременно и о Ню Юньване, и об Албании имело особую ценность.

В то время как женщины, стирающие в устье реки одежду, раздули сплетни о Ню Юньване и Албании настолько, что их роман уже вышел далеко за рамки женитьбы, сами участники этих событий еще не были друг с другом знакомы.

Ню Юньван был моложе Албании на три года, он еще в старших классах средней школы уехал учиться в город, поэтому не имел об Албании никакого представления. И Албания о Ню Юньване тоже практически ничего не знала.

Ню Цзогуань решил, что обнаженная иностранка на картинах его сына – это Албания. По его мнению, в мире существовала только одна некрасивая женщина, а именно та, что была на картинах сына – крайне уродливая Албания.

Ошибочное суждение старика Ню и стало основанием для сплетен женщин в устье реки. Когда Ню Юньван понял все обстоятельства дела, он не знал, смеяться ему или плакать.

Ню Юньван опасался, как бы набирающие обороты кривотолки не навредили ни в чем не повинной Албании, поэтому решил лично сходить к своей незнакомой «возлюбленной» и всё ей объяснить, чтобы не дошло до еще бóльших недоразумений.

Албанию распространившиеся в последнее время сплетни не удивляли, ведь она с детства жила в городке, который питался и развлекался слухами. Если бы женщины городка утратили возможность судачить и сплетничать о том о сем, о мелочах жизни, о мужских и женских грехах, то они лишились бы всякой радости в жизни. Ведь бóльшую часть времени их существования занимали мужнины побои, чередующиеся с перемыванием чьих-нибудь косточек.

Албания великодушно приняла явившегося к ней с извинениями Ню Юньвана – героя амурных сплетен. На участие Ню Юньвана она растроганно ответила снисходительной улыбкой. А стоящий в тот момент перед ней Ню Юньван испытал внезапно внутри себя необычное чувство. По мнению Ню Юньвана, Албания была невероятно красива, она была редкостной в мире красавицей. После этого их неловкого свидания Ню Юньван несколько дней подряд не мог спокойно спать: Албания произвела на него неизгладимое впечатление. Он поклялся самому себе, что обязательно возьмет ее в жены.

Ню Юньван был в душе даже благодарен отцу за его ошибку, а сплетницам – за их небылицы. Так иногда неправда вдруг становится правдой.

24

То, что Ань Гоминя осудили за «тайное прослушивание вражеских радиостанций», не вызвало предполагаемого потрясения. Крестьяне городка, горячо интересовавшиеся политикой, продолжали частным образом распространять сенсационную информацию из тайных источников.

Одна из таких надежных новостей – о том, что вот-вот разразится мировая война – в качестве большого секрета облетела весь городок. В каждом дворе приняли конкретные меры по воплощению в жизнь высочайших директив – о подготовке к войне и сборе запасов продовольствия на случай голода.

В результате многократно проведенного анализа, которому предавались под тусклым светом лампы несколько «непрофессиональных политиков» городка, удалось точно определить время, в которое разразится война, а также регионы и цели, по которым вражеское государство в первую очередь нанесет удар.

Эти «политики» с полной уверенностью утверждали, что Америка, Япония и СССР одновременно откроют огонь по Китаю с моря, и первым под ударом окажется городок Хулучжэнь. А один из них на основании своих познаний в военном деле определил, что первая бомба попадет точнехонько на вершину горы Хоушань (Тайшань). Раз это господствующая высота Хулучжэня, то ее захват имеет крайне важное стратегическое значение.

Семьдесят лет назад, во время русско-японской войны, рядом с городком уже разворачивалась ожесточенная битва – на горе Хоушань до сих пор можно было отыскать оставшиеся с той поры осколки артиллерийских снарядов. Поэтому, как показывает история, чтобы напасть на Китай, Америке, Японии и СССР прежде всего нужно было захватить этот маленький городок.

На основании вышеприведенных результатов анализа и их оценки, эти политики тут же начали копать у себя в домах или во дворах подземные ходы. Другие дворы подхватили эту акцию, и в итоге в нее оказалось вовлечено всё население городка. В каждой семье и стар и млад, и мужчины и женщины от зари и до зари копали без остановки. Хулучжэнь за одну ночь превратился в большую стройку.

Еще одно сообщение тайных источников оповещало о том, что вражеские военные корабли уже вышли в море и подошли к городку на расстояние менее двадцати морских миль. Кто-то тотчас же представил этому доказательства, сообщив, что вчера в соседней деревне одна баба копала у моря моллюсков и ее избил японский солдат. Чем дальше все это слушали, тем больше боялись и уже хотели разом вырыть траншею глубиной в сто метров. Позабыв о еде и питье, они изо всех сил копали вглубь до тех пор, пока не докопали до подземного ручья.

Семью Ню Цзогуаня будто бы вовсе не ужасала перспектива мировой войны, которая вот-вот должна была разразиться. С тех пор как Ню Юньван увидел Албанию, он полностью погрузился в мир любовных грез. Жена паралитика Ваня уговаривала его поскорее вырыть себе укрытие, но он говорил:

– Чего бояться? Когда явятся японские черти, я буду с ними драться насмерть.

Жена паралитика Ваня возмущалась хвастливостью Ню Юньвана:

– Ишь, с японскими солдатами он драться собрался! Фи, я думаю, он у себя подземный ход не роет, потому что хочет, когда японцы придут, предательски перейти на их сторону. Форму, которую старик Ню в молодости носил, ему выдали японцы. А еще он умеет говорить по-японски «здравствуйте», а звучит это очень противно.

25

Поначалу Ню Юньван хотел обратиться за помощью к свахе, чтобы та сосватала ему Албанию. По регламенту, установленному старшими поколениями городка, посредничество было обязательной процедурой для заведения любовных отношений. Если при заключении брака сваха отсутствовала, то брак не считался законным. Однако никто не хотел по доброй воле исполнить для Ню Юньвана роль посредника, хотя и была возможность в качестве благодарности получить целую свинью. А всё потому, что, хоть Албания родилась и выросла в Хулучжэне, горожане всё равно не считали ее себе ровней. Ее волосы, цвет кожи, лицо и телосложение, значительно отличающие ее от прочих, были для горожан подтверждением непристойности ее поведения. Мать Албании умерла три года назад, но до самой смерти она так и не смогла избавиться от дурной славы «потаскухи».

Ню Юньван, как-никак, два года учился в Пекине в университете, он был одним из редких в городке людей, обладавших большим кругозором. Поэтому, столкнувшись с невозможностью найти сваху, он набрался храбрости действовать самостоятельно. Он написал Албании письмо и лично отдал его ей в руки. Албания кисло улыбнулась, что означало отказ. В душе Ню Юньвана давно уже бушевало пламя, и поэтому отказ Албании не только не охладил его, а напротив, оказал на любовь Ню Юньвана такое же действие, как масло, подлитое в огонь.

Он не только написал своей избраннице письмо, но еще и сочинил для нее сто с лишним стихотворений. Такой способ добиваться любви в захолустном городке Хулучжэне мог считаться беспрецедентным новшеством.

Ню Юньван практически каждый вечер слонялся вдоль ограды двора Албании. Допев песню «Уральская рябинушка», он принимался за советские песни «Тройка» и «Подмосковные вечера». Албания казалась ему чувственной и романтичной русской девушкой.

В конце концов его песни тронули Албанию. Однажды ночью она отворила ворота и вылила на пребывавшего вне себя от радости Ню Юньвана целую кастрюлю рассола.

26

Мировая война, вопреки ожиданиям, так и не разразилась в городке, и предсказатели с их торжественными клятвами переключились на другие прорицания конца Хулучжэня. Теперь они утверждали, что сначала городок накроет цунами, а потом его уничтожит землетрясение.

Кукуруза, гаолян, тыква еще не успели полностью созреть, а люди уже принялись собирать урожай. Осенью того года крестьяне из городка работали даже ночами, при свете фонарей, всеми силами стремясь собрать урожай, способный спасти их от голода, до того, как городок накроет огромная волна цунами высотой в десять метров. Гора Хоушань была самой высокой в Хулучжэне точкой над уровнем моря, и многие горожане поместили на ее вершине свой скарб, провиант, скот и стариков.

Паралитик Вань не мог передвигаться самостоятельно, поэтому в случае цунами его ждала бы неминуемая смерть. Его жена обратилась ко второму брату И, И Баю, третьему – И Цяню, четвертому – И Ваню и младшему – И И, и те еще загодя подняли его на гору, уложив на двери́.

Всю осень на море царили тишь да гладь. Жители городка так и не дождались столь пугавшего их цунами. Когда с неба посыпался первый снег, прятавшиеся на горе люди спустились вниз. Они сочли, что цунами уже не случится, потому что зимой море сковывает лед.

Паралитику Ваню так и не довелось больше вернуться домой. В тот день, когда он спускался с горы, сын (его назвали Вань Жэньтэн) впервые крикнул «Папа!», и он, испытывая смешанные чувства, так разволновался, что свалился с поднятой вверх двери и покатился кубарем под откос, упав в конце концов в земляной колодец глубиной более десяти с лишним метров – заброшенную траншею.

У жены паралитика Ваня не было возможности устроить погребальную церемонию, поэтому она попросила братьев И закопать его в этой траншее, которая таким образом стала паралитику Ваню могилой. Поэтому односельчане говорили, что в Хулучжэне одному только паралитику Ваню суждено увидеть загробный мир: ведь он похоронен глубже всех.

Цунами так и не пришло, но слухи о землетрясении не прекратились. Спустившиеся с горы люди всё же не решались спать у себя в домах. Во всех дворах, а также прямо посреди улиц, на огородах возводили простенькие навесы, в которых жили и в дневное, и в ночное время.

Той холодной зимой, когда в любой момент могло произойти землетрясение, пыл Ню Юньвана наконец-то растопил лед в сердце Албании.

27

Когда Ню Юньван с ног до головы был облит грязным, вонючим рассолом, он ворвался к Албании в дом и свирепо залепил ей звонкую пощечину. Албания, сжав руками пылающее лицо, разрыдалась. Она вцепилась в собиравшегося уходить Ню Юньвана и согласилась вый ти за него замуж. По мнению Албании, ни любовные письма, ни романтические стихи, ни берущие за душу песни не могли сравниться по силе с этой пощечиной. Не ударив женщину, мужчина Хулучжэня не мог расчитывать на ее расположение. Албания велела Ню Юньвану снять промокшую насквозь одежду и взялась стирать ее, утирая слезы. Той ночью Ню Юньван не вернулся домой: только с рассветом он надел высохшую на печи у Албании одежду.

Ню Юньван возвел для Албании временное убежище рядом с шалашом семьи Ню. Пикантные подробности отношений Ню Юньвана и Албании теперь стали известны всем. Как бы Ню Цзогуань ни охал и ни ахал, он не мог ничего придумать. Сын вырос и уже не подчинялся отцу, к тому же темное пятно на прошлом Ню Цзогуаня – а именно то, что при правительстве японских марионеток он был почтальоном в форменной одежде, – несомненно, оказало негативное влияние на брачные перспективы сына. Отец смирился: ведь для ребенка с таким происхождением в принципе найти себе хоть какую-то невесту – это уже неплохо. Старик Ню постепенно примирился с действительностью.

Городское бабье тоже сочло, что этот брак вполне закономерен. То, что спелись сын негодяя и дочь потаскухи, подтвердило справедливость старой поговорки: «Рыбак рыбака видит издалека». Мужчины говорили, что Албании вообще не следовало выходить замуж, ну а если уж и выходить, то только за такого никчемного человека, как Ню Юньван. Ню Юньвана эти ядовитые слова совершенно не трогали. Про себя он думал: «Да вам, жабам, никогда не заполучить такую лебедушку».

28

Ню Цзогуаню не удалось пережить ту зиму. Температура в шалаше была слишком низкой, она никогда не поднималась выше нуля. Однажды утром Ню Юньван позвал отца завтракать, но, сколько бы он ни кричал, никто не отзывался. Он толкнул отца рукой и обнаружил, что тот уже окоченел. Присмотревшись внимательнее, он заметил, что у того уж и борода покрылась льдом.

Ню Юньван хотел одеть старика в подходящее погребальное одеяние, перерыл весь дом, но так и не нашел ничего без прорех. В конце концов он отыскал ту форменную одежду, которую отец носил в бытность почтальоном, и надел ее на отца. Вдруг ему показалось, что эта форма действительно очень необычна и выглядит крайне респектабельно.

Проводив отца в последний путь, Ню Юньван слегка убрался в оставшемся от старика трехкомнатном доме с дырявой черепичной крышей и наклеил на стены свои картины.

Когда пришла весенняя пора, уполномоченные высокопоставленные лица развенчали лживые сплетни об угрозе землетрясения. Ню Юньван и Албания сыгра ли свадьбу.

Прошел еще один месяц, и в городок прибыл целый грузовик молодых парней и девушек. Ню Юньван знал, что это – образованная молодежь. «Образованная молодежь отправляется на работу в сельские районы, чтобы перевоспитываться крестьянами-бедняками и наименее состоятельными середняками»; «широкие просторы и большие перспективы» – в этих словах заключалась подлинная цель приезда образованной молодежи в Хулучжэнь. «Пункт образованной молодежи» учредили на западном берегу, в двух новеньких домах с черепичными крышами.

Взоры всех местных жителей были прикованы к группе приезжих горожан. Эти люди были родом из крупного города, а не из маленького уездного городка. И хотя жители Хулучжэня считали себя «городскими» и презирали жителей окрестных деревень, перед приехавшими из большого города они утрачивали этот свой неизвестно откуда взявшийся гонор. Они завидовали городским, их манило городское изобилие, но в то же время они относились к ним с ревностью и часто втихомолку посмеивались над тем, что сами они, жители Хулучжэня, называют земляной картофель бататом. Им казалось, что на самом деле горожане тоже очень «примитивны», их девушки не носят ярких нарядов и одеваются, словно вдовы или монашки – не в серый, так в черный – слишком уж простенько.

Некоторым жителям Хулучжэня образованная молодежь сразу же пришлась не по душе, и одним из таких жителей был Чудовище И. Он не мог понять, зачем каждое утро эти молодые люди встают в рядок и принимаются чистить у себя во дворе зубы, взбивая во рту белую пену. «Они что же, говно едят, зачем надо зубы чистить?» – тихонько бормотал себе под нос Чудовище И.

29

Количество интересующихся политикой в Хулучжэне постепенно сократилось. Три крупнейших предсказания о войне, цунами и землетрясении оказались развеяны, как дым. Некоторые деятельные люди пытались отыскать новую жизненную надежду, и И Бай был представителем как раз этой группы. Он еще в детстве куда больше интересовался наукой, нежели сельскохозяйственными работами, и мечтал облететь вокруг Земли на самолете.

На самом деле он был не единственным человеком в городке, в чьей голове возникала подобная мысль. Еще когда паралитик Вань был жив, он частенько собирал из больших и маленьких деревяшек, которые откалывал столярным инструментом от обеденного стола и серванта, так называемую «модель комбайна». Паралитик Вань считал это своим уникальным, единственным в своем роде, великим изобретением и надеялся, что какой-то сведущий человек по этой модели изготовит невиданный во всём свете передовой механизм.

Страсть жителей Хулучжэня к научным изобретениям проистекала из случившегося некогда «Большого скачка». Мужчины и женщины, стар и млад со всего городка, чтобы откликнуться на романтический призыв к «Большому скачку» в металлургии, самоотверженно штурмовали научные рубежи, пытаясь разработать высокопродуктивные и качественные технологии и оборудование для сталеварения. Они изобрели большие кузнечные мехи, которые могли раздвинуть только два крепких быка и рычаг тяги которых могли повернуть только четырнадцать сильных мужчин. После того как эти кузнечные мехи запустили в эксплуатацию, они раздавили по неосторожности забравшуюся в них рыжую собаку, а больше никакого эффекта не дали.

Когда его старшего брата И Ши схватили, а отца, Чудовище И, подвергали критике, И Бай в одиночестве прятался в боковой комнатке и воодушевленно занимался научными исследованиями. Он отказался от намерений стать пилотом и решил спроектировать способную спуститься в глубины океана подводную лодку. Он собрал коробки из оцинкованного железа, разбитые деревянные рейки, моток рваной веревки, отработанные аккумуляторы, тюбики от зубной пасты и ржавые гвозди и провозился с ними два с лишним года, после чего признал провал своего замысла. Из своего провала И Бай извлек следующий урок: «Этих материалов было недостаточно, к тому же мне не хватало отвертки; в противном случае я бы уж давно спустил лодку под воду». Так он говорил своему младшему брату И И.

30

В городке организовали серию разных по форме просветительских мероприятий по классовому сознанию под названием «вспоминаем о минувших горестях и думаем о грядущих радостях». Эти мероприятия были ориентированы на приехавшую в сельскую местность образованную молодежь и часть городской молодежи, которая демонстрировала негативную тенденцию «не знать своего счастья» и «не ценить имеющегося». Селяне изготовили из заплесневелой мякины и гнилой зелени полусырые «пирожки на пару», обваляли их в травяной золе и раздали горожанам, которые обычно жаловались, что хлебцы из кукурузной муки застревают в горле. Их заставили сесть в круг по периметру навозной ямы, в которой производственная бригада заготавливала удобрения, и, глядя на кишащие в ней белые личинки, жевать эти полусырые и измазанные в золе «памятные пирожки» из мякины. Молодежь водили в страшное и сумрачное место – запустелую отмель за пределами городка, чтобы они насмотрелись вдоволь на усеивающие всё вокруг непогребенные кости; это была «общая могила», последнее пристанище темного народа старого общества.

Приезжие и жители городка совместно организовали выставку классового просвещения: в клубе разложили вонючую окровавленную одежду, бичи, черепа, а также виселицы, «тигровые скамьи» и другие орудия пыток; все стены увешали агитплакатами, на которых богатые помещики и изменники-приспешники избивали простой люд. Негодяи на плакатах казались дьяволами и демонами, а в глазах слабых и беспомощных угнетаемых горел бунтарский огонь, и они крепко сжимали кулаки. Эти картины, как и большие плакаты с лозунгами «не забывайте классовую боль, крепко помните о кровной мести», вышли из-под кисти Ню Юньвана. Один за другим проводились митинги под лозунгом «помним о прежних горестях, думаем о будущих радостях». Однажды жаловавшийся на тяготы своей жизни человек заговорил о том, как голодал в три неурожайных года, и невольно разрыдался во весь голос. Присутствующих это глубоко тронуло, и место проведения митинга в тот же миг наполнилось стонами множества рыдающих.

Ведущий этого собрания тут же осознал серьезность проблемы и поспешил обратиться к старому отцу Сунь Чжишу, чтобы тот вышел на сцену и спас положение. А старик оказался удальцом. Он поднялся на сцену и смог парой фраз переменить всеобщее настроение: «А сегодня я пью отварной рис и ем вино: долой Америку!», после чего молодцевато сошел со сцены. Народ перестал плакать, внезапно разразившись дружным хохотом.

31

И Бай отказался от плана смастерить подводную лодку и теперь целыми днями проводил время с образованной молодежью на их «станции». За несколько месяцев такой жизни он не научился ничему путному, зато перенял у горожан городскую манеру речи. А его домашним, в особенности Чудовищу И, всё меньше был по нраву этот непутевый сын, который, еще не покинув родного города, уже отказался от родного говора.

Нарочитая шепелявость И Бая вызывала неудовольствие у многих жителей городка. Их уши были совершенно непривычны к этим чудаковатым интонациям, а в исполнении второго сына семьи И, родившегося и выросшего в Хулучжэне, столь странные звуки резали слух настолько, что по коже бежали мурашки. На деле-то всем было невдомек, что за тайна за этим стояла. И Бай влюбился: он полюбил представительницу городской образованной молодежи – Бай Вэйхун. С влюбленными парнями часто происходят странные перемены, и изменения в И Бае проявились в этом «акценте».

Помимо акцента он обнаружил еще кое-что общее, что связывало его и Бай Вэйхун, – чтение. Они всё больше сближались во всём – от содержания бесед до акцента, и в итоге у них сформировался единый язык общения. И Баю нравилась Бай Вэйхун, нравилась до смерти. Он то и дело забегал на станцию образованной молодежи, вроде как к тамошним парням, но на самом деле – чтобы тайком приблизиться к Бай Вэйхун. Он брал у нее на время книги, начиная с запрещенной «Дамы с камелиями», обернутой в обложку «Избранных произведений Мао Цзэдуна», и заканчивая рукописной копией «Пары расшитых туфелек». Вот так, возвращая одну книгу и беря следующую, он общался с ней некоторое время. Она даже подарила ему свой драгоценный блокнот в пластиковой обложке, в который переписывала афоризмы о любви. И Бай, опьяненный размывающей границы реальности любовной стихией, зазубрил афоризмы о любви из подаренного Бай Вэйхун блокнота наизусть. Однажды вечером, когда на небе светил ясный месяц, И Бай не смог совладать с внезапно охватившим душу порывом и невольно пришел к тем двум знакомым домам с черепичными крышами – станции образованной молодежи – в надежде на чудо случайной встречи. И чудо действительно произошло. Стройная, изящная фигурка Бай Вэйхун виднелась под большим деревом неподалеку. Сердце И Бая бешено забилось, и он ринулся прямо к ней. Рядом с Бай Вэйхун, прислонясь к дереву, стоял еще один человек, в военной форме. Бай Вэйхун представила их друг другу, сказав И Баю, лицо которого при этом исказилось от изумления, такие слова: «Это мой жених, он возвращался из командировки и по пути заехал повидать меня». И Бай едва не потерял сознание. С того вечера его говор вновь стал таким же, как у всех жителей Хулучжэня.

32

После того как в городке завершилось движение «вспоминаем о прежних горестях, думаем о будущих радостях», в моду вошли соревнования поэтов. Старческие руки, которые были привычны к лопатам и навозным вилам, взялись за перо, и все крестьяне городка, от мала до велика, превратились в поэтов. Хотя в Хулучжэне было много дураков, но оказалось, что и дураки умеют соблюдать ритм и рифму. Например:

Кадры здесь воруют! Бухгалтера – гребут,

Массы же народные суму большую шьют.

Деревня – на деревню, а двор глядит на двор,

На кадры масс народных упал тяжелый взор.

Или:

На работе бьют баклуши, от поноса пуст живот.

Продрищусь четыре раза, и – конец дневных работ.

Случались и стихотворения, содержащие глубокий философский смысл. Вот, например:

Хорошо, коль живы и отец, и мать!

Но самим нам надо, братцы, выживать.

Или:

Как супруги ни были б дружны,

Могут быть судьбой разлучены.

Таких рифмованных народных поговорок и пословиц в городке было много, они и стали литературной основой для широко развернувшихся поэтических баталий. А призывы вышестоящих инстанций к мобилизации и политика поощрения, предполагавшая обмен стихотворений на трудодни, пробудила в жителях городка творческий пыл и дала толчок их небывалому вдохновению. Поэтические соревнования проводили во всех селах и деревнях; говорили, что на знаменитой родине поэзии, в Сяоцзиньчжуане, повсюду – поэтические арены, а каждый человек – поэт. Во время официальных соревнований явно был выражен политический, революционный характер декламируемых стихотворений, например:

Мы, крестьяне, как топнем ногой –

Нас убоится монстр любой!

Эй, крестьяне, ударим-ка все разом –

Империализм накроем медным тазом.

Или:

Хулучжэнцы решительны и не падают духом.

Имперьялизму врежем, и он – рухнет.

Поэтические соревнования проводились каждый день, и горожане так навострились писать стихи, что даже в обычной жизни говорили в рифму. Утром, при встрече, один приветствовал другого так:

Ни свет ни заря! Старина Цао!

Куда ты так рано, Старина Цао?

А другой отвечал:

Сейчас не до шуток, друг Гао!

Сынок мой болеет, друг Гао!

Спешу я в Цяньцзе – в этом пункте

Дадут мне лекарство в медпункте.

А командир производственной бригады, раздавая членам бригады работу, так и сыпал прибаутками:

Чудовище И, а Чудовище И!

Бери сыновей – борозду попаши!

Если сегодня не справишься,

Завтра туда же отправишься.

33

И Бай перестал бегать на станцию образованной молодежи на западный берег: Бай Вэйхун нанесла колоссальный удар по его чувствам, да и в моральном отношении он тоже испытал потрясение. Он пребывал в бреду, не понимая, когда день, а когда – ночь, тихонько бормоча себе что-то под нос, и лишь спустя два с лишним месяца постепенно пошел на поправку.

Чудовище И волновался и сердился, опасаясь, как бы его второго сына не постигла судьба старшего – И Ши. Он повсюду тайком выведывал, нет ли где предсказывающих судьбу и усмиряющих духов, способных отвести беду, и являлся под покровом ночи и к замужним женщинам, и к вдовам. На деньги, которые он наскребал по сусекам, он покупал им по килограмму печенья да по паре банок фруктовых консервов и украдкой молил о помощи всяческих знахарок. В те годы такого рода суеверия были строго запрещены, так что Чудовище И, ища способы излечить сына, рисковал повторно нарваться на критический разбор и распрощаться с жизнью.

Одна знахарка, богиня-удав, сказала ему: «На обратном пути пройди десять верст на юго-восток, как наткнешься на рытвину, остановись, отбей вперед три поклона, потом сожги несколько бумажек, и сын твой очнется». Чудовище И поспешно прошагал десять верст на юго-восток, там действительно нашлась рытвина, в которой какая-то семья заготавливала себе компост. Но он, нисколько не смутившись, запрыгнул прямо в выгребную яму, отвесил три поклона и сжег бумажки, провоняв с ног до головы. Другая, лиса-оборотень, сказала: «У тебя дома чан не на том месте стоит, возвращайся да передвинь его». Чудовище И всю ночь напролет, пыхтя и кряхтя, передвигал чан, в результате по неосторожности разбил его и растянул себе поясницу; пришлось ему, ворча, пролежать на печи десять с лишним дней, прежде чем он вновь смог встать на ноги. А еще одна, богиня-заяц, сказала: «У тебя в свинарнике один камень в оградке не на том месте лежит, надо бы переставить». Чудовище И, не дожидаясь, когда заживет поясница, взялся сносить оградку свинарника, в результате чего купленный несколько дней назад поросенок сбежал, а упавший с оградки камень свалился ему прямо на стопу, да так, что от боли он переменился в лице и отчаянно закричал. Когда Чудовище И, прихрамывая, заново возвел оградку вокруг свинарника, душевное самочувствие И Бая заметно улучшилось. В глубине души старик И еще сильнее уверовал в магическую силу этих знахарок. Он вновь купил несколько цзиней[9] печенья и отправился поблагодарить этих великих богинь, которые спасли И Бая в минуту крайней опасности. И Бай и не подозревал о чудесных методах лечения, к которым прибегнул его отец. Ему лишь казалось, что на сердце лежит тяжелый камень, и это продолжалось до тех пор, пока он однажды во сне не пукнул, проснувшись при этом от испуга. После этого он почувствовал себя намного лучше, и камень с его сердца упал.

34

Еще одним изысканным развлечением, которое интересовало хулучжэнцев даже больше, чем поэтические соревнования, был просмотр и участие в выступлениях, которые часто организовывала творческая агитбригада, сформированная из прежней театральной труппы. За счет участия городской образованной молодежи произошли перемены в составе музыкальных инструментов оркестра агитбригады. На сцене начали появляться скрипка, виолончель, саксофон и другие иностранные штуковины. Благодаря этому удалось повысить уровень «военного оркестра», в котором упор делался на эрху, юэцинь и аккордеон, а для аккомпанемента использовались зурна и барабаны. Несмотря на то, что члены творческой агитбригады не были профессионалами, их часто привлекали к участию в различных художественных фестивалях уезда. Под предлогом репетиций они могли быть освобождены от таких тяжелых работ, как террасирование полей и капитальное строительство на селе. За репетиции и выступления артистам точно так же засчитывали трудодни и в полном объеме выдавали пайки; к тому же они могли одеваться в более красивую, более диковинную одежду, нежели обычные крестьяне из городка. Эти многочисленные привилегии привлекали толпы юношей и девушек городка. Они наперебой, пустив в ход все средства, просили мастеров взять их в ученики, чтобы получить возможность втиснуться в агитбригаду. Поэтому в Хулучжэне, известном своими музыкальными традициями, началась новая мода на пение и музицирование.

И Цянь и И Вань тоже не захотели оставаться в тени и начали уламывать своего отца, Чудовище И, чтобы тот позволил им обучиться игре на музыкальных инструментах. Семья И была очень бедной, такие заморские инструменты, как скрипка и труба, были им не по карману. В итоге И Цянь научился играть на губной гармошке, а И Вань – на флейте. Одновременно с двумя братьями музыкальной науке учились в городе еще три – четыре десятка человек; среди них были восемь – девять девочек, которые учились танцам у представительницы образованной молодежи в агитбригаде – Бай Вэйхун.

Вдруг в городке «все пустились в пение и пляс, повсюду зажурчали бурные ручьи». В доме культуры, под большими деревьями, на обеих сторонах излучины реки, в крестьянских дворах звучали музыка и песни, царили радость и веселье. Вечерами звуки трубы, флейты, циня, мужские и женские голоса, собачий лай и куриное кудахтанье, супружеская брань и детский плач сливались воедино: они то затихали, то вспыхивали вновь, создавая уникальную симфонию сельской ночи в Хулучжэне.

35

На второй год после женитьбы у Ню Юньвана и Албании родились двойняшки, да еще и разнополые – мальчик и девочка. Стирающие в излучине реки одежду женщины снова принялись хаять Албанию. Они пустили слух, будто Албания всё больше становится похожа на нечистый дух: ведь она умудрилась сразу «двух щенков нагулять». От курицы, которая несет яйца с двумя желтками, добра не жди, она может навлечь на человека беду, о чем жителям городка было известно издревле. Если курица снесла яйцо с двумя желтками – это недобрый знак, и если женщина родила двойню, это тоже не предвещает ничего хорошего. Люди слепо верили в то, что должно случиться какое-то несчастье, и, конечно, произойти оно должно было именно с непосредственным виновником события – Албанией.

Часто в нашей жизни желания расходятся с действительностью. Весть о том, что Ню Юньвана приняли на работу на уездной радиостанции, жители городка восприняли очень радостно, ведь деревенские жители только мечтать могут о том, чтобы попасть на работу в город!

Кучковавшиеся в излучине реки женщины негодовали: они не верили, что для «курицы, снесшей яйцо с двумя желтками», всё закончится хорошо. Сговорившись, они стали повсеместно распространять лживые слухи о том, что Ню Юньван якобы закрутил в городке с одной дикторшей интрижку. Они разнесли эту весть во все стороны, да еще и приплели к этому, что якобы кто-то из городка ездил в большой город и там своими глазами видел, как Ню Юньван гуляет под ручку с этой женщиной.

Албании, которая осталась дома одна, приходилось и приглядывать за двумя детьми, и работать на земле. Сплетни о том, что ее муж завел интрижку на стороне, так взволновали ее, что она не находила себе места и не знала покоя. Каждый раз, когда из рупора раздавался слащавый голосок дикторши, работавшей на уездном радио, Албания была эмоционально так взбудоражена, что частенько принималась бить чашки и плошки и даже избивать до жалобного плача детей.

Два месяца спустя, когда вся кухонная утварь в доме уже была перебита без остатка, Ню Юньван решил навестить родных и приехал домой. Албания ни в какую не соглашалась отпустить его обратно в город. Как бы жалобно Ню Юньван ее ни уговаривал, она не желала пойти ему навстречу. Она пригрозила, что, если он опять поедет в город, она утопит обоих детей в колодце. При этом Албания остервенело уставилась на своего мужа, и взгляд ее исполнился ужасающей свирепости. Ню Юньван уступил, и Албания посадила его под домашний арест. Так разрушилась мечта Ню Юньвана о том, чтобы стать жителем большого города. Когда впоследствии он узнал о коварной клевете женщин, толпящихся в устье реки, то от злости аж подпрыгнул. Вечером того же дня он спросил у Албании, красив ли голос у дикторши уездного радио. Жена ответила:

– Голос у нее слащавый, сразу понятно, что она – профессиональная соблазнительница.

Ню Юньван вперился остолбенелым взглядом в Албанию и отчетливо произнес:

– Эта дикторша – паралитик, она ведет эфир, сидя в инвалидном кресле.

36

Сын И Ши, единственный внук рода И – Вань Жэньтэн – потихоньку подрастал, слушая в объятиях матери местные народные байки (в основном это были истории о чудовищах). К своим шести – семи годам он уже мог бегло пересказывать своим друзьям интересные истории, которые услышал от своей матери, и даже приукрашивать их. Больше всего малыш Вань Жэньтэн любил историю под названием «Ароматный пердеж». Это была классика: байку очень хорошо знали несколько поколений жителей Хулучжэня. Вань Жэньтэн часто пересказывал ее своим товарищам.

«Жили-были два брата, мать и отец их рано умерли, старший брат был дураком, а младший – очень сообразительным. Старшему брату не удалось найти невесту, а младший женился. Жена младшего брата презирала дурака, заставляла его больше работать и кормила объедками. Сколько бы работы ни сделал глупый старший брат, жена младшего всё равно была недовольна, и в конце концов выгнала его жить в кладовку. Однажды дурак сплел корзину и повесил ее под карнизом, приговаривая: “Прилетит с востока птичка, снесет яичко, прилетит с запада птичка, снесет яичко”. В корзину то и дело прилетали птицы, и вскоре она наполнилась яйцами. Глупый старший брат сварил себе целый котел яиц и стал есть их вместо риса. Когда жена младшего это увидела, ее стала грызть зависть, и она, наступив на горло своей гордости, попросила того дать ей на время эту “волшебную корзинку”. Старший брат одолжил ей корзинку, она поспешно повесила ее у себя под карнизом и с нетерпением крикнула: “Прилетит с востока птичка, снесет яичко, прилетит с запада птичка, снесет яичко”. Тут же налетели птицы и принялись наперебой гадить ей на голову. Выйдя из себя, жена младшего брата разорвала корзинку на прутья и сожгла ее в печи. Когда глупый старший брат закончил работу на горе и вернулся домой, он попросил жену младшего брата вернуть ему корзинку, но она ответила: “Я ее разорвала”. Старший брат спросил: “А куда ты дела прутья?” Она сказала: “В печь засунула и сожгла”. Глупый старший брат, проливая слезы, полез в печь искать корзинку, но она уже давно сгорела. Тогда он взял палку, начал тщательно ворошить кучку пепла и, наконец, обнаружил в ней соевый боб. Глупый старший брат съел боб и вскоре почуял, что пускает газы. Он принюхался: “Как приятно пахнет!” Он слыхал, что люди пердят вонюче, и не думал, что пердеж может быть таким ароматным. Тогда дурак начал повсюду пускать газы, аромат которых действительно зачаровывал. Не было отбоя от богачей, которые приходили к нему, умоляя пернуть, и за большие деньги приглашали дурака в свои роскошные хоромы, чтобы тот пускал ароматные газы в светелках девиц, спальнях барынь, платяных шкафах и комодах. Оказывая такие услуги, дурак разбогател.

Когда жена младшего брата об этом узнала, она чуть не лопнула от зависти. Она попросила старшего брата научить ее, как разбогатеть. Дурак подробно поведал ей о секрете своего успеха. “Чего же в этом сложного?” – по думали младший брат с женой. Раз уж одним соевым бобом можно столько денег заработать, то мы нажарим целый котел бобов и набьем ими животы, а потом запьем холодной водой и тогда уж обретем большое богатство. Так и поступили эти супруги-сребро люб цы. Муж наелся, напился и давай зазывать клиентов с улиц: “Пускаю ароматные газы! Если хотите понюхать в своем доме ароматный пердеж, приглашайте меня!” Сразу же набежали люди и начали наперехват тащить его к себе домой. Потом подъехал один чиновник и, не говоря лишних слов, отнес его на паланкине к себе домой, закрыл в платяном шкафу и велел ему попердеть от души, а уж после он его наградит. В животе у младшего брата уже давно бушевала буря, он поднатужился и выдавил из себя всё, на что был способен, в результате чего комнату наполнила отвратительная вонь. Хозяин ужасно разозлился, навалял ему тумаков, а потом приказал слугам заткнуть деревянной пробкой его “выхлопное отверстие”…»

Вань Жэньтэн рассказывал эту историю всё бойчее и бойчее и так смешил взрослых и детей городка, что они хохотали, держась за животы.

37

Когда образованная молодежь с западного берега начала возвращаться в большой город, постепенно стало очевидным значительное сокращение количества кур, уток, гусей и собак в Хулучжэне. Это городская молодежь, которая обладала большими знаниями, нежели селяне, в процессе перевоспитания крестьянами-бедняками и наименее состоятельными середняками освоила многие навыки выживания. Они привезли в Хулучжэнь научные знания, искусство, научили жителей пользоваться тайными источниками информации, привили им хороший вкус (в основном речь идет о манере одеваться и подбирать аксессуары), а также полезные навыки гигиены, среди которых стоит особо отметить привычку чистить зубы. Однако в то же время они частично переняли у горожан местные варварские обычаи, невежественные суеверия, бережливость, трудолюбие, скупость и алчность – одним словом, они воровали местных кур, уток, гусей и собак. Когда сносили центр образованной молодежи, жители городка обнаружили в погребах под теми двумя домами с черепичными крышами (ранее они служили укрытиями на случай войны) шкуры и кости кур, уток, гусей, собак, свиней, баранов, ослов и другой домашней живности и наконец-то поняли, кто это всё воровал. Они и прежде подозревали во всём образованную молодежь, но никак не могли отыскать неопровержимые доказательства. Теперь же всё было кончено: образованная молодежь уехала, оставив после себя пустые дома.

В городке вновь появились дурак И Ши и Ань Гоминь. Их обоих освободили досрочно. В тот день, когда И Ши вышел из тюрьмы, ему как раз исполнилось тридцать лет. В ту пору, когда возвратился И Ши, городской репродуктор целыми днями передавал модную в то время новую песню со словами: «В октябре доносятся громы, восемьсот миллионов жителей Поднебесной поднимают драгоценные кубки. Это радующее сердце вино с насыщенным вкусом прекрасно, можно выпить десятки тысяч чарок и не опьянеть». После возвращения старшего сына Чудовище И целыми днями ходил навеселе и возражал репродуктору: «Да будет хвастаться! Ишь ты, “можно выпить десятки тысяч чарок и не опьянеть”! А как по мне, так тебе меня не перепить, от пяти стаканов свалишься, а еще про десятки тысяч чарок заливаешь!»

38

Вдова паралитика Ваня уже шесть лет блюла верность почившему мужу и замуж за другого не выходила. И Ши сидел в тюрьме уже десять лет, но всё это время душа вдовы не знала покоя. Она чувствовала немые упреки и стыд, терзалась и зачастую не смела на публике поднять голову. Возвращение И Ши принесло ей новые страдания и страхи. Вдова боялась, как бы И Ши и другие братья из семьи И не решили свести с ней счеты. Она сочувствовала И Ши, но при этом не хотела жить с таким дураком. Но Вань Жэньтэн был сыном И Ши, этот секрет все в городке знали. Она ни в коем случае не могла позволить семейству И отобрать у себя сына, ведь он был для нее единственным утешением в жизни. Вань Жэньтэн не только любил рассказывать причудливые смешные истории, но и мастерски травил анекдоты, от которых люди хохотали до упаду. Хоть ему было всего десять лет, говорил он гладко и отличался быстрой реакцией. Он сочинил множество анекдотов про то, какие глупости творил И Ши в детстве и какую ерунду тот болтал, включая и широко известную историю о том, как И Ши, считая братьев, заодно посчитал и своего отца – Чудовище И. Вернувшись домой, И Ши уже больше не слонялся где ни попадя, а каждый день поднимался спозаранку и принимался мешать раствор и лепить заготовки из глины. Всегда, кроме тех случаев, когда он ел, спал, или на улице шел дождь, он занимался одной и той же работой.

И Бай после той памятной неудачи с Бай Вэйхун, любовные отношения с которой у него вроде бы и состоялись, а в то же время вроде бы и не состоялись, погрузился в чтение книг и девушками больше не увлекался. Он стал замкнутым и отрешенным, не интересовался ни крупными, ни мелкими событиями, происходившими в городке, и, казалось, совсем не замечал их, а к чужим радостям и восторгам часто относился с пренебрежением. Многие жители городка стали и его тоже называть Чудовищем И, говоря, что он еще более чудаковатый, чем его отец. Вдова паралитика Ваня, не совладав с терзавшими ее муками совести, в конце концов всё же пришла с сыном Вань Жэньтэном к дому семьи И. Она решила выйти замуж за И Ши, чтобы отблагодарить его и компенсировать несправедливо выпавшие на его долю унижения и страдания. И Ши не обратил на нее внимания и продолжал складывать высохшие кирпичи. Поступок вдовы паралитика Ваня растрогал всех в семье И от мала до велика, и они велели И Ши проявить участие к этой женщине и ее сыну. Дурак И Ши сказал:

– Кто она такая? Как мне на ней жениться, если я с ней не знаком?

Вань Жэньтэн со слезами сказал:

– Папа, я же твой сын!

И Ши легонько погладил ребенка по голове и ответил:

– Эх ты, постреленок. У меня ведь жены нет, откуда же сыну взяться?

39

Братья И Бай, И Цянь, И Вань одновременно поступили в университет – эта новость произвела в городке эффект разорвавшейся бомбы. Ее принесли отнюдь не сплетницы, которые стирали в излучине реки одежду, а городской репродуктор, через который транслировали радиоэфир. Из города специально приехал журналист взять у Чудовища И и трех братьев интервью и сделать их фотопортрет. Фотоаппарат у него был не обычный, а с длинным-предлинным объективом. И Ши, стоявший в сторонке и смотревший на длинный объектив фотоаппарата, внезапно, словно что-то осознал, сказал журналисту:

– Да ведь это у тебя «самец»!

Семья И оказалась первой и единственной во всём Хулучжэне, кому восстановление системы единых государственных экзаменов принесло выгоду. В то время жители городка еще не осознавали, какие далеко идущие последствия это событие повлечет за собой. И Бай, И Цянь и И Вань выбрали в качестве специальностей философию, морские перевозки и ветеринарное дело; старика И несколько разочаровало то, что никто из них не захотел выучиться на бухгалтера. То, что третий и четвертый сын занялись морскими перевозками и ветеринарным делом, не вызвало у него возражений, но то, что второй сын, И Бай, выбрал философию, поставило его в тупик. Когда И Бай поступил в университет, ему было двадцать восемь лет. И Цянь и И Вань начали учиться уже после того как женились.

Сунь Чжишу по прозвищу Яичная Скорлупка благодаря каким-то своим связям пробился на службу в полицию. Сперва, когда уездная полицейская часть отправила за ним машину, горожане подумали, что полиция раскрыла дело о том, как «Драчуны» во главе с Сунь Чжишу довели учителя Цуна Большую Челюсть до «самоубийства во избежание наказания». Женщины из излучины реки сказали: «Так ему и надо! Пусть поплатится за свои злодеяния! Теперь-то Яичную Скорлупку наверняка расстреляют, ведь на его руках кровь человека!» Кто бы мог подумать, что не пройдет и нескольких дней, как Сунь Чжишу на полицейской машине вновь вернется в Хулучжэнь, да еще одетый в форму – белую рубашку, синие штаны и фуражку с козырьком. Жители городка сказали: «Опять Яичной Скорлупке черти подсобили». Его полицейская форма выглядела куда внушительнее, чем форма, которую носил Ню Цзогуань, будучи почтальоном.

40

И Цянь и И Вань отправились в город Ухань. Ню Юньван вместе с И Баем поехал в Пекин, в университет. Ню Юньван сказал, что хочет проводить И Бая, но на самом деле он хотел вернуться в университет, где прежде учился, чтобы оформить справку о незаконченном высшем образовании. Благодаря этому документу Ню Юньвана отправили работать преподавателем в уездную среднюю школу, а его жена Албания и их близняшки вслед за ним тоже получили городскую прописку и превратились в настоящих городских жителей.

Вдова паралитика Ваня так и не сумела повторно вый ти замуж, хотя то и дело наведывалась в дом семьи И, обшивая и обстирывая И Ши. Вань Жэньтэн, закончив среднюю школу, пошел служить в армию и тоже надел форму. Потом он научился исполнять сатирические диалоги и стал образцовым членом художественного ансамбля у себя в военной части. И Ши говорил о сыне, что тот «зарабатывает клоунадой».

Красные кожаные сапоги начальника производственного отряда Ван Личжэна на удивление хорошо сохранились и достались по наследству его сыну. И теперь уже его сын ходит под Новый год в этих сапогах по дворам и поздравляет всех с праздником. В глазах горожан эти сапоги были символом власти и высокого статуса, подобно императорскому парадному халату и яшмовой печати: кто их носит, тот, конечно, обладает всей полнотой власти. Поэтому на выборах старосты они проголосовали за сына Ван Личжэна. Многие жители покинули городок. Одни пошли в армию, другие поступили в университеты, третьи отправились на заработки, а четвертые ездили в долговременные командировки и занимались торговлей.

Здание клуба, некогда знакового места Хулучжэня, продолжало существовать, но пришло в негодное состояние и нуждалось в ремонте. В городке построили несколько новых караоке-холлов, а вот количество поющих и играющих на музыкальных инструментах сократилось. А театральный коллектив творческой самодеятельности (творческая агитбригада), который вел свою деятельность полвека, уже давно бесследно сгинул. Та излучина реки, которую считали Рекой женщин, теперь круглый год стояла без воды, и ее забросали мусором. Женщины городка лишились райского места для своих встреч. Народившееся в городке молодое поколение отказалось от политического пыла своих предшественников, и традиция собираться по три – четыре человека и совместно обсуждать государственные дела ушла в прошлое. Больше никто не сидел вокруг стариков и не слушал их бредни – истории про чудовищ, а такие образцы народного творчества Хулучжэня, как история про ароматный пердеж, и вовсе оказались позабыты.

И Цянь теперь работал в компании трансокеанских перевозок. Еще не успев закончить университет, он уже развелся с женой, но вскоре образовал новую «ячейку общества»; его теперешняя жена училась с ним в одном университете. И Вань жил в городе, жена благодаря стараниям мужа тоже стала городской жительницей, и жили они неплохо. Пятый брат, И И, унаследовал отцовское дело, стал бухгалтером, воплотив в жизнь возвышенные идеалы Чудовища И. И хоть он и не носил под мышкой счеты, волосы его всё равно были масляными, хотя он их точно не мазал рапсовым маслом. Старик И был еще вполне бодр и жил вместе с дураком И – своим старшим сыном И Ши. Второй сын семьи И – И Бай – доучился до докторской степени, но так и не женился. Закончив обучение, он остался преподававать в университете. Не прошло и нескольких лет, как он стал профессором. С тех пор, как И Бай поступил в университет и покинул Хулучжэнь, он так ни разу и не приезжал домой. Он говорил, что, по его мнению, Хулучжэнь – это всего лишь точка на карте, существующая только в восприятии живущих в ней. Кроме И Ши, никто не понимал его слов.

Часть вторая

1

У Хулучжэня не было истории. Или, если сказать точнее, у него не было письменно задокументированной истории. Это вовсе не означало, что былая жизнь городка походила на сплошное белое пятно. Помимо безымянных могил в каменном ущелье горы Сишань и выстроившихся в два ряда вдоль центральной улицы ветхих и убогих жилых домов, славное прошлое Хулучжэня хранили в воспоминаниях старики, а в фантазиях – молодежь.

Утратив историю, горожане жили очень вольготно. Они сосредоточились на современном положении вещей, а не влачили свое существование, задыхаясь под тяжелым бременем минувших лет. У местных не было склонности докапываться до сути вещей, и события, происходившие в далеком прошлом, их тоже совершенно не интересовали.

Проживающий в Хулучжэне простой люд в основном получал важную информацию о внешнем мире двумя путями. Первым были четыре установленных на крыше городского дома культуры (прежде его называли клубом) репродуктора, обращенные в разные стороны света. А вто рым – излучина реки, которая разделяла городок на две части и служила местом неофициальных встреч женщин городка.

Высокочастотные репродукторы, установленные на вершине дома культуры, были символом официальной пропаганды; ежедневно по расписанию они передавали разные новости, касавшиеся жизни в городке и за его пределами, в Китае и за рубежом. Многие, особенно мужчины, могли с легкостью озвучить имена некоторых иностранцев, с которыми никогда не были знакомы: например, Ли Сын Ман, Трумэн, Энвер Ходжа, Хрущев, а также король Сианук и премьер-министр Пенн Нут[10]. Эти имена были известны не только детям и женщинам, но и были в ходу у таких дураков, как И Ши: их употребляли так же часто, как прозвища «Собачье Отродье», «Тухлое Яйцо», «Цун Большая Челюсть».

Благодаря репродукторам жители городка крепко уверовали в то, что «обогнать Англию и Америку можно менее чем за двадцать лет», и поняли, что на том участке планеты, где они живут, «редкостные по красоте пейзажи» и замечательная обстановка – «не просто хорошая, не очень хорошая, а замечательная». Американские империалисты, советские ревизионисты и другие враги день за днем хиреют, а у них всё постепенно налаживается, и все они пляшут от радости, хотя им и невдомек даже, в каком направлении от Хулучжэня живут эти бедствующие страны. Всё равно они искренне сочувствуют претерпевающим невыносимые страдания людям.

Чтобы «не терпеть страдания во второй раз» и «не сносить повторно муки», чтобы противостоять ревизионизму, «вечно защищать красный революционный Китай», чтобы стоять насмерть за «революционный курс Мао Цзэдуна», чтобы «быть готовыми к войне и голоду» – чтобы ответить на все призывы, раздающиеся из репродукторов, народ городка готов был отдать все свои душевные силы с переполняющим каждого энтузиазмом. Очищая ряды пролетариата, хулучжэнцы приняли участие во множестве критических собраний, присяг, мобилизационных митингов, а также разоблачили Цуна Большую Челюсть, коварно прикрывавшегося личиной учителя средних классов, Ню Цзогуаня, носившего до создания Нового Китая форму почтальона (чем заслужил прозвище Ню Униформа), Чудовище И, работавшего в городке счетоводом и мазавшего голову рапсовым маслом, начальника производственного отряда Ван Личжэна, который на каждый Новый год надевал привлекающие всеобщее внимание красные кожаные сапоги и обходил все дворы с поздравлениями, и прочих «помещиков, богачей, ревизионистов вместе с другими враждебными и правыми элементами». Они самостоятельно организовали маоистскую творческую агитбригаду, круглый год трудились и в доме культуры, и в поле, и даже голодными ходили от двора ко двору, давая представления. И революционные песни, и образцовые спектакли не обошли стороной этот провинциальный городок, затерявшийся на карте Китая. То разгорающиеся, то затухающие звуки песен, смеха, плача, барабанов и лозунгов непрестанно сопровождали повседневную жизнь простого народа в Хулучжэне.

Жители городка не только «ухватились за революцию», но и «стимулировали производство». Они строили плотины, отделяя землю для сельскохозяйственных угодий от морской воды, добывали горные богатства и проводили водопровод, всю плодородную почву с зерновых полей они без остатка бросили в море и срубили все без исключения фруктовые деревья в садах, создав на их месте террасированные поля дачжайского типа. А еще они, в соответствии со спущенными сверху директивами «углублять подземные ходы, увеличивать запасы продовольствия, не сдаваться гегемонии», днями и ночами без остановки рыли подземные убежища на случай авианалетов, чтобы защититься от внезапной агрессии империалистических государств… Практически вся их деятельность была связана с вещанием тех четырех больших репродукторов, установленных на крыше дома культуры.

Что же касается информации, исходящей из излучины реки, то ее «тайно» распространяли женщины во время стирки белья. Это были досужие домыслы, содержание которых ограничивалось всякими мелочами вроде частной жизни соседей и перемыванием косточек то одному, то другому: у одних ребенок животом мается, там мужик в окно залез, тут женщина в потаскухи подалась, у одной девушки грудь плоская, у другой живот надулся, а у того парня в штанах затвердело, и так далее; всё, что касалось самых интимных сфер жизни, здесь открыто обсуждалось и предавалось огласке. В излучине реки каждый день толпились женщины, и она превратилась в специальный уголок, куда приходили все желающие почесать языком.

Разные данные, распространявшиеся из больших репродукторов и из женского собрания в излучине реки, переплетались между собой, превращаясь в «общественное мнение», которое стало важнейшим элементом жизни Хулучжэня на протяжении нескольких десятилетий. Независимо от того, ложными или достоверными были эти сведения, как правило, люди верили во всё, что им рассказывали. Некоторые отщепенцы пытались найти себе третий источник информации, но в результате жестоко за это поплатились – как, например, Ань Гоминь, который играл в агитотряде на баяне. Из-за того, что он тайком «слушал вражескую радиостанцию», его судили и посадили. Это было крупным политическим событием городка.

2

Пятерых сыновей старого счетовода городка – Чудовища И – звали И Ши, И Бай, И Цянь, И Вань, И И. И Бай, И Цянь и И Вань в один год поступили в университет. Второй брат, И Бай, учился на факультете философии, университет его находился в Пекине. Третий брат, И Цянь выбрал для себя университет морского транспорта, а четвертый, И Вань, отправился в архитектурный университет в Ухань.

Было время, когда И Бай, обучаясь в университете, с головой погрузился в изучение прошлого Хулучжэня. Он просмотрел множество исторических документов, пытаясь докопаться до истоков и отыскать для городка заслуживающую гордости и уважения блестящую историю. А еще приснился ему странный сон, в котором какой-то выдающийся человек гладил его по голове и говорил, что он – потомок некоего знаменитого человека некоего рода в некоем колене. Этот сон смущал И Бая два с лишним года подряд. Он больше не верил в тот факт, что его дед, толкая тележку с навозом, упал в овраг и расшибся насмерть; в его представлении дед должен был как минимум в военном кафтане и верхом на гнедой лошади мчаться по полю битвы, размахивая шашкой. Некоторые однокурсники в университете всегда смотрели на И Бая с некоторой долей презрения, из-за чего его сердце то и дело сжималось от боли. У Хулучжэня не могло не быть истории, а там, где есть история, есть и великие люди, а у потомков великих людей есть наследственные преимущества, уверенность в общении и стимул для развития.

Но старания И Бая так и не увенчались успехом. Он просмотрел всё, начиная с «Исторических записок» Сыма Цяня и заканчивая составленной в годы республики «Исторической хроникой династии Цин», но нигде не было упоминаний о родившей и вскормившей его земле – Хулучжэне. Он был очень разочарован. Он казался себе подобранным на обочине сиротой, без рода и без племени: неизвестно ни то, откуда он взялся, ни то, куда идет.

И Бай вспоминал, как однажды в детстве его отец, Чудовище И, выгребая из свинарника навоз, обнаружил японский военный нож, что было сочтено доказательством преступления японцев, которые вторглись в Китай. Помимо этого, в городке из земли больше никогда не выкапывали ничего ценного, а изделия из камня эпохи палеолита, осколки керамики, бронзовые изделия и тому подобные вещи И Бай увидел в музее уже после того, как поступил в университет. Ни один из экспонатов музея не происходил из Хулучжэня.

Как рассказывал отец И Бая, Чудовище И, один выходец из городка был чиновником: в последние годы династии Цин он служил главой уголовного сыска в уезде. Вспоминая, с каким благоговением отец отзывался об этом служащем полиции, И Бай рассмеялся едва ли не до слез.

Примерно пятьдесят миллионов лет назад то ли засуха, то ли лютые морозы, то ли падение метеорита привело к полной гибели и без того немногочисленного населения городка – не осталось практически никаких следов чьего-либо существования. Позже И Бай точно определил, что древнее население Хулучжэня состояло в основном из иноземных переселенцев, которые, спасаясь от голода, по морю добрались до Хулучжэня.

И Бай отказался от углубленного изучения истории городка. Он помнил, как говорил его учитель средних классов Цун (также известный как Цун Большая Челюсть): «Мой дед жил в темном старом обществе. А мои прапрадед, прапрапрадед и прапрапрапрадед жили в первобытном обществе, рабовладельческом обществе и феодальном обществе». И этого было достаточно, всё-таки Цун Большая Челюсть имел авторитет. Впрочем, в конце концов он был убит: ради развлечения его насмерть забили собственные ученики.

По сей день археологи и историки не могут предоставить убедительные доказательства, подтверждающие предположения И Бая и выводы Цуна Большой Челюсти.

В памяти И Бая хранилось смутное воспоминание о том, что в тридцати ли от городка, на горе Дахэшан, стоял храм, величественный, словно императорский дворец, и когда ему было пять – шесть лет, бабушка тайком отвела его туда помолиться. Тогда он так испугался, что написал в штанишки, и несколько ночей подряд потом видел во сне кошмары. Статуи божеств того храма повергли маленького И Бая в панику. Бабушка стояла на коленях перед статуей Будды и что-то бормотала себе под нос, будто бы прося помощи в трудном деле. И Бай тогда до ужаса перепугался: маленькими ручонками он изо всех сил вцепился в бабушкин подол, его ноги всё время тряслись. Поток мочи журчал и вырывался на пол из-под штанин, а потом по неровному полу скользил под алтарь. Поднявшись с колен, бабушка с силой отвесила ему несколько шлепков и бросилась извиняться перед Буддой: «Великий Будда, спаси и помилуй! Прости, владыка. Этот сорванец не умеет себя вести, ты уж не сердись на ребенка, прояви свое огромное великодушие. Подожди, вот вернусь домой, непременно задам этому сорванцу хорошую трепку». Вот так, кланяясь и извиняясь, бабушка торопливо вывела внука за высокий порог храма. Не успели они выйти за ворота, как маленькие бинтованные ножки бабушки отвесили заднице И Бая десяток с лишним пинков. «Ах ты, никчемный маленький дикарь, мочевой пузырь у тебя, что ли, прорвало, как же ты смеешь в святой обители гадить?! Откуда только в тебе столько мочи, что она журчит, словно ручей? Когда надо было, ты не писал, нет бы выбрать для этого другое место и другое время…» Бабушка приходила потом просить у Будды за глупого старшего брата И Бая, И Ши, однако после этого И Ши стал только еще глупее. Бабушка считала, что молитва к Будде не сработала из-за того, что опозорился И Бай: это ж надо было прямо перед Буддой лужу напрудить.

Прежде чем покинуть Хулучжэнь и отправиться в университет, И Бай еще раз сходил на гору Дахэшан в одиночестве. От храма уже давно не осталось и следа, не сохранилось даже развалин. Люди с горы рассказали ему, что храм этот разрушили: сначала подожгли, а потом, когда всё сгорело и превратилось в пепел, забрали оставшиеся кирпичи, черепицу и камни и пустили их на строительство свинарника в производственной бригаде. Когда жгли храм, внутри оставался присматривавший обычно за ним монах. Он ни в какую не соглашался уходить и в результате сгинул вместе с теми статуями Будды и разных божеств.

После того как И Бай поступил в университет, он всё время сокрушался из-за этого сгоревшего без следа храма. Хотя храм находился в тридцати ли от городка, он всё же был единственным свидетелем истории тех мест. И Бай говорил, что это сооружение практически наверняка было воздвигнуто в эпоху Цзинь, то есть история городка может оказаться куда более древней, чем предполагают местные жители. Историческая память местного населения ограничивалась событиями, происходившими при жизни трех последних поколений, и даже долгожители с хорошей памятью могли припомнить лишь обстоятельства биографий своих дедов.

В общем, тщеславные археологические изыскания И Бая сошли на нет. Когда однокурсники спрашивали его о культуре, истории и особой продукции Хулучжэня, И Бай частенько с нарочитым сарказмом говорил: «История моей родины – чистый лист. У нас там в изобилии производят дураков, а также шутки про дураков».

На самом деле в этой шутке И Бая была доля правды, как минимум правдива была вторая ее часть. Практически в каждой семье Хулучжэня был дурак – из тех дураков, что не могут догадаться о том, чтобы укрыться под крышей в дождливый день.

3

За два года до того, как И Бай и двое его братьев поступили в университет, на жителей городка обрушилось страшное несчастье. В пору, когда лето переходит во вторую свою половину, в Хулучжэне, где каждые девять лет из десяти царила засуха, начались затяжные дожди, весь городок стал сырым и слякотным. Улицы утопали в грязи, стога сена во всех дворах от влаги заплесневели, и невозможно было даже лучину зажечь, чтобы приготовить в печи еду. Некоторые, не выдержав голода, просто снимали со своих домов дверные и оконные створки, рубили их на дрова и варили рис.

Жители городка, привыкшие круглогодично находиться под ясным небом, не могли терпеть долгое ненастье; один за другим они становились нервными и меланхоличными. В дождливые дни они принимались колотить детей: всё равно ведь нечем заняться. Больше не звучали в городке прежние песни и пляски: теперь их сменили душераздирающие завывания. Драки между супругами, ссоры между свекровями и невестками превратились в обычное дело; в каждом уголке Хулучжэня звучали крики, ругань и рыдания.

Внезапно в один погожий день из больших репродукторов на крыше дома культуры раздались скорбные звуки похоронного марша, которые заставляли сердце рваться на куски, хватали за горло, не давая перевести дух. Небеса рухнули! Горожане были потрясены, они обезумели от страха. Не поднимается уже больше на востоке Красное Солнышко! Во всём городке моментально установилась мертвая тишина, а затем раздался оглушительный плач.

Слезы перемежались с каплями дождя: никогда прежде Хулучжэнь не знал такого горя и скорби. Жителям казалось, что теперь всё окончательно рухнуло. Они могут взобраться на гору мечей, могут отправиться в огненное море, могут сорвать луну с небес, могут поймать черепаху в пяти морях, но они не могут жить без Солнца. Утратив Солнце, они утратили курс, утратили тепло, утратили свет… О небеса! Как же это страшно – сбиться с курса в холодной тьме!

Жители Хулучжэня были крайне подавлены, на них одновременно нахлынули скорбь и страх. Днями и ночами все горожане от мала до велика собирались у погребального зала, возведенного перед домом культуры, где то плакали, то кричали, умоляя небеса явить милосердие.

Кадровый костяк и народные ополченцы, а также народные представители из элиты городка были отобраны для несения дневной и ночной вахты в почетном карауле. Из больших репродукторов постоянно транслировали похоронный марш и «Обращение ко всей партии, всей армии, всему многонациональному народу страны». Горы замерли в торжественном молчании, реки Янцзы и Хуанхэ журчали со всхлипами, народ стенал, из репродукторов жители городка узнали, что небеса рухнули не только у них, но и в других местах.

Чудовищу И, Ню Цзогуаню, Ван Личжэну (по прозвищу Красные сапоги) и другим «вредным элементам» запрещено было рыдать открыто, потому что они этого не заслуживали – они не имели права разделить печаль революционного народа. В те дни Чудовище И, Ню Цзогуань, Ван Личжэн, а также вдова Бай и прочие «омерзительные чудища» прятались, трепеща в предчувствии беды, и каждый в своем темном углу тихонько утирал слезы. При любом неосторожном действии они рисковали оказаться виновными в страшном злодеянии – в том, что «воткнули нож в спину и посягнули на Красное Солнышко». Особенно волновался Чудовище И, который боялся, что сыновья заметят и разоблачат его поведение; поэтому он, сдерживая страдания, кусал кулаки, не осмеливаясь от души разрыдаться.

В качестве места проведения гражданской панихиды выбрали спортивную площадку средней школы в южной части городка. Площадь перед домом культуры казалась слишком тесной – она не могла вместить в себя всех жителей городка. Люди прикололи к груди белые цветы, повязали на руки черные повязки и под моросящим дождем с торжественным видом медленной поступью двигались в сторону средней школы в южной части городка. На спортивном стадионе собралась тьма тьмущая людей, помимо рыданий и кашля не было слышно ни единого звука. Даже дети, которых держали на руках женщины, имели серьезный вид и не издавали капризных криков, как обычно.

Похоронный марш прекратился. Из большого репродуктора послышался низкий мужской голос. Из-за его сильного акцента селяне не могли разобрать смысла слов и, понурив головы, лишь отвешивали поклоны вслед за стоящими в первых рядах кадровыми работниками коммуны – первый, второй, третий. Когда церемония закончилась, некоторые по инерции лишний раз поклонились, задрав задницы к небу – окружающие, глядя на них, и не знали, то ли плакать, то ли смеяться.

«Мама, я хочу какать!» – с настойчивым требованием обратился к маме ребенок лет четырех – пяти, и, хотя голос его не был особенно громким, его услышал практически весь стадион. Мать от испуга побледнела и поспешила накрепко зажать рукой ребенку рот. Эта женщина была вдовой паралитика Ваня, а маленький мальчик, который, увидев, как взрослые оттопырили зады, захотел какать, был названным сыном паралитика Ваня – Вань Жэньтэном (по прозвищу Всеобщее Наказание). На самом деле он был плотью и кровью старшего сына семьи И – дурака И Ши. Когда-то паралитик Вань в свою первую брачную ночь искупался в ледяной воде, в результате чего ему парализовало нижнюю часть тела и он утратил способность к деторождению. Ему так хотелось иметь сына, что он заставил жену соблазнить полного сил и энергии дурака И Ши, после чего она наконец-то забеременела. Речь идет о том сенсационном инциденте с «донорством». Наибольшую выгоду от тех событий получил паралитик Вань: он смог обрести сына, не потратив при этом семени. А самой главной жертвой случившегося стал дурак И Ши, который вынужденно пошел на аморальное хулиганство, а из-за того, что приплел к этому Великого Вождя, простой проступок превратился в непростительное политическое преступление. Его осудили на десять лет тюремного заключения.

Пока жена паралитика Ваня выбиралась из толпы, сжимая сына под мышкой, Вань Жэньтэн едва не задохнулся. У него даже лицо посинело. Позже он говорил, что это не из-за того, что он старался не обделаться, а из-за того, что мать своей крепкой рукой намертво запечатала ему рот – так, что он не мог сделать ни вздоха.

– Ах ты, негодник, нет бы раньше или позже посрать, так нет, ты именно этот момент выбрал. И чего ж ты не лопнул! Настоящее Всеобщее Наказание!

Вань Жэньтэн на корточках сидел под деревом на краю спортивного стадиона и, слушая, как отчитывает его мать, обиженно защищался:

– Клянусь председателем Мао, мне правда захотелось какать!

Надевая штаны, Вань Жэньтэн задал матери вопрос, который только что пришел ему на ум:

– Мама, а раз председатель Мао умер, то кем мне теперь клясться?

4

Вопрос, который пришел на ум малышу Вань Жэньтэну во время отправления нужды, являл собой важную проблему, с которой должен был столкнуться народ всего Хулучжэня и даже всей страны. Городок одной стороной примыкал к горам, другой – к морю, и был расположен на холмах. Широкая дорога перед домом культуры, тянувшаяся с запада на восток, расходилась на две улицы – переднюю и заднюю, а протекающая с юга на север большая река (на самом деле это был просто незаметный ручеек) естественным образом разделяла городок на две части – западную и восточную.

Дом культуры имел символическое значение для Хулучжэня: местные мастера старшего поколения самостоятельно его спроектировали и построили, поэтому он был гордостью двух поколений. Это место общественных сборов, воздвигнутое в 50-е годы XX века, благодаря своей высоте и габаритам казалось весьма величественным на фоне низеньких жилых домов. Сразу после постройки дом культуры называли клубом и в основном использовали для проведения выступлений, митингов и кинопоказов.

С восточной и западной сторон от дома культуры находились самый большой в городке снабженческо-сбытовой кооператив (позже его переименовали в универмаг), парикмахерская, лавка печеных лепешек, фотоателье и трактир. С запада к трактиру прилегал большой двор коммуны с двумя выстроившимися в ряд просторными домами с черепичными крышами. В центре той улицы, что была напротив дома культуры, находилось зернохранилище коммуны, а по обеим сторонам от него – станция агротехники и обшарпанная лавка, где ремонтировали обувь. Мастер Янь из ремонтной лавки был старым, со всевозможными уве чья ми – у него было косоглазие, кривой рот и горб на спине. Вдобавок он страдал тяжелой формой астмы и дышал тяжело, издавая при этом сипение, словно раздувающиеся меха.

Большой каменный мост соединял два берега ре ки – за падный и восточный. Поселковая больница была построена на западном берегу реки, на южной стороне большой дороги, а на северной стороне большой дороги, напротив больницы, находилась ветеринарная станция. Если в производственной бригаде заболевала скотина, то ее приводили на лечение на ветеринарную станцию. Ну а если пригнавший скот человек тоже чувствовал головную боль, жар и недомогание, то он, не откладывая ни одного из дел, мог поручить рабочий скот ветеринару, а потом перейти через дорогу и обратиться к врачу, чтобы тот выписал ему лекарство. Впоследствии жители городка обнаружили, что врачей с ветеринарной станции часто отряжают для ведения приема в больнице, и предложили просто объединить две больницы в одну, чтобы зря через дорогу не ходить, но правительство этой идеей так и не воспользовалось. Правда, одно время глава ветеринарной станции по совместительству исполнял и обязанности главврача поселковой больницы.

Дом культуры и площадь перед ним всегда выступали как политический и культурный центр городка. На протяжении двадцати с лишним лет в доме культуры и за его пределами часто разыгрывались различные жизненные трагикомедии. Это были и песни с плясками, эстрадные номера, музыкальная драма Люй, образцовые спектакли в исполнении драматического коллектива художественной самодеятельности городка (творческой агитбригады), и воспоминания о былых страданиях, критические митинги, семинары по практической работе и церемонии принесения присяги. На этой сцене прославляли многих передовиков, работников актива, отличников труда, отличников производства и активистов и критиковали многих помещиков, зажиточных крестьян, правых, контрреволюционеров и преступные элементы. Первые стояли на сцене с сияющими улыбками, украшенные красными цветами, с похвальными грамотами в руках. Вторые же стояли на коленях, на головах у них были высокие колпаки, на шеях висели деревянные таблички, руки их были связаны за спинами, а лица белы от ужаса. А еще были те, кому доводилось стоять и в красных цветах, и в высоких колпаках – им были знакомы оба этих ощущения. В спектаклях кто-то частенько изображал смерть, а на критических митингах людей временами забивали насмерть по-настоящему.

Горбатый старик Янь, который съежился в лавке по ремонту обуви неподалеку от дома культуры, был ярым фанатиком площадных выступлений. Иногда он с трудом выдавливал из своего кривого рта слова: «Черт возьми, и чего они там маются, лучше бы свои рваные башмаки подлатали!»

5

Погребальный зал перед домом культуры снесли. Жители городка постепенно оправлялись от своего безутешного горя. Дождливая погода простояла сорок с лишним суток, фундамент зданий и постели во многих домах поросли зеленой плесенью.

Небо стало чистым: осенний ветер принес с собой ясную погоду. В каждом дворе спешили просушить промокшие постели, одежду, обувь и всяческую хозяйственную мелочевку.

Весь Хулучжэнь приобрел вульгарный вид. На столбах электролиний вдоль большой дороги и между деревьями протянулись веревки, на которых под дуновениями ветра развевались разноцветные пододеяльники, тюфяки, пеленки, трусы в цветочек, рваные занавески. Дворовые ограды, навесы над курятниками и частокол вокруг свинарников были заставлены поношенными ботинками с прокисшими носками, ночными горшками, кадками с разносолами и подпорченной соленой рыбой. По улицам разносилась вонь, в нос били запахи затхлости и гниения, а люди, зажимая носы, убегали на окраины, чтобы насладиться давно не виданными теплыми солнечными лучами.

Урожай в том году пропал. Посевы сгнили на корню. Пока женщины хлопотали над сушкой белья, мужчины бросились в горы и тщательно собрали проросшее заплесневелое зерно – до последнего зернышка. Они притащили назад всё, чем можно набить пустые животы – кукурузу, гаолян, соевые бобы, батат, редьку, капусту, после чего принялись бранить и понукать женщин, чтобы те убрали изношенное тряпье и освободили место для просушки зерна и хвороста, который позже пойдет на разведение огня, приготовление еды и отопление.

Однажды утром И Бай и И Цянь сломя голову примчались домой и, тяжело переводя дыхание, громко закричали своему отцу, Чудовищу И:

– Плохо дело! На стене перед входом в больницу появился реакционный лозунг! Иероглифы во-от такой величины…

И Цянь нервно жестикулировал.

– Там написано «Долой антипартийные элементы – Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо, Цзян Цин, Яо Вэньюань»[11].

Не успел И Цянь договорить, как раздался хлопок. Чудовище И со всей силы отвесил своему сыну звонкую пощечину:

– Болван! Прекрати нести эту околесицу!

Старик трясся всем телом от напряжения. Он накрепко запер двери и наглухо закрыл сыновей в комнате.

И Бай и И Цянь не врали. Накануне вечером они ворошили просушивающееся зерно во дворе производственной бригады, а утром, возвращаясь домой, чтобы позавтракать, проходили мимо ворот больницы и увидели этот жуткий лозунг. Чудовище И предупредил своих сыновей, чтобы они никому про этот лозунг не рассказывали, будто бы его и вовсе не было.

Но шила в мешке не утаишь. Бросающиеся в глаза огромные иероглифы были заранее написаны на красной бумаге, и уж потом их наклеили на стену. Лозунг быстро сорвали, и вскоре подоспела из уезда полицейская машина. На ней увезли нескольких людей – Чудовище И, Ван Личжэна, а также вдову Бай с западного берега и учителя рисования по имени Ван Дафэн из средней школы в южной части городка. И Бай и И Цянь не верили, что это совершил отец, но не могли его спасти. В ту ночь на городок опустилась мертвая тишина: не слышно было даже лая собак.

Прошел один день, и репродукторы на крыше дома культуры зазвучали особенно звонко, открыто сообщив то же самое, что можно было прочитать накануне на плакате, который сочли реакционным. Жители городка поначалу опасались покидать свои дома и уж тем более не осмеливались верить своим ушам. Уже ближе к сумеркам некоторые кадровые партийные работники городка и члены производственного отряда начали обходить дворы, сообщая о мобилизации: после ужина все жители должны были собраться на площади перед домом культуры для проведения торжественного собрания. А еще они заявили во всеуслышание, что тех, кто не придет, оштрафуют на трудодни.

Чудовище И вернулся из уездного города к полудню второго дня – уже после того, как торжественное собрание закончилось. Тот лозунг, очевидно, был не его рук делом: учитель рисования средней школы Ван Дафэн признался в содеянном. Оказывается, у него, как и у осужденного в свое время Ань Гоминя, была дурная привычка к прослушиванию «вражеских радиостанций». Эту новость он услышал на волне одной зарубежной радиостанции и сразу же слепо в нее уверовал, впав в эйфорию. Не сумев совладать со стучавшей в сердце радостью, учитель Ван поднялся с постели посреди ночи и, рискуя собственной жизнью, поспешил поведать эту новость в форме лозунга еще ни о чем не подозревавшим жителям городка. Он и не думал, что своим порывом навлечет беду на Чудовище И, вдову Бай, Ван Личжэна и еще десяток людей, у которых было пятно на репутации. Хорошо еще, что в городке вовремя зазвучали репродукторы, а то страдания этих людей не ограничились бы одним – двумя днями. Хотя под арестом их держали всего сутки с лишним, вдова Бай за это время испытала такой шок, что слетела с катушек и маялась еще более двух лет, прежде чем пришла в себя.

Ван Дафэн не удостоился похвалы и награды за то, что смело опередил события, но, с другой стороны, ему простили прослушивание «вражеских радиостанций». Как бы то ни было, он одновременно совершил и подвиг, и преступление, которые уравновесили друг друга. Он вернулся в школу и продолжил применять свои способности к художественному написанию больших иероглифов. Власти городка вдобавок к этому на время отрядили его в агитбригаду, чтобы он «разил пером как мечом и основательно раскритиковал “шайку четверых”». В результате у Ван Дафэна появилась возможность показать себя, и он в сверх урочном порядке писал лозунги и рисовал агитплакаты. Три месяца у него ушло на то, чтобы исписать все стены в городе, которые были для этого пригодны, лозунгами и призывами в черном и красном цветах. За спиной жители городка шутливо называли учителя Вана Большим Сумасшедшим или – в уважительной форме – Сумасшедшим Учителем. Прозвище Большой Сумасшедший было созвучно его имени, поэтому оно за ним и закрепилось.

6

Жителям Хулучжэня никогда и в голову не приходило, что их Вождь может умереть, и уж тем более они не предполагали, что жену их Великого Вождя могут арестовать и заклеймить. Когда это случилось, они снова погрузились в неописуемый ужас.

Не успел еще народ снять с груди белые цветы, а с предплечий – черные повязки, как снова праздновал победу, подняв красные флаги и стуча в барабаны. Эти резкие перепады настроения – переходы от горя к эйфории, спады и подъемы – многих обескураживали. К счастью, внезапных происшествий за эти годы происходило много, и у крестьян из городка сформировались способности к психологической адаптации к внезапным переменам. Они никогда не теряли присутствия духа. Голос из репродуктора – это голос партии, надо слушаться партию и идти с ней в ногу, тогда точно не ошибешься. Глава революционного комитета Гэ сказал на одном из народных митингов такие слова: «Мы должны слушаться партию, мы должны сохранять единство с ЦК. ЦК от нас слишком далеко, нельзя докладывать туда о каждом деле и ждать указаний. А раз так, то слушайтесь меня, считайте меня представителем партии. Я-то точно слушаюсь партию, и партия говорит через меня моими словами, то есть, слушаясь меня, вы слушаетесь партийных указаний. Поддерживая меня, вы поддерживаете ЦК…» Многие люди сочли, что глава Гэ говорит вполне резонно, и наперебой закричали, что обязательно будут поддерживать главу Гэ и действовать в соответствии с указаниями руководства революционного комитета.

Тремя годами ранее, после того как Ань Гоминя арестовали за тайное прослушивание вражеской радиостанции, подпольные политики Хулучжэня, у которых было одно с Ань Гоминем увлечение, сразу же притихли. Больше они не собирались втихомолку по ночам, как прежде, и не обменивались информацией из тайных источников, касающейся острых политических вопросов. А развернувшаяся полгода назад крупномасштабная разоблачительная кампания, целью которой было расследование распространения контрреволюционных слухов, тем более заставила этих людей дрожать от страха, не находя себе места. Центральными персонажами этого кружка были игравший в агитбригаде на эрху Гуань Большой Зад (настоящее имя – Гуань Чжэндэ), Ху Три Заряда со станции образованной молодежи на западном берегу (настоящее имя – Ху Сюэюн), присматривавший за фруктовыми садами Юй Баочжу, учитель средних классов Дин Чанчжи (по прозвищу Родимое Пятно На Заду) и еще несколько пареньков с машинно-тракторной станции городка.

Гуань Дэчжэн состоял в агитбригаде вместе с Ань Гоминем – они тесно общались. Когда Ань Гоминь попал в тюрьму, Гуань Дэчжэн тоже едва не угодил за ним следом. Хорошо еще, что Ань Гоминь умел держать язык за зубами и не стал выдавать Гуаня по прозвищу Большой Зад, в противном случае, каким бы большим этот зад ни был, не миновать ему беды. Гуань Дэчжэну хорошо удавался анализ положения; он умел поднять не связанные между собой пустяки на высоту, недоступную для понимания обычным людям. В свое время он предсказал точное время начала третьей мировой войны – полвторого ночи некоего дня некоего месяца не кое го года, да еще определил точное место высадки японских и советских захватчиков при их совместной атаке на Китай – им должна была стать речная коса у южного побережья городка. В разговоре он любил сгущать краски и мог настаивать на том, что большие стрекозы на кукурузных листьях – это новая разработка советских ревизионистов, представляющая собой миниатюрные разведочные вертолеты. И хотя его анализ, предположения и предсказания относительно политических, военных событий и бедствий никогда не оправдывались, в своем кругу он всё же обладал большим авторитетом, и все его очень уважали.

После того как звуки траурного марша и овации постепенно стихли, у Гуань Дэчжэна и некоторых других вновь началось обострение интереса к политике. После нескольких лет молчания они вновь начали собираться вместе и время от времени устраивали встречи в шалаше присматривавшего за фруктовым садом Юй Баочжу, анализируя государственную обстановку и события за рубежом. Они не только обсуждали вопрос о том, умер ли великий предводитель по-настоящему или нет, а если всё-таки умер, то по какой именно причине, но еще и уделяли особое внимание глубокой разнице межу понятиями «Великий Вождь» и «Мудрый Вождь». В результате нескольких ожесточенных споров все единодушно уверовали в идею Гуань Дэчжэна: Великий Вождь наверняка умер, потому что девятого сентября он собственными глазами видел, как с запада упал огромный огненный шар, оставив за собой длинный хвост, и это, несомненно, самое убедительное доказательство смерти великого человека. А остальные, вторя ему, дополнили эту историю разнообразными странными явлениями, которые они якобы видели своими глазами, и в итоге все пришли к единому мнению. Но вот относительно причин смерти у каждого было свое видение, и Гуань Дэчжэну так и не удалось выдвинуть убедительную для всех версию. Но кое-что Гуань Дэчжэн обозначил очень ясно: «Глава революционного комитета Гэ не может представлять ЦК. Представителем ЦК должен быть как минимум уездный кадровый работник первой категории». Все закивали, соглашаясь с этим.

7

Городская маоистская культурная агитбригада городка некоторое время из-за «приостановки всех развлекательных мероприятий» была не у дел, но теперь вновь пригодилась.

Чтобы всесторонне разоблачить и раскритиковать «банду четырех», агитбригада начала в сверхурочном порядке репетировать разные массовые развлекательные номера. От эрху Гуань Дэчжэна в этом деле проку не было, и руководство агитбригады велело ему надеть маску из проклеенной бумаги и изображать Чжан Чуньцяо, что и удручало, и воодушевляло его. Жители Хулучжэня от всей души ненавидели «банду четырех», и когда эта «шайка из трех мужчин и одной женщины» в масках выходила на улицы с представлениями, то частенько нарывалась на брань и даже побои. Их одежду и маски нередко украшали плевки. Однажды какой-то старик, перетаскивавший навоз, смотрел-смотрел на их представление, а потом внезапно взял свою бочку да и вылил навоз на них. Гуань Дэчжэна после этого еще несколько дней тошнило.

Единственное, что его радовало, – это то, что актрисой в роли Цзян Цин была та, что ранее играла тетушку А Цин в отрывке о «борьбе умов» из оперы Шацзябан. С изысканной внешностью и звонким мелодичным голосом, она была из тех женщин, что являются во снах всем мужчинам. Ее фамилия была Люй, полное имя – Люй Сяоюнь, и приехала она в Хулучжэнь из уезда вместе с отцом, который стал там разнорабочим. Одно время она работала диктором на радиостанции городка, и поговаривали, что глава революционного комитета Гэ испытывал к ней большую симпатию, но жена главы революционного комитета Гэ пресекла эти чувства на корню, и пришлось в итоге перевести красавицу в агитбригаду. Обычно Гуань Дэчжэн всеми способами искал предлог сблизиться с Люй Сяоюнь, но Люй Сяоюнь была очень разборчива и никогда не удостаивала Гуань Дэчжэна даже простым взглядом. Теперь же они вместе изображали «банду четырех», и для Гуань Дэчжэна это был шанс, дарованный свыше.

К сожалению, Люй Сяоюнь, одетую в обольстительные одежды, со свирепой и безобразной маской на лице, народ бранил и колотил чаще прочих. И в конце концов она, не в силах терпеть это, закатила истерику, отказавшись продолжать работу. Пришлось руководству агитбригады выбрать ей на замену одного паренька из носильщиков реквизита. Тут уже энтузиазм Гуань Дэчжэна иссяк окончательно, настроение его упало ниже плинтуса. Он тоже обратился к руководству с требованием, чтобы ему нашли замену, но получил от бригадира суровое внушение: «Это политическая задача! Тебе что, жить надоело?!» Этими словами он напугал Гуань Дэчжэна так, что тот больше не смел снимать с себя бумажный колпак.

Люй Сяоюнь больше не играла Цзян Цин и целыми днями распевала одну и ту же песенку:

Как же весело всем людям:

Банду четырех мы судим,

Проститутку, интригана,

С головой собачьей Чжана…

В порошок врагов сотрет

Веселящийся народ.

Под этот пылающий праведным гневом хэнаньский тембр Люй Сяоюнь Ван Хунвэнь, Чжан Чуньцяо, Цзян Цин и Яо Вэньюань молили о пощаде, пытаясь улизнуть от народного гнева. Каждый раз, когда страдающий вместо Чжан Чуньцяо козел отпущения Гуань Дэчжэн слышал, как Люй Сяоюнь распевает слова «С головой собачьей Чжана», в сердце его словно разливался мед, и от сладостного чувства размякало всё тело. В его голове «политическая задача» уж давно превратилась в «любовные грезы».

Никто, включая Люй Сяоюнь, не замечал этих перемен, происходящих во внутреннем мире Гуань Дэчжэна. И только И Бай сквозь проделанные в маске отверстия-глазницы обнаружил, что во взгляде Гуань Дэчжэна что-то переменилось. Он дважды был на их представлении на площади перед домом культуры, и ощущения у него при этом были странные. В выражении глаз Гуань Дэчжэна И Бай увидел как бы свое собственное отражение и невольно вспомнил, как у него перехватывало горло, когда год назад он был горячо влюблен в представительницу городской образованной молодежи Бай Вэйхун.

В те дни И Бай как раз читал «Старосту» – рассказ, вызывавший в его душе бурю чувств. Год назад он одолжил у Бай Вэйхун рукописные сборники «Пара расшитых туфелек» и «Второе рукопожатие», тайком читал их, тихонько плакал над ними и втайне представлял себе, как легонько гладит рукой её нежное белое личико…

8

В глазах отца И Бай всегда был оплотом надежды на процветание семьи И. Самым славным периодом в жизни Чудовища И были пркрасные деньки, когда он работал счетоводом коммуны. Вот только жаль, что счастье длилось недолго, и всего несколько дней ему довелось носить военный френч цвета хаки, который он заказал себе тайком от жены, а потом его уволили с должности счетовода, и с тех пор злой рок следовал за ним буквально по пятам.

Старший сын, И Ши, был самым настоящим дураком, но дурости своей при этом не признавал. Если бы жена паралитика Ваня не приложила всяческие усилия для того, чтобы его соблазнить, И Ши ни в коем случае не отправили бы в тюрьму. А так – из дурака он превратился в хулигана и в конце концов стал политическим преступником, после чего условия жизни семьи Чудовища И в городке стали еще менее благоприятными.

Жена паралитика Ваня была главной виновницей того, что И Ши несправедливо посадили в тюрьму. Семья И питала к ней лютую ненависть. Она забеременела, храня в душе свой постыдный секрет, и поэтому, когда И Ши схватили, она, выпятив свой большой живот, вмешалась в дело и рассказала Отделу специальных расследований о том, как они с мужем тщательно спланировали эту «донорскую» операцию. На бесстыдном допросе жена паралитика Ваня, краснея, выложила начистоту все детали того, как она соблазняла И Ши, и красочно описала по два и даже три раза позы соития, ритм фрикций, а также изобразила любовные стоны. Слушая такие рассказы, товарищи из отдела расследований широко раскрыли рты. Впрочем, откровения жены паралитика Ваня не смогли спасти И Ши от обвинения в преступлении, а лишь закрепили за ней самой репутацию «потаскухи». А всё потому, что И Ши совершил контрреволюционное преступление, то есть речь шла уже не просто о его моральном облике.

История плотских утех жены паралитика Ваня и дурака И Ши особенно часто обсуждалась в досужих разговорах мужчин и заслуженно считалась самой «пикантной» темой. Люди практически не подвергали сомнениям закономерность превращения дурака в политического преступника и с таким восторгом смаковали живописные картины того, как он с женой паралитика Ваня кувыркался на печи, будто бы присутствовали при этом лично. Очевидно, что иногда плотские утехи способны обнаружить в людях больше фантазии и страсти, нежели политика.

Второй брат, И Бай, тоже пострадал из-за пикантного политического инцидента, произошедшего с его старшим братом И Ши. Еще в начальных классах он проявлял способности к литературному творчеству, его сочинения всегда ставились всем в пример. На каждом уроке литературы учитель выходил вперед и прочитывал его сочинение вслух. В средних классах И Бая частенько привлекали к работе в производственной бригаде – он писал тексты выступлений для руководства, черновики массовой критики и биографические репортажи о передовиках. Односельчане даже хвалили его, называя звездой, сошедшей в суетный мир. То, что «желторотый птенец» десяти с лишним лет сумел с легкостью овладеть сдержанным и серьезным взрослым слогом, усвоить широко распространенную политическую терминологию и вникнуть в суть высоких директив Великого Вождя, не могло не заставить людей взглянуть на него новыми глазами. Его репортаж под названием «Лучше уж умереть на земле, чем на печи» был принят уездной радиостанцией. Он превратил отсталого крестьянина – Хромого Вана, ленивого до такой степени, что лишний раз штаны не подтянет, – в храбреца, который днями и ночами тяжело трудится на поприще ирригационного строительства. Хромой, который прежде даже ходить ровно не мог, услышав наставления председателя Мао, преисполнился неисчерпаемых сил, удивительным образом поднял груз весом в несколько сотен цзиней и «легкой поступью» зашагал по стройплощадке. А еще он исправил первоначальный вариант сочинения, заменив «горошины пота» на лице главного героя на «капли пота величиной с куриное яйцо», порядком всех изумив.

А еще И Бай придумал для агитбригады немало номеров – например, рифмованные диалоги, истории под аккомпанемент, истории для групповой декламации, истории под аккомпанемент на тяньцзиньский манер, шаньдунские скороговорки, комедийные истории сяншэн[12] и стихотворные частушки. В самом знаменитом своем представлении на местном диалекте в рифму и под ритм-аккомпанемент на тяньцзиньский манер он подвергал жесточайшей критике свергнутых государственных деятелей, разнося их в пух и прах. Этот номер был успешно представлен на уездном театральном фестивале и прославил Хулучжэнь.

Чудовище И до того уверовал, что его сын обладает выдающимся талантом, что у него голова кругом пошла; он был убежден, что у человека, который владеет пером, потенциал куда больше, чем у человека, который умеет орудовать лопатой. Он считал И Бая «маленькой счастливой звездой» семьи И.

Но старший брат И Бая – И Ши – окончательно разрушил все искренние надежды Чудовища И на младшего сына. После того как И Ши совершил свое преступление, революционный комитет и агитбригада городка уже больше никогда не просили И Бая что-то для них написать. И Бай уныло отсиживался дома, читая «Золотую дорогу» и «Ясный день», и лишь иногда участвовал в шумных событиях в доме культуры.

В те дни на Хулучжэнь снизошла «большая отрада», и повсюду царило радостное волнение. И Баю показалось, что и его настрой тоже стал бодрым, а дыхание – ровным. Он жаждал в один из ясных дней широкими шагами пройти по золотой дороге.

9

Все жители городка потратили два с лишним года на то, чтобы полностью разоблачить и раскритиковать «банду четырех», а также ликвидировать их пагубное влияние на массы. Для этого они, не изобретая ничего нового, прибегли к таким проверенным способам, как митинги, манифестации, расклейка и выкрикивание лозунгов, хождение на ходулях, танцы янгэ[13], театральные и танцевальные представления, игра на гонгах и барабанах.

Конечно, это движение принесло богатые плоды. И на провинциальном, и на городском, и на уездном уровнях удалось разоблачить приспешников «банды четырех», а глава Гэ из Хулучжэня подверг сам себя критике[14].

В Хулучжэне все от мала до велика уже утомились от постоянной переменчивости судьбы: они с тяжелыми вздохами и мрачными лицами драли глотки, выкрикивая призывы защитить Мудрого Вождя, но по сравнению с тем, как в свое время они желали Великому Вождю многая лета, эти призывы заметно проигрывали и по громкости, и по мелодичности, и по искренности, и по энтузиазму. На стройплощадке во время зимней кампании по строительству трассированных полей дачжайского типа видны были только реющие на ветру красные флаги, а вот людского сборища не наблюдалось. А у чванливого Хромого Вана, который поклялся умереть на земле, случился рецидив старой болезни, и он лежал на печи, опасаясь даже лишний раз перевернуться на другой бок.

Больше всего народ радовало то, что реформу под названием «Большая ярмарка Хаэртао» упразднили. Хулучжэнцам не нужно больше было, потуже затягивая пояса, доставать из закромов «лишние» вещи и «продавать» их на ярмарке государству. Во время празднования Нового года некоторые семьи даже стали позволять себе пачками запускать петарды. Всё больше и больше крестьянских дворов в городке осмеливались в открытую резать к Новому году свиней. Как раз в первый месяц того года Хулучжэнь плотно накрыло редким большим снегопадом.

Снег начал идти двадцать восьмого числа двенадцатого месяца по лунному календарю и валил три дня подряд. Утром первого дня Нового года многие дома в городке были так завалены снегом, что невозможно было даже отворить двери. Оказавшимся взаперти людям так не терпелось выбраться наружу, что приходилось выпрыгивать из окон. Все семьи, не тратя времени на очистку дверей от снежных завалов, радостно разбежались в разные стороны наносить новогодние визиты. И стар и млад, и мужчины и женщины переходили от одного окна к другому и через оконную раму запрыгивали прямо к хозяевам на печку. Ребятишки гурьбой носились по соседским дворам, падали на колени перед каждым окном и с хихиканьем кланялись сидящим на печи старикам, выпрашивая себе разноцветное драже.

Из-за сугробов высота Хулучжэня над уровнем моря сразу же стала казаться намного больше, однако домики стали ниже, наполовину скрывшись под снегом. Некоторые озорники играли в снежки прямо на крышах домов, едва не вызывая своим топотом обвал стен. Новый год – это праздник, и взрослые лишь временами покрикивали на них, ведь жалко же портить руганью и побоями праздничную атмосферу, и, несомненно, понимая это, сорванцы вели себя еще более разнузданно. Они запихнули в дымовую трубу дома Чудовища И комки снега размером с футбольный мяч, из-за чего огонь в печи потух и из очага полилась черная как смоль вода. Жена Чудовища И подумала, что это котелок, в котором варится еда, протекает, и в результате отличные пельмени превратились в разварившуюся кашу.

Дети устраивали свои злые проделки избирательно, точно так же, как взрослые, которые подавали кушанья гостям в зависимости от их положения. В доме И на Новый год двери и окна были накрепко заперты, никто из семьи не ходил по собственной инициативе поздравлять соседей с Новым годом и не открывал окон для соседских визитов. А всё потому, что Чудовище И всё еще держал злобу на тех, кто обижал и притеснял его на протяжении долгих лет, да к тому же старший сын его И Ши до сих пор сидел в тюрьме, осужденный без суда и следствия, и поэтому у отца не было причин для веселья. Помимо всего этого, была еще одна важная причина – его сыновья И Бай, И Цянь, И Вань тихонько учились дома, готовясь к экзаменам.

Новость о том, что восстановлена система единых государственных экзаменов, разнеслась из больших репродукторов на крыше дома культуры. Большинство горожан сочли, что эта новость не имеет к ним отношения, и поэтому она не привлекла к себе достаточного внимания. А вот трое сыновьей из семьи И, напротив, услышав эту весть, так обрадовались, что не могли спокойно спать несколько дней подряд. Сначала о том, что хочет попытать свои силы, заявил второй брат И Бай, а потом и третий брат И Цянь с четвертым братом И Ванем подняли шум, заявив, что и они тоже будут экзаменоваться.

– Да разве ж это так просто – в университет поступить? – охлаждал Чудовище И пыл пребывающих в крайнем возбуждении сыновей. – Вы же всю учебу забросили! Да вы даже на счетах считать не умеете, а всё туда же – в университет хотите поступить.

– Чтобы в университет поступить, счетами владеть не надо, я всё же попробую, – упорствовал И Бай.

– Всё равно нельзя всем троим поступать: даже если сдадите экзамены, не будет денег вас всех содержать, – не отступал Чудовище И.

– Да хорошо будет, если хоть один из нас троих сможет поступить, разве такое может быть, чтобы все мы одновременно экзамены сдали. К тому же сейчас в университетах стипендию платят, все расходы государство берет на себя, нам не придется никаких денег тратить, – добавил третий брат И Цянь.

На это Чудовище И не нашел, что сказать. На самом деле он вовсе не был против того, чтобы его дети поступили в университет, вот только переживал, что если все трое будут поступать разом и в итоге ни один не поступит, то жители городка поднимут их на смех. К тому же он считал большим упущением, что при поступлении в университет не сдают экзамен на умение пользоваться счетами. По мнению Чудовища И, самый сложный в овладении и самый практичный в применении навык в мире – это умение считать на счетах. Ведь если умеешь считать на счетах, то можешь стать счетоводом. Таковы были взгляды Чудовища И.

10

Время пролетело незаметно, и вот уже наступило пятнадцатое число первого лунного месяца. Снег еще не успел растаять; на всех горах, во всех долинах лежали белоснежные сугробы, но центральную дорогу Хулучжэня очистили от снега, и от каждого двора к ней прорыли тропы. По традициям Хулучжэня, пятнадцатого числа первого лунного месяца надлежит не только есть вареные клецки из рисовой муки, но и посещать могилы предков. На десять с лишним лет этот обычай был прерван. После призыва «сокрушить четыре пережитка» принесение жертв предкам было причислено к одному из феодальных суеверий, и живые хулучжэнцы полностью оборвали все «контакты» с мертвыми, лежащими на кладбище в ущелье Сишань. Те из крестьян, что посмелее, втихомолку, будто совершают преступление, ставили в доме столик для жертвоприношений и выставляли на него кое-какие кушанья, считая это своеобразным поклонением предкам. Ну а совсем смелые могли еще под покровом глубокой ночи сбегать на перекресток и торопливо сжечь там несколько бумажек, думая, что таким образом отправляют своим родным на тот свет деньги на мелкие расходы.

Однако в этом году пятнадцатого числа первого лунного месяца обстановка явно изменилась. Все жители городка, практически не сговариваясь, позаботились о том, чтобы сходить на кладбище в ущелье Сишань и навестить переселившихся на тот свет предков, родителей, братьев и сестер.

Сугробы укрыли практически все могилы. И без того уж давно заброшенные, не знавшие уборки курганы теперь покоились под плотным снежным покровом. Невозможно было с первого раза безошибочно определить место захоронения своих родных – приходилось лишь догадываться, руководствуясь своими расплывчатыми воспоминаниями. По кладбищу слонялись сотни людей, иногда за одну могилу соперничали две-три семьи, а были и те, кто, уже сжегши половину благовоний, внезапно обнаруживал, что место выбрано не то, и перемещался на соседнюю могилу. Только поднявшись в гору, люди заливались плачем, но после долгих и безуспешных поисков места для сожжения благовоний принимались смеяться и хихикать. Кто-то принял могилу снохи Чжан Сань за могилу бабушки Ли Сы, а некоторые и вовсе принимали отца собственного кровного врага за своего родного. Как бы то ни было, тех, кто в тот день не там воскурил благовония, не там сжег бумажные деньги, не там отвесил поклоны, оказалось немало, и в результате никто не знал, то ли смеяться, то ли плакать. Скорбная и священная церемония поклонения усопшим в итоге превратилась в радостную и оживленную вечеринку. Недоразумение привело к пониманию и сближению. Красные кожаные сапоги, этот символ власти и статуса, который в свое время навлек на начальника производственной бригады Ван Личжэна разные неприятности, вновь возникли в поле зрения селян, когда у всех на виду Ван Личжэн вновь натянул их на ноги. Глядя, какая вокруг воцарилась путаница и шумиха, как все препираются друг с другом, Ван Личжэн принял присущий ему в пору бытности начальником величественный вид, встал на пригорок (позже люди обнаружили, что это была свежая могила Ню Униформы) и громко закричал собравшейся на кладбище толпе: «Давайте не будем больше по отдельности рыскать наугад. Как по мне, так все поколения наших предков жили в Хулучжэне, все семьи связаны родством. Как по мне, так лучше просто выбрать ровное и просторное место, свалить в одну кучу подношения, благовония и бумагу: вместе сожжем их и вместе отвесим поклоны, тогда получится, что никто не остался в стороне, все совершили обряд, все разом разрешили прошлые обиды». Эту идею массово одобрили. И вот несколько сот человек одновременно опустились на колени на свободной площадке в южной части кладбища и отвесили три поклона подряд в сторону северного склона. А дети, которые принесли на кладбище хлопушки, запустили их под присмотром взрослых. Даже кровные враги, которые не разговаривали десять с лишним лет, глядя на это, начали обмениваться кивками и приветствиями. Начиная с пятнадцатого числа первого лунного месяца, горожане стали великодушными и терпимыми. Сказалось это и на отношении всех членов семьи И к жене паралитика Ваня.

11

И Ши вернулся в Хулучжэнь на третий день Нового года. Его досрочно освободили еще тридцатого числа, в канун Нового года. Сначала он сел в поезд и к первому дню Нового года приехал в уездный город. Из-за того, что крупными хлопьями валил снег, движение машин было приостановлено, и он, перекинув за спину маленький мешок из синей ткани, стремглав бросился в сторону Хулучжэня. В лицо ему бил ветер и снег, ему было холодно и голодно – небеса едва не казнили И Ши, заменив собою суд человеческий. Хорошо еще, что во дворах, расположенных поблизости, заметили, что в Новый год по дороге спешит какой-то дурак, и дали ему немного еды – только благодаря этому утром третьего дня Нового года ему удалось добраться до Хулучжэня.

Но первым делом И Ши направился не домой, а невольно добежал до восточной окраины городка. Он обнаружил, что низенький трехкомнатный домик паралитика Ваня практически полностью погребен под снегом, запросто схватил в руки лопату и принялся отчаянно копать – до тех пор, пока из-под снега не показалась дверь.

И Ши не стал есть пельмени, которые сварила вдова паралитика Ваня, а только пропел слова «Отрубим мечами головы чертям», шокировав ее до потери сознания. И пока Вань Жэньтэн приводил мать в сознание, нажимая на точку под носом, И Ши стряхнул с себя снег, развернулся и отправился к себе домой.

Чудовище И не знал заранее, что его старшего сына И Ши освободят уже на Новый год. Когда он увидел вернувшегося отпрыска, на него одновременно нахлынули радость и печаль, и по морщинистому лицу его потекли слезы. Вместе с женой они торопливо потащили сына в дом, чтобы тот отогрелся на печи, но И Ши продолжал стоять как вкопанный на одном месте. Мама торопливо наполнила тарелку раскаленными пельменями и поднесла ее сыну. И Ши тотчас же взял ее, приговаривая при этом: «Спасибо правительству!»

И Ши за те шесть лет, что просидел в тюрьме, так ни в чем и не продвинулся вперед, остался всё таким же тупым. Вот только его обращение к родителям изменилось, он больше не звал их папой и мамой, а называл «правительством». И сколько бы его ни исправляли, И Ши не изменял этой привычке, то и дело называл обоих «правительством», чем повергал их в смятение.

На второй день после возвращения И Ши вдова паралитика Ваня вместе с сыном Вань Жэньтэном пришла поздравить семью И с Новым годом. Она специально приготовила четыре подарка: пачку песочного печенья с грецкими орехами, пачку конфет и две банки консервированных фруктов. Боязливо приблизилась она к дому семьи И, но Чудовище И отказался пустить ее на порог. Вдова паралитика долго стояла с сыном под снегопадом, но семья И не открывала дверей. Ничего не поделаешь, пришлось ей оставить подарки у порога и отправиться с сыном под руку восвояси. Но кто бы мог подумать, что не успеет она сделать и нескольких шагов, как за спиной у нее раздастся грохот. Это мать И Ши бросила принесенные четыре подарка ей вслед: «Бесстыжая, мало ты моему сыну несчастий принесла? Шла бы в бордель и заводила себе там любовников, а дома нечего распутничать!» Чудовище И торопливо выскочил наружу и затащил жену обратно в дом, остановив поток еще более грязных ругательств. Жена паралитика Ваня, одной рукой волоча за собой сына, а другой зажимая рот, спотыкаясь и падая, вернулась в свою низенькую хибарку у подножия горы Дуншань и горько прорыдала дотемна. Вань Жэньтэн от испуга не издавал ни звука, он сел, съежившись, на корточки в углу перед ней и заснул мутным сном.

Пятнадцатого числа первого лунного месяца вдова Ваня, стиснув зубы, повела сына на могилу к паралитику. На кладбище в ущелье Сишань она вновь столкнулась с Чудовищем И и его семьей. Наверное, из-за того, что Чудовище И тронула речь Ван Личжэна по прозвищу «Красные Сапоги», которую он произнес на могиле Ню Цзогуаня (Ню Униформы), он впервые кивком поприветствовал жену паралитика Ваня и еще, погладив Вань Жэньтэна по голове, достал из кармана один юань и засунул его в карман ватной куртки малыша. Старик ничего не стал говорить, лишь вздохнул. Хоть фамилия Вань Жэньтэна и была Вань, он был подлинным отпрыском семьи И. И Бай, И Цянь, И Вань, И И, которые вместе с отцом пришли на кладбище, приняли жест Чудовища И во внимание. Они никак этого не показали, но в душе поняли, что старик признал Вань Жэньтэна, этого маленького «полукровку», своим внуком.

12

После второго числа второго месяца Хулучжэнь сменил расцветку. Снег растаял, погода стала теплее. Сельский городок, который целую зиму провел под снежным покровом, словно проснувшийся ребенок, выбирался из-под белого одеяла.

В излучине реки послышался плеск текущей воды. На берег устремились маленькие группки женщин с умывальными тазами и под предлогом стирки открыли новый цикл обмена информацией. Интимные супружеские секреты, о которых молчали целую зиму, теперь можно было не таясь поведать другим. В определенных условиях женщины среднего возраста и молодые барышни городка могли вести себя крайне раскрепощенно. Они в присутствии посторонних в самых открытых выражениях выкладывали все детали пододеяльных игр и телодвижений, живописали их в красках, с крайним возбуждением. Это было одной из вечных тем для обсуждения у женщин Хулучжэня, собиравшихся в излучине реки. Они наперебой рисовались, похвалялись разными своими уловками, приемами и секретами, при помощи которых они соблазняли в постели своих мужей, доводя их до изнеможения: пришла весна, всем хотелось хорошо себя показать.

Репродукторы на крыше дома культуры вещали без остановки. Правда, песни и музыка, которые по ним транслировались, стали чуть нежнее. Людям опротивели быстрые и резкие крики, они пристрастились к спокойным и мягким мотивам. Невольно вторя музыке из репродукторов, все начали напевать красивые мелодии.

Раньше прочих дворы городка облетела вот эта песня:

Здесь льется аромат, как песня,

Вино прекрасно, осуши стакан.

Нам не забыть Октябрь чудесный,

Победный тот нам не забыть Октябрь!

В том Октябре грохочут громы,

Полны все кубки Поднебесной:

Вина, насыщенного вкусом,

Налей мне десять тысяч раз!

Практически все жители городка, и стар и млад, умели петь эту песню, и даже полукровка Вань Жэньтэн мог честь по чести полностью ее исполнить. Эта песня не только дарила всем непринужденное настроение, такое, будто впереди видятся большие перспективы, но и провоцировала увлечение мужчин алкоголем: продажи низкопробной бормотухи в снабженческо-сбытовом кооперативе городка заметно возросли. И только дурак И – И Ши – не принял слов песни всерьез и сказал: «Фи, пустое хвастовство, разве можно выпить десять тысяч чарок – и не опьянеть? Тогда это вода, а не вино!»

Одним из дворов, в которых, воодушевившись песней «Поднимем чарки», на стол поставили отличное вино, был двор Чудовища И. Дело в том, что в семье И случилось радостное событие.

Второй сын семьи И, И Бай, третий, И Цянь, и четвертый, И Вань, одновременно поступили в университет; это событие имело некоторый резонанс в радиусе нескольких десятков ли вокруг Хулучжэня и запечатлелось в памяти жителей городка как невиданное чудо. Уведомления о принятии в университет прислали семье И одно за другим в течение трех дней. Университет и студенты были в сознании жителей Хулучжэня чем-то непонятным и далеким, им сложно было соотнести высшее образование с конкретными людьми и их будущим.

Десять с лишним лет назад в городке уже был один студент – сын Ню Цзогуаня (Ню Униформы) по имени Ню Юньван. Но в мятежные, смутные годы он тайно сбежал из университета обратно домой. Занятия в университете прекратились, и он, не осмелившись присоединиться к развернувшейся в кампусе борьбе и придя в уныние, стал «дезертиром», спрятавшись в Хулучжэне. Величие слова «студент» уже успело поблекнуть в глазах хулучжэнцев. Ню Юньван, не закончив университет, вернулся в городок, оставшись в итоге ни с чем. В университете он изучал испанский язык. После возвращения домой он менее чем за месяц полностью вернул свой местный выговор: от произношения, которое он тщательно выправлял в Пекине, давно уж не осталось и воспоминания. Он хотел помочь отцу в сельскохозяйственных работах, но у него не было такой силы, как у земледельцев, поэтому оставалось только заниматься тем, что ему хорошо удавалось – помогать в отряде копировать и писать бумаги, зарабатывая жалкие трудодни. Ему приглянулась знаменитая на весь городок «уродина» – та самая Гэ Сюсю, в которой текла русская кровь и которую люди называли Албанией. Они поженились, вдохновив местных женщин на многочисленные сплетни. Многим Гэ Сюсю была не по нраву из-за золотистых волос, пышной груди, необычно высокого роста (она была выше других на полголовы) и выделяющихся на лице носа и глаз. Согласно воззрениям, которых придерживались женщины городка, такая уродина должна была на всю жизнь остаться старой девой. В лицо они называли ее Албанией, а за спиной – «потаскухой». Несмотря на то, что Ню Юньван не закончил университет, он всё же проучился в Пекине почти три года, и то, что он, не разглядев в ней «уродину», взял в жены эту «потаскуху», вызывало у всех жителей Хулучжэня – в особенности у женщин – презрение. В общем, статус «студента» в понимании жителей городка не имел уже никакого веса.

Семья И, конечно, была вне себя от радости. На самом-то деле Чудовище И и его жена тоже не представляли, что будет с их сыновьями после университета. Им просто казалось, что одновременное поступление троих сыновей в университет – это воздаяние семье за прежние невзгоды. В эти годы семье И всё время не везло: Чудовище И и нескольких дней не проработал счетоводом, но ни за что ни про что приобрел репутацию «преступного элемента», а его старший сын уродился дураком, да еще и в тюрьму попал. И если бы в дальнейшем четверо их сыновей продолжили ошиваться в деревне, они бы даже невест себе сосватать не смогли: одна только мысль о том, что каждому из них нужно свое жилье, повергала Чудовище И в смертельную тоску. А раз трое сыновей одновременно поступили в университет, то, хоть и придется тратить деньги, всё же будет значительно проще накопить на постельное белье и багаж, чем на строительство домов. К тому же «поживем, там видно будет», может быть, сыновья, как предполагает большинство горожан, «еще вернутся и будут сидеть на заднице», но сейчас им как минимум представилась возможность выбиться в люди, и может так случиться, что они найдут себе в городе непыльную работенку. «Поступили – значит победили. Нечего слушать этих языкастых баб, они только и знают, что галдеть понапрасну, – успокаивал Чудовище И свою жену, – давай зарежем курицу, приготовим хороший обед и проводим сыновей». Поэтому семья И устроила банкет, не пригласив больше никого из соседей.

13

В начале осени Хулучжэнь казался большим масляным полотном, в котором преобладали зеленые тона. Зелеными были и деревья, и трава, и хлеба. А лица людей, словно висящие на деревьях яблоки, персики и почти поспевшие гаолян и кукурузные колосья, были розовато-желтыми, загорелыми до золотого отблеска.

Несмотря на то, что до жатвы еще оставалось некоторое время, в том, что она выдастся богатой, не было никаких сомнений. Перед глазами всего населения Хулучжэня, старых и малых, предстал невиданный на протяжении десяти с лишним лет действительно хороший урожай. Как только завершилась летняя уборка посевов, в каждом дворе городка готовили пампушки на пару. Под вечер, прохаживаясь по улицам городка, всякий мог учуять витающий в воздухе соблазнительный аромат свежей выпечки из пшеничной муки. Наконец-то на обеденных столах появились пампушки из белой пшеничной муки – деликатес высшего уровня, о котором многие молодые жители городка слышали только легенды. Изголодавшиеся селяне со звериным аппетитом наслаждались этой давно забытой вкуснятиной.

Разнорабочий по кличке Паршивый Космач, живший на заднем дворе дома И, впервые съел целое коромысло пампушек. Он разложил обжигающие пампушки в ряд на коромысле, которое использовали для переноски навоза, и, начав с одного конца, дошел до другого, съев всё без остатка. Паршивый Космач и двадцать лет спустя по-прежнему считал это поводом для гордости и хвастался этим без удержу: «Всего их было тринадцать, я разложил их в рядок, прямо по длине всего коромысла, и проглотил разом, не оставив даже крошек. Что, ел ли я вприкуску с овощами? Да не смешите меня! Разве это не испортило бы пампушки? Ах, какой же у них был аромат! Сейчас уже не то, пшеница, черт побери, прежний вкус потеряла, нынешние пампушки и вприкуску в себя не запихнешь. А вот в том году пампушки были, будто бы их маслом намазали да медком полили, сладкие, ароматные!»

После сбора урожая хлебов заниматься летним севом было уже не так тяжело, как в былые годы. Жители Хулучжэня, отведавшие пампушек из белой пшеничной муки, почувствовали в своих телах силу, лица их сияли и улыбались. К концу августа деньки стали свежее, и оттененные пышной зеленью лица мужчин и женщин утратили присущую им на протяжении десяти с лишним лет изможденность, на смену которой пришли блеск и румянец.

Трое братьев из семьи И тихонько покинули родные места – как раз тогда, когда жители городка собирались набить свои животы до отрыжки. Их отъезд был очень легким и ненавязчивым. Их никто не провожал, да они и сами не хотели тревожить односельчан, которые купались в восторге, вызванном богатым урожаем. Возможность в обычные дни наедаться досыта, а на Новый год есть пельмени представлялась хулучжэнцам настоящим признаком райской жизни. А что это за дело такое – обучение в университете – они и не понимали, и не имели желания понять. К тому же студентами стали сыновья семьи И, а это вовсе не казалось им радостным событием. Горожане в своем мировоззрении придерживались простого оценочного стандарта: все события, связанные с хорошими людьми, были хорошими, а всё, что имело отношение к плохим людям, непременно должно было быть плохим. Даже если хороший человек и заболевал, то хорошей болезнью, ну а если плохой кого-то спасал, то тут не за что его благодарить, он должен был это сделать: плохой человек обязан вечно расплачиваться хорошими делами за свои прегрешения.

По мнению обычных жителей городка, семья Чудовища И была семьей с очевидно запятнанной репутацией. В свое время Чудовище И сочли нечистым на руку коррупционером, и хотя за короткие несколько десятков дней своей счетоводческой карьеры у него ни разу не было возможности даже потрогать деньги, тем не менее из-за того, что в те времена он мазал голову рапсовым маслом, носил под мышкой красные счеты и прохаживался по главной улице, высоко подняв голову и выпятив грудь, у жителей Хулучжэня сложилось о нем негативное представление как о зазнайке, именно поэтому они и предположили, что он «похож на коррупционера». На самом деле помимо того, что он дал своим сыновьям имена-числа, рабочий пост «счетовода» не принес ему ни капли пользы.

И Ши уродился дурачком, а вот скорость, с которой наступила его физиологическая зрелость, намного опередила его умственное развитие. Он сделал паралитику Ваню сыночка, а сам из-за минутного неописуемого плотского наслаждения угодил в непостижимый политический переплет. Дурак стал политическим преступником и провел за решеткой десять с лишним лет. Никому не известно, как испытывает боль человек с тяжелой умственной неполноценностью. Поведение представителей старшего и младшего поколений семьи И, которые претерпели за минувшие годы многое, стало в представлении людей образцом зла и порока. Поэтому то, что И Бай, И Цянь, И Вань одновременно поступили в университет, не вызвало у населения городка восторга и восхищения. Они просто сочли это необычным событием, темой, которая в отсутствие других тем поможет поддержать разговор.

Но, конечно, такой позиции придерживались отнюдь не все. Начальник революционного комитета городка (в то время он именовался так, а позже стал градоначальником) Гэ Синдун, вопреки обыкновению, проявил по отношению к семье И дружескую заботу. В ночь накануне того дня, когда трое братьев из семьи И должны были доложить о прибытии в университет, начальник Гэ вместе с женой и двумя своими дочерьми специально заглянул в дом Чудовища И, чтобы, как он сам выразился, «нанести поздравительный визит». Дом Чудовища И был ветхим и обшарпанным, трещал по всем швам и не располагал условиями для принятия такого высокого гостя; Чудовище И и его жена так переполошились, что едва не сбились с ног. Начальник Гэ с важным видом произнес для И Бая, И Цяня и И Ваня вдохновенную речь, наказав им как следует учиться идеологии марксизма-ленинизма и маоизма, овладевать научными знаниями и в дальнейшем внести свою лепту в «четыре модернизации»[15]. Он проявил усердие не только на словах, но и на деле. Жена начальника Гэ достала из кармана шесть банкнот по десять юаней и раздала трем братьям И по две штуки. Этот поступок заставил всех в семье И едва ли не попадать на колени. Да как же они могли принять столь солидное подношение? Они наперебой кричали, что оценили этот жест, но деньги взять ни в коем случае не могут. После долгих препирательств начальнику Гэ пришлось всё же забрать эти деньги назад. Две дочери начальника Гэ стояли как вкопанные, опустив головы и зажав носы, потому что им был совершенно непривычен вонючий запах, исходивший из помойного чана семьи И.

И только спустя год с небольшим Чудовище И наконец-то понял, каковы были истинные мотивы семьи начальника Гэ: он привел на смотрины двух своих дочерей. К сожалению, драгоценные дочери отвергли дальновидные планы и искренние добрые намерения своих родителей и после возвращения домой не только возмутились бедностью семьи И, но и подосадовали на вонь, стоявшую в их доме.

На второе утро после той беспокойной ночи братья И Бай, И Цянь, И Вань взвалили на спины вещевые мешки и отправились в дальнее путешествие. Чтобы сэкономить деньги, они договорились пешком дойти до уездного города, а там уже каждый сядет на свой поезд, чтобы по мчаться в сторону далеких университетов. Они отправились в путь на рассвете, когда жители городка балансировали на грани пробуждения, и никто, кроме нескольких залаявших собак, с ними не попрощался.

14

Гораздо больше внимания жителей Хулучжэня привлек ежегодный воинский призыв. Надеть военную форму с красными нашивками было мечтой практически всех крестьянских отпрысков. Каждый раз с приходом зимы в армию призывалась часть молодежи соответствующего возраста. Прицепив на грудь красные цветы, под бой барабанов они скопом садились в грузовик марки «Освобождение» и покидали городок, чтобы осуществить свою мечту цвета хаки. Служба в армии не только была доблестным и почетным делом, но и таила в себе надежды и чаяния. Согласно историческому опыту и представлениям о действительности жителей городка, вступление сельской молодежи в армию было прямой путевкой в успешное будущее. Опыт минувших лет показывал, что среди вступивших в армию жителей городка были те, кого выдвинули на кадровую должность и оставили в части, и те, кто, переквалифицировавшись или демобилизовавшись, отправился работать в город, и даже те, кто спустя три или четыре года возвращался в родные края и по приоритетному распределению получал работу в зернохранилище, снабженческо-сбытовом кооперативе, агротехнической станции, ветеринарном пункте, центральной начальной школе или даже в производственной бригаде и управлении коммуны. Это был привлекательный способ изменить собственный статус, получить легкую работу и может быть – как знать? – даже начать питаться товарным зерном. Все жители городка стремились к счастливой жизни, которой они могли достичь, так или иначе, посредством вступления в армию. И поэтому военная служба стала заветной мечтой, которой грезила вся молодежь городка, в особенности парни. Конечно, и девушки Хулучжэня с наступлением этой поры точно так же приходили в радостное возбуждение. Широко раскрыв глаза и навострив уши, они пытались разведать то тут, то там имена и фамилии счастливчиков, чтобы потом познакомиться с избранником через посредника. Так что сезон набора в армию был и горячей порой девичьего сватовства. Девушки хотели поручить свои судьбы тем юношам, в будущем которых маячили большие перспективы. Из-за этого в Хулучжэне долгие годы ходила такая присказка: «В Хулучжэне дорога широка, девки, подобрав юбки, ищут офицера-жениха». Люди склонны выдавать желаемое за действительное, поэтому они и говорили, что парни идут не в «солдаты», а в «офицеры», и эти ожидания, несомненно, вдохновляли молодежь, которая вскоре должна была переступить пороги казарм. Отправляясь в путь, Ослиное Яйцо – второй сын Разини Яня из западной части деревни – громко хлопнул себя по груди и чванливо произнес: «Пока не надену военную форму с четырьмя карманами, не вернусь с вами повидаться!» Мундир с «четырьмя карманами» был одеждой офицеров, на солдатской форме карманов было только два.

Младший сын семьи И по имени И И сгорал от беспокойства: за период холодов после зимнего солнцестояния во рту у него образовалось множество волдырей. Его желание пойти в армию было сильнее, чем у всех прочих. Полгода назад трое его старших братьев поступили в университет, что вызывало в нем и восхищение, и зависть. Он решил выбрать не такую, как у них, а другую дорогу к успеху. «В солдаты! В армию!» – то и дело повторял он во сне, словно одержимый.

Когда И И записывался добровольцем, всё прошло удачно, никто не выдвигал возражений. И результаты медосмотра тоже были вполне удовлетворительными. И И хотел поступить на службу в военно-морской флот, а стандарты физической подготовки для военно-морского флота были выше, чем для сухопутных войск, а это значит, что у И И подготовка была неплохая. И вот тогда, когда он с полнейшей уверенностью рисовал себе в ярких красках свое будущее, призывная комиссия сообщила, что он не соответствует требованиям поступления на военную службу: так установила политическая экспертиза.

У И И на полдня перехватило дыхание, будто бы ему зажали рот и надели на голову холщовый мешок – от этого у него даже лицо посинело. Из-за мнимого «пятна на биографии» его отца, Чудовища И, и абсурдного «политического поведения» старшего брата, дурака И Ши, его лишили возможности служить в армии. Сначала И И долгое время рыдал, а потом отказался от еды и воды. Он лежал на печи, устремив оцепеневший взгляд на поперечную балку и крепко сжав губы. Чудовище И и его жена поочередно то жалостливо его уговаривали, то поносили бранью, но это не приносило никакого результата. Старик И вышел из себя и схватил коромысло, собираясь отделать им сына, но тот даже не попытался укрыться. Он лежал пластом, словно окоченевший труп, и слезы медленно сочились из уголков его глаз.

Чудовище И начал совещаться с женой, не зная, как тут быть. В конце концов старик сжал зубы и топнул ногой: «Ладно, подставим под удар наши старые головы! Идем, поклонимся в ноги начальнику Гэ!»

Чудовище И поймал двух петухов, взвалил на спину мешок лущеных земляных орехов и, воспользовавшись опустившейся темнотой, отправился прямиком в дом начальника революционного комитета Гэ Синдуна.

Жена начальника Гэ Синдуна, Цай Хунхуа, приняла Чудовище И в прихожей. Выслушав горестные мольбы старика И, она выразила глубокое сочувствие. Она сказала: «Мы же здесь все свои, односельчане, не надо нам никаких подарков, если только сможет, мой муж Гэ вам непременно поможет. Проблема в том, что некоторые вопросы он один не может решать, его голос в них ничего не весит. Политика, принципы – всё это вещи строгие, их сложно обойти. Начальник Гэ на днях в уезд на собрание уехал, когда вернется, я с ним обязательно поговорю».

Чудовище И оставил петухов и мешок с орехами в доме Гэ и вернулся домой, прикидывая, насколько можно надеяться на туманные утешения Цай Хунхуа. «Подождем, удалось получить только смутные обещания. Получится что-то или нет, теперь зависит от твоей, малец, удачи». Он похлопал прикидывающегося мертвым на печке младшего сынка и тяжело вздохнул.

Прошло десять с лишним дней, и перечень призванных в армию, написанный, по типу листа почета, на большом красном плакате, наклеили на доску для объявлений перед домом культуры городка. Из всего городка отобрали сорок человек, и И И среди них не было. Впоследствии люди судачили, что место И И занял младший сын начальника Гэ – Гэ Сяоган. Гэ Сяоган с детства страдал плоскостопием и не удовлетворял требованиям, касающимся физического здоровья. Воспользовавшись особенным положением отца, он всё-таки поступил на военную службу благодаря связям, правда, не в военно-морской флот, а в сухопутные войска, в часть, дислоцированную в Гуанси.

И И пролежал на печи полмесяца с лишним, ни больше ни меньше, прежде чем постепенно пришел в себя.

Прошло полгода, и в дом начальника Гэ прибыли несколько военных в форменной одежде. Они преподнесли семье начальника Гэ доску почета и выразили чете Гэ высокое уважение и сердечные соболезнования. Будучи недавно вступившим в армейские ряды новобранцем, Гэ Сяоган оправдал возложенные на него ожидания и на передовой Китайско-вьетнамской войны потерял в битве за Отечество обе ноги. Он наступил на мину. Чудовище И поведал И И о героическом поступке Гэ Сяогана и подытожил рассказ словами: «Человек должен подчиняться судьбе!»

15

Локальный конфликт на далекой границе вовсе не повлиял на стремление жителей Хулучжэня к богатой жизни. Вслед за распространением всяческих слухов необыкновенную активность и беспокойство начали демонстрировать некоторые «владеющие внутренней информацией» жители городка. Они будто бы предвкушали некоторые события и надеялись на то, что слух окажется реальностью.

Творческая агитбригада коммуны, просуществовав с грехом пополам еще два года, в конце концов была окончательно распущена. Уездный театральный фестиваль, который в прежние годы устраивали каждую зиму, тоже упразднили. Не осталось и следа от широко разворачивавшихся в прошлые зимы кампаний по капитальному строительству на селе. Не нужно было больше селянам на пронизывающем зимнем ветру с раннего утра и до поздней ночи ради создания видимости активной деятельности преобразовывать природный рельеф на лысых холмах, где развевались красные флаги и раздавались режущие слух звуки горна. Фокус людского внимания и интересов сместился.

Ань Гоминя, которого когда-то арестовали за «тайное прослушивание вражеских радиостанций», тоже уже год с небольшим как отпустили на свободу. Агитбригада перестала существовать, и пришлось временно распределить его в городской дом культуры в качестве смотрителя ворот. Игравший на эрху Гуань Дэчжэн (которого прозвали Гуань Большой Зад) и другие члены актива агитбригады маялись от безделья и частенько собирались вместе, чтобы изучить дела государственной важности, структурируя и анализируя новую порцию информации из тайных источников.

Частота использования дома культуры по сравнению с былыми временами тоже значительно снизилась. Ань Гоминь, единственный оставшийся в штате член агитбригады, отвечал за охрану этого пустого здания – дома культуры, существующего теперь только номинально. Власти городка ежемесячно платили ему зарплату в размере тридцати юаней – это было своеобразной компенсацией за те семь лет, что он провел в заключении. Маленький флигель, в котором он обычно дежурил, стал местом собраний и бесед для Гуань Дэчжэна и нескольких других прежних членов актива агитбригады, уже вернувшихся домой и посвятивших себя сельским работам.

– В деревнях на юге уже разделили земельные участки для единоличной обработки! – сообщил Гуань Большой Зад тайную новость, вызывающую одновременно и воодушевление, и смятение.

– По мне так и не может такого быть, разве это не отступление? О таком нельзя зря болтать, а то можно и головы на плечах не сносить, – выразил сомнение Ань Гоминь, не дожидаясь, пока свои точки зрения выскажут остальные.

– Почему это не может? Мне кажется, очень даже может! Это же как здорово будет, если земельные участки распределят крестьянам для самостоятельного засева! А государство пусть берет арендную плату и налоги, и будет с него! – одобрил кто-то идею.

– Если бы правда нам землю раздали, остался бы ты здесь привратником работать? – нарочно подначивал Гуань Дэчжэн Ань Гоминя.

– Фи, да кто ж осмелится управлять повозкой, в которую запряжен тигр? Нет, мне храбрости не хватит. И нескольких дней не пройдет, как запишут тебя в кулацкие элементы и начнут гонять в позорных шествиях по всем улицам. Нет, я и подумать о таком не смею. Я думаю, вам тоже не стоит питать несбыточные надежды; разве может на нас такое счастье свалиться? Чушь! Коллективную собственность превратят в индивидуальную? И не мечтайте! Если не знаете, чем заняться, так ступайте домой спать. – Вспомнив о делах минувших лет, Ань Гоминь невольно затрясся в предчувствии беды.

– Ну и никчемный же ты человечишка, старина Ань. Испугался? Обжегся на молоке, вот и дуешь теперь на воду! Теперь времена уже не те, что раньше, эпоха сменилась. Хватит дрожать и трепетать, как мышь, будь мужчиной! Фи, нам, крестьянам, ничего больше для счастья не нужно – только засеивай свою землю да сытно ешь, и нечего попусту хорошее с плохим в одном котле мешать! – возмущенно возражал Ань Гоминю Гуань Дэчжэн.

– Черт возьми, какая еще смена эпох?! Тебя за одни только эти слова могут в тюрьму упечь, понимаешь? Какая бы эпоха ни настала, всё равно она будет царством Компартии на земле, и мы должны будем идти путем социализма! Ты говоришь, что я дрожу, трепещу и труслив, как мышь, только потому, что тебе не доводилось быть в моей ситуации! Да если я расскажу, какие на мою долю выпали тяготы, ты от страха в штаны наложишь, понял? Фи, нечего здесь попусту чесать языком, ступайте домой спать! У кого жена есть – обнимет жен, кто холост – довольствуйтесь самими собой! Давайте, давайте! Хороший сон компенсирует недостаток пищи, нечего тут нюни разводить, всё равно вам за это рабочие единицы не зачтут и зарплату не выдадут! – Ань Гоминь вышел из себя, встал и пинками выгнал всех вон. Закусив губу, товарищи разошлись по домам.

Не прошло и нескольких дней, как информация Гуань Дэчжэна из тайных источников превратилась в документ ЦК. Не успели и глазом моргнуть, как система производственных бригад прекратила свое существование. А деревенские пашни, фруктовые сады, свиноферму и лысые холмы отдали в подряд местным семьям. Те семьи, члены которых прежде были кадровыми работниками в сельском отряде, воспользовавшись своими льготными условиями, раньше других завладели довольно большим количеством производственных средств. Сын Ван Личжэна, начальника производственного отряда, отогнал домой единственный имевшийся в отряде трактор и занялся перевозками, помогая строящим новые дома крестьянам доставлять камень, песок и красный кирпич.

Гуань Дэчжэн воспользовался связями с главой городка Гэ (после того как коммуну переделали в городок, начальник Гэ стал мэром), взял себе в подряд самый большой фруктовый сад на горе Хоушань в западной части городка и отныне с весны и по осень жил на этой горе в ветхом шалашике. Целыми днями он, с растрепанными волосами и неряшливо одетый, пропадал в зарослях фруктовых деревьев; от прежнего его образа жизни, когда он еще играл в агитбригаде на эрху, носил белую рубашку, расчесывал волосы на пробор и при разговоре любил ввернуть новенькое словечко, не осталось и следа. Теперь жители городка не обращались к нему официально по имени – Гуань Дэчжэн – и не называли за спиной «Гуань Большой Зад», а пользовались новой кличкой – «Дикарь».

«Смотри, Дикарь с горы спустился!» – это означало, что Гуань Дэчжэн опять прибыл в городок покупать лекарства или удобрения.

Продолжавшиеся на протяжении долгих лет тайные встречи любителей политики тоже, естественно, прекратились: внезапно к этому занятию был утрачен всякий интерес. У большинства людей сформировались новые увлечения: игра в маджонг, в карты и другие азартные игры. Как только наступала зима, Гуань Дэчжэн спускался с горы. Он любил острые ощущения и проводил время за игрой в покер и маджонг. Говаривали, что ему очень фартило: проигрывал он редко, а выигрывал часто.

Получив свои наделы, крестьяне из села практически целыми днями гнули спины у себя на земле. Но не прошло и двух лет, как количество работающих на земле сократилось. Парни, взрослые девушки и маленькие девчонки только и думали, как бы им избавиться от тяжелого физического крестьянского труда, тогда как в городке начали постепенно открываться новые гостиницы, ресторанчики, парикмахерские, магазины одежды, фруктовые лотки и лотки с морепродуктами, видеосалоны, бильярдные и т. п.

Ань Гоминь же не поддался соблазну и продолжал сторожить дом культуры, бывший некогда знаковым зданием Хулучжэня. Несмотря на то, что там уж давно не было пре ж него гомона, клуб стоял, никем не оплакиваемый, словно разлагающийся скелет динозавра эпохи мезозоя.

16

Пролетели четыре года. Трое братьев из семьи И закончили университет. И Бай учился в Пекинском университете, его специальностью была философия. Закончив основной курс, он поступил в аспирантуру и вгрызся в гранит классической немецкой философии.

Ступив за порог студенческого городка, он одно время комплексовал из-за своего происхождения, что привело его к попыткам изучить «блистательную историю» своей родины и семьи. Он занимался этим год, но в конце концов признал, что проект провалился, не принеся никаких результатов. Позже для описания и осмысления истории родных мест он использовал знаменитые изречения некоторых философов. Так, например, он утверждал, что городок Хулучжэнь существует только в восприятии живущих в нем. Его односельчане точно не смогли бы понять эту заумь. Он думал, что, возможно, понять эти слова сумел бы его старший брат И Ши, потому что он был образцовым дураком. В детстве И Бай частенько слышал от своего глупого старшего брата подобные фразы.

В учебе у И Бая не возникало никаких трудностей. Неизвестно, благодаря чему – его врожденному таланту или работе наставников, – но, как бы то ни было, у него была будто бы врожденная склонность к философским формулировкам. Любые абстрактные размышления могли вызвать у него восторг, и, наоборот, во всём, что касалось конкретики, он демонстрировал необычайную заторможенность и даже тупость. Особенно ярко это проявлялось в любви.

Когда-то в Хулучжэне И Бай питал чувственные иллюзии по отношению к отправленной в сельскую местность представительнице городской молодежи – Бай Вэйхун. Тогда он впервые испытал какой-то порыв и подумал, что это своего рода физиологическая реакция, но в тоже время и душевная тяга. Когда И Бай поступил в университет, его и без того скромный сексуальный потенциал окончательно сошел на нет. Привлекательность и кокетство прекрасного пола не способны были разжечь в нем огонь страсти.

Он никак не мог избавиться от черной тени, которую бросил на его душу случай под большой софорой около центра образованной молодежи на западе городка. Там стоял рослый, наводящий ужас военный, жених Бай Вэйхун. Именно в тот момент, когда И Бай порывисто взял Бай Вэйхун за ее соблазнительные ручки, возник тот высокий, будто башня, военнослужащий. И Бай затрясся от страха, убрал назад свои руки, а заодно с руками съежилось его сердце и прочие части тела. В университетской библиотеке он жадно вычитывал ответы на свои вопросы в сочинениях Фрейда, однако подробных инструкций, как ему быть, он там так и не нашел.

Возможно, что печальный опыт его старшего брата, И Ши, помешал его нормальному чувственному развитию. Одно время И Бай размышлял и в этом направлении. Обманным путем высвобожденный врожденный инстинкт абсурдным образом превратился у дурака в политическое преступление. Произошедший в те времена в городке инцидент с «донорством семени» был для И Бая делом непостижимым. «Брак – это взаимное использование половых органов»; это категоричное утверждение одного философа[16] снова заставило его утратить интерес к стараниям на поприще любви и брака. Он держался от женщин на большом расстоянии и отказался даже от обычного общения с противоположным полом. Студенческие годы И Бая были серыми и унылыми, полностью лишенными ярких красок.

Однако политический его энтузиазм всегда был необычайно высок. Он принял участие в выборах базового состава народных представителей, где выступал в роли свободного кандидата. Воспользовавшись загадочной аурой городка, из которого он происходил, – этого мало кому известного захолустья, – а также полной различных трудностей историей своего детства и юности и увлекавшими его философскими фантазиями, он выдумал несколько причудливых трогательных историй и наделил их глубоким философским содержанием. Поначалу он пытался рассказывать их своим одногруппникам в общежитии и учебных аудиториях, всё время говоря о своем мотиве для участия в выборах и о предвыборной программе. Но его заикание на фоне сельского просторечия резало им слух и вызывало язвительные насмешки. Но это вовсе не заставило И Бая отступить: ему казалось, что еще есть что сказать и что сделать. Поэтому он привлек на свою сторону нескольких своих товарищей, организовал из них маленький предвыборный штаб и с энтузиазмом взялся за написание и редактуру своей предвыборной речи. Однажды он даже посреди ночи пробрался в актовый зал университета, где продекламировал свой предвыборный манифест двум с лишним тысячам пустых мест. И хотя аплодисментов и не последовало, но из дежурной комнаты на верхнем этаже актового зала донесся негодующий яростный вопль старого сторожа: «А ну вали отсюда! Ты знаешь, который час? Ненормальный! И не думай сбежать, негодник, я не я буду, если тебя на пост охраны не доставлю!»

Упорство И Бая принесло плоды. Теперь, выступая с речью при большом скоплении народа, он больше не краснел от напряжения, руки и ноги его не холодели, а легкое заикание уже полностью прошло, и, хотя его по-прежнему нельзя было назвать велеречивым, он всё же мог говорить весьма легко и естественно, не вставляя то и дело «это самое» и «то бишь».

Поощряемый своим предвыборным штабом и другими сторонниками, И Бай в конце концов взошел на трибуну университетского актового зала, чтобы вместе с прочими кандидатами вверить себя народному суду. Выступление его в целом можно было назвать нормальным, но среди остальных претендентов он ничем не выделился. И в особенности И Бай растерялся, когда отвечал на вопросы сидевших в зале преподавателей и учеников, потому что некоторые из них руководствовались явно дурными намерениями. В части своих вопросов они выходили за рамки содержания речи И Бая и затрагивали вещи более сложные. Знания, смелость и чувства И Бая не отвечали требованиям некоторых придерживавшихся радикальных точек зрения людей; недовольный гул прогнал его со сцены, и он, понуро повесив голову, вернулся обратно в общежитие.

В душе он понимал, что существуют границы, которые он не в силах переступить. Он готов был не становиться народным представителем, лишь бы не выкрикивать эти страшные лозунги. Нет, ни в коем случае! Он обдумывал эту проблему вновь и вновь. И позже, когда наставник их курса вызвал его на разговор, он еще раз прояснил свою политическую позицию. Он ни в коем случае не мог согласиться с политическими инициативами прочих кандидатов. Из-за тех демократических выборов И Бай сделался еще более замкнутым. В дальнейшем его университетская жизнь протекала между общежитием, учебными аудиториями (или библиотекой) и столовой.

Позже И Бай горько смеялся сам над собой: «Между моими политическими и сексуальными способностями не существует, по сути, никакой разницы, и тех и других хватило только на одно мгновение».

17

Между тем жителям Хулучжэня и невдомек было, чем там занят И Бай, они даже и не помнили про трех братьев И.

По сравнению с серой и скучной студенческой жизнью И Бая жизнь городка представляла собой калейдоскоп ярких и пестрых картин.

Теперь всё внимание населения было поглощено новой целью – зарабатыванием денег! Все помыслы и дела горожан теперь устремились к одному только слову: «деньги». Все значимые события, происходившие здесь были так или иначе связаны с деньгами.

И И не удалось попасть в армию, и первые четыре – пять лет он помогал своему отцу, Чудовищу И, пахать землю. Площадь пахотных земель, отданных во владение семье И, превышала средние показатели других дворов, потому что власти деревни, «руководствуясь принципами уважения к знаниям и образованным кадрам», при распределении земли не стали убирать из расчета троих поступивших в университет братьев И, сохранив за ними право земельного подряда как за крестьянами Хулучжэня. Это очень растрогало семью И, но при этом вызвало зависть и недовольство у многих соседей.

Чудовище И вместе со своим старшим сыном, дураком И Ши, и младшеньким, И И, сутками напролет смиренно трудился на нескольких му[17] своей земли. Пшеницы, кукурузы, соевых бобов и второстепенных культур за год вырастало столько, что вся семья могла питаться с урожая два – три года. Излишки зерна Чудовище И продавал, за счет чего содержал трех обучающихся в университетах сыновей, а также начал строительство дома для младшего сына, куда тот должен был въехать после женитьбы. Все расходы, которые шли на обучение сыновьей, в основном покрывало правительство, ему же приходилось предоставлять им лишь небольшие суммы денег на карманные расходы. Мысли о старшем сыне, И Ши, не давали старику покоя и лежали на его душе тяжким грузом. Он с беспокойством размышлял о будущем дурака и уже много раз собирался женить И Ши на женщине с какими-нибудь отклонениями. Главное, чтобы она не была дурой, а так бы любая сошла – и хромая, и слепая. Но мать И Ши категорически возражала, говоря: «Тебе что, одной обузы мало, решил еще одну завести?» Чудовищу И показалось, что жена его дело говорит, и он решил еще немного подождать.

И И, который три года подряд работал с отцом на посевных работах, становился всё более и более нетерпеливым. Он практически каждый день ссорился со стариком, ворча, что он хочет заняться на стороне другим промыслом. Чудовищу И не по душе были завышенные требования младшего сына, и он часто поучал его словами «труд приносит богатство». Но И И был с отцом не согласен и пререкался с ним:

– Тьфу, да никакого богатства труд не приносит, какое в наше время может быть от труда богатство, труд приносит смерть! Смерть от усталости! Помрешь, а денег не заработаешь.

– Ха-ха-ха! Молокосос! Жди, когда на тебя манна небесная просыпется и кошель с неба упадет! Ты хочешь и сил не потратить, работу не сделав, и лишения стороной обойти, и денег еще при этом заработать? Да ты протри глаза и посмотри на себя, ну на что ты вообще годишься? – старик И тоже вышел из себя и бранился, тыча пальцем сыну в нос.

– Да ты ничего не понимаешь, какой смысл вообще с тобой разговаривать?! Посмотри на семьи богачей, которые живут на центральной улице нашего городка, ну какая из них заработала состояние земледелием? Ван Личжэн сразу же купил два больших грузовика и начал заниматься транспортными перевозками, а для работы на земле давно уже людей нанял. Гэ Сяоган из армии инвалидом вернулся, но при этом тоже маленький ресторанчик открыл, у него теперь денег куры не клюют. Кадровый состав городка только в его ресторанчик гостей угощать и водит. И даже вдова паралитика Ваня сама открыла маленький магазинчик, теперь барышничает целыми днями, одежду покупает да продает. Всё лучше, чем, как мы, землю пахать. Не верю я, что мне такое тоже не под силу! – И И казалось, что отец постоянно его зажимает, мешает его видам на будущее.

– Да чего про это зря говорить. Ну как ты можешь сравниться с Ван Личжэном? Он вон сколько лет командиром производственной бригады был, добра себе побольше, чем мы, накопил. Гэ Сяоган на своего отца опирается – главу городка Гэ, а к тебе, если ресторан откроешь, кто столоваться придет? Они-то на казенные денежки пируют, заранее банкеты заказывают. А жене паралитика Ваня разве легко с ее магазинчиком управляться? Ездит за товаром, закупает товар, с ног сбивается, а ты только и знаешь, что тунеядствовать, ну как ты можешь торговлей заниматься? Если не хочешь землю пахать, так поступай учиться, как трое твоих старших братьев. Если поступишь в университет, то не придется сельским хозяйством заниматься, давай, поступай! Да только хватит ли тебе на это духу? Ну чего хорошего можно ждать человеку, который думает только о том, как бы заработать, а трудиться при этом не желает? Тьфу, да такой невежа, как ты, что угодно ушами прохлопает, – старик дал волю своим чувствам, не стесняясь в выражениях.

– Ты и не упоминай про трех моих драгоценных старших братьев, они-то хорошо устроились, да только какое это имеет ко мне отношение? Вот увидишь, отец, все эти ученые люди – бессовестные, ты не сможешь на них положиться. Они ведь уже закончили учиться, и что-то я не видел, чтобы хоть один из них домой деньги присылал! Тьфу на них, мы тут пашем целыми днями, не разгибая спины, что ж они не откладывают деньги с зарплаты, нам не высылают? Вздор, может, мне и недостает ума, чтобы учиться в университете, но мне и не хочется учиться всякой бесполезной ерунде. Не надо мне докучать, я завтра же уйду из этого дома! Чтобы себе на кусок хлеба заработать, необязательно в земле копаться! – не сдавался И И.

– Ну и катись тогда, если хочешь, чего завтрашнего дня-то ждать?

– А вот и пойду, я больше ни дня в этом доме не выдержу.

Разозленный тем, что его отец не побоялся так с ним говорить, И И схватил кое-какую одежду, ногой открыл дверь и пулей вылетел за порог. Чудовище И и представить не мог, что его младший сын И И после этого побега не будет объявляться дома еще восемь лет.

18

Возмущение И И по поводу трех его старших братьев вовсе не было необоснованным. После того как трое братьев И закончили учиться, только И Бай остался совершенствовать знания в стенах своего университета, доучившись до докторской степени, а вот третий брат И Цянь и четвертый брат И Вань пошли на работу.

И Цянь учился в Университете морского транспорта, а после завершения учебы начал работать в крупной компании, занимающейся трансокеанскими перевозками. Эта работа не только соответствовала его специальности, но еще и приносила солидный доход. Он надолго уходил в море, в каждой поездке задерживался минимум на полгода, а когда возвращался из-за рубежа, мог захватить с собой множество подержанных электроприборов, включая телевизоры, радиоприемники, стиральные машины и т. п. Как рассказывала по секрету свояченица, эти с виду модные электроприборы на самом деле по большей части были найдены на зарубежных помойках, и денег на них вообще не приходилось тратить. Свояченица И Цяня презирала мужа своей старшей сестры и частенько пыталась в глаза и за глаза унизить эту «деревенщину».

Общее время отпуска И Цяня составляло один месяц в год. Однажды он приехал в Хулучжэнь повидаться с родителями и прихватил для них одноцилиндровую стиральную машинку. Из-за того, что в селе часто случались перебои с электричеством, а у женщин городка был обычай стирать белье в реке, в этой стиральной машинке никогда ничего не стирали, а использовали ее в качестве чана для риса. И Цянь никогда не давал родителям денег, и это всегда вызывало у И И возмущение. Но на самом деле виноват в этом был не совсем И Цянь, потому что в его семье финансы контролировала жена, и И Цяню, даже чтобы купить рулон туалетной бумаги, надо было сперва составить смету. В пору обучения в университете они с И Цянем были одногруппниками, и хотя она и вышла замуж за него, всё равно чувствовала себя обиженной. Из-за этого после их женитьбы она применяла к И Цяню непонятные жесткие меры, стремясь сдерживать и ограничивать его и таким образом обрести внутреннее равновесие.

А еще у супруги И Цяня было одно устаревшее популярное убеждение: она считала, что деревенские привыкли к тяготам жизни, не умеют ею наслаждаться, да им это и не нужно; есть почти досыта – это уже счастье для крестьянина, а если они будут есть досыта, то зажрутся. Деревенским не нужно тратить деньги, у них от избытка денег поясницу ломит. Когда они ездят на машине, у них кружится голова, когда едят мясо – пробивает понос, если надевают новую одежду – покрываются коростой… Короче говоря, она не позволяла И Цяню отправлять домой ни гроша.

Лишь однажды она приезжала вместе с мужем в Хулучжэнь и, проведя там всего одну ночь, диагностировала сама себе какую-то болезнь, после чего, тихо ворча, поклялась, что больше ноги ее не будет в этом отвратительном, проклятом месте! Уезжая, она захватила с собой мешок фасоли.

После этого И Цянь опять приехал в городок и тайком сунул матери пятьдесят юаней. Увидев, как у сына бегают глаза, когда он достает деньги, она вспомнила сцены из кинофильмов, в которых разведчики передают секретные матералы. Ей было жаль его, она боялась, как бы этот поступок, совершенный сыном втайне от жены, впоследствии не привел к большим неприятностям. Мать не могла спокойно думать о том жестоком наказании, которое ждало И Цяня дома, поэтому она категорически отказалась принять проявление сыновьей почтительности и упрямо засунула те пятьдесят юаней обратно в его карман.

И Цяня на корабле повысили до второго помощника капитана, а его жена осталась в головном офисе компании заниматься техническим переводом. Из-за того, что И Цянь круглый год был в отъезде, а его жене было невыносимо скучно одной дома, она, естественно, начала ему изменять. Она сошлась с оператором крана из той же компании, который также был человеком женатым. Одно время они перекидывались пылкими взглядами, но потом окончательно спелись. Пока И Цянь плавал в открытом море, его дом превратился в идеальное место для любовных утех. Шло время, многие из их общежития и компании тайком сплетничали об этом романе, и только И Цянь по-прежнему ни о чем не подозревал.

Каждый раз, когда И Цянь брал месячный отпуск и приезжал домой, супруги ссорились как минимум двадцать дней подряд. И Цянь уж давно понял, что у его жены скверный характер, и поэтому считал, что ссоры эти вызваны именно характером, не думая ни о чем дурном. Супругам приходилось не видеться бóльшую часть года, а когда они наконец-то оказывались вместе, то не могли жить душа в душу, что очень огорчало И Цяня. У жены не было никаких тем для разговора с ним, кроме денег. Она любила говорить, что, мол, у той муж хорошо зарабатывает, а вон у этой муж с большими перспективами; и все эти разговоры велись только с целью подтвердить следующий вывод: у нее самой муж никчемный, а сама она слепая, раз замуж за него вышла. Какая же горькая у нее всё-таки участь!

Их сыну было уже два года, а И Цяню хотелось лишь спокойной жизни. Поэтому если говорить по совести, то И Цяню лучше было скитаться по океану, жить монотонной жизнью на безграничных просторах, не зная ни бед, ни забот, чем проводить отпуск в скандалах со своей некогда горячо любимой женой. Исходя именно из этих соображений, И Цянь несколько раз уступал другим возможность перейти на работу в головном офисе компании. На самом деле, раз за разом предлагая ему перевестись в головной офис, начальство компании принимало во внимание то, что его жена у него за спиной крутит любовную интрижку, вот только не могло подобрать слова, чтобы объяснить это И Цяню. Отдел кадров никак не мог взять в толк, чем вызвано великодушие И Цяня, ведь желающих работать на материке очень много – кому же хочется круглый год вести скитальческую жизнь, оставив дом и спокойную работу?

Однако шила в мешке не утаишь. О секрете проговорился не кто-нибудь, а его сын. На праздновании своего восьмилетия сын внезапно спросил И Цяня:

– Папа, а я – твой родной сын?

И Цянь со смехом ответил:

– Глупыш, да чьим же ты еще сыном быть-то можешь, как не моим?

– Но мои одноклассники говорят, что я – сын дяди Го, который у вас в компании водит подъемный кран.

– Глупости говоришь, не смей нести чушь, сопляк! – рассердился И Цянь.

– Вовсе это и не чушь, я часто вижу маму вместе с дядей Го, – сыну показалось, что отец ему не верит.

– А ты видел, чем твоя мать с этим Го занимается? – насторожился И Цянь.

– Этого я не знаю… Каждый раз, когда дядя Го приходит, он покупает мне вкусненькое, а мама разрешает мне пойти поиграть с другими детьми, – вспоминать об этом доставляло сыну удовольствие.

Тут И Цянь припомнил, что сомнения возникли у него еще восемь лет назад, когда родился их сын. Если посчитать по дням, то этот ребенок не мог быть зачат в тот его отпуск. Он пытался прижать жену к стенке и узнать всю правду, но в результате та едва не порвала его на мелкие клочки. Сначала она принялась рыдать в голос, потом перешла к грязной брани, а затем дошла и до угроз покончить с собой. И Цянь из-за этого потом еще некоторое время терзался муками совести. Но на этот раз И Цянь не стал робеть и с полной серьезностью потребовал от жены сделать ребенку генетический тест на установление отцовства.

– А-ха-ха-ха! – услышав выдвинутое И Цянем предложение, его жена захохотала, держась за живот. – Дурак, ну какой же ты всё же дурак. Да разве ж нужна какая-то генетическая экспертиза? Да слепым же надо быть, чтобы не заметить, что этот ребенок на тебя вообще ничем не похож! Да он же просто копия водителя крана Го! А-ха-ха! Дурачина ты! – жена бесстыдно над ним насмехалась.

И Цянь изо всех сил залепил ей пощечину.

– Тьфу, ах ты бесстыжая! Я подаю на развод! – Губы его дрожали.

– Да что ты говоришь?! На развод? И не мечтай! Смирись! Старший брат твой дурак, значит, и ты тоже дурак, ясно? Сына твоего старшего брата чужие люди воспитывают. Ну вот и ты воспитывай чужого сына, такой вот взаимозачет. Ну, давай, побей меня, если духа хватит, – истерично хохотала жена, закрывая руками лицо.

И Цянь замахнулся, чтобы отвесить еще одну пощечину.

– Бей, бей, бей, если не ублюдок! – жена вытянула шею, подставив ему лицо.

Шмяк! Шмяк! – И Цянь дал две звонкие пощечины самому себе.

19

После ссоры с отцом И И назло ему покинул Хулучжэнь и направился прямиком в уездный город. Послонявшись по городу пару деньков, он отыскал двух своих одноклассников, с которыми учился в старшей школе. Они вскладчину купили бильярдный стол, поставили его перед входом в студию танца, которой владел старший брат одного из них, и начали свой бильярдный бизнес.

Бильярдный стол сдавали в аренду по часам, за каждый час брали пять юаней. Работа И И заключалась в том, чтобы весь день сидеть на бетонных ступеньках неподалеку от бильярдного стола и зазывать проходящих мимо учеников средних и начальных классов, а также другую слоняющуюся по улицам молодежь. Ежедневный доход составлял сорок – пятьдесят юаней. Согласно заключенному между тремя друзьями договору, каждый из них получал треть этих денег, то есть И И доставалось пятнадцать юаней. Из-за того, что бильярдным бизнесом занимались многие и практически во всех закоулках на каждом углу стояли бильярдные столы, вполне можно себе предоставить, насколько острой была конкуренция. И И смог привлечь большое количество клиентов, заманивая их бесплатным мороженым, то есть каждому игроку в час в подарок доставались один или два брикета мороженого стоимостью пять мао. Этот метод с легкостью смогли перенять его конкуренты, поэтому возле других бильярдных столов начали не только бесплатно раздавать мороженое, но еще и предлагать семечки, чай, драже и прочие бесплатные услуги. Стоимость аренды бильярдных столов и без того была низкой, а теперь еще и часть дохода возвращалась клиентам в качестве услуг, и в итоге чистая прибыль с каждым днем сокращалась. Тогда И И додумался еще до одной хитрости: начал играть в бильярд на деньги. Этот способ действительно оказался эффективным: количество толпившихся перед бильярдным столом людей стремительно возросло. К сожалению, не прошло и нескольких дней, как на И И донесли; пришли люди из торговой администрации, полиции и муниципальной управы, конфисковали бильярдный стол, да еще и оштрафовали. Не успев ничего заработать, друзья потеряли свой начальный капитал. Рассвирепев, И И сговорился с несколькими своими товарищами, и они обманом заманили предполагаемого доносчика в маленький переулок и хорошенько его там отдубасили. И И бил сильнее всех; он схватил бильярдный кий и со всего размаха пырнул доносчика в пах – тот вскрикнул, повалился навзничь и схватился обеими руками за причинное место, суча ногами. Несмотря на то, что он остался жив, полиция всё же завела уголовное дело. И И, поняв, что дело зашло слишком далеко, сосредоточился на одной-единственной мысли: бежать! И чем дальше, тем лучше! Поэтому на второй же день после случившегося он купил билет на корабль и отправился прямиком в Шанхай.

Его брат И Цянь жил как раз там, его дом находился неподалеку от его работы. И И решил отправиться в Шанхай, чтобы найти на какое-то время убежище у И Цяня.

И Цянь в то время пребывал в крайне дурном настроении, постоянно ссорясь с женой. Ну а появление И И привнесло еще бóльшую сумятицу: откуда было взяться силам и желанию заботиться о младшем брате? Еле сдерживая раздражение, нахмурив брови, он выслушал нескладный рассказ И И, отвел его на Вайтань[18] поесть в маленькой кафешке, а потом дал ему шестьсот юаней и велел поискать работу в Шэньчжэне, предупредив, чтобы тот больше не ввязывался в неприятности.

В смятении И И покинул Шанхай и продолжил свой путь на юг. Он чувствовал себя ничтожеством, но третий брат казался ему теперь еще более никчемным. Он удивлялся про себя: «Ну что это за мужик, который даже жену свою приструнить не может?! Зачем он университет заканчивал? Всё равно ведь в итоге стал козлом отпущения!»

Прибыв в Шэньчжэнь, И И почувствовал необыкновенный прилив душевных сил, потому что там собрались люди со всех уголков страны, и все разговаривали на путунхуа[19], хотя и с разными акцентами. Совсем иначе чувствовал он себя несколькими днями ранее в Шанхае, когда даже спросить дорогу ему удавалось с трудом. На пути к Шэньчжэню больше всего И И волновала проблема языкового барьера; он боялся услышать гуандунский говор: от этого гнусавого диалекта его бросало в пот.

Работу в Шеньчжэне найти было очень просто; как только он вышел из автобуса, целая толпа людей начала пихать ему в руки объявления о вакансиях. Сначала он поступил на работу в одну закусочную под открытым небом, где работникам предоставлялось жилье, и начал вместо хозяина развозить на трехколесной тачке морепродукты. Несмотря на то, что работа эта была сопряжена со многими невзгодами, теперь перед ним не стоял вопрос о жилье и пропитании. Проработав в этой закусочной четыре месяца, И И накопил более двух тысяч юаней – это была самая большая сумма, которую ему когда-либо удавалось собрать. И эти две с лишним тысячи юаней так грели сердце И И, что он даже спать ночами спокойно не мог: они возродили в нем бурные фантазии о богатстве. Подстрекаемый своими товарищами, он решил пойти на крупную авантюру.

Когда И И впервые вошел в главный зал фондовой биржи, там не было того гула голосов и людской суматохи, что он себе представлял. Он долгое время колебался, опасаясь угодить в ловушку. Другие разнорабочие, пришедшие туда вместе с ним, начали над ним потешаться, и это очень смутило И И. Чтобы поддержать свою репутацию и попытать разок удачу, он в итоге всё же обменял свои две тысячи юаней на акции. Покидая зал, он одновременно и сожалел о своем порыве, и чувствовал себя отчаянным храбрецом.

«Черт, да подумаешь – две тысячи юаней, если что, будем считать, что их вор украл», – дерзко сказал он своим товарищам.

Но от удачи, если она действительно должна прийти, никому не скрыться. Спустя два месяца эти две тысячи юаней И И превратились в десять тысяч. Он, сцепив зубы, подождал еще два месяца, и они превратились уже в двадцать тысяч. Тогда уже И И решил больше не терпеть: он хотел получить свои деньги и увидеть банкноты своими глазами, потому что не мог поверить в то, что это всё происходит по-настоящему. Так первые в жизни инвестиции И И принесли ему огромные дивиденды. Он говорил, что первую свою прибыль получил дуриком: это подарок, который принес ему в красном конверте бог богатства.

На самом же деле бог богатства подарил ему не только деньги, но еще и куда более ценный подарок – женщину…

20

Городок изменился до неузнаваемости. К такому умозаключению пришел четвертый сын семьи И, И Вань, вернувшись в родные края.

Хулучжэнь похож на дохлую собаку, он уж давно испустил дух. Так возмущался сыночек паралитика Ваня – Вань Жэньтэн, которому не терпелось уехать из родных мест.

Жители Хулучжэня, в соответствии с собственным ритмом, день за днем вели спокойную жизнь. Кто-то рождался, а кто-то умирал, кто-то богател, а кто-то беднел, кто-то женился, а кто-то выходил замуж, кто-то смеялся, а кто-то плакал. Но всё это в конце концов забывалось…

Вань Жэньтэну не нравилось, что дни тянутся слишком медленно, а перемены в городке происходят небольшие; он фантазировал о внешнем мире, представляя его чем-то вроде американских горок, которые показывали по телевизору, где всё стремительно вертится, в ушах свистит ветер, а катающиеся на аттракционе туристы наслаждаются кипящим в крови адреналином и звонко визжат от страха.

Однако по мнению И Ваня, который покинул родные края уж десять с лишним лет назад, городок полностью преобразился.

И самой ошеломительной переменой для него стало молодое поколение, представителем которого был Вань Жэньтэн. Когда Вань Жэньтэн подошел к И Ваню и с большой неохотой назвал его дядей, И Ваню понадобилось немало времени, чтобы вспомнить этого мальчугана, который когда-то захотел по-большому посреди крайне серьезного собрания. Вань Жэньтэну было уже восемнадцать, он выглядел совсем взрослым.

В университете И Вань учился по ветеринарно специальности; закончив учебу, он поступил на работу в руководящий аппарат провинциального управления животноводством. Он никогда не лечил свиней, лошадей, коров, баранов, а сразу же начал работать с людьми. В то время выпускники университетов были очень редки, и многих из них распределяли на работу в правительственные учреждения; среди таких оказался и И Вань. Он начал работу в должности простого клерка и вырос до заместителя директора, ну а теперь его назначили заместителем начальника уезда, к которому принадлежал Хулучжэнь.

То, что выходец из семьи И стал заместителем начальника уезда, стало в городке главным известием и вызвало куда больший резонанс, чем когда двумя годами ранее Чудовище И заявил, что его второй сын стал профессором.

Несмотря на то, что глава городка Гэ Синдун уже ушел со своего руководящего поста на пенсию, он всё же нанес семье И личный визит. Пять лет назад семья И поставила себе новый дом, теперь он был куда более просторным и внушительным, чем тогда, когда уезжал И Вань, но по сравнению с домами местных богачей всё равно казался простоватым.

Это был второй визит главы городка Гэ в дом семьи И; первый случился еще десять с лишним лет тому назад. Бывший глава то и дело называл И Ваня «начальником уезда И», отчего тому было очень приятно. И Вань всегда испытывал перед главой городка Гэ трепет – скорее всего, это было следствием сформировавшейся у него еще в детстве психологической травмы. Гэ Синдун активно работал на политической арене городка двадцать с лишним лет и в глазах горожан был важной персоной. И Вань и глава городка Гэ некоторое время вежливо беседовали, а затем глава городка Гэ со всеми распрощался. Он принес старику семьи И кое-какие укрепляющие здоровье средства, а еще достал из кармана конверт, засунул его Чудовищу И за пазуху и сказал: «Я не знаю, в чем ты, старик, нуждаешься, вот тебе деньги, купишь на них сам что хочешь!» Чудовище всячески отнекивался, ни в какую не соглашаясь это принять. Эта сцена напомнила И Ваню о том, как ночью накануне отъезда в университеты начальник Гэ выдал каждому из троих братьев по двадцать юаней. Он подошел, улыбаясь, к отцу и громко сказал ему:

– Прими, это же глава городка Гэ от всей души тебе дарит!

Он принял конверт вместо отца и проводил главу городка Гэ за ворота.

– Я его деньги боюсь брать! – раз за разом повторял старик И своему сыну И Ваню. – Этот Гэ Синдун – тот еще фрукт! В городке судачат, что он за эти годы скопил немало добра за счет одного лишь того, что землей приторговывал. Люди ему деньги пачками носят, говорят, он несколько миллионов отхватил. А этот его сынок, Гэ Сяоган, ну да, тот безногий калека, в прошлом году опять женился, во второй раз уже, ох и надарили же ему подарков! Ты же помнишь Ван Личжэна с задней улицы, он раньше еще начальником производственной бригады был, так вот его сынок теперь стал сельским старостой, на свадьбу подарил семье Гэ тысячу юаней, а те его даже чаем не угостили, не то что свадебным вином! Совсем стыд потеряли! Раньше его уж давно бы с должности погнали – разве позволили бы ему столько лет быть главой городка? Эй, И Вань, ты уж не становись таким чиновником, как он, а то простой народ тебя по-черному клясть будет.

Старик И считал, что его отцовский долг – наставлять своего сына на путь истинный.

– Успокойся, папаша! Не стану, – с улыбкой успокоил И Вань старика. Пробыв дома не более двух часов, И Вань в сопровождении городского и сельского руководства пошел прогуляться по городку. Во время прогулки он не переставая восклицал – Перемены! Какие во всём перемены!

Культовое здание городка – дом культуры – отдали под снос. Председатель народного комитета сообщил И Ваню, что здесь построят спа-салон, инвестировать в проект будет тайваньский коммерсант и через год здание войдет в эксплуатацию.

– Спа-салон? – нахмурил брови И Вань.

– Да, спа-салон. Многофункциональный, с сауной, массажем, горячими источниками, фитнесом, всё по первому сорту, – с воодушевлением сообщил председатель народного комитета.

– А проект-то уже одобрили? Вышестоящее начальство утвердило? – поинтересовался И Вань.

– Одобрили! Ратифицированный документ уж давно готов! Секретарь уезда Цзинь лично подписал, – заверил председатель народного комитета.

– Ну ладно, время уже позднее! Больше ничего смотреть не будем, возвращаемся в уезд! – И Вань посмотрел на часы.

– Но мы же договорились, что вы сначала отужинаете, а уж потом уедете! – председатель народного комитета попытался уговорить И Ваня остаться.

– В следующий раз… Я теперь буду часто приезжать. – И Вань направился к машине.

– Да это ж вроде четвертый сынок семьи И? Ну и горазд же, смотри-ка, в заместители начальника уезда выбился! – к нему приблизился горбатый старик.

– А вы – мастер Янь? – И Вань в изумлении уставился на одетого в лохмотья старика Яня, который когда-то был мастером по ремонту обуви и умудрился каким-то чудом дожить до нынешних дней.

– Подай мне пару юаней, чтобы я пампушку съел! – старик протянул к нему трясущуюся руку, со свистом переводя дыхание.

– Вон отсюда, вон, вон! – преградило ему путь сопровождавшее И Ваня руководство.

– Поехали! Дай ему пятьдесят юаней! – сказал И Вань шоферу, садясь в машину. Машина тронулась, и в зеркале заднего вида И Вань увидел, что старик Янь упал на колени и, подняв зад к небу, отбивает вслед его автомобилю поклоны.

– Эх, всё и правда изменилось! Хулучжэнь теперь уже не такой, как прежде! – сказал И Вань своему шоферу.

21

Но изменения в Хулучжэне вовсе не сводились к тому, что успел разглядеть И Вань за время своего короткого визита. В течение последующих семи лет он вырос из заместителя начальника уезда до секретаря парткома уезда, а потом с поста секретаря парткома уезда перешел на должность заместителя главы города в другом округе. Но как минимум в те годы, когда И Вань исполнял обязанности заместителя начальника уезда и секретаря парткома уезда, он успел узнать, как теперь обстоят дела в городке. Конечно, по большей части он получал информацию из письменных материалов, статистики и отчетов основных ответственных лиц, наблюдая за переменами и развитием городка сквозь призму экономики, общества, культуры, образования и правопорядка. Его родите ли – из-за того, что были уже в солидном возрасте – переехали жить в город. Старший брат И Ши в город не поехал, он женился на вдове паралитика Ваня. Это, несомненно, подвело черту под душевными страданиями семьи И и позволило ей сбросить с плеч тяжкий груз.

Еще тогда, когда И Ши вышел из тюрьмы, вдова паралитика Ваня неоднократно выражала семье И желание стать спутницей жизни И Ши, но семья И ее отвергала.

После того как младший сын Чудовища И – И И – убежал из дома, обрабатывать выданную в подряд семье И землю остались старик И да находившийся у него в подчинении дурачок И Ши. В страдную пору они частенько нанимали себе в помощь временных помощников. Взрослея, И Ши научился направлять свое безумие в нужное русло и теперь не питал страсти ни к чему, кроме работы. Он не курил, не пил, не подглядывал за женщинами в туалете и не распевал больше «Отрубим мечами головы чертям!». Вся жизнь его теперь крутилась вокруг еды, работы и сна. Если его не звали обедать, он продолжал без передышки трудиться в поле. Его мать сказала Чудовищу И, что после того, как их сына выпустили из тюрьмы, он как-то разом превратился в передовика производства. Только и знает, что работает и даже не устает.

Не только при упоминании И Ши, но и каждый раз, когда в разговоре проскальзывало слово «дурак», супруги принимались вздыхать и лить слезы.

– Ой, горе наше горькое! – тяжело вздыхал старик И.

– Как же дурак жить-то будет, когда мы помрем? Кто из братьев захочет о нем позаботиться? – мать беспокоилась всё об одном и том же.

– Эх, будь что будет! Мы с тобой, когда помрем, даже глаза в могилах спокойно не сомкнем! – старик И смотрел в будущее еще более пессимистично.

– Давай всё же придумаем для него какой-то выход, а то у меня сердце за него каждый день болит, тяжко мне! – утирала слезы старуха.

– Да я-то и не против, вот только где его взять – хороший выход?! В былые-то годы жена паралитика Ваня еще хотела с И Ши век коротать, да только ты, стоило об этом заговорить, каждый раз бранилась, ну и посмотри, что теперь сталось? И Ши уже за пятьдесят, а вдове паралитика Ваня – под пятьдесят… Как их теперь вместе сведешь? Эх! – начал причитать старик.

– А почему бы и нет, это же она моего сыночка загубила! – Стоило только матери И Ши услышать про вдову паралитика Ваня, она так разозлилась, что сжала кулаки.

– Да полно тебе, это судьба так распорядилась! Нельзя ее во всём обвинять, не будь бессовестной, – возразил жене старик И.

– А кого мне еще винить? Может, себя? Ах ты, старый хрыч, у тебя-то совести поменьше моего будет! – накопившаяся за всю жизнь обида старухи хлынула наружу.

– Да кто тебя винит? Ерунду какую-то городишь. Судьба – я тебе толкую – у каждого человека своя! С судьбой не поторгуешься, чему быть, тому не миновать. Если на роду тебе написано дураком быть, то и не надейся, что умным станешь. И Ши с рождения туповатым был, нельзя в этом винить вдову паралитика Ваня. К тому же, если бы не она, разве осталось бы после нашего И Ши потомство? Какую бы фамилию ни носил ее сын, он всё равно наша родная плоть и кровь. Вань Жэньтэн – мой старший внук, и это судьба, так было суждено, так зачем ты почем зря глупости болтаешь? – взбудоражился старик И.

Что же касается Вань Жэньтэна, этот малыш с возрастом становился всё более и более статным. У него были густые брови и большие глаза, он рос крепышом, ну прямо-таки копия И Ши, но при этом был красноречив и сметлив – в этом он пошел в свою мать.

Жена Чудовища И сочла, что в словах старика есть рациональное зерно, и начала раздумывать, как бы подбить клинья к вдове паралитика Ваня. Она передала ей через человека шерстяной свитер, сказав, что это ее четвертый сын, И Вань, из города привез – так она хотела выведать намерения той стороны. Вдова паралитика Ваня арендовала в городке маленькую лавочку и вот уже семь – восемь лет как занималась продажей одежды, ни в чем особо не нуждаясь. Она приняла подаренный ей семьей И свитер, а потом выбрала с прилавка хлопковую безрукавку и велела посреднику передать его госпоже И, сказав, что она хорошо сядет на И И. Когда старуха И увидела ответный подарок, сердце ее заметно оттаяло, и она поспешила тайком пересказать старику все обстоятельства дела. Старику И показалось, что дело может сложиться, и в результате совместных обсуждений они решили сходить в дом Вань и сказать всё как есть, чтобы уж не строить зря догадок. К тому же, если откажет, то и ничего страшного; если согласится, то они обрадуются, ну а нет – так и переживать не станут. Сказано – сделано: на следующий же день супруги пошли в дом Вань.

Вдова паралитика Ваня была человеком аккуратным: даже когда занималась сельскохозяйственным трудом, одевалась тщательно, не то что некоторые женщины, которые ходят растрепанными и неумытыми. К тому же, поработав несколько лет в магазине одежды, она начала придавать большее значение внешнему виду и аксессуарам, поэтому старикам И она показалась очень даже молодой на вид. Перебросившись с ней несколькими приветственными фразами, старуха И откровенно изложила ей цель их визита, а Чудовище И сидел рядышком, не проронив ни звука. Вдова паралитика слушала ее, опустив голову, и время от времени утирала слезы, а потом еще и всхлипывать начала.

Чудовищу И показалось, что дело принимает какой-то плохой оборот, и он решил ее успокоить:

– Вот что, мать моего внука, ты уж не переживай. Мы вроде как тебя немного принуждаем, но ты если не согласна, то считай, что мы ничего и не говорили, только не кручинься так. Ты же сама знаешь, какие у моего И Ши обстоятельства. Вам вместе нужно быть, потому что у вас ребенок есть. А если бы не было, я бы даже и думать в этом направлении не осмелился. Да, И Ши дурак, но он не бешеный, не вспыльчивый и в обычной жизни не совсем беспомощен. Человек он не сметливый, но душа у него хорошая. Только и знает, что работает, больше ни о чем не задумывается. Я тут подумал: сынок-то твой подрос уже, рано или поздно вылетит из гнезда. Если И Ши тебе станет компаньоном, это всё же лучше, чем если ты просто собаку заведешь. Если согласишься, то я отдам вам наш стариковский дом с четырьмя комнатами. Дом наш хорошо расположен, к дороге близко, тебе там можно будет попросторнее магазин одежды открыть, чем здесь. А мы, старики, вам докучать не будем: четвертый сын, И Вань, уже давно нас зовет в город переехать, мы уже состарились, сельскохозяйственные работы нам не под силу. Будем в городе наслаждаться спокойной жизнью и готовиться к смерти… Эх, такая уж судьба у человека!

Старик И говорил очень рассудительно.

– Отец, мать, я не гнушаюсь И Ши, я же все эти годы одна ребенка на ноги ставила, каких мне только бед не довелось повидать! А об И Ши всё равно кто-то должен заботиться, после матери и отца я на эту роль подхожу более всего. Не могу же я допустить, чтобы он в старости остался без присмотра, у нас же с ним общий сын! У меня нет возражений, но мне надо обсудить это с сыном. Он сейчас целыми днями шумит, мол, уехать хочет, в армию пойти; если в следующем году его в солдаты не возьмут, то пусть просто поскитается по свету, а как вернется, найдет в городе работу и будет уже сам концы с концами сводить, а я буду жить вместе с И Ши, – с легкостью дала согласие вдова паралитика Ваня.

– Что его возьмут в армию, ты даже не сомневайся. Я попрошу его дядю И Ваня словечко замолвить и гарантирую, что всё сложится. А когда он вернется через несколько лет после армейской подготовки, нетрудно будет попросить И Ваня подыскать ему в городе хорошую работенку. У этого ребенка большой потенциал, из него точно выйдет толк, – старик, потирая руки, согласился на все условия невестки.

Той же весной, после китайского Нового года, Вань Жэньтэн, как он того и хотел, надел военную форму и стал солдатом на военном корабле, о чем когда-то так пылко, но безнадежно мечтал И И. Супруги И купили в городе квартирку с двумя спальнями и салоном и покинули Хулучжэнь, в котором прожили практически всю жизнь.

На третий день после того, как вдова паралитика Ваня проводила сына в армию, она переехала в дом семьи И и стала жить в обществе И Ши. Кто-то в городке хотел было подшутить над ним:

– Ну что, рад, что жену заполучил?

И Ши подумал и ответил:

– Так не на твоей же вдове я женился, чему тут радоваться?

22

После того как дом культуры снесли, Ань Гоминь, будто бы утратив часть собственной души, пустился в бесцельные скитания. Все эти годы он, словно страж могилы, не отходя ни на шаг, охранял эти «останки» культуры, номинально существующей, а на деле уже исчезнувшей. Дом культуры превратился в кучку черепков и камней, а грохочущая песнь бульдозеров пришла на смену прежним песням под аккомпанемент. Ань Гоминь поджег перед развалинами несколько листков желтой бумаги, как бы отдавая таким образом этим руинам последнюю честь. Он взвалил на спину аккордеон и собрался подыскать себе новый промысел. Гуань Дэчжэн пытался уговорить Ань Гоминя, чтобы тот присоединился к нему и начал работать во фруктовом саду на горе Хоушань. Но Ань Гоминь вежливо отклонил его участливое предложение:

– Старина Гуань, я знаю, что ты это мне искренне предлагаешь. Ты думаешь, что я оказался в безвыходном положении, попал в тупик, но на самом деле всё не так страшно. У меня своя жизнь. А в деле ухода за фруктовыми деревьями я – дилетант, никакими навыками не владеющий. К тому же работа эта слишком тяжелая – ветер на тебя дует, дождь поливает, солнце обжигает, змеи кусаются, насекомые и москиты жалят; мне таких тягот не снести. В этом мне с тобой не сравниться, правда, старина Гуань, я просто перед тобой преклоняюсь. Ты все эти десять с лишним лет деньги собственным потом и кровью зарабатываешь, нелегко тебе! Я уже решил, как мне быть: вернусь к своей старой профессии, буду зарабатывать на кусок хлеба игрой на аккордеоне. Мое мастерство меня, может, и не накормит досыта, но и голодным не оставит. Я планирую организовать в городке курсы игры на аккордеоне и набрать ребятишек в ученики.

– Чего? Да кто этой ерунде учиться захочет? – Гуань Дэчжэну казалось, что Ань Гоминь витает в облаках пустых фантазий.

– Да всё у меня получится! Я как только меха растянул, ко мне сразу же шесть – семь учеников младших классов и их родителей обратились, хотят записаться на уроки. Старина Гуань, человек свою жизнь как угодно прожить может. Мне кажется, что мне очень подходит зарабатывать на пропитание, давая уроки игры на аккордеоне, это для меня и работа, и отдых. Если мне удастся эту дорожку проторить, то я и тебе посоветую вернуться к игре на эрху – не надо терять свой главный козырь. Вести подрядные работы во фруктовом саду слишком тяжко, мы оба с тобой уже не молоды, нет у нас уже таких сил. К тому же в прежние годы мы тяжким трудом жалкие гроши зарабатывали. Я тут пораскинул мозгами – нет, на одной силушке далеко не уедешь. Ну скажи, кто из наших местных богачей сколотил состояние хлебопашеством да посадкой фруктовых деревьев? Я уж понял, что с земельных-то наделов большого навара не получить, надо бы найти более короткий путь.

Гуань Дэчжэн не знал, что и ответить на этот монолог Ань Гоминя; пришлось ему отказаться от своей идеи привлечь его к управлению фруктовым садом.

Не успело пройти и двух лет, как курсы Ань Гоминя по обучению игре на аккордеоне приобрели большую популярность. У него хотели учиться не только многие жители Хулучжэня, к нему специально приезжали дети из окружных сел. Ань Гоминь первым делом купил мотоцикл и частенько со свистом катался на нем по главной улице городка, закинув за спину аккордеон. Жизнь он вел вольную и свободную.

Гуань Дэчжэн не мог не восторгаться выбором, который сделал в свое время Ань Гоминь, но еще сильнее восхищал его образ жизни товарища. Поэтому Гуань Дэчжэн продал свой фруктовый сад и переехал с горы в центр городка. На деньги, которые он накопил за годы торговли фруктами, он купил себе подержанный автомобиль марки «Сантана» и, подражая Ань Гоминю, организовал курсы по обучению игре на эрху.

Ранее всех в Хулучжэне перевозками начала заниматься семья старого начальника производственной бригады Ван Личжэна, но сейчас транспортных компаний в городке было уже около нескольких десятков. Ван Личжэн начинал дело с одного трактора, а в период расцвета своего бизнеса одних только грузовиков закупил с десяток и заработал на этом немало денег. Позже его третий сын Лянцзы попал в аварию. Следствие установило, что авария была вызвана тем, что водитель находился за рулем в состоянии крайней усталости. Сначала машина сбила проезжавшего по мосту велосипедиста, а потом пробила ограждение и упала в реку; сама машина разбилась, водитель погиб, ущерб был катастрофическим. После смерти Лянцзы его жена затеяла раздел имущества, другие члены захотели выйти из дела и открыть собственный бизнес, начались ссоры и разборки. В результате однажды братья взялись за ножи, второй пырнул старшего. Старший умер, а второго брата осудили на пожизненное заключение. Три жены практически одновременно стали вдовами.

Жена Лянцзы была женщиной очень привлекательной наружности; еще при жизни мужа она вела себя не очень-то прилично. А уж после его смерти она и вовсе распустилась: сегодня спит с одним мужчиной, завтра уже обнимается с другим; она стала знаменитой на весь городок обольстительницей и потаскушкой. После того как Гуань Дэчжэн переехал из фруктового сада на горе Хоушань в городок, она стала частым гостем в его доме. Из-за того, что Гуань Дэчжэн был мужем ее старшей сестры, люди распускали о них особенно ядовитые сплетни. Но она не принимала этого всерьез и частенько кичилась перед всем честным народом: «Да что в этом необычного? Крепкий мужчина может и на девяти жениться, а вы не можете стерпеть даже того, что нас у него всего две! Тьфу, даже моей сестре до этого дела нет, а вы-то чего беспокоитесь? Хватит зря языками-то чесать! Как мы спим? А вы приходите вечером да посмотрите! Научиться хотите? Ну, тогда платите за обучение, и я вам преподам урок. Точно, один снизу, а другой сверху!»

Позже Ань Гоминь продал свой мотоцикл и тоже купил себе легковой автомобиль – японского производства, намного дороже «Сантаны» Гуань Дэчжэна. Он перенес свои курсы по обучению игре на аккордеоне в уездный город, снял помещение во Дворце пионеров, повесил табличку с надписью «Школа искусств» и оставил Гуань Дэчжэна с его курсами по обучению эрху далеко позади себя.

23

В городке снесли не один только дом культуры, но и практически все здания на старой улице. Постройки тридцатилетней давности, примыкавшие в дороге, исчезли без следа и существовали теперь лишь в памяти некоторых людей, а особенно ярко запечатлелись в головах покинувших Хулучжэнь, в том числе в голове И Бая.

Одной из причин, по которой И Бай долгие годы не решался вернуться в Хулучжэнь, было опасение, что перемены в родных краях полностью разрушат закрепившийся в его памяти образ. Чем дольше человек живет на чужбине, тем больше склонен в хорошем свете представлять себе свою родину. И Бай, который приукрашивал свои воспоминания на протяжении двадцати с лишним лет, уподоблял городок «простой и скромной девушке» и не выдержал бы встречи с «обольстительной и распущенной взрослой красавицей». И Бай привык к «комплексному восприятию», это было и его философской позицией, и самообманом из-за собственного бессилия. Он полностью погряз в немыслимых фантазиях и буквально любой вопрос невольно подвергал философскому осмыслению, делая всё сущее абсолютно абстрактным. На самом деле И Бай питал большой интерес к административному управлению, экономической деятельности, трансформации общества, созданию законопроектов, реформированию предприятий и «крестьянам, селам и сельскому хозяйству», но предпочитал наблюдать за ними с дальнего расстояния, не имея мотивов и способностей для того, чтобы участвовать во всем этом напрямую. В свое время он подверг вышеперечисленные области системному осмыслению как абсолютно трансцендентные объекты и пришел к выводу, аналогичному высказыванию Гегеля, которое, будучи двусмысленным, часто становится предметом недобросовестных спекуляций: «Всё существующее закономерно». Конечно, И Бай использовал эту фразу, нарочно искажая ее философское значение, поскольку исходил из своих собственных соображений.

Студенческие годы И Бая были пресными, хотя и имели богатое содержание. Получив докторскую степень, он остался преподавать в университете и вел дисциплинированную, упорядоченную, логически выстроенную жизнь с четким расписанием приемов пищи. У него так и не появилась вера в узы брака, и он частенько благодарил судьбу за то, что, женившись, не навлек беды на какую-нибудь женщину. Ему казалось, что преимущества одинокой жизни бесспорны. Он говорил, что может залезать под одеяло с любой стороны кровати. И к тому же заботиться ему нужно только о своем пропитании, даже собаку кормить не надо.

О родном Хулучжэне у И Бая было собственное, особое мнение. После того как он поступил в университет, он ни разу не приезжал туда. Оправдывал он себя следующим образом: «Для меня моя родина, Хулучжэнь, – словно возлюбленная, причем иллюзорная возлюбленная. Лучше слышать, чем видеть собственными глазами, лучше воспоминания, чем встреча. В моих фантазиях, в моей душе родина прекраснее, реальнее всего, а если я увижу ее своими глазами, она утратит свою онтологическую сущность, и я лишусь чувства трансцендентности прекрасного».

Узнав, что его старший брат И Вань удостоился назначения на высший руководящий пост в их родном уезде, И Бай почувствовал, как в глубине души у него созревает мощный импульс. Проворочавшись в постели всю ночь, но так и не сумев заснуть, он с нетерпением взялся за перо и, потратив целых десять дней, написал И Ваню письмо длиною примерно в пятьдесят тысяч слов. В этом письме он упорядочил, подвергнув тщательному анализу, а также подробно прокомментировал все свои философские размышления последних лет на темы социальных явлений и проблем народной жизни. Он, очевидно, возлагал большие надежды на высокое положение и административные способности своего младшего брата и хотел с его помощью реализовать свои философские инициативы. При этом он желал ему мужества смело идти вперед, не боясь трудностей, придерживаться профессионального духа и «лечить мертвую лошадь, как будто она живая» – эта фраза, несомненно, была намеком на ветеринарную специальность, которой некогда обучался И Вань. Он отправил это послание, в котором воплотил все свои помыслы и надежды, И Ваню особо срочной доставкой.

Взвесив в руке письмо И Бая, И Вань был очень тронут, ну а когда он прочитал его до половины, то и вовсе прослезился. Он сказал жене: «Да, профессор – это всё-таки профессор, мой второй брат – человек авторитетный. Вот ведь, наверное, про кого говорят – семи пядей во лбу! Можно подумать, что благодаря его подробным наставлениям я смогу победить всё мировое зло. А это сложно».

И Вань велел своему секретарю отправить И Баю ответное официальное письмо, в котором не только изъявлялась душевная благодарность, но и присутствовали шаблонные фразы вроде «благодарю за мудрые наставления». Получив это послание, И Бай почувствовал себя пристыженным и посмеялся над собой: «Между братьями могут быть только братские чувства, ничего служебного. Похоже, служебные дела надо решать в служебном порядке. Я – главный в Поднебесной идиот!»

24

И И, который в бытовом плане был полнейшим антиподом своего старшего брата И Бая, всё время хранил память о родном городке, никогда о нем не забывая. «Первый горшочек золота», который ему посчастливилось откопать в Шэньчжэне, наполнил И И любовью к жизни и заставил возлагать надежды на будущее. Он не стал еще раз вкладывать свои деньги в фондовый рынок, поскольку верил в то, что нельзя быть слишком алчным, и изо всех сил старался сдержать свой порыв поставить деньги на кон еще раз. Каким бы большим ни был соблазн и сколько бы людей его на это ни провоцировали, он крепко сжимал зубы и отказывался делать еще один шаг вперед. И И считал, что где достижение, там и потеря, да и фортуна не может постоянно поворачиваться лицом к одному и тому же человеку.

Он положил свои двадцать тысяч юаней в банк и продолжил вместо хозяина закусочной водить его трехколесную тележку. Теперь, когда в заначке у него лежали двадцать тысяч юаней, И И испытывал такую же гордость, как и первые появившиеся несколько лет назад в городке Хулучжэнь богачи, и ему всё больше казалось, что решение покинуть городок было правильным. Иногда вечерами он выходил посидеть под открытым небом возле шашлычной и выпить стакан фильтрованного пива, испытавая неведомые жителям Хулучжэня ощущения.

В тот Новый год, когда на И И беспрестанно накатывала ностальгия по родине, он познакомился с девушкой, которая точно так же тосковала по родным местам. Девушку звали Ацань.

Ацань была уроженкой Чунцина и приехала в Шэньчжэнь одна на заработки двумя годами раньше И И. Сначала она подрабатывала на кухне ресторанчика, который держал ее земляк, а потом сама сняла небольшую лавочку и стала торговать косметикой, получая неплохой доход. Ацань была очень изящной, вызывала у окружающих симпатию, вот только немного хромала, ходила вперевалочку, и хотя недостаток этот и не был серьезным, он всё равно был заметен, и из-за этого она чувствовала себя неполноценной. К тому же из-за того, что она торговала косметикой, круг ее общения в основном ограничивался женщинами, и ей очень редко приходилось контактировать с мужчинами. Она практически ни с кем из них не общалась, изредка перекидываясь парой слов с приехавшими на заработки земляками.

И И познакомился с ней вечером в канун Нового года, когда она сидела возле той шашлычной, где часто бывал он сам, и ела шашлык. И И от нечего делать завязал с ней разговор. Постепенно беседа становилась всё веселее. Время уже перевалило за полночь, а эти двое и не собирались расходиться. В конце концов И И предложил проводить ее до дома, но она поспешно отказалась, сказав, что ей надо дождаться здесь одного друга, а И И пускай идет по своим делам. И И с ревностью спросил: «А этот друг – твой парень?» Она улыбнулась, ничего не ответив.

Во второй вечер Нового года И И опять пришел к той шашлычной. Еще издали он заметил, что девушка сидит, выпрямив спину, на том же месте, что и позавчера.

Она смущенно спросила:

– Ты вчера не приходил выпить пива?

И И сказал:

– Я позавчера слишком много выпил и поэтому вчера весь день провалялся в постели. Если бы ты не сказала, я б продолжал думать, что сегодня – первый день Нового года!

Ацань тоненько захихикала: И И казался ей очень забавным. И вновь они проболтали обо всём на свете до глубокой ночи. Перед уходом И И вновь предложил проводить ее домой, и она вновь ответила, что ждет здесь одного друга. Все новогодние праздники И И каждый день ходил к шашлычной выпить бутылочку пива и каждый раз издалека замечал, что девушка уже давно сидит на своем обычном месте. И каждый раз, когда они заканчивали болтать, она говорила, что ждет одного друга, и поторапливала И И, чтобы он уходил первым.

Однажды И И в шутку сказал ей, что если человек, которого она ждет – это не ее возлюбленный, то это наверняка спецагент, с которым у нее назначена тайная встреча. Она ответила, что одной только продажей косметики ей себя не прокормить, поэтому приходится подрабатывать, перепродавая кое-какие разведданные.

Лишь тогда, когда И И осмелился заявиться к ней прямо в магазин и попросил ее выйти, он обнаружил, в чем заключался секрет этого «ожидания»: Ацань немножко прихрамывала. И И понял, о чем она беспокоилась, в нем естественным образом поднялось мужское чувство долга, и он безо всяких обиняков поведал ей о своей любви, а потом в присутствии покупателей заключил ее в объятия и впился поцелуем ей в щеку, громко причмокивая.

Ацань переехала к И И, они стали вести торговлю в магазине косметики вместе и зарегистрировали для него новое название: «Магазин косметики Ицань». Два года спустя у них родилась дочь, и они расширили площадь своего магазина.

И И частенько рассказывал Ацань истории о Хулучжэне и время от времени предлагал выбрать свободный момент, чтобы свозить ее в гости к свекру и свекрови. Но из-за того, что они были заняты торговлей, да и ребенок их был еще мал, поездка домой постоянно откладывалась, и в итоге в путь они отправились лишь той зимой, когда старая чета И уже переехала в город.

25

Возникший перед глазами И И Хулучжэнь вызвал у него безумное восхищение и нескончаемые потоки похвалы, в которых не было присущей его второму брату И Баю деланой глубины. Он не собирался углубляться и допытываться до сути вещей, кроющейся за их внешним проявлением. Ему казалось, что перемены в городке превосходят любые ожидания.

Дряхлый дом культуры исчез, ему на смену пришел богатый, роскошный спа-салон. Новый корпус правительственной администрации выглядел важно, там всё было чин чинарем, и уже одним своим видом это здание производило на людей неизгладимое впечатление. Некогда узкую проезжую часть теперь расширили, а ветхие и низкие лачуги по обе стороны дороги превратились в многоэтажные дома. Универмаги, супермаркеты, педикюрные салоны, сауны, студия танца, салоны красоты, чайные, бары, игорные заведения – здесь было всё что угодно. И И, ведя за собой Ацань, несколько раз в полном восторге обошел весь городок вдоль и поперек.

– Эх, если бы я знал, что здесь всё так будет, то и не стал бы уезжать. Здесь, похоже, тоже можно разбогатеть! – говорил он.

Ацань эти слова пришлись не очень-то по душе, и она спросила его:

– Уж не пожалел ли ты?

И И нарочно, чтобы позлить ее, ответил:

– Так дело-то уже сделано, чего теперь жалеть?

Потом И И вместе с женой и ребенком наведался в гости к соседям, друзьям и одноклассникам. С видом богача, достигшего больших успехов и вернувшегося на родину, он дарил всем помаду, духи, масло для рук и другие маленькие подарочки. Несмотря на то, что все эти вещи были товарами со склада магазина косметики Ицань, которые не удалось сбыть, и не стоили практически ни копейки, земляки старшего поколения испытывали большую признательность и наперебой нахваливали его брата, говоря, что он далеко пошел и стал начальником уезда. И И потом еще и жаловался Ацань: «Какой же всё-таки у хулучжэнцев узкий кругозор, только и знают, что перед чиновниками преклоняться. Мы им подарки дарим, а они хвалят моего брата И Ваня, ну как это называется? Тьфу, знал бы, что так получится, вообще не стал бы их навещать».

И И с женой и ребенком заночевали в доме старшего брата И Ши. Вдова паралитика Ваня теперь стала И И снохой, она радушно приняла младшего брата мужа и его жену. Ацань посетила магазин одежды снохи и подговорила ту открыть еще и магазин косметики, а они с И И отвечали бы за поставку товара. Сноха почуяла, что здесь пахнет прибылью, и полночи провела в обсуждении деталей торговли с супругами И.

И Ши, казалось, не узнавал своего младшего брата И И и никак не желал поддерживать с ним беседу. На следующий день И И с женой и ребенком собрался поехать в уездный город, чтобы повидаться с родителями, и перед отъездом И Ши вместе с женой вышел их проводить. Он осоловело присмотрелся к тому, как Ацань идет по дороге, и внезапно выпалил:

– Плохо мы двор расчистили, неровный он!

Ацань от этих слов покраснела аж до самой шеи. Сноха тут же поспешила сгладить ситуацию:

– Сестрица, он у нас дурак, одни только глупости болтает, ты уж не принимай близко к сердцу.

– Сама ты дура! Здесь действительно земля неровная, видишь же, как она идет, вперевалочку, – упорно настаивал на своем И Ши.

После отъезда И И многие в городке поговаривали, что Ацань очень богата, и причина этих разговоров была ясна: если бы у нее не было туго набитой мошны, разве стал бы И И брать в жены хромоножку? Логика рассуждений жителей Хулучжэня всегда была железной.

26

Семья Чудовища И покинула Хулучжэнь в пору его бурного расцвета и оставила в городке одного только И Ши – знаменитого дурака.

Впоследствии, когда речь в разговоре заходила о семье И, горожане с большим негодованием высказывались в том духе, что на память городку те оставили только дурака.

«Да где ж это видно, чтобы человек нагадил, а за собой не убрал, подтянул штаны и был таков. Так даже собаки с кошками не поступают», – так об этом отзывался Ван Личжэн; после того как он потерял троих сыновей и всё свое состояние, он стал крайне вспыльчив и зачастую коротал деньки, попивая низкокачественную брагу местного производства. Многие жители городка восприняли переезд семьи И как непростительное предательство. Некоторые даже не могли смириться с тем фактом, что потомки семьи И ведут в других местах очень счастливую жизнь, и распускали различные сплетни о том, как на них обрушились всяческие бедствия. «Этот негодник просто позарился на ее деньги». Или: «Да это И И ее своими побоями хромой-то и сделал. Она спуталась с чужим мужиком, а И И их поймал на месте преступления».

Что же касается того, как живут Чудовище И с женой, И Бай, И Цянь и И Вань, в городке нынче поговаривают всякое. Есть одна версия, которая особенно далека от истины, но люди верят в нее. Пожалуй, в ней-то и проявляется подлинный душевный настрой и чаяния значительной части населения городка.

Люди говорят: «И Бай в университете попал в неприятности, несколько лет назад участвовал в смуте, сжег военную машину, а потом его отправили за решетку. Вот бедолага!» Ну а на самом деле И Бай всё так же продолжал заниматься преподавательской и научной деятельностью в университете в роли знаменитого профессора. В тот год он действительно находился в Пекине, да вот только его политический пыл уже поугас: наблюдая за событиями, от которых одно время лихорадило студенческий городок, он холодно говорил: «Это изматывающий спорт».

Они говорят: «И Цянь, когда плавал в открытом океане, ловил с десятитонного корабля рыбу, да в итоге поскользнулся и упал в воду, там его целиком заглотила акула, даже шапки не оставила». На самом же деле И Цяню не удалось развестись с женой, и он в сердцах перевелся работать в зарубежный филиал своей компании, теперь живет в Южной Африке и уже много лет не желает возвращаться на родину.

Они говорят: «Да И Вань вовсе не стал каким-то там мэром, его вызвали для дачи объяснений в дисциплинарную комиссию. Он же те несколько лет, что у нас в уезде работал, брал взятки, да еще и имел содержанку, кто ж об этом не знает! Когда он из нашего уезда уехал, многие простые жители в городе устроили фейерверк, будто бы на празднование Нового года, и сказали, что они так духа несчастья провожают! Если не веришь, поспрашивай городских, там все его ненавидят!» На самом деле жителям городка стоило только включить телевизор, чтобы на местном канале увидеть знакомую физиономию И Ваня. Но они говорили: «Этот человек – не наш И Вань. В мире много людей, которые похожи, как близнецы, и еще больше людей с одинаковыми именами и фамилиями».

Что же касается Чудовища И и его супруги, народ повсеместно придерживался следующей точки зрения: сноха выгнала их на улицу, и теперь старик со старухой под ручку, дрожа и трепеща, просят себе подаяние!

И Бай однажды произнес такие слова: «Люди относятся к истории лишь двумя способами: либо забывают ее, либо искажают. У Хулучжэня нет письменно задокументированной давней истории, и если смотреть на близкое прошлое, легко поддаться такому соблазну».

Хулучжэнцы, на плечах которых не лежит бремя истории, живут расслабленно, вольготно и самодовольно. Еще до того, как поступить в университет, И Бай ставил под вопрос веру и убеждения жителей городка. Однако фраза, произнесенная И Ванем, заставила И Бая смягчиться: «Но не можешь же ты спрашивать со всех горожан, от мала до велика, по стандартам членов партии?»

Минуло тридцать лет, и в жителях городка будто бы вновь зародилась вера. Они возвели на южном склоне рядом со средней школой на совместно собранные деньги небольшой по размеру, но тщательно продуманный храм бога богатства, в который народ из городка и из других мест стал приходить, чтобы воскурить благовония и отвесить поклоны, помолиться об осуществлении несбыточных мечтаний о богатстве, продвижении по службе, получении прибыли, а также об обретении успеха в любви.

В представлении И Бая Хулучжэнь – это «стыдливая девушка», но теперь эта девушка уже практически превратилась в «сварливую бабу». В одном своем туманном стихотворении он в иносказательной форме сравнил свою родину с половой тряпкой. Тряпка, мол, вбирает в себя грязь и чернеет.

Однако при этом «в жизни нам не обойтись без половой тряпки». И И говорил: «Мне нравится Хулучжэнь, я не могу без него жить: точно так же, как моему второму брату нужна философия, мне надо вернуться с женой и ребенком жить в Хулучжэнь».

Сказано – сделано: семья И И переехала в Хулучжэнь и быстро приспособилась к местной жизни. Его маленькая дочка пошла в школу и сейчас как раз учит систему романизации китайского языка «пиньинь», то и дело бубня себе под нос: «Бо-по-мо-фо…»

Глупая улыбка

Предисловие

Я готов со всей ответственностью заявить, что Дунфан Ю – это опередивший свою эпоху дурак. Я его не только терпеть не могу, но и ненавижу (так с детства привык говорить Дунфан Ю; стоит мне только его вспом нить, сразу забываю про все правила грамматики и стилистики). А всё потому, что однажды он едва не убил меня, из-за этого я и вспоминать его не хочу, и забыть не могу.

Говорят, что склонность предаваться воспоминаниям о прошлом – это признак старения; но я вовсе не стар душой и к тому же полностью уверен в том, что смогу проработать еще один срок на руководящей должности – в шестьдесят выйти на пенсию будет в самый раз. После того как мне перевалило за пятьдесят, меня часто стали одолевать симптомы почечной, легочной, сердечной и прочих недостаточностей. О происходящем в данный момент забываю, стоит только глазом моргнуть, а вот дела и персонажи из прошлого частенько назойливо мельтешат у меня перед глазами, и чаще всего появляется именно дурак Дунфан Ю – мой друг детства, одноклассник, товарищ в пору юности. Его от рождения улыбающаяся физиономия частенько снится мне.

Каждое новое поколение сильнее предыдущего

Дунфан Ю изначально звался Дунфан Ляном, ведь он родился в тот год, когда китайский народ поднялся с колен. Его отца тоже звали Дунфан Лян[20]. Слог «лян» в их именах звучит похоже, но обозначается разными иероглифами; при произношении разницу можно заметить, только если хорошо прислушаться, в противном случае слова легко перепутать.

Несмотря на то, что имя сына – Дунфан Лян – горячо прославляет прогресс общества, достоверно повествует о смене эпохи и обладает явным политическим значением, в результате неудачного стечения обстоятельств его очень просто спутать с отцовским именем, и из-за этого отец с сыном частенько попадали в неловкие ситуации, одновременно откликаясь на чей-либо оклик.

Единственным путем к избавлению от этих хлопот была смена имени. Вот только чьего?

– Чье имя менять будем? – спросил Дунфан Лян-сын.

– Что?! Ты еще спрашиваешь, молокосос! Ну конечно же твое, где ж это видано, чтобы сын заставлял отца имя сменить? – кричал на сына Дунфан Лян-отец.

Но как же тогда переименовать сына? К изначальному имени ближе всего по смыслу имя Дунфан Бай[21].

– Так не пойдет, Бай мне не подходит! – дурачок, которому совсем недавно исполнилось семь лет, воспротивился воле отца.

– Да что же тут неподходящего? Белый и Светлый – одно и то же. «С криком петуха приходит белый день»[22]. Дунфан Бай означает, что на востоке рассвело, это же очень хорошо! Вот и будем тебя звать Дунфан Баем! – настаивал отец.

– Не будем, не будем! Если хочешь, сам так зовись, а я не буду! Иероглиф «Бай» есть в словах «белогвардеец», «белая армия», «идиот», «белый флаг», «бессовестный», ничего хорошего с ним не связано! Если тебе нравится, то пусть тебя зовут Дунфан Баем, а я буду зваться Дунфан Ляном. Мы с тобой поменяемся, – упрямился сын.

– Ну и как же ты хочешь, чтобы тебя звали? – смягчился отец.

– Пускай будет Дунфан Хун[23]! – сказал сын, моргая.

– Ишь, какой смелый, да разве могут тебя так звать? Красный Восток – это председатель Мао, ты что, хочешь, чтобы тебя с великим вождем одним именем звали, бунт задумал? – испугался отец.

– Ну пусть тогда зовут Дунфан Люй[24], хорошо? – сказал сын после раздумья.

– Нет, ты только посмотри! Я смотрю, ты, постреленок, с жиру бесишься! Если продолжишь препираться, то я тебе задницу разукрашу! – Дунфан Лян взмахнул рукой.

– А что значит «препираться»? – спросил сын.

– «Препираться» – значит не слушаться меня: я тебе говорю одно, а ты мне – другое, я тебе о пятом, а ты мне – о десятом! – вышел из себя отец.

– Может, меня тогда будут звать Дунфан Ю? – спросил Дунфан Лян с невинным видом.

– Ну ты даешь, малец: я буду Хороший, а ты, значит, Отличный! Ну ладно, каждое новое поколение превосходит старое, будем звать тебя Дунфан Ю! – с этими словами Дунфан Лян ласково потрепал голову сынка.

С тех пор Дунфан Лян превратился в Дунфан Ю.

Слова отца о том, что «каждое новое поколение превосходит старое», напомнили Дунфан Ю другую модную фразу – «волны реки Янцзы накатывают друг на друга» (что как раз и означало превосходство нового поколения над предыдущим).

Руководствуясь логикой Дунфан Ляна, Дунфан Ю сам додумал, какие имена носили его дед и прадед: их почти наверняка звали Дунфан Чжун[25] и Дунфан Ча[26].

«Отлично», «хорошо», «удовлетворительно» и «плохо» – это школьная система оценок. Чтобы разобраться в ее смысле, Дунфан Ю в начальных классах пришлось вылезти из кожи вон: ему мешало то, что в его имени был иероглиф «отличный», из-за чего он уверовал в то, что он априори лучше всех.

От «отличного» до «дурня» один шаг

Дунфан Ю был придурковат, но соплей на кулак не мотал. Что касается внешности, то черты лица у него были правильными, всё было в наличии. Вот только располагались глаза, брови, нос, рот и уши не совсем на своих местах, и в целом лицо казалось каким-то негармоничным. У него была большая голова, выдающийся лоб, селяне называли его «лобастым». Многие говорят, что большая голова и широкий лоб – это признаки большого ума, но на самом деле это ошибочно. Ученые считают, что выдающийся лоб – это результат дефицита кальция в детстве.

У Дунфан Ю были «четыре крупные черты и одна мелкая черта лица»: большой лоб, большие глаза, большой рот, большие уши и маленький нос. Сосед Гэ говорил, что голова у него большая – на шее болтается, глаза большие – но потухшие, рот большой и жадный, а уши большие, да только в них ветер свищет. А про нос он не упоминал. Несколько лет спустя Дунфан Ю говорил: «Уши большие – на трепку напрашиваются, зад большой – порки требует». Первое значило, что учитель частенько за ухо вытаскивал его из класса, а второе намекало на Гэ (по прозвищу Гэ Большой Зад), которого однажды деревенские бунтари повалили на подмостки и исполосовали ему задницу в фарш, да еще и дали случившемуся кулинарное название – «отбитое деревянными палками мясо».

В первый же день, когда Дунфан Ю пришел в начальную школу, учитель оттаскал его за уши и присвоил ему постыдное звание «дурака». А всё потому, что, когда учитель родной речи объяснял им на уроке их первый текст «Китайский народ поднялся», Дунфан Ю посмел поднять руку. Учитель велел ему задавать свой вопрос, и тот с хихиканьем спросил:

– А до того, как китайский народ поднялся, он в какой позе находился: лежа на спине, на груди, на корточках или сидя на заднице?

Класс расхохотался, и Дунфан Ю тоже смущенно захихикал. Учитель рассвирепел: ему показалось, что этот ребенок потешается над ним, да еще и демонстрирует опасные политические наклонности. Он без лишних слов подскочил к нему и, схватившись рукой за его будто бы нарочно выставленное большое ухо, медленно оттащил его с места к учительской кафедре, где велел склонить голову и признать свою вину. Дунфан Ю, морщась от боли, горько засмеялся. Учитель окончательно уверовал в то, что в этом смехе звучит презрение, издевка и провокация, в безудержной ярости размахнулся своей вонючей ногой, обутой в желтые резиновые ботинки марки «Освобождение», и изо всех сил дал Дунфан Ю под зад. Дунфан Ю с грохотом повалился на колени перед своими одноклассниками, улыбка застыла и никак не сходила с его лица.

– Ха-ха-ха, ну что, круглый ты дурак, понял теперь, что перед тем, как подняться, китайский народ находился в той же позе, что и ты сейчас – на коленях! – учитель разразился оглушительным хохотом.

Дети в классе тоже захохотали и, прихлопывая в ладоши, начали ритмично кричать: «Ду-рак, ду-рак, ду-рак, ду-рак!» Но Дунфан Ю будто бы ни капли и не смутился, его круглая физиономия, с которой никогда невозможно было стереть улыбку, любезно приняла подаренный ему учителем и одноклассниками щедрый дар – кличку «дурак».

И по сей день Дунфан Ю продолжает считать, что таскание за уши, пинок под зад и прочие меры, которые в его отношении него предпринял учитель на первом уроке, являют собой успешный пример «наглядного» и «показательного» образования, потому что с тех пор он больше никогда не забывал, в какой позе китайский народ пребывал перед тем, как подняться, – на коленях.

После этого его стали называть Дунфан Дураком, и эта кли чка стремительно сменила официальное имя, подобрать которое отцу с сыном стоило таких трудов. А ведь это было имя, с которым они связали свои надежды, идеалы и чаяния.

Молодой старик

Хотя человеческое имя – это, казалось бы, всего лишь слово, всё же оно имеет глубокий символический смысл. С древности и по сей день мнения о том, существует ли какая-то связь между именем и судьбой, расходились, велись споры, но к единому выводу прийти так и не удалось. Именно из-за того, что к общему мнению прийти не получилось, у гадалок, предсказателей и множества простых людей осталось широкое пространство для фантазий и вымысла. В имени содержится скрытый смысл, оно выражает ожидания, мечты и пожелания счастья, в имени присутствует намек, оно выполняет направляющую и наставляющую роль. После того как учитель в сердцах обозвал Дунфан Ю Дунфан Дураком, этот и без того не слишком смышленый ребенок стал еще более глуп.

Дунфан Ю смеялся вместе с теми, кто насмехался над ним, и смеялся очень старательно. На его большой, словно блин, физиономии круглый год расплывалась неизменная улыбка: он отвечал улыбкой и на ненависть, и на ругань, и даже на побои.

Уроки он зубрить не умел, зато то и дело бормотал какую-то странную историю: «Один молодой старик однажды темным днем убил бездыханного человека новеньким потертым кухонным ножом, слепец увидел это и велел немому идти звать людей, но того остановил паралитик…»

Дунфан Ю питал к этой чудаковатой присказке особое пристрастие и, захлебываясь от восторга, постоянно, раз за разом декламировал ее товарищам, да при этом еще и каждый раз смеялся – и смеялся очень увле ченно. Несколько раз в классе его даже так одолевал хохот, что он принимался кататься по полу, серьезно нарушая дисциплину. Пришлось директору отправить двух учителей физкультуры, чтобы те оттащили его на спортивную площадку, где он мог сам по себе, вольно кататься, не мешая другим.

В большинстве случаев его одноклассники смеялись вместе с ним; в особенности когда они видели, что он от хохота теряет самообладание, на них тоже нападал непреодолимый безумный хохот, ну а некоторые из учеников даже вслед за ним валились от смеха на пол и корчились в конвульсиях. Смех очень заразителен, одинокий смех одного человека легко может превратиться в дружный хохот толпы. На самом деле всем понятно, что такая допотопная глупая сказочка, уже затертая до дыр, как «один молодой старик, однажды темным днем…», вовсе не способна вызвать продолжительный смех, и только крайняя увлеченность рассказчика и его утрированные реакции пробуждали невольный интерес у сторонних наблюдателей.

Конечно, к этой странной склонности хохотать без передышки, которой обладал Дунфан Ю, отнюдь не все относились со снисходительной улыбкой. После итогового экзамена по завершении первого класса ему на пути из школы преградила дорогу группка одноклассников, которые без лишних разговоров побили его, а потом еще измазали его вечно глупо улыбающееся большое лицо жидким дерьмом и разбежались, заливаясь при этом глумливым гаденьким смехом и крича хором: «У одного молодого старика всё лицо было измазано ароматным говном!»

В одиночку окружил целый батальон

Куда больше, чем история про «одного молодого старика», которую частенько повторял Дунфан Ю, всех интересовали истории о храбрых бойцах. Завершение войны всегда было сопряжено с появлением множества героев. Ну а революция – это такой процесс, в ходе которого часто случаются сражения. Революции и войны – это благодатная почва для выращивания героев, и в те годы, когда Дунфан Ю обучался в начальных классах, была как раз такая эпоха, когда в героях не было недостатка, а истории о них знали в каждом дворе.

Истории о героях были включены в учебники родной речи, политики, истории, и даже в арифметических задачках предлагалось сложить, вычесть, умножить или разделить количество убитых героем врагов.

Стены в классах были обклеены агитационными плакатами с различными знаменитыми героями войны, некоторые сжимали в руках взрывпакеты, некоторые – взрывные шашки, некоторые ложились грудью на амбразуру, а некоторые размахивали широкими мечами. Героический дух этих воинов с их горящими глазами и возможностью поддержать даже небо, если оно будет падать, оставлял большой след в детских душах.

Волна за волной прокатывались по школе рассказы и песни о героях, сопровождаемые желанием учиться на примере героев и стать героями. Не только учителя могли в ярких красках поведать о геройских поступках, многие ученики начальных классов тоже знали эти истории наизусть. В каждом классе дети стихийно организовывали тематические чтения, на которых они по очереди пересказывали трогательные жизнеописания наиболее знакомых и почитаемых ими героев. Дунфан Ю хоть и был дураком, но на его страсти к поклонению перед героями это никоим образом не сказывалось. Несколько раз он на чтениях выражал ярое желание выступить с речью, но каждый раз ему мешал в этом учитель. На лице его играла улыбка, душа же терзалась муками, ему непременно хотелось поделиться со всем собранием своими чувствами. И поэтому на одном из классных собраний он, не обращая внимания на брань учителя и галдеж одноклассников, прорвался к кафедре, собрал все свои силы и громко закричал: «Один молодой старик… то есть нет, не так, это был молодой солдат, одним темным… нет, не так, одной темной ночью, подняв новенький… широкий меч, бросился на врагов…» Внезапно он замялся; в голове у него не было ни единой мысли, горло словно пылало от волнения, лицо загорелось румянцем, но улыбка не сгорела дотла, а всё также упорно оставалась на своем месте. Одноклассники подняли недовольный шум. Тогда он взял себя в руки и громко продолжил свою историю: «Он бросился на врагов, и в одиночку… и в одиночку окружил целый батальон!» А после широкими шагами вернулся на свое место.

Класс рассмеялся, учитель рассвирепел.

– Чепуха, как один человек может окружить целый батальон? – усомнился один из одноклассников.

– Чушь, кто тот молодой солдат? – учитель велел Дунфан Ю встать и ответить на вопрос.

– Это мой отец! – смущенно ответил он.

– Твой отец? Да кто твоего отца не знает, разве ж это не Дунфан Лян, который управляет воловьей упряжкой? Он тоже в герои записался? Ну ты и дурак, если б не долг снисхождения к твоему слабоумию, я бы тебя, молокосос, бросил на съедение волкам! – учитель трясся от злобы.

– Но мой папа – и правда герой, если не верите, можете у него спросить! А мой дядя по материнской линии однажды так чихнул, что целый пожар потушил! – Дунфан Ю чувствовал себя очень обиженным.

– Ладно, ладно, ладно! Ступай, позови своих отца и дядю, чтобы мы поглядели на этих великих героев! – учитель пошел ва-банк.

Дунфан Ю поспешил разыскать отца и сказал ему, что его приглашают в школу сделать доклад о его героических поступках. Дунфан Лян, не зная, стоит в это верить или нет, всё же явился в школу и получил от директора строгое внушение. Хорошо еще, что Дунфан Лян действительно служил в армии, сражался на войне, да еще и был борцом за революцию, поэтому директор и учитель не стали подвергать это дело более глубокому расследованию. Но вот дядя в школу не пришел, потому что мать Дунфан Ю была единственным ребенком в семье, и у него вообще никогда не было дяди.

Хочу стать героем-одиночкой

Впоследствии Дунфан Ю сильно переживал. Ему казалось, что он не должен был говорить, что солдат «в одиночку окружил целый батальон», надо было сказать, что он окружил целый полк, дивизию или корпус, ведь всё равно ему никто не поверил.

Это единственная история о герое, которую за всю свою жизнь когда-либо рассказывал Дунфан Ю. В дальнейшем школа запретила ему участвовать в каких-либо мероприятиях подобного рода, но ему позволялось вместе с одноклассниками смотреть кинофильмы о революции.

Дунфан Ю запрещали выступать, но он мог смотреть и слушать. Вот в такой эффективной форме он и получал воспитание в духе героизма. Каждый раз, когда приходило время кинопросмотра, он демонстрировал крайнее воодушевление и реагировал куда острее, чем все его одноклассники. Точно так же, как и многие другие люди в его возрасте, Дунфан Ю жаждал стать героем, и не простым, а героем-одиночкой, внедренным во вражеский тыл. Не у него одного были такие идеалы, такие же мысли и порывы случались у десятка с лишним мальчишек из его группы, вот только мотивы у них были разные.

За идеалами некоторых из них скрывались поиски особой героической миссии, которую нужно выполнить без чьего-либо стороннего участия. Они не хотели делиться с другими радостью от награды за свои заслуги, а желали моментально приобрести славу и выделиться из серой массы. Но прямым мотивом, заставляющим Дунфан Ю мечтать о внедрении прямо в логово врага, было то, что в фильмах в разбойничьем гнезде всегда орудовала очаровательная шпионка. Стиль одежды, манера речи, внешний вид и привычка держать себя, движения и позы этих шпионок сводили его с ума. После каждого просмотра кинофильма он раз за разом проигрывал в своей голове те сцены, в которых появлялись шпионки или злодейки, при этом в душе у него зарождалось странное чувство, а в теле разгорался жар. Он знал, что сможет войти в близкий контакт с ними, только если проникнет в тыл врага, и поэтому загадал желание: когда он вырастет, то непременно прикинется злодеем, прокрадется в тыл врага, и у него будет невероятно увлекательное приключение. Ну а медали, свежие цветы и аплодисменты, которые он получит, став героем, его не очень интересовали, для него большее значение имел сам процесс, нежели его результат. Неизвестный герой – это всё равно герой, и главное – это увлекательные события и не поддающиеся описанию ощущения.

Дунфан Ю напрямую признался своим одноклассникам в своих героических мечтаниях, но в ответ получил громкий хохот и злобу. Даже дурак хочет стать героем, да еще и одиночкой, да это же полнейшая чепуха, это оскорбляет само звание героя. Поэтому несколько мальчишек засучили рукава, собравшись немедленно задать ему трепку. Но вопреки их ожиданиям на этот раз Дунфан Ю начал драку первым, да еще едва не лишил одного из мальчишек жизни.

Это случилось в полдень, когда один рослый одноклассник Дунфан Ю, который был выше его на полголовы, посмеявшись над ним, в присутствии других ребят начал подражать знаменитой шпионке из некоего кинофильма. Он сжал мел, делая вид, что это сигарета, подбоченился и начал, виляя задом, расхаживать между рядами парт. Все принялись хохотать, не обращая внимания на реакцию Дунфан Ю. Внезапно Дунфан Ю взял в руки скамейку и бросил ею в этого самодовольного пародиста; ножка скамьи угодила парнишке прямо по затылку, и тот повалился на пол. «Тьфу! Ну и мерзость!» – негодовал Дунфан Ю. Он не мог позволить другим очернять идеалы его сердца.

Того одноклассника удалось реанимировать, но на затылке у него налилась большая шишка. А в личное дело Дунфан Ю школа вписала «большой проступок». «Стоит, оно того стоит! Большой проступок на большую шишку обменял», – обрадовался Дунфан Ю. И даже спустя сорок с лишним лет, вплоть до сегодняшнего дня, если вы спросите его, какая женщина красивей всех на свете, он без размышлений ответит: «Шпионка!»

Сон в скорлупе арахиса

В пору обучения в начальной школе Дунфан Ю подвергался не только критике и наказаниям, случалось ему и снискать похвалу. Хотя возможностей таких у него было очень мало (скорее всего подобное случалось не более двух раз), воспоминания об этих моментах всё же были у него очень свежи.

В эпоху «Большого скачка»[27] общественная жизнь кипела, повсюду были картины бурного расцвета, стремительного роста, непрерывного развития и широкого размаха. Дунфан Ю, вдохновленный этой волнующей атмосферой всеобщего пыла, даже будто бы стал слегка разумнее. Он не только выломал дома все дверные крепления, оконные крючки, ручки от выдвижных ящиков и сдал их в школу на переработку металлолома, но и вместе с другими одноклассниками взялся за кисть, чтобы пропагандировать и воспевать переход к «Большому скачку».

На этого маленького дурачка неполных десяти лет, который прежде умел рассказывать только скверные истории про «одного молодого старика», а теперь угодил в бурный круговорот «Большого скачка», снизошло поэтическое вдохновение. Он написал песню, в которой восхвалял богатый урожай производственной бригады, выражая таким образом свои дерзновенные чувства. В этих популярных одно время строках пелось следующее:

Как же хорошо взошли посевы!

Стебель хлебный толщиною с дуб!

И зерна так много, что не съели!

В скорлупе арахиса уснуть б!

Когда учитель увидел эту песню, написанную Дунфан Ю кривым и косым почерком на мятой бумаге для сочинений, он не мог поверить своим глазам. «О Боже, тысячелетнее железное дерево расцвело, столетний немой заговорил, дурак начал писать стихи, мама моя родная, да это же просто чертовщина!» Бормоча так себе под нос, учитель отвесил сам себе пару пощечин, чтобы удостовериться, что ему это всё не снится.

Это чудо, конечно, имело сенсационный эффект и образцовую ценность. И поэтому в школьной стенгазете опубликовали шедевр, автором которого был указан Дунфан Ю. Стебель хлебный толщиною с дуб, а скорлупа арахиса настолько велика, что в ней можно спать – насколько же это романтичные образы! И какая же богатая у автора фантазия! Откуда бы без таких толстых пшеничных стеблей и таких огромных арахисовых скорлупок взяться пшеничным колосьям и лущеному арахису весом в пятьдесят с лишним килограммов? Откуда бы тогда взяться плодородным полям, которые на каждый му дают десять тысяч цзиней зерна?

Дунфан Ю удостоился учительской похвалы, выступил на сцене одного крупного школьного собрания, и на грудь ему прикрепили большой красный цветок. Он расплылся в широкой улыбке, глаза его лучились светом. Но слава Дунфан Ю длилась всего лишь одно мгновение, а дурость его вскоре возвратилась – не успело пройти и нескольких дней. Однажды утром несколько одноклассников рассказали, что в деревне повесился один старик. Учитель полюбопытствовал:

– А где тот старик повесился?

Одноклассники ответили, что этого они не знают. И тут Дунфан Ю внезапно выпалил:

– Наверняка на пшеничном поле.

– Чепуха, откуда на пшеничном поле взяться дереву?

– Да, деревьев там нет, – поразмыслив, сказал Дунфан Ю.

– Ну и на чем же он тогда повесился? – злобно спросил учитель.

– Так на пшеничном стебле! – Дунфан Ю был в этом всецело уверен.

– Чушь собачья! Да разве можно повеситься на пшеничном стебле? Ты, как я посмотрю, всё же круглый дурак! – Учитель больше не мог выслушивать эту околесицу.

– Но ведь пшеничные стебли такие толстые, что чтобы обнять их, нужны два человека. – Дунфан Ю процитировал строки из своего знаменитого стихотворения. – Разве сложно на них повеситься?

– Ну так чего же ты сам тогда на них не повесишь ся?! – с ненаигранной досадой поинтересовался учитель. – Если ты продолжишь чепуху болтать, я на тебя надену высокий колпак и отправлю принимать участие в позорном шествии по улицам, чтобы ты не клеветал больше на «Большой скачок», гад!

Дунфан Ю выпрямился, захлопал глазами и больше не осмеливался произносить ни звука. Позорных шествий он не боялся, но зато боялся, как бы учитель не надрал ему уши.

Мне нужен ремень для штанов

Спустя год с лишним после описанных событий Дунфан Ю еще раз удостоился похвалы учителя.

В том году в деревне умерло немало людей. То, что после сбора богатого урожая начался голод, было логичным в той же мере, что и слова «однажды темным днем». Многие переживали, что после небывалого урожая лопнут от сытости, но в итоге поумирали от голода.

Все корешки, всю кору с деревьев съели без остатка. Сделал это не скот, а люди – старики и дети, мужчины и женщины сжевали всё, что только могли найти. Число учителей и учеников, которые продолжали посещать уроки в школе, сократилось, но Дунфан Ю оставался на своем месте. Лицо его начало чернеть и худеть, но потом вновь засияло, что было симптомом водянки. Оно налилось водой, будто бы мочевой пузырь у свиньи. Но улыбка его не исчезла, она всё так же расплывалась на его раздувшейся физиономии.

Громкость, с которой учителя вели уроки, заметно снизилась, а из животов учеников то и дело доносились громкие урчащие звуки. Звуки эти словно были заразными: начиналось всё обычно с одного – двух урчаний, затем их становилось больше, они соединялись и следовали друг за другом непрерывно, сливались, образуя ансамбль и зачастую заглушая обессилевший голос учителя. Это были мелодичные звуки голода, боевой клич и возмущенный ропот животов. В животе у Дунфан Ю урчало, но лицо его было растянуто в улыбке. Эта улыбка вызвала одобрение учителя, который еще раз похвалил Дунфан Ю при всём классе, призвав всех следовать его примеру.

Учитель сказал:

– Ученик Дунфан Ю показал нам хороший пример. Хоть он точно так же, как и мы, живет впроголодь, он всё же умудряется сохранять боевой дух революционного оптимизма. Посмотрите, на его лице всегда присутствует улыбка, он пребывает в состоянии полнейшего удовлетворения, это – умение возвыситься над страданиями, это – вера в светлое будущее. Глядите-ка, некоторые ученики только и делают, что тяжко вздыхают да сидят с грустными минами, и что, разве от этого пропадает голод? Мы должны подражать Дунфан Дураку, то есть нет – подражать Дунфан Ю и вести себя в голоде так же, как в сытости, погибать от холода, но всё равно стоять против ветра, умирать от голода, но не сгибать спины. Да, вот так и надо поступать: смеяться в лицо трудностям, смеяться до последнего!

Похвала учителя, наверное, окончательно вскружила Дунфан Ю голову, и как раз тогда, когда учитель призывал всех учеников следовать его примеру и произносил слова «смеяться в лицо трудностям, смеяться до последнего», Дунфан Ю внезапно упал на пол. Это был голодный обморок. С улыбкой лежал он на полу, выглядя при этом таким удовлетворенным, будто бы наелся досыта.

Учитель и одноклассники с большим трудом привели его в сознание и спросили, как он себя чувствует, а он с улыбочкой произнес:

– Так, будто наелся досыта.

Учитель прослезился. Он решил научить учеников чудесному средству, позволяющему противостоять голоду:

– Ученики, затяните-ка потуже ремни!

Дунфан Ю обратился к учителю с просьбой:

– Учитель, вы не могли бы выдать мне ремень?

А всё потому, что, когда он по требованию учителя затягивал пояс потуже, потрепанная полоска ткани, на которой держались его штаны, опять порвалась.

Учитель счел, что Дунфан Ю не оценил недавнюю похвалу по достоинству, и решил снова оттаскать его за уши. Он подошел к мальчишке и уже протянул было руку, но затем убрал ее обратно. Он обнаружил, что некогда большие уши Дунфан Ю теперь стали очень маленькими.

– Да ты, дурачок, и правда голодаешь, вон уже и уши почти в череп ввалились, – учитель погладил его рукой по голове.

– Ха-ха-ха, отлично. Раз уши усохли от голода, тебе не за что меня больше таскать, – вновь развеселился Дунфан Ю, и улыбка на его лице стала еще шире.

Сначала подотрись, а потом сри

Карьера Дунфан Ю в качестве ученика начальных классов продлилась всего шесть лет; он и глазом не успел моргнуть, как пришла пора завершать учебу. В том году ему исполнялось четырнадцать лет. Последней частью учебной программы, которую они должны были пройти перед выпуском, были военные учения. По установленным школой правилам, на протяжении одного месяца ученики должны были вести военизированную жизнь. Они должны были строго соблюдать казарменный распорядок дня и выполнять соответствующие упражнения, а вместо обычного приветствия нужно было теперь при встрече с учителем истошно орать «Здравия желаю, товарищ сержант!» и отдавать честь.

Дунфан Ю усердно выполнял все обязательные упражнения и спустя месяц тренировок и военной подготовки в целом справлялся с такими командами, как «вольно», «смирно», «отдать честь», «вперед», «назад», «налево», «направо» и «шагом марш», хотя выражение его лица продолжало оставаться несколько несерьезным.

Сначала Дунфан Ю был едва ли не обузой для всего класса, никто не желал идти с ним рядом в строю. У этого парня была очень сильно нарушена координация движений: пытаясь маршировать, он одновременно выставлял ногу и поднимал руку с одной стороны тела и из-за этого неизменно становился посмешищем, потому что стоило ему сделать шаг, как весь строй сразу же сбивался. И чем старательнее он тренировался, тем больше со стороны казалось, что он нарочно хулиганит. Инструктор, который отвечал за военную подготовку, стер новую пару резиновых сапог, отвешивая Дунфан Ю пинки, с помощью которых он тщился исправить его стойку и шаг. Дунфан Ю, с одной стороны, обижался, но с другой – радовался про себя: инструктор не обращал внимания на вызывающие всеобщее раздражение большие уши, а парень как раз предпочитал, чтобы инструктор пинал его под зад, нежели таскал за уши.

Дунфан Ю никак не удавалось взять в толк, почему инструкторы постоянно меняли свои решения – приказывали повернуться то направо, то налево. Но решения принимал не он, и ему оставалось только покориться судьбе: все поворачиваются – и он поворачивается, вот только зачастую в противоположном направлении. Инструктор специально для него устроил «отношение по высшему разряду». Дунфан Ю сначала подумал, что «отношение по высшему разряду» предполагает хорошую кормежку, но оказалось, что под этим подразумевались индивидуальные тренировки, на которых он подвергался множеству телесных наказаний.

Эффект от военной подготовки был очень заметен. Дунфан Ю научился идти в ногу с остальными и к тому же в большинстве случаев мог правильно реагировать на команды «вперед», «назад», «налево», «направо».

Последней частью программы военных учений перед их завершением был «срочный сбор». Этот пункт обучения вызывал у всех одновременно и воодушевление, и волнение. Потренировавшись несколько раз, ученики получили немалый опыт и овладели кое-какими хитростями. Согласно требованию инструктора, последний срочный сбор должен был пройти утром того дня, когда планировалось завершить все мероприятия по военной подготовке, а после надлежало подвести итоги учений и раздать почетные вымпелы.

Дело касалось чести всего коллектива, поэтому кадровый костяк класса решил провести ночное собрание, чтобы все ученики приободрились, тщательно подготовились и отважно завоевали первый почетный вымпел школы. На собрании Дунфан Ю в полузабытьи сидел в уголке и слушал, как его одноклассники произносят патетические речи. Кто-то предложил:

– Давайте мы сегодня ляжем спать в одежде и в шапках, подпоясанные, а завтра утром, как только раздастся сигнал, пулей вылетим из дверей.

Ему возразили:

– Да разве ж так можно, инструктор велел обязательно раздеться, а иначе это будет рассматриваться как нарушение дисциплины.

Одна девочка встала и сказала:

– Да, вам, мальчишкам, просто, а нам, девочкам, надо еще умываться и причесываться, из-за этого мы наверняка потеряем больше времени.

Другая девочка тотчас же выдвинула мудрое предложение:

– А давайте мы с вечера умоемся и причешемся, тогда завтра утром уже не придется это делать.

Все захлопали в ладоши, выражая одобрение.

Дослушав до этого места, Дунфан Ю встал из своего угла и отправился наружу.

– Дунфан Дурак, собрание еще не закончено, куда это ты собрался? – громко гаркнул староста.

– Я пойду заранее подотрусь, тогда завтра утром, когда срать сяду, подтираться уже не надо будет, – гордо сказал Дунфан Ю. Собрание оглушительно захохотало.

Дополнительное свидетельство

Когда Дунфан Ю окончил начальную школу, он получил не только школьный аттестат, но и еще одно свидетельство. Это свидетельство он выклянчил у директора и учителя.

Дунфан Ю с полной искренностью спросил учителя:

– Скажите, я дурак?

Учитель с сочувствием утешил его:

– Нет, глупыш, ты не дурак.

– Ну, тогда получается, что я – такой же, как и вы, так? – Дунфан Ю принял его слова за чистую монету.

– Ну ты скажешь тоже! Как же это ты можешь себя со мной равнять? Нас нельзя стричь под одну гребенку, понятно? – занервничал учитель.

– Нет, непонятно. Что значит «стричь под одну гребенку»? – Дунфан Ю хотелось непременно докопаться до сути.

– «Стричь под одну гребенку» – значит сравнивать. Ясно? Похоже, ты всё-таки дурак! – покачал головой учитель.

– С вами меня нельзя сравнивать, но с другими-то моими одноклассниками можно? – продолжил расспрашивать учителя Дунфан Ю.

– О да, с ними можно! Ты по сравнению с ними простоват. Понятно? – вразумлял его учитель.

– Непонятно. Что значит «простоват»? – Дунфан Ю продолжал свой допрос.

– Простоват – это, по правде говоря, значит, что ты – дурак! – виновато улыбнулся учитель.

– Спасибо, учитель, теперь я понял. Я – дурак. А вы можете мне выдать свидетельство? – обратился Дунфан Ю с искренней просьбой.

– Какое еще свидетельство? – озадаченно спросил учитель.

– Свидетельство о том, что я – дурак. Напишите там, что я простоват, и с остальными людьми меня сравнивать нельзя, ну и всякое такое, – Дунфан Ю говорил абсолютно серьезно.

– Да как же я могу такое написать? К тому же это плохо скажется на твоем будущем, понимаешь? Если у тебя будет такое свидетельство, то ты себе ни работы, ни жены не найдешь, – начал уговаривать учитель.

– Хи-хи, да рановато мне еще супругу искать! К тому же я после учебы буду работать вместе с отцом на земле, работу искать не стану, – смущенно улыбнулся Дунфан Ю.

– Всё равно я не могу тебе выдать свидетельство. У нас здесь школа, а не больница, да и я не врач, как же я могу выдать такое свидетельство? – учитель был порядком озадачен.

– А если вы не врач, то откуда же вам тогда знать, что я дурак? – засомневался Дунфан Ю.

– Ну ладно, ты не дурак, доволен? – учитель чувствовал, что он в тупике.

– Тогда получается, что вы глупый, вы дурак, верно? Вы же сказали, что я – не такой, как вы, значит, если я не дурак, то вы – дурак! – заключил Дунфан Ю.

– Да как ты смеешь такое мне говорить?! – учитель внезапно рассвирепел.

– Ну тогда скажите, дурак я всё-таки или нет? – Дунфан Ю хотел непременно в этом вопросе разобраться.

– Ну хорошо, хорошо, хорошо! Я отведу тебя к директору, посмотрим, согласится ли он выписать тебе свидетельство, что ты несообразительный, – раздраженно съязвил учитель.

– Хи-хи, уж лучше быть несообразительным, чем бессовестным, правильно же, учитель? – с этими словами Дунфан Ю направился в кабинет директора вслед за учителем.

Директору ситуация Дунфан Ю была ясна, как божий день.

– Ну, раз уж он так настаивает, то школа напишет ему объективную характеристику, и как ее там ни формулируй, а суть-то всё равно будет одна. Ох, и угораздило же нас с таким субъектом связаться, вот вынь ему да положь свидетельство о том, что он дурак! Вот уж действительно – дурачина каких мало!

Директор велел секретарю набросать черновик характеристики, а потом, внеся в нее кое-какие изменения, переписал начисто, поставил официальную печать и вручил свидетельство Дунфан Ю. Дунфан Ю так обрадовался, будто бы нашел бесценный клад, и буквально не желал выпускать это свидетельство из рук.

Вернувшись домой, он первым делом вставил аттестат об окончании начальной школы вместе с этим «удостоверением дурака» в одну рамочку и аккуратненько повесил ее на стену комнаты. Он сказал матери:

– Ну как тебе? Другие, проучившись шесть лет в начальной школе, только один документ получают, а я сразу два принес! Молодец я?

Как откроет рот, так выходит задница!

Как только Дунфан Ю окончил начальную школу, он начал работать «возницей» – вместе с отцом управлял воловьей повозкой. Таким образом, вполне можно сказать, что производственная бригада о нем позаботилась. Работа возницей была не из плохих: зимой они перевозили навоз, а летом – зерно, а еще обычно возили всякую всячину – камни, песок, дерево, корм для скота.

Дунфан Ю, напомним, имел не только аттестат об окончании высшей ступени начальной школы, но и «удостоверение дурака», и оба этих документа помогли ему занять его должность.

В то время, по мнению селян, подросток четырнадцати-пятнадцати лет уже вполне мог считаться взрослым человеком. Дунфан Ю каждый день вставал еще до того, как забрезжит рассвет, и, следуя за отцом, сначала шел на скотный двор производственной бригады, выводил оттуда волов и запрягал их в упряжку, а потом уже перевозил что придется. Потрудившись до обеда, они шли домой есть, ну а если везти груз предстояло далеко, то утром они брали с собой сухой паек и днем на обед не приходили.

Отец с сыном вместе грузили и разгружали повозку, управляли ей, подгоняя волов и действуя очень скоординированно. В свободные минутки они на два голоса распевали народные песенки, веселя тем самым случайных зрителей. Дунфан Ю, хоть и был глуповат, всё же несколько лет проучился в школе, знал кое-какие иероглифы, мог свободно читать газеты, поэтому, когда в производственной бригаде устраивали политинформацию, ему частенько доверяли читать статьи из газеты. Каждый раз при этом начальник производственной бригады издавал громкий рев, призывая всех к тишине, а потом говорил: «А теперь дурак почитает, а мы послушаем!» И дурак принимался размеренно читать газетную статью, пропитанную духом ЦК. С течением времени члены сельской коммуны переиначили излюбленную фразу начальника производственной бригады «дурак почитает, а мы послушаем» в двусмысленный каламбур «кто писал, не знаю, а я, дурак, читаю».

Дунфан Ю очень любил участвовать в таких мероприятиях. К чтению газет он подходил с большим энтузиазмом и, пока читал, прямо-таки сиял от восторга. А если ему вдруг попадался незнакомый иероглиф, то он поступал честь по чести, не читая его вслух наугад. Каждый раз, сталкиваясь с незнакомым иероглифом, он говорил «едрить-твою!», пропускал его и продолжал чтение. Если незнакомых иероглифов в статье оказывалось много, то реплику «едрить-твою!» слушателям приходилось слышать часто, из-за чего они помирали со смеху.

В содержании статьи, конечно, что-то оставалось непонятным, но собравшиеся его не осуждали, потому что у него было «удостоверение дурака». Начальник производственной бригады в речи частенько говорил с ошибками, и Дунфан Ю из-за этого относился к нему с большим пренебрежением, даже указывал на его ошибки прямо в лицо, ставя его таким образом в неловкое положение, да еще и смеялся, мол, у начальника бригады «ошибка на ошибке» (при этом иероглиф «ошибка» Дунфан Ю читал как «задница», то ли нарочно дурачась, то ли тоже по ошибке[28]), и говорил, что начальник «как только откроет рот, сразу задница выходит!». Но начальник производственной бригады над этим только беззлобно посмеивался: кто же станет принимать слова дурака всерьез!

Говорят, что в то время кто-то прочитал заголовок сенсационной новости в официальной газете – «Великий князь Сианук восьмого числа прибыл в Пекин, его лично приветствовал в аэропорту министр иностранных дел Цзи Пэнфэй» – как «Сволочь Сианук прибыл в Пекин, а министр иностранных дел Цзи Пэн полетел с приветствием в аэропорт»[29]. Так сильно вляпаться Дунфан Ю еще не доводилось. Максимум, что он мог сделать, – это ошибиться, сочтя, что Нгапо Нгаванг Джигме[30] – это два человека, и прочесть: «и Нгапо, и Нгаванг Джигме присутствовали на заседании».

А сейчас всё по-прежнему!

Интерес Дунфан Ю к политике был связан с тем, что он знал иероглифы и мог читать газеты. Этот дурак, который, как-никак, всё же закончил высшую ступень начальной школы, имел на политику оригинальный взгляд и обладал острым политическим чутьем. Накануне одного еще более ожесточенного политического урагана он сказал, что его опять прихватил радикулит, и взял больничный, чтобы полежать несколько деньков дома. Странно только то, что прежде он не страдал никаким радикулитом, как же он мог его «опять прихватить»? Его отец Дунфан Лян понимал своего сына куда лучше, чем все прочие, поэтому сказал: «Да ты прикидываешься, я смотрю, ты воспалением хитрости заболел, вот смотри, не заработаешь рабочих единиц, не получишь по распределению зерна и будешь потом лапу сосать!»

Но Дунфан Ю отнесся к предостережению отца с полнейшим безразличием и остался бездельничать дома. Временами он снимал висящее на стене «удостоверение дурака» и, полюбовавшись, осторожно вешал обратно на стену, будто бы каждый раз восхищался произведением высокого искусства, будучи не в силах на него налюбоваться. Если взглянуть на прошлое из сегодняшнего дня, то и правда кажется, что это удостоверение сыграло роль своего рода амулета. Дунфан Ю то и дело по неосторожности нес неуместную ахинею, и если бы не наличие письменного документа, подтверждающего его особый «статус», то его могли бы, рассудив с точки зрения классовой борьбы, причислить к инакомыслящим. Теперь же эта его чепуха рассматривалась как глупая болтовня, что спасало его от привлечения к политической или уголовной ответственности.

Однажды, нацепив себе на грудь значок с изображением Великого Вождя, Дунфан Ю самодовольно хвастался перед остальными. Он сказал, указывая на значок с изображением председателя на груди одного члена коммуны: «Что это ты за фиговину на себя нацепил, это же никуда не годится, в сто раз хуже, чем у меня, на жетон на собачьем ошейнике похоже». Если бы эти слова произнес кто-то другой, то за его жизнь не дали бы и ломаного гроша, но с Дунфан Ю никто не стал связываться!

А вот еще пример: когда в производственной бригаде проводили собрание, на котором вспоминали о прежних горестях и думали о будущих радостях, Дунфан Ю, озорно улыбаясь, поднялся на сцену и с помощью самой лаконичной метафоры противопоставил радости нового и горести старого общества, сказав: «При старом обществе мы, крестьяне-бедняки и наименее состоятельные середняки, жили хуже, чем коровы и лошади, а сейчас всё по-прежнему!»

А еще, когда народ громко кричал «Кто посмеет пойти против председателя Мао, тому мы размозжим его собачий череп!», он наивно счел, что этот лозунг не окончательно продуман, и спросил вышестоящее руководство: «Но можно ведь и его свиную черепушку размозжить! Знаете, ведь не все негодяи, которые выступают против председателя Мао, держат дома собак, ну а если у него дома нет собаки, то получается, что нам нечего будет размозжить? Получается, что мы пойдем на уступки этим контрреволюционерам и преступным элементам? Поэтому мой совет – если не найдется собачьей головы, то можно размозжить свиную голову, ну а если и свиной головы не будет – можно размозжить баранью голову, в любом случае надо размозжить голову какой-то скотине». Потом Дунфан Ю показалось, что логические связи в его предложении недостаточно ясны, и он еще раз обратился к начальству: «Мне кажется, что здесь что-то не так, какое отношение председатель Мао имеет к собачьим, свиным, бараньим головам?» Начальник разгневался и, размахнувшись, залепил ему звонкую оплеуху: «Если продолжишь эту чушь нести, я для начала твою голову размозжу!»

Дурак превратился в заику

Оплеуху, которую ему залепил начальник, Дунфан Ю принял с улыбкой. Это практически никак не сказалось на его политическом энтузиазме, и про свой мнимый радикулит он тоже уже давно позабыл.

Больше всего Дунфан Ю любил добавлять перед «самый, самый, самый любимый председатель Мао», «долгие, долгие лета председателю Мао» и другими модными лозунгами несколько штук, несколько десятков и даже бессчетное количество слов «самый» и «долгие лета». Он, будто бы зазубривая число пи, с удовольствием заводил бесконечные «самый, самый, самый, самый, самый…» или «долгие, долгие, долгие, долгие, долгие…» и заканчивал словами «самый любимый председатель Мао» и «долгие лета председателю Мао», только если его насильно останавливали.

Неизвестно, то ли он усматривал в этом какой-то собственный интерес, то ли изъявлял свою беспредельную преданность, но, как бы то ни было, на протяжении примерно одного года Дунфан Ю, едва только ему выдавалась свободная минутка, сразу же начинал бормотать «самый, самый, самый…», будто бы читая молитву, и бормотать так был способен несколько часов кряду.

И его старания увенчались успехом. За год Дунфан Ю превратился в самого настоящего заику, в начале каждой фразы он повторял первое слово как минимум десять с лишним раз, это было похоже на пулеметную очередь или подожженную петарду. При встрече со знакомыми его попытки поприветствовать их звучали вот как: «Дя, дя, дя, дя, дя… Дядя, ку, ку, ку, ку, куда вы собрались», или «На, на, на, на… начальник, мне, мне, мне, мне… мне какую работу делать?»

– Какую работу? Да на какую работу ты вообще способен? Работа тебе не по силам, ты лучше лапу, лапу, лапу, лапу от голода соси! – подтрунивал начальник.

– Ну, ну, ну, ну… ну хорошо тогда, как, как, как, как…как скажете, начальник. – На лице Дунфан Ю цвела сияющая улыбка.

Заикание – это то, что осталось на память Дунфан Ю от революционного движения тех лет как свидетельство его бескрайней преданности председателю Мао. Чтобы исцелить сына от заикания, Дунфан Лян испробовал множество народных способов лечения. Например, когда сын отвернется, он возьми да отвесь внезапно ему затрещину или пинка, но почему-то это не помогало. Однажды по чистой случайности Дунфан Ю пошел позвать кого-то из дома семьи Ван. Он вошел в их двор и долго кричал «ван, ван, ван, ван, ван»[31], в результате откуда-то выскочила собака и цапнула Дунфан Ю за икру, оставив большую рану. Собака ошибочно решила, что дурак так ее передразнивает. После этого его заикание практически сошло на нет, но полностью искоренить его не удалось. И до сих пор, если ему попадаются слова «самый» или «долгие лета», он повторяет их несколько раз.

Заика стал радиоведущим

Свидетельство об окончании начальной школы высшей ступени, «удостоверение дурака» и собака были счастливыми амулетами и талисманами Дунфан Ю. Собака укусила его за ногу, но вылечила его от заикания. Он был благодарен той собаке.

Дунфан Ю больше не заикался и попросил начальника производственной бригады, чтобы тот направил его на какую-нибудь работу. Но начальник ответил ему так: «Да на что ты годен? Тяжелую работу делать не хочешь, а легкую – не можешь… Хотя, кстати, ты же газеты неплохо читаешь – так давай мы тебя радиоведущим в нашей бригаде сделаем. Только смотри у меня, читай как написано, на сторонние темы не отвлекайся, понятно? Завтра пойдешь со мной, попытаешь силы». Вот так дурак и стал радиоведущим.

Ежедневная работа Дунфан Ю подразделялась на три этапа: утренний, дневной и вечерний. Каждый этап длился сорок минут. Он читал определенные передовицы, статьи обозревателей, а также уведомления о собраниях, важные местные новости, в перерывах между которыми шли песни, рифмованные рассказы под аккомпанемент, шутки-пересмешки, театральные диалоги и другие творческие номера.

Лучше всего Дунфан Ю удавалось стихотворное вступление перед каждым отрезком вещания:

Культурная революция гремит, как весенний гром,

Грохочет гром, реет победная песня,

Под знамена культурной революции поднимаются войска,

Реют по ветру знамена, сияет утренняя заря,

Культурная революция стучит в барабаны войны,

Разносится могущественный гром барабанов войны[32].

Дунфан Ю каждый раз декламировал эти стихи с большим воодушевлением и с боевым пафосом, звучным и звонким голосом. Интонации и тембр Дунфан Ю были при этом праздничными, точно такими же, как и круглый год не сходящая с его лица улыбка, и в голосе его тоже всегда звучали какие-то нотки смеха. Лучше всего у него получалось объявлять радостные известия, а вот излишне серьезные или торжественные вещи в его исполнении звучали не совсем приемлемо и даже вызывали смех. Естественные ограничения, свойственные его голосу, стали причиной того, что он проработал на радиостанции всего лишь три месяца, потому что три месяца спустя он попал в неловкую ситуацию. Он не смог справиться с работой, предполагавшей декламацию большого количества скорбных текстов, и поэтому вынужден был вновь вернуться домой.

После трех месяцев работы на радиостанции Дунфан Ю обрел больше уверенности в себе и возвышенное состояние духа. Его проблемы с заиканием тоже постепенно исчезли, хотя временами он всё же делал небольшие ошибки.

Если бы председатель Мао прожил на несколько лет больше, Дунфан Ю смог бы продолжить, пользуясь своим радостным от рождения голосом и непорочной улыбкой, убеждать широкие массы зрителей в том, что на их Родине царит крайне благоприятная обстановка, враги с каждым днем хиреют, и всё день ото дня становится лучше и лучше. Но Мао Цзэдун почил, закончилась целая эпоха. С несметного количества лиц, обращенных к красному солнышку, ручьями полились слезы, и насмешливое лицо Дунфан Ю тоже накрыла невиданная доселе туча тоски.

Наконец-то женился на «шпионке»

Несколько лет подряд Дунфан Ю провел будто бы в тумане, не находя нигде покоя. Он убрал со стены рамку, в которую был вставлен его аттестат об окончании начальной школы и «удостоверение дурака». На душе у него было пусто, будто бы он что-то потерял и никак не находил себе места. Помимо помощи отцу в сельскохозяйственных работах, большую часть свободного времени он не знал, чем себя занять. Он мог иногда схватить газету и читать ее от начала и до конца, с утра до вечера, пока не охрипнет. А ночью он лежал на печи и ворочался с боку на бок, маясь от бессонницы, а перед глазами его изгибались в соблазнительных позах очаровательные шпионки. Он заболел и потерял интерес даже к еде.

Родители и глазом не успели моргнуть, как сынку успело исполниться уже двадцать девять лет, и теперь его мать и отец Дунфан Лян целыми днями хлопотали, стараясь отыскать ему невесту. Для такого, как их сын, отыскать девушку с полным набором рук и ног, правильными чертами лица и бойким языком было сложновато. Поэтому они устремили свои взгляды на известных им хромых, рябых, а также безногих и безруких девушек-инвалидов; единственные, кого не брали в расчет, – это умственно отсталые, этот критерий для пожилой четы был предельно ясен. Добрые люди многих им сватали, да только всё безуспешно. Каждый раз при встрече либо девушке Дунфан Ю приходился не по нраву, либо девушка была не по душе Дунфан Ю. Хоть он и был глуповат, эстетические требования у него были высокие. Только однажды он испытал симпатию к девушке, у которой были кое-какие проблемы с левой ногой, и они оживленно беседовали, сидя на краю печки. Дунфан Ю показалось, что девушке он тоже приглянулся, поэтому он начал потихоньку подсаживаться к ней всё ближе и невольно положил руку девушке на ладонь, желая ее погладить. Кто бы мог подумать, что девушка резко вскочит на ноги, свирепо залепит ему пощечину и завизжит: «Он ко мне приставал!» Дунфан Ю от этого залился густой краской. А девушка, плача, потребовала от сватов, чтобы обидчик возместил ей моральный ущерб в размере ста юаней. Дунфан Ю на это не согласился, и тогда девушка начала угрожать самоубийством, говоря, что ей теперь стыдно людям в глаза смотреть. В итоге Дунфан Лян с супругой дали той девушке пятьдесят юаней, замяв тем самым случившееся.

Дунфан Ю перевалило за тридцать, в деревне он уже считался молодым холостяком. Больше он не хотел трогать женщин за руки, ему казалось, что это очень опасно, только тронь – и выйдет беда. Он собрался коротать свой век в одиночку, сберегая в душе лишь идеальный образ «шпионки». Менее чем в одной версте от дома Дунфан Ю располагалось правительство коммуны, где всё больше и больше процветал «свободный рынок». Дунфан Ю одиноко было сидеть дома, он выпросил у отца немного денег и занялся на рынке мелкой куплей-продажей – продавал кое-какие овощи и морепродукты. Свойственная ему от рождения улыбчивость вызывала у прохожих расположение, и покупателей у него было весьма много, наверное, именно в таких случаях и говорят, что благожелательность приносит богатство! Чем больше денег зарабатывал Дунфан Ю, тем шире становилась улыбка на его лице, и каждый, кто его видел, тоже невольно расплывался в ответной улыбке.

Однажды откуда-то из окрестностей пришла молодая женщина, державшая за руку мальчика лет пяти – шести. Она была очень изящно одета: на ней был облегающий охотничий костюм темно-серого цвета (в то время многие среди молодежи, в особенности парни, любили носить такую одежду) и солнцезащитные очки с широкой оправой. Дунфан Ю во все глаза уставился на эту внезапно объявившуюся «шпионку» и рассыпал желтых горбылей, которые лежали на чаше весов, по всей земле, из-за чего покупавший рыбу мужчина средних лет заорал на него: «Дурак, тебе что, твою мать, торговать надоело?!» Но Дунфан Ю, не обращая ни на что внимания, прошел вслед за женщиной десять с лишним верст и узнал, где она живет. Начиная со следующего дня Дунфан Ю стал ежедневно приходить к воротам ее дома, забросив даже свой бизнес.

Позже, расспросив людей, он узнал, что двумя годами ранее мужа этой женщины задавил трактор, она едва не сошла с ума от горя, крайне пала духом и заболела какой-то глазной болезнью. Из-за того, что она не получила своевременного лечения, ее способность видеть была полностью утрачена. Дунфан Ю, обратившись к свахе, пару раз встретился с этой женщиной, и у них в итоге всё сложилось. Они, не откладывая дело в долгий ящик, сыграли свадебку, да и зажили вместе.

Наконец-то Дунфан Ю взял в жены «шпионку», перед образом которой благоговел двадцать с лишним лет, и на сердце у него воцарилась небывалая благодать. Однажды вечером, вскоре после свадьбы, «шпионка» тщательно, с большим вниманием ощупала рукой лицо Дунфан Ю и сказала: «Совсем я из сил выбилась, у тебя лицо такое большое, что сколько ни щупай – конца-края всё равно не видно».

Слава богача

Женившись, Дунфан Ю целыми днями пребывал в хорошем расположении духа, всё тело его налилось неизбывной силой. Каждый день он вставал с рассветом и работал дотемна – таскал воду, подметал двор, готовил еду да вдобавок к тому еще продавал на рынке морепродукты и был занят приятнейшими хлопотами. В общем, как он сам говорил: «Коммунизм претворился в жизнь!»

Жене и ребенку он придавал большое значение. К сыну, которого привела с собой жена, он относился без какой-либо холодности и очень его любил. Как только выдавалась свободная минутка, он усаживал ребенка себе на шею и разгуливал с ним по улице, отплясывая янгэ и бормоча при этом всю ту же свою детскую историю: «Один молодой старик, однажды темным днем…» Ребенок, жена и соседи при этом заходились от хохота.

Не прошло и двух лет, как Дунфан Ю построил новенький дом с черепичной крышей и завел себе двух свиней. Деньги на строительство нового дома он заработал, сидя за рыночным лотком. И хотя денег у него после стройки практически не осталось, в конце того года его причислили к немногочисленным богачам в их селе, чье состояние превышало десять тысяч юаней: так оценили стоимость его дома, свиней и поросят, которых могла выносить свиноматка.

Богачам с состоянием более десяти тысяч юаней очень завидовали: они принадлежали к небольшой части населения Китая, которая разбогатела раньше прочих. Знаменитость Дунфан Ю в радиусе нескольких десятков верст вновь возросла. Как же умным со стыда не сгореть, если дурак себе богатство нажил? Некоторые не желали с этим мириться, но и такие тяготы тоже не желали терпеть – им не хотелось сидеть на придорожном рынке под дождем и ветром, в зной и в стужу, в пыли, при этом зарабатывая жалкие гроши: это было слишком тяжело.

Став богачом, имеющим состояние более десяти тысяч юаней, можно было еще получить награду. Дунфан Ю принял участие в организованной в деревне церемонии награждения: с приколотым к груди красным цветком он поднялся на трибуну и получил почетную грамоту и атласное одеяло. Это была первая и единственная за всю его жизнь награда. Он, всё так же глупо улыбаясь, стоял на трибуне и воспевал своей неизменной улыбкой новую жизнь.

Возвратившись домой, Дунфан Ю отыскал старую рамку, в которой раньше стояло его «удостоверение дурака», вставил в нее почетную грамоту, выданную богачу с доходом в десять с лишним тысяч юаней, и аккуратно повесил ее на стену. Спустя пару дней он продал свою свиноматку и, с трудом набрав триста юаней, пожертвовал их деревне. «Таков общественный долг, который лежит на каждом богаче» – он хорошо запомнил слова, которые сказал ему тогда сельский кадровый работник.

Некто сочинил нескладные вирши, в которых рассказывалось об особенно интересных обстоятельствах жизни Дунфан Ю:

Стал богачом-десятитысячником,

Спит со шпионкой.

Растит чужого ребенка

И продал свиноматку.

Узнав, как отзываются о нем посторонние, Дунфан Ю преисполнился радости и, ухмыляясь, сказал: «А ведь это всё именно так и есть!» Кто кого без пропитания оставил?

Чтобы оправдать почетное звание богача, Дунфан Ю решил во что бы то ни стало накопить в кредитном кооперативе десять тысяч юаней. Каждый день он сидел на рынке и зазывал покупателей; в голосе его звучали гордость и ликование, и из-за этого крики других торговцев казались еще более нервными. Конкуренты – самые страшные враги, соперничество приводит к зависти. Торговое место, которое занимал дурак, становилось всё меньше и меньше, его постепенно брали в кольцо и зажимали другие торговцы. Бизнес Дунфан Ю стал идти плохо.

Рынок нужно было контролировать, и деревенские власти направляли одну за другой партии контролеров в униформе и с повязками на предплечьях – слоняться круглыми днями по рыночной площади. По большей части эти люди были родственниками и друзьями кадровых работников из села и волости, и методы контроля у них были очень простыми – они то и дело взимали с торговцев деньги. Стоило им только показаться на рынке, как сразу же надо было заплатить «присутственный взнос» два юаня. И кроме того, были еще взносы на здравоохранение, на поддержание общественной безопасности, налог на сделки, а вечером, убирая прилавок, надо было еще заплатить деньги за «демонтаж торгового места». Если не было наличных, можно было расплатиться товаром, в противном случае лоток сносили.

Дунфан Ю не осмеливался больше вволю кричать, зазывая покупателей, потому что исполнительное лицо в форменной одежде его предупредило:

– Если будешь почем зря шуметь, мы обяжем тебя уплатить два юаня налога на рекламу.

Дурак послушно прикусил язык и с улыбочкой спросил:

– Товарищ генерал, а улыбаться мне можно? У меня болезнь такая – придурковатая улыбка. Ты не станешь случайно с меня за улыбку брать налог на рекламу?

– Не пори чепуху. Сколько надо, столько и будем платы брать. Не думай, что раз ты дурак, то тебя от налогов освободят. Смотри, как бы я твой лоток не снес! – отвечал ему «генерал» с каменным выражением лица.

Дунфан Ю эти контролеры, носившие форменную одежду и кепки с большими козырьками, казались генералами, поэтому он обращался к каждому из них с особым почтением, уважительно называя «товарищем генералом». Он считал, что в форме они выглядят очень солидно, почти как офицеры СС в кино о нацистской Германии. Лоток Дунфан Ю в конце концов всё же разломали, но сделал это сам Дунфан Ю. Он ломал его и при этом смеялся, будто бы забавлялся. Добрые люди пытались его образумить:

– Если ты сломаешь свой лоток, то потеряешь свой источник пропитания! Дурак, на что же ты будешь содержать жену и ребенка?

– Это – не мой, а их источник пропитания! – он указал на стоящих в сторонке людей в форме и с повязками на предплечьях. – Я им назло его ломаю!

Больше Дунфан Ю не сидел на рынке. Возвратившись домой, он посовещался со своей женой-шпионкой и решил попытать удачи в городе.

Гастарбайтер – это не хулиган

– Чем же ты в городе заниматься станешь? Ты у меня туповат, а в городе люди хитрые! – волновалась жена, вперившись в него своими темными очками и поглаживая рукой его большое лицо. Дунфан Ю нравилось, когда его жена носила темные очки, и еще больше ему нравилось, когда она гладила его по лицу. За последние годы он купил жене десяток с лишним темных очков, чтобы та носила их по очереди. Он хотел даже добыть жене такую же форменную одежду, как та, что носили контролеры на рынке, чтобы она еще больше походила на шпионку.

– Я дурак, но человек я неплохой. Дурак обманывать не станет. В городе люди хитрые, им нравятся дураки. С дураком безопасно! Горожане ленивы, а я трудолюбивый, сильный, никакой работы не боюсь! – с хихиканьем успокоил жену Дунфан Ю.

– Нет, так не пойдет, я тогда вместе с тобой поеду, и ребенка тоже с собой возьмем. Если ты будешь один скитаться на чужбине, то мне не будет покоя, я боюсь, как бы тебя там какая-нибудь потаскушка не соблазнила, – говорила жена со смесью жалости и тревоги.

– Да ты же… – Дунфан Ю хотел сказать: «Да ты же ничего не видишь», но вовремя спохватился. – Хе-хе, только ты одна в меня так веришь! Мужчина после сорока вступает в самый цветущий возраст. Ты верно говоришь, поедем в город с тобой вместе, у сына сейчас как раз летние каникулы, захватим и его с собой, чтобы он мир посмотрел. Ну а когда я найду работу и устроюсь получше, то отправлю вас с сыном домой. – Он был так воодушевлен, что потирал руки.

На скопленные несколько сотен юаней Дунфан Ю хотел организовать большой бизнес. Приехав в город, он счел торговлю завтраками выгодным делом и решил вместе с женой готовить пирожки на пару и продавать их. Все эти годы он больше всего на свете любил есть паровые пирожки, которые готовила его жена. Хоть «шпионка» и не могла ничего видеть, но руками и ногами орудовала ловко, одевалась опрятно, а в работе была еще более аккуратной. При наличии помощника она могла выполнять множество дел, которые были не под силу многим нормальным людям. Супруги посоветовались и решили, что так тому и быть. Они арендовали потрепанный домишко, поставили там плиту и открыли бизнес под вывеской «Паровые пирожки у дурака». Денег на аренду торгового помещения у них не было, и Дунфан Ю, взваливая на себя коромысло с двумя ведрами пирожков, слонялся по жилым кварталам. Первые два дня продажи шли не очень бойко, но спустя неделю стало получаться продавать по десять с лишним килограммов в день. Дунфан Ю радовался так, что уголки его рта расплывались в улыбке до ушей, и от этого казалось, что лицо его становится еще больше.

Но по прошествии десяти с лишним дней вновь начались неприятности. Сначала люди с повязками на рукавах пришли проверить его удостоверение личности и временную регистрацию, потом люди в форме пришли проверить его разрешение на работу и свидетельство о регистрации частного бизнеса, ну а затем пришли люди в белых медицинских халатах, чтобы проверить заведение на соответствие санитарным нормам. У Дунфан Ю никаких документов не было, поэтому его ведра и пирожки конфисковали, самого его оштрафовали несколько раз и в конце концов опечатали арендованный им дом.

Некоторые говорили:

– В твоих пирожках микробы, если съешь, то отравишься и будешь страдать от диареи.

Дунфан Ю на это отвечал:

– Все, что остается нераспроданным, съедаем мы с семьей, и от диареи не страдаем.

Некоторые говорили:

– Ты, когда пирожки делаешь, не надеваешь белый халат, не надеваешь маску и перчатки, это не соответствует самым элементарным нормам гигиены.

Дунфан Ю с улыбкой спрашивал:

– А вы что, когда дома еду готовите, тоже надеваете белые халаты, белые шапки, белые маски и белые перчатки?

Тогда спрашивающий выходил из себя:

– Если ты, хулиган, продолжишь нести всякий вздор, то я тебя арестую!

Дунфан Ю говорил:

– Ну и арестуй, если хочешь, мне главное, чтобы в тюрьме кормили! К тому же гастарбайтер – это еще не хулиган, чтобы быть хулиганом, надо как минимум женщину за руку потрогать. – Он вспомнил, как когда-то его обозвали хулиганом за то, что он прикоснулся к женской руке.

И как бы Дунфан Ю ни заискивал, ни объяснял, ни умолял, городские чиновники не сменили гнев на милость: они разобрали его плиту, а деревянные решетки, ведра, таз и всё остальное побросали на грузовик и увезли. Чтобы его жена с ребенком не перепугались, Дун фан Ю с улыбочкой им сказал:

– Ничего страшного, поедем пока домой, рано или поздно им всё равно захочется поесть пирожков, тогда они сами придут с паланкином уговаривать нас вернуться!

Из города в деревню Дунфан Ю возвратился со знанием нового термина – «лица, не имеющие удостоверения личности, постоянного места работы и постоянного места жительства». Ему казалось, что это обозначение вполне соответствует его собственному статусу: без прав, без денег, без огорчений. Так он трактовал его смысл.

Ухожу из дома, чтобы скучать по дому

У семьи Дунфан Ю было мало пахотной земли, и работы по весеннему посеву и осеннему сбору урожая можно было закончить всего за несколько дней. Всего зерна, которое каждый год собирали с поля, было достаточно для того, чтобы семья питалась им два года. С едой проблемы не было, вот только не хватало денег. Ребенку на учебу нужны были деньги, да и старикам на лечение тоже нужны были деньги. Дунфан Ю, конечно, слыл дураком, но душа у него оставалась доброй, да и человеком он был ответственным. Он хотел, чтобы его сын получил образование и не только доучился до окончания начальной школы, но и продолжил обучение дальше, пошел в среднюю школу, в университет. Если у сына хватит на это мозгов, он согласен терпеть горести и лишения и тяжело работать. Сына жены от первого брака он считал своим собственным. Его жена хотела родить ему еще одного, но он сказал: «Да у меня ведь уже есть сын, зачем мне тратить лишние силы, чтобы еще одного поднимать». На самом деле Дунфан Ю не хотел увидеть, какой станет его «шпионка» в темных очках и охотничьем костюме, когда у нее появится большой некрасивый живот: это разрушит в его представлении светлый идеал его детства.

Собрав осенью урожай, Дунфан Ю решил еще разок отправиться куда-нибудь в дальние края. Он хотел поехать в административный центр провинции и подыскать себе там работку на подхвате, а потом, к китайскому Новому году, возвратиться домой. Он сказал жене:

– Ты оставайся дома и хорошенько позаботься о нашем ребенке, а я тебе гарантирую, что через три – четыре месяца вернусь и куплю тебе первоклассные темные очки.

– Ты лучше отложи денег, чтобы мне глаза вылечить! – охладила его пыл жена.

– Ну нет, так не пойдет! Ты в темных очках такая красивая! К тому же если тебе вылечат глаза, то ты, как увидишь меня, перепугаешься до смерти и сбежишь с кем-нибудь другим. Нет уж, не настолько я глуп! – Случались моменты, когда и Дунфан Ю обнаруживал смышленость.

– А ты не станешь скучать по мне и ребенку? – жена боялась, как бы он не натерпелся из-за своей глупости лиха, и не хотела его отпускать.

– Я ухожу из дома, чтобы скучать по дому, как тот тип из кино, который уехал за рубеж, чтобы там скучать по родине.

Вернулся Дунфан Ю только в канун китайского Нового года; в руке он держал пять цзиней длинной лапши. Он проработал на одной стройплощадке четыре месяца, в итоге подрядчик сбежал с деньгами, а Дунфан Ю не получил ни копейки. Ничего не поделаешь, четыре дня он поработал на компанию, предоставляющую услуги по перевозкам, поднимал на верхние этажи холодильники, рояли и мебель из красного дерева и заработал сорок юаней, которых как раз хватило на билет на поезд. Но ему жаль было тратить все деньги на дорогу, поэтому, чтобы купить пять цзиней длинной лапши, он сошел одной станцией раньше и прошагал пешком сорок верст, прежде чем добрался до дома.

Жене было так жаль его, что она залилась слезами, а Дунфан Ю весело пытался ее приободрить:

– Да, денег я не заработал, но ведь мы ничего и не потеряли. Вот тем, кто со мной вместе работал, домой ехать еще дальше, чем мне, они не только зарплату не получили, но еще и жертвами грабежа стали, даже ватники – и те у них унесли. А мне-то грех на судьбу жаловаться, посмотри, я даже в той же самой шапке вернулся, не потерял ее. К тому же мы никаких убытков не понесли, меня же кормили бесплатно, каждый раз давали две пампушки и тарелку овощного супа! Я четыре месяца не тратил денег на еду, будем считать, что я свою зарплату проел.

Дунфан Ю умел во всём видеть хорошее.

– А какой он, административный центр провинции? – спросила жена, утирая слезы.

– Большой! Роскошный! Дороги шире, чем гумно у нас! Дома высокие. А в туалетах у горожан чище, чем у нас на кухонном очаге! – рассказывал Дунфан Ю крайне восторженным тоном.

– Ты что, ходил к горожанам домой? – удивилась жена.

– Ходил, я же вещи перевозить помогал! – с огромным воодушевлением сказал Дунфан Ю. – Был дома у одних богачей – у них квартира очень большая, и всё дорогими вещами уставлено.

– И что же там за ценные вещи? – спросила жена.

– Стол! Когда я мебель таскал, хозяин мне крикнул: «Осторожнее, смотри, как бы лак не облупился, этот стол дороже, чем твоя жизнь, стоит!» – принялся описывать этот эпизод Дунфан Ю. А потом самодовольно похвалялся: – Хорошо еще, что я все подушечки на пальцах стер, а со стола ни крошечки лака не упало, а не то жизнью бы за это поплатился.

Хорошо, когда человек слегка глуповат

После китайского Нового года Дунфан Ю еще раз отправился в административный центр провинции. Сначала он месяц с лишним проработал на поденщине, потом вернулся домой, посеял зерно и вновь уехал в административный центр. Так он влился в миграционный поток деревенских рабочих, которые устремились в город, и сейчас уже превратился в опытного гастарбайтера, который трудится на заработках с десяток лет. Он, словно перелетная птица, регулярно возвращался домой (как минимум всегда приезжал на Новый год), а затем вновь «улетал» в далекие и чужие большие города (уровень заработка в провинциальном центре давно перестал его устраивать).

За эти десять с лишним лет Дунфан Ю брался за любую грязную, тяжелую, изнурительную работу, но никогда не жаловался на страдания и усталость, и, куда бы он ни отправился, всюду за ним следовали его улыбка и смех. Его улыбающееся лицо, по которому нельзя было понять, печально ему или весело, всегда освещало простирающийся перед ним путь. Своим упорным трудом, честностью, оптимизмом и глупостью он обеспечивал себе, жене и ребенку базовые условия существования.

Приемный сын Дунфан Ю не только выучился в средней школе, но еще и поступил в весьма известный в их провинции университет. Он прекрасно осознавал, какие тяготы терпит его отец. В университете он усердно учился, был бережлив и с радостью занимался подработками, которые можно было совмещать с учебой. Дунфан Ю не понимал, какой специальности обучается его сын, но ему казалось, что сын у него – невероятный человек, и, когда он рассказывал своим товарищам – таким же сельским разнорабочим – о своем сыне, на лице его всегда сияла ослепительная улыбка.

В прошлый раз Новый год Дунфан Ю впервые праздновал на чужбине. Всё дело в том, что билет на поезд в новогодний период купить слишком тяжело: он простоял в очереди два дня и три ночи и в итоге купил у одного спекулянта за большие деньги поддельный билет, из-за чего при посадке в поезд контролер и полиция подвергли его длительному допросу. Пришлось ему опять вернуться на стройку. Как говорил позже Дунфан Ю, в Новый год тамошний губернатор лично посетил их стройку, выразив им таким образом свое почтение, и отведал вместе с ними пельменей. Расплывшееся в улыбке большое лицо Дунфан Ю привлекало особое внимание, поэтому губернатор пожал ему руку и осведомился, есть ли у рабочих-мигрантов предложения по градостроительству. Дунфан Ю, не обращая внимания на подмигивание начальника стройки, наивно выдвинул добросовестное предложение:

– Губернатор, хватит вам уже выбрасывать деньги на ветер. Напрасно вы построили дороги специально для слепых, по ним ни один слепец не ходит. Лучше бы вы эти деньги приберегли и отдали слепцам на одежду и пропитание.

Губернатор засмеялся, окружающие тоже смущенно засмеялись.

– Мы так выходим на международный уровень, понятно тебе? – губернатор похлопал его по плечу.

– На какой еще чертов уровень? – Дунфан Ю так ничего и не понял.

В первый день прошлого Нового года по лунному календарю семья воссоединилась дома, и сын сказал своему отцу Дунфан Ю:

– Отец, подожди, вот закончу я университет, и тогда тебе не придется подрабатывать на чужбине, я стану тебя содержать.

Дунфан Ю так обрадовался, что даже прослезился. Он сказал:

– Папа у тебя дурак, но ты не глуп. Я сам себя прокормлю, а ты, если в будущем в люди выбьешься, вылечи своей матери глаза! А то тех денег, что папа зарабатывает, достаточно только, чтобы ей темные очки покупать, но не может же твоя мама всю жизнь смотреть на нас с тобой через темные стекла стоимостью в два юаня.

А еще Дунфан Ю сказал сыну:

– Твой папа свою жизнь весело прожил, никакой печали не знал. И ты будь, как твой отец: хорошо, когда человек слегка глуповат!

Ты – потомок Дунфан Шо

Приемный сын Дунфан Ю был преданным сыном, и произнесенные им жалостливые слова заставили Дунфан Ю почувствовать, как тепло разливается во всём его теле. Ему было пятьдесят с хвостиком, он годами мыкался по белу свету, всеми силами стараясь заработать на пропитание, из-за чего физические силы его иссякали, зато интеллект рос. Неизменная улыбка, которая украшала лицо прожившего уже полвека Дунфан Ю, будто бы стала менее глупой и даже приобрела некоторую мудрость.

Дунфан Ю послушался добрых уговоров жены и перестал скитаться по далеким южным землям, вновь вернувшись к заработкам в административном центре провинции. Делая такой выбор, он руководствовался не только соображениями об истощившихся физических силах (лазить вверх-вниз по строительным лесам он уже не мог при всём желании), но и тем, что истосковался по сыну. Теперь он виделся с ним раз в один – два месяца.

Благодаря случаю Дунфан Ю нашел работу, которая позволяла ему зарабатывать деньги своей улыбкой – он поступил на службу моделью для студентов и абитуриентов академии искусств. На первый взгляд эта работа представлялась легкой, но на деле оказалась очень тяжелой. Дунфан Ю должен был по три часа под всеобщими взглядами ровно сидеть на стуле и не двигаться. Чтобы заработать побольше, он каждый день брался за три – четыре модельные сессии, то есть каждый день ему приходилось сидеть на стуле истуканом от девяти до двенадцати часов. Сначала его зад немел, потом начинал болеть, а потом совсем отмирал; несколько раз он упал в обморок прямо в художественной аудитории, вызвав тем самым недовольство студентов.

Но учителя и ученики всё равно хотели его рисовать: они говорили, что у него очень необычная улыбка, одновременно абсурдная и глубокая. Некоторые абитуриенты в связи с этим даже поддались суеверию и хотели непременно рисовать именно его, потому что слышали, что будто бы у всех, кто рисовал Дунфан Ю, профессиональный уровень стремительно растет, и экзамены они сдают с невероятно хорошими результатами. А еще рассказывали, будто бы скульпторы и художники, для которых он работал моделью, получали за свои произведения большие награды, и всё в таком духе. Из-за этих легенд людей, которые хотели, чтобы Дунфан Ю послужил для них моделью, становилось всё больше и больше, и стоимость его работы тоже возросла – теперь за три часа он брал двенадцать юаней, на два юаня больше, чем другие. Дунфан Ю очень нравилось то чувство, которое он испытывал при позировании; он сидел и позволял студентам и студенткам наблюдать и зарисовывать себя с разных ракурсов и при этом чувствовал себя очень успешным человеком. Студенты частенько шутливо над ним подтрунивали, а он ловко парировал, очень всех этим веселя.

Вот как он сам себя представлял:

– Меня зовут Дунфан Ю. Отца моего звали Дунфан Лян, деда – Дунфан Чжун, прадеда – Дунфан Ча. Каждое поколение в нашей семье лучше предыдущего. И в ваших семьях тоже.

Ученики покатывались со смеху. Некоторые отвечали:

– Нет, нам с тобой не сравниться, мы-то недоношенными родились, с каждым поколением захиреваем.

Дунфан Ю хоть и не понимал их слов, всё равно смеялся вместе со всеми.

Позже один преподаватель на полном серьезе сообщил Дунфан Ю:

– Твоим предком наверняка был Дунфан Шо.

Дунфан Ю вылупил глаза и так же серьезно спросил:

– А ты откуда знаешь? Ты был с ним знаком?

– Дунфан Шо – это крупный деятель. Он жил в эпоху Западной Хань, еще до нашей эры, две с лишним тысячи лет назад, и был министром при У-ди. Он был находчивым, любил пошутить, хорошо рассказывал анекдоты, обладал большим даром красноречия, был просто молодцом! – И учитель рассказал Дунфан Ю еще несколько занятных преданий про Дунфан Шо.

– Похож, и правда похож! – сказал Дунфан Ю. – Это я не про твою картину говорю, а про то, что этот Дун фан Шо, о котором ты рассказываешь, и правда чем-то на меня похож. Хи-хи, похоже, моя глупая улыбка мне досталась от предков по наследству!

Я тоже могу жить вечно

Один молодой художник пригласил Дунфан Ю на обед, и тот так обрадовался, что не мог скрыть ликования. Он сказал художнику:

– Да этот обед в заоблачную цену обошелся, двести юаней с лишним! Ты ради меня потратился. Сколько живу на свете, никогда меня до сих пор на угощение не приглашали, какая же это большая честь!

Потом он пощупал свое лицо и добавил:

– Впрочем, лицо у меня побольше, чем у других, поэтому и честь большая.

Художник сказал ему:

– Та картина маслом, для которой ты позировал, получила первый приз на биеннале и вошла в коллекцию Музея изобразительных искусств Китая, теперь твои потомки смогут вечно любоваться твоим талантом. Дунфан Ю сказал:

– Это значит, что, когда я умру, эта картина всё еще будет храниться?

– Да, эта картина будет храниться вечно.

– А, тогда получается, что я буду жить вечно? Ха-ха, вот и я смог войти в историю! – Дунфан Ю едва не пустился в пляс от радости. – А как та картина называется, «Портрет Дунфан Ю»?

Это был очень животрепещущий вопрос.

– Она называется не «Портрет Дунфан Ю», а «Абсурд», – сказал художник.

– Так ты опять мое имя изменил! Ты, наверное, не знаешь, что меня изначально звали не Дунфан Ю, в детстве меня звали Дунфан Лян. А нынешнее имя мне дали только после того, как я пошел в начальную школу. Мое имя означает «отличный», это ты наверняка знаешь.

Дунфан Ю, очевидно, считал несколько неподобающим то, что художник, не спросив у него разрешения, изменил его имя.

– Это – название картины, а не твое имя, – ответил художник.

– То есть вымышленное имя? Нет, мне никаких вымышленных имен не нужно. Дунфан Ю – это и есть Дунфан Ю, мужчина должен гордиться своим именем и отвечать за свои поступки, – Дунфан Ю не совсем понимал, о чем ему говорит художник.

– Я не менял твое имя, название картины – это название моего произведения, оно не имеет к тебе отношения, – объяснил художник. – К тому же слово «ю» имеет не только значение «отличный». В древности была такая профессия, «ю» называли профессиональных шутов, это то же самое, что современные клоуны…

И художник прочитал Дунфан Ю целую лекцию.

– О, правда? Значит, те, кто сейчас разыгрывает юмористические сценки и выступает с юмористическими диалогами, тоже называются «ю»? – осведомился Дунфан Ю.

– Да, они тоже принадлежат к этой группе людей, – кивнул головой художник.

– Эх, если бы я раньше знал, что «ю» значит «веселить», то еще в детстве занялся бы юмористическими выступлениями. Эти комики сейчас очень хорошо зарабатывают! – Дунфан Ю расстроился из-за того, что когда-то счел иероглиф «ю» символом отличных оценок в учебе.

В конце обеда художник насильно всучил Дунфан Ю сто юаней, поставив его в крайне затруднительное положение.

– Ты мне портрет нарисовал, и денег с меня не взял, да еще сам мне деньги даешь, что же это такое получается? Похоже, ты, как и я, немножечко глуповат.

В тот год Дунфан Ю наконец-то накопил в банке крупную сумму и теперь мог со спокойной душой называть себя «богачом, чей доход составляет десять тысяч юаней». Это случилось лишь спустя двадцать с лишним лет после того, как в деревне ему присвоили звание «богача-десятитысячника».

Эпилог

Недавно я встретился с Дунфан Ю.

– Знаешь, кто я такой? – спросил я у поприветствовавшего меня улыбкой Дунфан Ю.

– А ты что, сам не знаешь, кто ты? – Дунфан Ю изумленно уставился на меня. – Тогда тебе надо сходить в больницу, пусть тебя осмотрят!

Он был всё таким же туповатым.

– Да иди ты, я – Сюй Чжи, по прозвищу Здоровяк Сюй, мы с тобой вместе учились в начальной школе.

Похоже, он меня не помнил.

– Да ну? А ну-ка, обернись и сделай пару шагов, а я посмотрю, – Дунфан Ю снова затеял что-то странное.

– Точно! Точно! Точно! Ты – Здоровяк Сюй. Хи-хи, я как увидел, как ты при ходьбе задом виляешь, так сразу же тебя и вспомнил. Как твой затылок, в порядке? – с улыбкой спросил Дунфан Ю.

– В порядке, только шрам остался, – в свое время он швырнул лавку и угодил мне прямо в затылок, я тогда едва с жизнью не распрощался.

– Ну, значит, ты должен быть мне благодарен, я же тебе, мальцу, той лавкой мозги на место поставил, благодаря этому ты крупным чиновником стал. А ведь был таким же дураком, как и я. – Дунфан Ю усматривал свою заслугу в благоприятном развитии карьеры Сюя.

– Не пори чушь. Ты сейчас очень прославился, у нас на родине на несколько десятков ли вокруг про тебя анекдоты рассказывают, будто бы ты – эфенди[33] из легенд. – Приехав в этот раз в родные места, я выслушал немало историй о находчивости Дунфан Ю, большинство из которых были искусно сложены.

– Дурак – он и есть дурак, дураком не прикинешься. У меня и удостоверение есть. – Дунфан Ю посмотрел на меня, прищурив глаза; в его взгляде сквозило какое-то непостижимое чувство превосходства.

Тоска

1

Зубы у Ша Ху болели уже почти полмесяца, и он наконец-то принял тяжелое решение – съездить в сельскую местность, в свое родное село Туцзыво. В восприятии Ша Ху Туцзыво было всего лишь неким существующим объектом, наиболее абстрактным философским понятием.

Ша Ху поступал вопреки обыкновению из-за зубной боли. Конечно, он отправился в родные места, проделав путь в тысячу верст, не для того, чтобы лечить там зубы. Может, он соскучился по дому? Он пытался найти неопровержимое объяснение нехарактерному для него поведению. Нет! Мне кажется, я еще не ослаб и не состарился до такой степени, чтобы скучать по дому. Тоскливо, вот в чем дело, ему тоскливо, крайне тоскливо. Ему просто хотелось бесцельно куда-нибудь съездить и развеяться. Сначала он собирался отправиться туда, куда глаза глядят, но неизвестно почему Туцзыво будто бы всё время манило его. И он, не находя себе места, несколько дней промаялся в своей грязной, замусоренной квартирке и в конце концов, сжимая рукой щеку, выдавил из искривленного рта слова: «Поеду в Туцзыво!»

В представлении профессора философии, доктора Ша Ху, термин «тоска» имел четкое определение. Он был согласен с утверждением своего зарубежного коллеги, знаменитого немецкого философа Хайдеггера, что тоска – это экзистенциальное состояние.

Простым людям философский язык представляется странным, он похож на смесь из бреда сумасшедшего, пустой болтовни и разговоров во сне. Философский язык – грандиозен, но бесполезен, глубок и при этом пуст, уклончив и туманен. От Ша Ху по большей части слышали именно такие нелепые слова, ведь он преподавал в университете философию, поэтому странные речи были его компетенцией и прерогативой. Студенты повсеместно считали, что у профессора есть исключительное право нести чушь, ну а то, что они не понимают лекций по философии, – это дело само собой разумеющееся. Неприязнь к лекциям по философии была распространенным пороком или модным поветрием среди студентов. В этом-то и заключалась основная причина, по которой Ша Ху в последние годы частенько тосковал и маялся от зубной боли.

Он ненавидел этих хитрых и плутоватых, стремящихся как можно скорее получить выгоду студентов, которые обычно на лекциях по философии читали учебники по иностранным языкам, ЭВМ, бухгалтерии или японские комиксы. Ну а еще более невыносимым для Ша Ху было то, что в аудитории раздавался храп. Ша Ху казалось, что времена изменились, и настала эпоха, когда уважается только власть, а ценится только выгода, и эта эпоха встала у него в горле комом: связанное с мышлением практически утратило свой статус, и ему оставалось только смириться и терпеть.

Будучи профессором, Ша Ху считал своим священным долгом проповедовать, учить, распространять знания, устраненять сомнения. И он всеми силами стремился поведать студентам великую истину. Традиционные методы преподавания философии, очевидно, не способны были увлечь слушателей, и он начал искать оригинальные и не обычные методы преподавания. Одно время он подставлял в популярные песни метафизические принципы и пел их студентам, но те поднимали гвалт и сгоняли его с кафед ры. А еще он изготовил странные и причудливые маски и костюмы и, подобно комедийному актеру, метался в них туда-сюда по аудитории, но и это желаемого эффекта не произвело. Университет снисходительно относился ко всяческим необычным педагогическим новшествам профессора Ша Ху и поначалу даже в некоторой степени его поощрял, но в итоге Ша Ху всё же вынесли критическое замечание.

Из-за него Ша Ху опять одолел приступ зубной боли. Он счел себя оклеветанным. Причиной этого критического замечания стал тайный донос студентов. Профессор Ша Ху пытался на лекции растолковать студентам один догмат: желания человека беспредельны, но, когда в конце концов исполняются, они расходятся с действительностью. И он рассказал им один всем известный анекдот.

«Один уважаемый человек заблудился в пустыне и уже был близок к смерти от голода и жажды. И вот, уже на последнем издыхании, он увидел перед собой сверкающую бутылку, схватил ее и открутил пробку. Из бутылки вырвался черный дым, который превратился в джинна. Джинн сказал:

– Спасибо, что спас меня. Чтобы отблагодарить тебя за спасение, я могу волшебством осуществить три твоих желания.

Умирающий из последних сил выкрикнул:

– Воды!

Бах! И в пустыне возник оазис. Рядом с несчастным зажурчал источник со сладкой родниковой водой. Он выпил несколько глотков, и к нему вернулись жизненные силы. Он утер со рта капли и озвучил свою вторую просьбу:

– Дай мне наесться досыта.

Как только он это произнес, перед ним возник богатый стол, изобилующий деликатесами. Счастливец набросился на еду, будто бы оголодавший волк; лицо его осветилось сияющей улыбкой. Джинн напомнил ему:

– Я могу исполнить еще и третье твое желание.

Этот уважаемый человек подумал-подумал и смущенно сказал джинну:

– Я уже очень давно не прикасался к женскому телу. Желаю, чтобы я всю жизнь мог видеть женские задницы.

Джинн коварно усмехнулся и сказал:

– Это легко осуществить.

Бах! И мужчина превратился в унитаз.»

Вот именно из-за этого низкопробного западного анекдота профессор Ша Ху и получил от начальства выговор. Кто-то из студентов написал в учебную часть донос, сообщив, что недоволен тем, как профессор ведет лекции.

Ша Ху в душе был с этим не согласен: ему казалось, что университет раздувает из мухи слона. Ну а его коллеги с факультета, подливая при возможности масла в огонь, начали распространять о нем всякие сплетни, сильно приукрашивая историю о том, как профессор Ша Ху рассказал на лекции про «женские зады», да еще и констатировали, что мечта и желание профессора Ша Ху – превратиться в унитаз в женском туалете. Дело в том, что Ша Ху было уже сильно за сорок, и даже вот-вот должно было исполниться пятьдесят, а он до сих пор был холост и поэтому наверняка уже давно превратился в извращенца.

Одним словом, у Ша Ху разболелись зубы, ему захотелось съездить на родину и посмотреть на старика Е, который сбил его с толку, направив на философскую стезю.

2

Автовокзал уездного городка еще не успел отойти ото сна, на дверях зала ожидания всё еще висел замок. На привокзальной площади повсюду валялись кожурки от арбузов, семечки от яблок, скорлупки от земляного ореха, пакеты от продуктов, бумажки от эскимо, плевки взрослых и экскременты детей. Мухи были явно трудолюбивее людей: они уходили на ночной покой поздно, а просыпались рано, и уже с рассветом слетались на площадь, где, издавая жужжание, начинали еще один день своей жизни. Ша Ху казалось, что он и сам похож на муху, да притом еще и не особо смышленую, ведь он отлично видел, что на дверях зала ожидания висит замок, но всё равно попытался толкнуть их ногой.

– Тебе глаза что, только для того, чтобы ими хлопать? Ты что, такой большой замок разглядеть не в состоянии? – раздался из-за колонны в восточном углу вокзала женский голос. Ша Ху смущенно подошел к говорившей.

– Тетушка, во сколько отправляется первый автобус в Туцзыво?

Женщина рассматривала разноцветные носки, разложенные на целлофановой пленке, и будто бы не слышала его.

– Тетя, подскажите, во сколько открывается вокзал? – Ша Ху повысил голос.

– Чего ты здесь шумишь? Кого ты спрашиваешь? Я что тебе, расписание? А ну прочь, прочь отсюда! Нечего мне здесь мешать, из-за тебя уже мухи слетелись, – продавщица носков имела замурзанный вид, да притом еще и гневливый нрав.

– Да я же просто осведомился, ну зачем вы так кипятитесь? – Ша Ху нахмурил брови.

– С какой стати ты меня спрашиваешь? И с какой стати я должна тебе отвечать? Ну и ну, ты что, думаешь, ты мне сын? Во дает! Отвали-ка ты в сторонку! – женщина помахала рукой, отгоняя Ша Ху, словно муху.

– Матушка, а давайте я у вас носки куплю? – Ша Ху опустился рядом с ней на корточки.

– Покупай, покупай, одна пара – два юаня, две пары – три юаня, выбирай любые! Эти носки прочные, даже если ботинки порвутся, они останутся целыми. И нечего звать меня матушкой, можешь называть меня просто тетушкой! – голос женщины заметно потеплел.

– Ну, тогда я беру две пары, вот эти две пары! – Ша Ху наугад взял с лотка две пары черных носков. – Тетушка, так когда же всё-таки первый рейс в Туцзыво?

– Ой, ну какой же ты надоедливый! Какое мне дело до твоего Туцзыво, мое дело – носки продавать! Вот если дашь мне еще пять мао, помогу тебе разузнать. Ты вроде приличный человек на вид, при костюме, в кожаных ботинках, а едешь в Туцзыво, эту забытую богом бедную дыру. Дай мне еще пять мао, тогда я тебе скажу! – Женщина всё же не испытывала к нему расположения.

Ша Ху вытащил из заднего кармана штанов измятую банкноту и с отвращением бросил на целлофановую подстилку.

– У меня только два мао! – с досадой покачал он головой.

– Ну ладно, дорогу в Туцзыво несколько дней назад наводнением размыло, сейчас туда автобусы не ходят, – наконец-то объяснила ему бабка.

– Ай, ну что же вы за человек такой, туда вообще автобусы не ходят, а вы с меня еще два мао взяли, просто ни в какие ворота не лезет! – рассердился Ша Ху.

– А разве я что-то неправильно сделала? То, что туда автобусы не ходят, меня никак не касается. Забирай свои два мао, кому они вообще нужны! Ты посмотри на себя, ботинки так блестят, что глаза режет, а ты на каком-то потасканном автобусе ехать собрался. Ну и притворщик: сам-то по помойкам кормится, а при этом с кожаным портфелем ходит. Нечего рисоваться! Чего же ты, если такой богатый, такси не взял? Тьфу, что за человек такой!

– Но ведь дорогу размыло, автобусы по ней не ходят, разве такси сможет проехать?

– Да ты дурак, я смотрю! Сопли-то подотри! Такси водят частные водители, а они, чтобы заработать, по любой дороге поехать согласятся! А автобусы – транспорт муниципальный, при каждом удобном случае ходить перестают. В эти-то времена любой болван поумнее тебя будет! – Она посмотрела на Ша Ху с большим презрением.

– А где можно взять такси?

– У тебя чего, глаз нет? Да они вон повсюду туда-сюда ездят. Ты что, собрался ждать, когда тебе машину на блюдечке с голубой каемочкой подадут? Ну и ну, и как же меня угораздило прямо с утра с таким идиотом столкнуться… – Приговаривая так, она нащупала где-то у себя в одежде свисток и дунула в него пару раз.

Не успел стихнуть свист, как к ним уже подоспели семь-восемь мужчин.

– Кто такси заказывал?

– Кто хочет такси взять?

– Это тебе такси нужно? Давай, давай, поехали со мной, у меня дешево!

Не дожидаясь, пока Ша Ху придет в себя, высокие и крепкие, неряшливо одетые водители принялись тянуть его в разные стороны.

– Поехали со мной, тебе куда? В Туцзыво? Хорошо, это место мне знакомо, сто юаней, идет?

– Я тебя за восемьдесят юаней отвезу. У меня в машине кондиционер есть.

– Шестьдесят, я могу проездной тебе пробить, потом компенсируешь стоимость, поехали!

– Пятьдесят юаней, прямо до порога довезу!

– Сорок, я тебя в дороге еще арбузом угощу!

– Тридцать, тридцать, у меня в машине вдоволь эскимо и мороженого. Едем, едем!

– Двадцать пять, садись скорей. Я даже бензин не окуплю, с убытками тебя отвезу!

– Где мой портфель? – разволновался Ша Ху. – Кто украл мой портфель?

Пока его тянули в разные стороны, у него от галдежа закружилась голова.

– Здесь он! Никому твой потрепанный портфель не нужен. Давай, садись в машину, я тебя отвезу. Портфель твой я уже в машину погрузил! Давай, давай, давай, залезай через правую дверцу, а то та, что слева, не открывается, – какой-то паренек, озорно улыбаясь, усадил Ша Ху в машину.

3

– Так что, в Туцзыво едем? Ну, объясняй, как ехать! – паренек пролез на водительское сидение с видом победителя.

– Что? Объяснять, как ехать? Ты же водитель, ты что, не знаешь дороги? – Ша Ху тяжело дышал, еще не оправившись от недавнего испуга.

– Да конечно знаю! Я просто спрашиваю, какой дорогой поедем. Может, по скоростной?

– Скоростная магистраль? Разве в Туцзыво проложили скоростную магистраль? Ну хорошо, тогда поедем по скоростной! – поразился Ша Ху.

– Скоростная магистраль пролегает в сторону зоны освоения новых высоких технологий. Там взимают пошлину за проезд, тебе придется самому ее уплатить. Если не хочешь платить, можем поехать по прежней старой дороге. Но она вся в рытвинах, по ней не очень удобно ехать. Можем по любой дороге поехать, решай сам, – паренек всё доступно объяснил.

– Поедем тогда по скоростной! – ответил Ша Ху.

Машина тронулась. Из задней части автомобиля вырвался густой дым с резким запахом.

– Это что у тебя за машина такая, что же она такие черные выхлопные газы выбрасывает? – сидевший в машине Ша Ху автоматически зажал рукой нос.

– Это – автомобиль марки ООН, работает на дизельном топливе. Что, не видал таких? Я ее сам разработал, сам сконструировал и сам собрал. Не надо недооценивать эту машину: зеркало заднего вида у нее от БМВ, пепельница – от Ауди, а еще в ней есть два винта от Мерседес-Бенц! Вот только мотор слегка подкачал, его один мой товарищ с трактора снял, – довольно чесал языком паренек.

– А ездить на ней безопасно, на скоростную магистраль такую машину пустят? – Ша Ху был несколько обеспокоен. – Ты не гони, мы никуда не торопимся!

– Абсолютно безопасно! Не переживай, даже если человека собьем, машине ничего не будет. Лошадиных сил в ней много, но напора мало! В этих местах таких машин много, моя не одна такая. А смотрителям скоростных магистралей всё равно, какие там машины ездят, им главное, чтобы деньги платили. Глянь, вон там разве не воловья тележка по скоростной магистрали едет? По сравнению с телегой наша машина всё-таки побыстрее. Если не веришь, то я поддам газку, почувствуешь себя будто на гонках «Формулы-1», – паренек действительно нажал на газ.

– Не надо, не надо, не надо, ты все же лучше езжай поспокойнее! Не угробь свою драгоценную машину! – поспешил остудить его пыл Ша Ху. Ему казалось, что кузов автомобиля вот-вот развалится.

Не прошло и десяти минут, как машина подъехала к кассе сбора платежей.

– Пожалуйста, заплатите десять юаней! – девушка-кассир была одета в военную форму цвета хаки семидесятых годов двадцатого века.

– Сколько платить будешь, пять юаней или десять? – спросил паренек у Ша Ху, обернувшись.

– Чего? – не понял вопроса Ша Ху.

– Если тебе нужна квитанция, то плати десять юаней, а если не нужна – то пять. Ты потом сможешь подать заявку на возврат доходов? – спросил водитель у Ша Ху.

– Не смогу, – сказал Ша Ху.

– Ну, тогда пять юаней, – водитель протянул деньги кассирше, одетой в военную форму. Повернувшись к Ша Ху, он предупредил: – Я пока заплачу за тебя, а как приедем на место, ты мне деньги вернешь.

– Ну, вот мы и съехали со скоростной магистрали, дальше дорога не очень хорошей будет! – улыбнулся паренек, будто бы извиняясь.

– А что, скоростная магистраль такая короткая? – Ша Ху казалось, что они проехали-то всего ничего.

– Если на запад ехать, то там дорога еще длинная, там находится зона промышленного развития. Ну а нам надо на восток поворачивать.

– Ишь, зона промышленного развития, а где ее организовали?

– В деревне. За эти годы много зон промышленного развития появилось, есть и провинциальные, и городские, и уездные, и деревенские. Да только нет от них толку, зря только воду мутят, – паренек относился к происходящему без позитива.

– А для чего вообще нужна зона промышленного развития? Я имею в виду, что там такое развивают? – продолжил расспрашивать Ша Ху.

– Не знаю. Перекопали большой участок земли, перевернули там всё вверх дном. Нагромоздили кучу красного кирпича, арматуры, камня и других строительных материалов, они уж несколько лет там лежат. Не знаю, что собираются с ними делать. Двумя годами ранее построили два небольших здания, на вид очень модные, говорят, в них японский предприниматель вложился; стены из стекла, когда солнце светит, они так сияют – аж глаз режет. Здания эти стоят прямо у дороги – когда водители мимо проезжают, свет им так в глаза бьет, что они их даже открыть не могут, уже несколько аварий произошло. Завод сейчас закрылся, но здания еще не снесли. Глянь-ка на запад, да, вот те сияющие точки – это они и есть. Эх, напрасно только время тратили, жалко ту землю, там же раньше зерновые поля были, – нарочито тяжело вздохнул паренек.

– Эй, господин, а ты в Туцзыво зачем едешь – землю покупать или развлекаться? – машина сильно тряслась, и шофер, наверное, хотел отвлечь Ша Ху от неудобств разговором.

– Землю покупать? Развлекаться? – повторил Ша Ху эти два ключевых слова.

– Землю там уж всю распродали. В прежние-то годы она дешевой была, а теперь и за деньги не купишь. Я смотрю, при тебе кожаный портфель, выглядишь как состоятельный богач. Среди тех, кто освоением земель занимается, одни сплошные богачи, а они обычно, куда бы ни направились, везде с собой носят дипломаты с кодом. О, кстати, а у твоего портфеля есть кодовый замок? – паренек явно над ним подтрунивал.

– Ха-ха, в моем-то портфеле одни сплошные ценности, он набит золотыми слитками, – пошутил в ответ Ша Ху.

– Ну, тогда развлекись хорошенько, когда приедешь в Туцзыво, золото в слитках для этого как раз сгодится, – сидевший за рулем паренек как-то странно скривился, глянув в сторону Ша Ху.

– А чего в Туцзыво может быть интересного? Глухое захолустье. Даже если есть деньги, всё равно их там не на что тратить, – отмахнулся Ша Ху.

– Что? Говоришь, не на что там деньги потратить? Да главное, чтобы у тебя денежки водились! Если чуть разойдешься, то, не потратив нескольких сотен юаней за одну ночь, остановиться не сможешь! – пареньку казалось, что его пассажир недооценивает Туцзыво.

– И на какие же развлечения можно столько денег потратить? – с интересом спросил Ша Ху.

– А ты случаем не переодетый агент спецслужб? Вроде не похож! Развлечения – они и есть развлечения, там в азартные игры играют, на деньги. Ты на полицейского не похож, хотя там и полицейские в азартные игры играют.

– А где играют? Есть публичные игорные дома?

– Ну да, это всё в публичных местах происходит, только игорными домами их не зовут. В гостиницах, ресторанах, чайных лавках, спа – везде можно играть на деньги.

– Да ну? Что, в деревне разве и спа-салон есть?

– Ха, ты, наверное, впервые в Туцзыво едешь? Там полно спа-салонов, куда ни плюнь, везде спа-салон. Если не хочешь на деньги играть, можешь проститутку найти. Там мест, где можно поразвлечься, много, и проституток тоже хватает. Есть и местные, и из городов других провинций, а еще есть – иностраночки… русские! – с восторгом рассказывал паренек, время от времени пощелкивая пальцами.

Но Ша Ху не заразился восторгом своего шофера, а напротив, сразу умолк. Он повернулся и уставился в боковое окно, тщательно рассматривая сквозь пелену вздымающейся из-под колес пыли пейзажи, стремительно сменяющие друг друга.

4

Путь такси марки ООН преградила деревянная жердь, перекинутая поперек дороги. Водитель опустил стекло и крикнул пареньку, который держал в руке маленький красный флажок:

– Чего это вы тут дорогу перегородили, а ну-ка, помоги мне. Убери деревянную жердь, дай проехать!

– У тебя что, глаз нет? Впереди дорожное полотно ремонтируют, проезд закрыт! – державший красный флажок паренек был невысок ростом, но обладал зычным голосом.

– Братец, ну я тебя прошу! Подсоби мне, у меня срочное дело, дома человек заболел, – нервно затряс головой водитель.

– Нет, не выйдет, мне всё равно, пусть там у тебя дома даже умер кто-то. Нельзя проезжать – значит, нельзя! Вся дорога перекрыта! – дежуривший на дороге паренек развернулся, собравшись уходить.

– Ну постой, постой, постой! Братишка, давай договоримся! – шофер поспешно открыл дверь и выскочил из машины, преследуя того по пятам. – Братишка, вот, держи, купи себе арбуз, утоли жажду. С этими словами он достал из кармана десять юаней и сунул их дежурному.

– Нет, не пойдет, не пойдет, – дежуривший на дороге паренек стоял за принцип и от денег отказывался.

– Вот еще десять юаней, возьми, возьми, – водитель вновь выудил из кармана банкноту в десять юаней и сунул пареньку в руку.

– Ну ладно, проезжайте, – дежурный поднял жердь.

– Спасибо, спасибо! – водитель вновь завел машину.

– Но там впереди дорогу ремонтируют, разве мы сможем проехать? – заволновался Ша Ху.

– Да какой там к черту ремонт, только деньги дерут! Это торговля, если нет связей, то на такую работу не попасть, – сказал водитель, указывая на собиравшего деньги на дорожной заставе паренька. – Этот сосунок, может быть, шурин начальника управления государственных дорог!

– И что, никто в это не вмешивается? – спросил Ша Ху, прикинувшись незнающим.

– Не вмешивается? Оно и хорошо, что никто не вмешивается! Если вмешаются, то начнут деньги брать, хорошо еще, что пока никто не взял это дело на контроль, а то денег бы начали всё больше и больше брать! – с негодованием ответил шофер.

– А ты хорошо знаешь поселок Туцзыво? – сменил тему Ша Ху.

– Хорошо, так хорошо, что могу туда с закрытыми глазами доехать. Я же родом как раз из Туцзыво, – сказал паренек.

– А ты знаешь одного учителя по фамилии Е? Это старик, который ушел на пенсию из сельской средней школы. – Единственной целью, которую преследовал Ша Ху в своем путешествии в Туцзыво, было желание навестить этого старика – жив он еще или нет?

– По фамилии Е, говоришь? Вроде не слыхал. А сколько ему лет? – покачал головой сидевший за рулем паренек.

– Да уж семьдесят – восемьдесят. Я слышал, что вроде несколько лет назад он еще был жив, не знаю, не умер ли сейчас, – Ша Ху очень боялся, как бы его поездка не оказалась напрасной.

– Я всех учителей средней школы знаю, как же это я мог ничего не слышать про этого человека? – щелкнул языком паренек.

– Ты еще молод, а я уж и не упомню, как звали этого учителя по фамилии Е. На самом деле даже когда я учился в сельской средней школе, я не знал, как его зовут, знал только, что его фамилия Е, и учителя, и школьники называли его стариком Е. Он когда-то служил в гоминьдановских войсках, – Ша Ху старался объяснить поконкретнее.

– А, так это то старое чудо-юдо! Знаю я его, этому старому гоминьдановскому вояке сейчас как минимум восемьдесят исполнилось. Он еще жив, целыми днями вино хлещет, полностью ослеп. А ты что, тоже родом из Туцзыво? Что-то я тебя никогда не видал, к тому же и выговор у тебя не местный, – паренек бросил на Ша Ху несколько крайне подозрительных взглядов.

– Я родился в Туцзыво – как говорят тамошние старики, я самый настоящий «зайчонок, выбравшийся из заячьей норы[34]», уж тридцать лет скоро будет, как в родных краях не бывал. Акцент у меня не сильно изменился, разве что нахватался я интонаций из разных других диалектов, – представился Ша Ху.

– Ха, ну тогда всё ясно! Когда ты из Туцзыво уехал, я еще и не родился. Я знаю только, что за эти десять с лишним лет несколько выходцев из Туцзыво стали футбольными звездами и известными певцами. Они очень популярны! Чжан Тетоу из национальной футбольной сборной – наш человек, родом из Туцзыво, настоящий игрок национальной футбольной команды, денег он ого сколько загребает; когда он в прошлом году в Туцзыво приезжал, я у него еще и автограф выпросил. Такой крутой! А еще ведущий передачи «Веселые проделки», по прозвищу Арбуз, тоже родом из Туцзыво; этот малый всегда был остер на язык, теперь он очень прославился, за счет своих острот да ругани в люди выбился. Черт, да если бы я знал, что остротами и бранью можно денег заработать, то я бы в этом с детских лет упражнялся. Зачем мне было зубрить таблицу умножения и делать комбинированные примеры на четыре арифметических действия? Черт! Ну разве ж это честно? – паренек очень быстро переключился с восхищения и гордости на зависть и гнев.

– Эге, недаром говорят – заяц не ест траву возле своей собственной норы. Выходцы из Туцзыво даже на чужбине способны на великие свершения! – невпопад поддакнул Ша Ху.

– А вот мы столько времени болтаем, но я до сих пор не знаю – откуда ты возвращаешься? – спросил паренек.

– Я работаю в Пекине, – ответил Ша Ху.

– В Пекине? А как тебя по фамилии-то? Из Туцзыво в Пекине мало кто проживает, – паренек не знал, стоит ли верить Ша Ху или нет.

– Моя фамилия Ша, я в 1978 году поступил в университет и уехал в Пекин, – негромко ответил Ша Ху. Ему казалось, что по сравнению с игроком национальной футбольной команды и телеведущим он несколько проигрывает в известности.

– Эге, так тебя Ша Ху, наверное, зовут. В университете профессором служишь, я слыхал про тебя, – ощерился водитель в улыбке.

– Да, меня зовут Ша Ху. Уж около тридцати лет прошло, а я впервые возвращаюсь в Туцзыво! – сказал он уже погромче. То, что пареньку было известно имя Ша Ху, его действительно на время обрадовало. Похоже, в Туцзыво Ша Ху всё же обладал определенной известностью.

– А не слыхал ли ты про человека по имени Гэ Цзибао? Вы с ним вместе учились в начальных классах, – паренек специально нажал на тормоз, чтобы обернуться и посмотреть на Ша Ху.

– Гэ Цзибао? Ты, наверное, имеешь в виду Сорванца Гэ? Сорванец Гэ – это его прозвище. Ох и вредный же он был, любил подворовывать по мелочи, был нечист на руку. Подарил нашему классному руководителю навоз в консервной банке под видом соевой пасты, а еще любил подглядывать за девочками в туалете, в те времена он был отъявленным хулиганом. – Ша Ху действительно припоминал товарища своих минувших дней.

– Эге, так он был таким плохим! Он мой отец. Я – сын Сорванца Гэ! – удрученно буркнул паренек.

– Ого, вот ведь совпадение! И как твой отец сейчас поживает? – смущенно откликнулся Ша Ху.

– Умер! Уж десять лет как умер, – спокойно сказал парень.

– Да? Как же так вышло?

– Выпил лишнего и разбился насмерть, врезавшись на мотоцикле в стену общественного туалета у дороги. Кстати, это был женский туалет.

– Ну и несчастье! – Ша Ху уже не знал, что и сказать. – А ты внешне совсем не похож на своего отца, – Ша Ху попытался загладить ту неуважительность, с которой только что говорил о нем.

– Ты только ни в коем случае так не говори, – паренек так и не смягчился, – моей маме такие разговоры не по нраву.

5

Дорога от уездного города до Туцзыво действительно оказалась неровной: после того как они съехали со скоростной магистрали, машина начала раскачиваться из стороны в сторону даже быстрее, нежели продвигаться вперед. Водитель Гэ называл эту дорогу «массажной» и говорил, что она идеально подходит для таких профессоров, как Ша Ху. Человек, сидевший в трясущейся, раскачивающейся из стороны в сторону машине, действительно испытывал ощущения как от массажа. Гэ шутил, что, помимо денег за извоз, должен заодно еще и взимать плату за массаж.

Когда машина проезжала через излучину реки, днище то и дело натыкалось на торчащие из русла камни, издавая скрежет и скрип. Вода в реке не задерживалась: когда лили дожди, в ней бурлила вода, но стоило только дождю остановиться, как река тут же иссыхала, оставалось только ее обнаженное русло да смытые водой с гор большие и маленькие валуны. Сына Сорванца Гэ (Гэ Цзибао) звали Гэ Тяньси, по старому счету[35] ему был двадцать один год, и он уже три года как занимался частным извозом.

После того как Ша Ху поведал ему о том, как вел себя прежде его отец, он больше не проронил ни звука.

Ша Ху чувствовал себя крайне смущенным и тихонько ущипнул себя пару раз за ляжку, вроде как в качестве наказания. Он хотел разрушить эту неловкую тишину, но при этом не знал, о чем заговорить. И вот в тот момент, когда он, погрузившись в тяжелые раздумья, с усилием шевелил мозгами, раздался неприятный громкий звук, из-за которого внутри у него всё похолодело от страха. Похоже, днище машины опять напоролось на камень. Ну, теперь они окончательно застряли! Шофер Гэ с выражением безысходности на лице вышел из салона, достал из багажника металлический щуп и залез под машину, чтобы выковырнуть из-под нее камень. Ша Ху вслед за ним тоже вышел наружу и стал помогать ему, убирая лежащий вокруг колес щебень.

– Что, разве сподручно большому профессору из Пекина заниматься такой работой? – паренек вернулся на свое водительское сиденье и вновь улыбнулся Ша Ху.

– Да я же рос точно так же, как и твой отец, повидал много лиха, пережил много невзгод. Это разве работа? Так, пустяки. – Ша Ху явно хотел расположить к себе водителя.

– Так значит, и ты когда-то сельскими работами занимался? А по виду и не скажешь! – поддел его Гэ. – А чему ты в университете учишь, грамоте или арифметике?

– Арифметике? Нет, я преподаю философию. – В душе Ша Ху понимал, что в представлении жителей Туцзыво существуют лишь две учебные дисциплины: грамота и арифметика.

– Философия? А что такое философия? – проявил любознательность Гэ.

– Философия… Что такое философия?.. Ну, это трудно объяснить, – Ша Ху не знал, как бы коротко и понятно описать пареньку философию.

– Да как же ты ее тогда студентам преподаешь, если и сам не знаешь, что это такое? Это ж получается вроде как «сапожник без сапог», даешь ученикам ложные знания? – Гэ еще не успел забыть, как отзывался Ша Ху о его отце.

– Да нет, я не это имел в виду. Я хотел сказать, что философия – это вещь очень сложная. Даже если я попытаюсь объяснить, ты всё равно так сразу не поймешь, что к чему, – попытался отделаться от него Ша Ху.

– Ну а деньги философия приносит? – продолжал допытываться Гэ.

– Нет, не приносит, – Ша Ху сказал как отрезал.

– А зачем же ее изучать, если она денег не приносит? – Водитель глядел на Ша Ху с большим разочарованием.

– Да, это и меня тоже очень огорчает. Мне сложно ответить тебе на этот вопрос, – улыбнулся Ша Ху.

– Не стоит огорчаться. Чем бы ты ни занимался, ты делаешь это, чтобы прокормиться, вот, например, как я занимаюсь частным извозом – всё для того, чтобы заработать на кусок хлеба. Философия – это твое такси, ну а мое такси – это почти то же самое, что твоя философия, нет особой разницы! Так ведь? – великодушно вразумлял паренек профессора Ша Ху.

– А ты ведь интересно говоришь. В некотором смысле, действительно, именно так и есть, ха-ха-ха, какой же ты сметливый, – неестественно засмеялся Ша Ху.

– Ну, тогда я могу просто отправиться в университет да и стать там профессором философии, раз уж между нами нет особой разницы, – сказав это, паренек расхохотался.

6

За два с половиной часа они проехали менее сорока километров, а когда добрались наконец до Туцзыво, время было уже близко к полудню. Ша Ху попросил Гэ прокатить его на машине марки ООН по центру поселка: он хотел как следует рассмотреть родные места, которые покинул почти тридцать лет тому назад.

То, как выглядел теперь поселок, никак не вязалось с тем, каким запомнил его Ша Ху. Те пейзажи, которые еще жили в его подсознании и возникали во снах, полностью изменились. Крестообразный перекресток на пересечении южной, северной, восточной и западной улиц находился на своем прежнем месте, но здания, которые когда-то стояли по обочинам дорог, были снесены, а на их месте построили другие. Они были заметно выше. От дома культуры – некогда символа Туцзыво – не осталось и следа, теперь на его месте стояло пятиэтажное здание банка. На самых внушительных строениях вдоль дороги помещалсиь вывески – «банк», «страховая компания», «полицейский участок», «налоговая служба» и «правительство». Ну а здания, которые по сравнению с теми были чуть пониже (в основном двухэтажные и трех этажные), целиком покрывали разноцветные рекламные щиты, создавая вид цветущего летнего сада. Фасады почти всех многоэтажек были отделаны мозаикой, кафелем, стеклянными панно и другими современными материалами, в них стояли пластиковые окна, обрамленные одноцветными рамами из алюминиевого сплава.

По улицам спешили бесконечные толпы людей. Мелкие лавочники и лоточники, разложившие свои товары на прилавках вдоль улиц, зазывали проходящих мимо пешеходов рассмотреть и купить что-нибудь, нещадно деря при этом глотки, размахивая своим добром и активно жестикулируя.

– Процветание есть пустой шум, – пробормотал Ша Ху, глядя в машинное окно.

– Ну что, у нас тут, небось, еще оживленнее, чем на торговой улице Ванфуцзин в Пекине?! – самодовольно спросил его водитель Гэ.

– Да, большие произошли перемены… Как же быстро идет прогресс! – поддакнул Ша Ху. Как только он произнес это, ему тут же показалось, что он похож на большого начальника, приехавшего проинспектировать местные власти. Он пренебрежительно усмехнулся своим тону и интонации.

– Ну что, может, выйдете и по рынку прогуляетесь? – предложил Гэ.

– Нет, не стану, здесь всё мне слишком знакомо и в то же время слишком мне чужое, – махнул Ша Ху рукой.

– Давайте съездим, посмотрим на ваш старый дом. Вы раньше где жили? – проявил понимание Гэ.

– Нет, не стоит! Я уж и не сумею отыскать свой дом! Поедем лучше домой к учителю Е, к тому старику Е, который когда-то был гоминьдановским солдатом, навестим его!

Слова «не сумею отыскать свой дом» в интерпретации самого Ша Ху имели еще и другой, философский смысл.

– Ваш старый дом уже, готов побиться об заклад, снесли. Все старые дома, что стояли вдоль дороги, снесли без остатка. Ну, раз не хотите, то не надо, по ехали, я знаю, где живет старик Е, – Гэ нажал на газ.

– Всё слишком пестрое, слишком показное… – то и дело повторял Ша Ху, устремив свой взгляд за окно. Гэ никак не мог понять, о чем это он говорит – о том, как одевались жители поселка, или о стоящих по обе стороны дороги зданиях.

Учитель Е всё так же жил в низенькой хибарке, неподалеку от восточной стены поселковой средней школы. Ша Ху бывал здесь, когда учился в школе на средней ступени. В доме было очень темно: хотя время уже и близилось к полудню, помещение освещалось очень слабо. Двери дома были распахнуты, и Ша Ху постучал кулаком в запачканные створки.

– Учитель Е дома? – крикнул Ша Ху.

– Кто там? – послышалось изнутри.

– Это я! – сказал Ша Ху, заходя в дом.

– Понятно, что это ты, вот только кто ты такой? – учитель Е немного повысил голос, в результате чего зашелся в кашле.

– Меня зовут Ша Ху, вы меня еще помните? – Ша Ху быстрыми шагами подошел к кровати и поддержал пытавшегося сесть старика.

– Песочный чайник?[36] Нет, не помню. Мне никакие чайники не нужны, ни глиняные, ни фарфоровые! – грустно сказал старик.

– Учитель Е, я – ваш ученик. Я в 1978 году поступил в университет и уехал в Пекин. В том году поступить смог только я один. Я еще тогда просил у вас совета, какую мне следует выбрать специальность, и вы сказали, что самая хорошая специальность – это философия, припоминаете? – громко сказал Ша Ху, приблизившись к его уху.

– Эге, так это ты, теперь я вспомнил. Глаза у меня ослепли, но уши еще слышат, не надо так орать. Да, да, да! Я частенько говорю, что из всех пострелят, что родил наш поселок Туцзыво, ты дальше всех пошёл! – обрадовался старик и вновь закашлялся. Потом спросил: – И чем ты сейчас занимаешься?

– Вы знаете Хайдеггера? – Ша Ху хотел рассказать старику о направлении своих текущих исследований.

– Чего? Говоришь, заморское вино какое-то привез?[37] Не, я такими вещами не балуюсь! – ответил старик.

Ша Ху стало тоскливо на душе из-за мудреца, который когда-то в этой комнатке вещал про Гегеля и Спинозу, а теперь счел философа Хайдеггера маркой иностранного вина!

– Я привез вам водку «Маотай», отечественного производства, это не иностранное вино. – Произнося эти слова, Ша Ху заодно достал из своего кожаного портфеля две бутылки и поставил их на прикроватный столик.

– «Маотай»? Правда, что ли? Да разве же эта штука – для таких простых людей, как я? Нет, забирай-ка скорее, даже если мне завтра помирать, я всё равно это сокровище пить не стану! – замахал руками старик.

– Да, правда, она дорогая. Это моя ученическая дань уважения к вам, вы уж не взыщите! – заявил Ша Ху.

– Тьфу, да не по нраву мне эти штучки, гонору много – толку мало. Мне нравится наша местная самогонка «Сяошао». Хочешь попробовать? Под кроватью пластиковая тара с ней стоит, налей себе сам. Там на столе чашка есть. Я ослеп, глазами ничего не вижу, ты уж налей себе сам и мне тоже чашечку наполни, – указывал ему старик Е.

– Учитель Е, я самогон пить не умею, вы уж лучше приберегите его для себя, – Ша Ху окинул взглядом комнату. Она была ужасно обшарпанной. Известка, которой некогда были покрыты стены, уже практически вся облетела, а скрывавшаяся под ней желтая глина закоптилась дочерна. Старик снова закашлялся и сообщил Ша Ху, что ему осталось жить на свете уже немного. Он сказал, что лет ему уж теперь как минимум восемьдесят, точно он не знает, потому что ему не известен точный год его рождения. Ну, как бы то ни было, когда он служил в государственных войсках, ему было лет пятнадцать-шестнадцать; сражаясь с японскими чертями, он получил ранение, а потом их войско устроило бунт и перешло на сторону Компартии, позже он проучился в военном училище и стал связистом. После того как был учрежден Новый Китай, он попал в переплет в результате нескольких идеологических кампаний, и ему уже было никак не отделаться от черного пятна на своей биографии. Он и в тюрьме сидел, и в исправительно-трудовом лагере бывал, практически все наказания на своей шкуре испытал, и то, что он смог дожить до сего дня, старику уже само по себе казалось чудом из чудес.

– Ша, Ша… – старик вновь забыл, как зовут гостя.

– Ша Ху, – поспешил напомнить ему бывший ученик.

– Да, Ша Ху, я тебе вот что скажу: человеку не надо жить слишком долго, иначе в конце концов придется влачить совсем жалкое существование. Мне вот сейчас уже восемьдесят лет, а кажется, будто бы я десять тысяч лет прожил, как же это долго, и когда же этому наступит конец! Эх! – старику уже надоело глядеть на белый свет.

В комнате стоял слишком сильный запах плесени, и Ша Ху от него стало плохо. Он сказал, что не хочет мешать своему учителю отдыхать, и собрался уже откланяться.

Но старик Е ухватил Ша Ху за руку, настаивая на том, чтобы он забрал водку «Маотай» с собой:

– Я, если такой водки напьюсь, спать не смогу! Это же противоречит всем земным и небесным законам! Забери ты ее скорее, я пью только «Сяошао». «Сяошао» вкусная и стоит недорого, если бы на те деньги, что ты потратил на одну бутылку этой водки, накупить «Сяошао», то я смог бы ее каждый день пить и всё равно бы за год не выпил.

Слова учителя вынудили Ша Ху убрать водку «Маотай» обратно в кожаный портфель.

7

Держа в руке свой кожаный портфель, Ша Ху прошелся пешком до центра поселка и протиснулся в маленькую таверну, где продавали «Сяошао». Прилавок с «Сяошао» был невелик, а вот вывеска звучала солидно: «Таверна Сяошао, которой опьянен весь свет». Внутри таверны стояли пять простеньких столов из древесно-волокнистых плит, за которыми сидели семь – восемь голых по пояс мужчин и пили самогон. Тарелки на столах были наполнены кусочками свиных пятачков, жареным лущеным арахисом и закуской иного рода. Прилавок, с которого торговали самогоном, стоял как раз напротив входа, и как только Ша Ху ступил внутрь, торговец, мужчина средних лет, приветствовал его громким голосом:

– Прошу, прошу, прошу! Редкий гость, редкий гость, отведайте нашей местной водки «Сяошао», она настояна на зерне без примесей, расслабляет, но при этом не ударяет в голову. Сколько вам, половину цзиня[38] или два ляна[39]? Возьмите еще тарелочку свиных пятачков, горяченьких, – приговаривая так, хозяин достал стакан, намереваясь плеснуть в него водки.

– Я не буду заказывать еду. Продайте мне пятьсот цзиней «Сяошао», – Ша Ху приблизился к прилавку.

– Сколько? – обросший щетиной хозяин захлопал глазами.

– Пятьсот цзиней! – Ша Ху показал ему пять пальцев.

– Пять цзиней или пятьсот? – вытянул шею хозяин.

– Вот в этой таре сколько цзиней? – Ша Ху приподнял пластиковый ящик, стоявший рядом с прилавком.

– Двадцать цзиней в одной таре, – ответил хозяин.

– Ну, тогда я возьму двадцать пять таких, всего пятьсот цзиней, – повторил еще раз Ша Ху.

– Хорошо, хорошо, хорошо! – хозяин почувствовал, что намечается большая сделка, и от радости принялся трясти головой. – Когда вам нужен товар?

– Прямо сейчас, доставьте прямо ко мне домой, – Ша Ху приготовился расплатиться.

– Без проблем, доставим куда прикажете, – возбужденно промурлыкал хозяин, потирая руки.

– Сколько с меня? – Ша Ху достал кожаный кошелек.

– Я дешево возьму, один цзинь – юань и два мао, вы всего берете пятьсот цзиней, юань два мао умножаем на пятьсот, всё верно, получается всего шестьсот юаней.

– Вот, держите, шестьсот юаней, можете пересчитать. Сейчас же доставьте товар в дом учителя Е, что находится у восточной стены поселковой средней школы, – Ша Ху убрал кошелек обратно и застегнул молнию на портфеле.

– Учитель Е? Живет у восточной стены поселковой средней школы, говорите? Эге, да это случайно не старик ли Е? Ну, тот старый гоминьдановский солдат, который в школе ночным сторожем работает да восковые трафареты вырезает? – хозяин хотел удостовериться, что он всё правильно понял.

– Да, именно он! Вы знакомы? – обрадовался Ша Ху.

– Ха, а я-то думаю – кому это, а его, оказывается, учителем Е зовут! Да ведь он в жизни своей никогда уроков не вел, только сторожем работал да по мелочи помогал, судьба у этого старика тяжелая, много он лиха повидал. Весь век прожил один как перст – старый холостяк. Ай, а вы ему кем приходитесь, что-то я не слышал, чтоб у него родственники были? Эге, да вы, вы, вы, наверное, Ша Ху? – хозяин широко выпучил глаза.

– Вы меня знаете? А вы кто? – Ша Ху тоже обом лел.

– Так ты что, меня не помнишь? Мы же вместе учились в начальных классах, ну подумай! – Хозяин протянул руку и хлопнул Ша Ху по плечу.

– Мне кажется, что ваше лицо мне немного знакомо, но так сразу и не упомню! – Ша Ху быстро перебирал в памяти разные имена.

– Тьфу ты, одноклассник теперь в люди выбился и позабыл даже про своего старого товарища, с которым еще в детстве вместе голозадым бегал, – хозяин опять похлопал Ша Ху по плечу.

– Черт, но сейчас-то у тебя зад не голый, как же я тебя узнаю? – Ша Ху поддержал его шутливый тон.

– Ну, давай еще подсказку дам, моя фамилия Нин, а зовут меня Нин Дацян. Что, всё равно не помнишь? – хозяин несколько расстроился.

– Нин Дацян? А прозвище у тебя какое было? – Ша Ху усердно пытался вспомнить.

– Черт, у меня прозвище было «Шрам на шее». У моего отца на шее, сзади, был шрам, его называли «Большой шрам на шее», а меня – «Маленький шрам на шее». Ничем другим меня больше в жизни отец не наградил, только прозвище я от него и унаследовал. Ну что, теперь вспомнил? – хозяин смущенно почесал рукой свой затылок.

– Вот черт, так ты – «Шрам на шее»! То есть нет, нет, нет, ты – Дацян, Нин Дацян! Ну и совпадение, я и не знал, что здесь с тобой столкнусь!

– Ша Ху, а твое прозвище было «Ночной горшок», верно же? Я-то помню, – Нин Дацян тоже нарочно назвал Ша Ху по его прозвищу, как бы сравняв их счеты.

– Да, мое прозвище было «Ночной горшок». Черт, какие у нас в детстве прозвища неблагозвучные были. Ай, скажи-ка мне, как же ты смог меня узнать? – Ша Ху похлопал «Шрама на шее» по руке.

– Ха, если бы мы с тобой на улице столкнулись, я бы тоже тебя не признал. Тебе ведь, когда ты из Туцзыво уехал, лет двенадцать – тринадцать было, верно? Мы тогда только на среднюю ступень средней школы поступили, так? А после мы с тобой больше и не встречались, верно? Я помню, что ваша семья сначала переехала в город, а после ты поступил в университет, правильно? Уже тридцать лет как не виделись, да? Я тебя то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году по телевизору видел, не помню, что ты тогда там болтал, но звучало очень похоже на правду. В телевизоре еще были титры, а в них написано – профессор Ша Ху. Я чем дольше присматривался, тем яснее понимал, что это, похоже, ты, ну и позвал посмотреть жену – она тоже нашей одноклассницей была, Цай Юймэй по прозвищу «Пирожок с травой». Только после этого мы окончательно уверились, что это действительно был ты.

– Что? «Пирожок с травой» стала твоей женой? А я ведь ее помню, у нее грудь такая пышная была, она раньше других девчонок созрела и разгуливала вот такой походочкой, – с огромным воодушевлением спародировал Ша Ху.

– Черт, так значит, как разговор об одноклассницах заходит, так ты их помнишь? – Нин Дацян прикинулся недовольным.

– Ой, и не говори, и правда ведь. Нам тогда еще и лет-то всего ничего было, а мы уже начали про отношения между мужчинами и женщинами шептаться! Раннее созревание! Ай, и как сейчас девчонки из нашего класса поживают? – в Ша Ху мгновенно разыгралось любопытство.

– Девчонки? Какие еще девчонки? Ты, наверное, баб из нашего класса имеешь в виду? Так они уже наполовину старухами стали, какие они тебе девчонки! – нарочно дразнил Ша Ху Нин Дацян.

– Ну, расскажи же мне, чем они теперь занимаются? – продолжал допытываться Ша Ху.

– Давай не будем пока об этом, давай сначала доставим водку старику Е. Вот что, за водку я с тебя возьму по юаню за цзинь, не могу же я на своем старом однокласснике наживаться. Вот, возьми сто юаней обратно, – Нин Дацян достал банкноту и впихнул ее в руку Ша Ху.

– Ой, да ладно, не говори ерунды! Тебе ведь тоже заработок нелегко дается, оставь себе, – Ша Ху бросил деньги на прилавок.

– А зачем ты старику Е столько водки покупаешь? Чтобы он купался в ней? – спросил Нин Дацян.

– Хе, да я только что ходил его навестить с двумя бутылками водки «Маотай», так старик наотрез от нее отказался. Говорит, что она слишком дорогая, что пить такую дороговизну «противоречит земным и небесным законам», что он из-за нее плохо кончит. Ну, ничего не поделаешь, вот я и купил на деньги, что отдал за две бутылки «Маотай», для него «Сяошао», – коротко рассказал о подоплеке дела Ша Ху.

– Правильно старик Е говорит, разве может себе простой народ позволить такую водку? Одна бутылка как целый чан стоит, посчитай, что выгоднее – разок выпить или целый год пить, это же и дураку понятно? У нас в деревне народ практичный! Погрузите на трехколесную тачку двадцать пять тар с «Сяошао», и поскорее! – Дацян окликнул служащего, велев ему грузить тележку. – Ты когда уезжать собираешься?

– Я хочу вернуться в город во второй половине дня, а послезавтра уже в Пекин.

– Не пори чушь, что, прямо во второй половине дня уедешь? Ну это же ерундаь! Ты меня обижаешь! Одноклассники тридцать лет не виделись! Что ни говори, а нам надо собраться вместе. Ты ведь всё не можешь выкинуть из головы бабенок из нашего класса, ну так ты в любом случае должен на них хоть глазком глянуть! Послушай, давай вот как, сначала доставим водку старику Е, а потом выберем какой-нибудь ресторанчик, ты ведь еще не ел? А я приглашу наших одноклассников, которые тут живут неподалеку. Да если они узнают, что большой профессор из Пекина приехал с ними повидаться, то от радости через голову перекувыркнутся! Сегодня заночуешь в Туцзыво, ну а завтра ранним утром я провожу тебя в город. Ну что? Ну чего ты колеблешься, не веди себя, как баба, нечего сопли жевать! Что, две бутылки «Маотай» пожалел? В ресторане я угощать стану, ну а пить будем привезенную тобой «Маотай». Пусть эта деревня расширяет свой кругозор и узнает, какова «Маотай» на вкус. Идем, нечего раздумывать! Черт, да это же пустяки!

8

Старик Е только что выпил водки и теперь немного покачивался при ходьбе. Когда он узнал, что Ша Ху купил ему пятьсот цзиней «Сяошао», его ослепшие глаза будто бы засветились.

– Пейте, это вам подарил ваш ученик, который приехал из Пекина. Пейте вдоволь, с вами поступили лучше, чем с вышедшим на пенсию кадровым работником! – От слов Нин Дацяна старик буквально расцвел.

– А кто мне это подарил? – не понимал старик Е.

– Он подарил. Ша Ху! Он говорит, что вы ему когда-то оказывали особые почести, рассказывали про Гегеля! Так ведь, Ша Ху? Его же Гегелем зовут? Вот если бы вы и мне тогда про Гегеля этого рассказывали, я, готов побиться об заклад, теперь тоже в Пекине бы жил! Он специально вас, старика, навестить приехал. Этой водки вам на долгое время хватит, ну а если всю выпить не сможете, можете ею в унитазе вместо воды смывать, или лицо умывать, – пошутил над стариком Нин Дацян.

– Ша Ху? Чего-то я не помню такого. Эх, постарел я, только про «Сяошао» и помню, остальное всё забыл, – старик, похоже, был уже не в своем уме, он опять забыл, кто такой этот Ша Ху, с которым видался еще час назад.

– Пойдем отсюда, старик только и знает, что пить, целыми днями либо спит, либо пьяным валяется. Эти пятьсот цзиней водки в Туцзыво теперь превратятся в большую сенсацию. Ну ты и даешь, Ша Ху! Крутой! Да в наше время даже сыновья родным отцам жалеют водку покупать! Не то что пятьсот цзиней, даже если на Новый год или другой праздник купят старикам две бутылки «Сяошао» и не подменят водку водой, то уже можно считать их почтительными к старшим! Ай, ладно! – Нин Дацян вывел Ша Ху за руку из темной комнатки старика Е.

По пути Нин Дацян поведал Ша Ху:

– Старику Е в последние годы не удается свободно по улицам разгуливать, поэтому он, как выпьет, становится болтлив и рассказывает тем, кто под руку попадается, одни и те же две истории.

Первая – о том, что Компартия противостояла японцам и Гоминьдан тоже противостоял японцам, но в итоге коммунисты, которые воевали с японцами, получили пенсионное довольствие, а гоминьдановцы, которые воевали с японцами, могут только на минимальное социальное обеспечение рассчитывать. Он воевал в войсках Гоминьдана, и в Освободительной армии тоже воевал. Но в результате люди помнят только про Гоминьдан, а про Освободительную армию и не вспоминают. А вспоминая про Гоминьдан, даже и не упоминают, что в сражениях с японскими чертями он лишился своего члена. Эх, бедный старик. Хорошо еще, что Министерство гражданской администрации ежемесячно выдает ему немного денег, можно сказать, заботится о нем. Сейчас много и среди молодых тех, кто не может найти работу и заработать денег, так что он еще неплохо устроился.

Ну а вторую историю старик тоже никак позабыть не может, чуть что – начинает ее рассказывать. Он говорит, что третий сын заики Суня, который жил на задней улице поселка Туцзыво, Сунь У, во время культурной революции был бунтарем, возглавляя отряд хунвэйбинов, чинил разгром, воровал и убивал, именно он насмерть избил учителя Суна по кличке Сун Большой Рот, который прежде преподавал в средней школе арифметику. Старик Е рассказывает, что он своими собственными глазами это видел. Сунь У тем вечером вместе с несколькими пособниками ворвались в дом и начали бить его школьной скамьей по лицу. Торчавшие из ножек скамьи гвозди исцарапали лицо учителя Суна в кровь. А потом Сун Большой Рот испустил дух, и они его куда-то отволокли. Ты еще помнишь, как нам в детстве говорили, что учитель Сун совершил «самоубийство во избежание наказания» и утопился в море? Было же такое? Старик Е говорит, что они его избили до бездыханного состояния. Разве он смог бы выскочить из окна, добежать десять с лишним верст до моря и утопиться в нем? Даже не знаю, правда это или ложь. Никто это дело не расследовал. А помнишь еще, однажды… твоя семья тогда уже переехала. Это было в 1978 году, однажды днем из уезда приехала полицейская машина и увезла Сунь У с собой. Старик Е сказал, что его арестовали, потому что он видел, что на руки Сунь У надели наручники. Но потом Сунь Заика сказал, что его сына пригласили на работу в полицию – не в тюрьму посадили, а полицейским сделали! Старик Е в результате едва под суд не попал, потому что семья Суня заявила, что он распространяет клевету, порочит доброе имя семьи Сунь. Старик Е по этому поводу сказал: «Тьфу, да откуда у вас взяться доброму имени». В наши годы уже и не поймешь, кто прав, а кто виноват. Тот, кто однозначно был преступником, в результате стал полицейским, где же такое видано, чтобы преступник становился полицейским. Знаешь что, Сунь У сейчас такой крутой! Он самый большой чиновник, который когда-либо рождался в нашем поселке Туцзыво – этот малый сейчас занимает должность замначальника Департамента общественной безопасности на региональном уровне! Ну, как бы то ни было, многие старики рассказывают, что этот малый, Сунь У, натворил прежде в Туцзыво много лихих дел. У старика Е нет ни сыновей, ни дочерей, он холостяк, да еще и в таком почтенном возрасте, он уже одной ногой в могиле стоит, поэтому не боится говорить всё как есть, а другие-то и слово молвить боятся! Я никак не могу понять, вот ты – профессор, у тебя высокое образование, широкий кругозор, вот ты и скажи мне, правда ли то, о чем этот старик рассказывает? Я послушал и решил, что правда, ведь ему уже недолго жить осталось, опасаться нечего, мне кажется, он не стал бы врать. Кстати, однажды, примерно три – четыре года тому назад, старика сбила машина, и он свалился под мост. Этот старик в рубашке родился, он после этого еще и выжил. Люди у нас в поселке тайком поговаривали, что его, возможно, хотели убрать как ненужного свидетеля. Ладно, не будем больше об этом, это темное дело, старые счеты, никто уже о нем не помнит и никто не станет расследовать, а я – человек простой, продам немножко водки, сам выпью немного и тем счастлив! Сюда, сюда, нам сюда! Мы пришли, предлагаю пообедать в этом ресторане морепродуктов. А ведь уже половина второго, мне надо скорее всех сюда звать.

9

В ресторане морепродуктов было два этажа. Дацян, заигрывая с владелицей ресторана, выпросил у нее самый большой кабинет на втором этаже. Он наказал хозяйке как следует позаботиться о Ша Ху:

– Это, между прочим, большой профессор из Пекина, и математику, и физику, и химию знает, не то что ты, чтобы посчитать, ботинки снимаешь и пальцы ног перебираешь!

Ша Ху выпил несколько глотков чая и съел немного шариков из квашеного теста, утолив голод. К этому моменту вернулся Дацян:

– Я всем сообщил, они скоро будут.

– А кто вообще придет? Ты слишком много-то людей не зови, все же своими делами заняты, не надо чересчур хлопотать, – Ша Ху действительно чувствовал себя как-то неловко. Изначально, собираясь съездить в Туцзыво, он не собирался встречаться с одноклассниками, он вообще приехал сюда по наитию лишь из-за того, что за день до этого увидел старика Е во сне. Когда-то Ша Ху переехал в город, пошел в среднюю школу старшей ступени, поступил в университет, закончил магистратуру и докторантуру, прошел через разные этапы своей ученической карьеры, ну а одноклассники из начальных классов и средней ступени средней школы уже давно превратились в туманные, неопределенные, далекие воспоминания. Разница в возрасте, в социальном окружении, в профессиональной иерархии сказалась на его круге общения. Прежние его товарищи теперь уже стали людьми среднего возраста, которым перевалило за сорок, и поверхностных чувств, которые связывали их в детстве, уже было недостаточно, чтобы противостоять бесчувственному потоку времени. Ша Ху попивал чай, душа его пребывала в смятении. Ему очень сложно было отчетливо припомнить, как выглядел хотя бы один из его прежних одноклассников.

– Ша Ху, – сказал Нин Дацян, – я пригласил главу нашего поселка. Ты ведь всё-таки такой крупный профессор – неудобно выйдет, если руководство поселка лично тебя не поприветствует. Самые большие чиновники в нашем поселке – секретарь да глава поселка, село у нас маленькое, и ранг у чиновников невысокий. Поэтому, сколь бы высокий чиновник ни прибыл, у нас в Туцзыво всё равно эти двое его встречают, ты уж не взыщи.

– Не надо, не надо, не надо, Дацян, да что же ты напрасно такой шум поднял. У нас же просто встреча одноклассников, зачем ты главу поселка переполошил, ну не глупость ли. К тому же ты что-то слишком большую честь на себя взял, еще и самого главу поселка пригласил, – Ша Ху поспешил ему воспрепятствовать.

– Да нет, это же тебе оказывается большой почет! Вот если бы ты не приехал, разве мы смогли бы подлизаться к главе поселка? Всё благодаря твоей славе! Ты же знаком с главой поселка, он тоже с нами в одном классе учился, – Да Цян уселся за стол и тоже отхлебнул чаю.

– И глава поселка тоже наш одноклассник? Который?

– Не думай, что только ты один далеко пошел. Помнишь Горошинку?

– Помню, помню, он был вот такой – росточка низенького, с детским личиком, при разговоре сразу краснел, а смеялся вот так: «Га-га-га!», отрывисто, будто бы кто горошинки на счетах перебирает, вот поэтому все его и звали «Горошинкой», это прозвище дали ему за его странный смех, а имя-то его было У Юньхай! Что, этот малец стал главой поселка? – Ша Ху вновь воодушевился.

– Ну еще бы нет, конечно, это он. Он сейчас уже совсем не такой, как в детстве, ты его точно с первого взгляда узнать не сможешь, здоровяк, каланча ростом метр восемьдесят с лишним; даже когда при десяти тысячах человек анекдоты рассказывает – не краснеет. Люди меняются! – Дацян сначала покивал, а потом покачал головой.

– Ну, говори же скорее, кого ты уведомил, чем они сейчас занимаются? – Ша Ху хотелось поскорее узнать о том, как сейчас обстоят дела у его прежних одноклассников.

– Точно, Ша Ху, я забыл тебя предупредить, – Дацян принял серьезный вид. – Подожди, когда все соберутся, тебе нужно будет угадать, кто из них кто. Я думаю, что ты, дружок, мало кого узнаешь, ну а имена вообще вряд ли какие-нибудь вспомнишь. Вот как поступим: я сяду с тобой рядом и буду тебе тихонько подсказывать, чтобы не вышло слишком неловко, как когда мы с тобой встретились перед полуднем, – ты тогда знай себе настаивал, что мы не знакомы. И вот еще что, если они сами ничего не захотят говорить, ты уж лучше не приставай с расспросами о том, чем они сейчас занимаются. Все наши одноклассники, и мальчики, и девочки, в жизни неплохо устроились. Ну, неплохо-то оно, конечно, неплохо, но это смотря с кем сравнивать. Если с тобой, то, конечно, их жизнь и в подметки твоей не годится, у большинства нет постоянного занятия. Сеют землю, мелкой торговлей промышляют, ну и еще на временных работах подрабатывают, тянут лямку понемногу! – Дацян снисходительно улыбался.

– Как скажешь, я понимаю, что ты это из лучших побуждений советуешь. Это же встреча одноклассников, нам должно быть весело! Будем вспоминать о прошлом и только о прошлом! Будем вспоминать только о дружбе, не станем разговаривать о политике. Эх, всё же в детстве было куда интереснее, жили беззаботно, никакой тоски не знали. И глазом не успели моргнуть, как уже бóльшая половина жизни пролетела, не важно, кто чем занимается, всё это – чтобы найти пропитание. Ха, да какая разница, кто преподает, а кто землю засевает, у того, кто зарабатывает мозгами, голова болит, у того, кто зарабатывает физическим трудом, – спина, нет между нами особых различий! Соревнуемся друг с другом всю жизнь, но разве кто-то может быть кого-то намного лучше? Когда нас в семьдесят – восемьдесят лет ногами вперед вынесут, все равны будем. Зачем думать, что там хорошо, где нас нет? Пусть тот, у кого нет обуви, подумает о том, у кого нет ног, и порадуется своей доле! Так ведь, Дацян? – предупреждение Дацяна глубоко тронуло Ша Ху. Хоть Дацян и был мужиком из лавки, торгующей водкой «Сяошао», его доброта и понимание жизни восхищали Ша Ху, который долгие годы занимался исследованиями экзистенциальной психологии. Философия абстрактна, а жизнь конкретна и мелочна. Профессор университета, который может убедительно говорить об экзистенциализме, не всегда способен непринужденно воспринимать мелочи обыденной жизни.

– Правильно, правильно, правильно, всё-таки профессор – он профессор и есть, верно рассуждаешь. Это я тебе просто заодно подсказку дал. Не переживай! Когда наши одноклассники из начальной школы услыхали, что ты приехал, они все от радости чуть с катушек не съехали. Смотри, как бы они тебя в клочки не порвали. Особенно это бабенок касается, там одна другой круче, словно фурии. Ты уж не будь таким интеллигентом, если придется – отбрыкивайся. Чем больше мужчина брыкается, тем больше его женщины любят. А как у тебя с алкоголем, а? Продержишься какое-то время? Если не можешь, то уж лучше не кичись понапрасну, одному тигру против волчьей стаи не устоять, они тебе пощады не дадут! – предупреждал Дацян Ша Ху на всякий пожарный.

– Нет, к спиртному я не притронусь, буду воду пить! Заменю вино чаем: главное – это душевная теплота, так я всё равно смогу выразить свои теплые чувства. Если людей связывают чувства, то всё, что бы они ни пили, превращается в вино, правда же? – честно сказал Ша Ху.

– Черт, ну тогда тебе сегодня конец. Эти сосунки из нашего класса ни на что больше не способны, кроме как, увидев вино, забыть про всё на свете. Вот увидишь, они тебя еще непременно под стол загонят, – Нин Дацян припугнул Ша Ху, воспользовавшись случаем.

– Ну, тогда я лучше прямо сейчас сбегу! – Ша Ху действительно несколько испугался.

– Сбежишь? Ха-ха, да куда ты сбежишь? Уже почти тридцать лет как носа на родину не казал, а теперь решил сбежать, не повидавшись с одноклассниками? Ну вот что, братцы, перебейте-ка ему ноги, – из дверей вырвались шесть – семь человек и разом бросились на Ша Ху.

10

– Угадай-ка, как меня зовут? Говори скорее!

– Лу Фулай. По прозвищу «Большой Батат»[40].

– Ха-ха, каков гусь, не забыл своего товарища, настоящий друг!

– Ну а я, я кто такой?

– Ван Минцин по прозвищу «Четвертый слепец»!

– Четвертый слепец – это мой отец, будем считать, что ты правильно угадал, хорошая у тебя память!

– А я, ну меня-то ты не можешь не знать? Ночной горшок, мы же с тобой одна пара!

– Ай, да это же Ночной Горшок, Ши Дэбяо! Верно же?

– Молодец, Ша Ху, котелок у тебя хорошо варит, ты не забыл. Ну? Мое имя сможешь назвать?

– Тьфу, тебя ни в жизнь не забуду. Трусишка, тебе на уроке в туалет захотелось, но ты не осмелился поднять руку и отпроситься, упрямо терпел и в итоге навалил полные штаны, весь наш класс едва не задохнулся от вони. Я даже сейчас, глядя на тебя, могу вонь ощутить! Мэн Вэньгэ!

– Он взял другое имя, теперь его зовут Мэн Гайгэ!

– Да ну? Ты, малец, всегда шел в ногу с эпохой. Поначалу-то тебя Мэн Дамин звали, что означало «курс свободной борьбы мнений»[41].

– Да как бы его ни звали, всё равно он остался бы таким же, каким и был! И всё равно в штаны бы срал, так ведь? – Дацян пихнул Мэн Вэньгэ кулаком в грудь.

– Прошу, прошу, прошу, в ногах правды нет! Присаживайтесь, присаживайтесь! Сколько вас пришло? Один, два, три, четыре, пять, шесть, черт, еще не все собрались! Ладно, не будем их ждать, их проблемы нас не касаются, принимайтесь за еду! – Дацян пригласил всех рассесться вокруг стола.

– А как же У Юньхай? Горошинка еще не пришел! Давайте всё же его подождем. Он, как-никак, глава поселка, самый высокий чин у нас в Туцзыво, уступает только главе администрации Гонконга! Может, кто-нибудь звякнет ему, поторопит его. Да, он занят! Целыми днями взятки берет. Едрить-твою, ну он же вроде обещал, что придет? Давайте подождем, – предложил Большой Батат.

– Да, давайте подождем, чего это никого из наших девчонок не видно? – поддержал его Ша Ху.

– Черт возьми, я так понимаю, что Ша Ху в этот раз в родные места приехал не для того, чтобы с нами повидаться – только и говорит, что об одноклассницах. Развратник! Я тебе правду скажу, бабы из нашего класса, ну, то есть девочки, по которым ты так соскучился, в основном ведут не самый достойный образ жизни. Тьфу, проговорился! Ну, кроме Травяного Пирожка, то есть супруги Дацяна по кличке Шрам На Шее, на всех остальных – клейма негде ставить. Черт, тебе с ними лучше и не встречаться! Если ты их сейчас увидишь, то остаток своей жизни будешь страшно об этом сожалеть, аппетит испортится, ясно тебе? Дацян, ты кого из наших баб уведомил? – спросил Ночной Горшок Ши Дэбяо с горестным видом.

– Сюй Сяося, Гуань Сюэмэй, Янь Хун, и еще Ху Цзин, всего четверых, Ша Ху мне сам их поименно перечислил. Никого больше я не звал, только этим сообщил, – заморгал глазами Дацян. – Ша Ху, я же тех, кого надо, пригласил? Никого не упустил?

– Ну ты даешь, Ша Ху. Вкус у тебя хороший – похоже, когда мы вместе в школе учились, у тебя половое созревание началось раньше, чем у нас! Эти девочки действительно были главными красавицами нашего класса. Ну ты крут! Восхищаюсь я тобой, восхищаюсь! Эй, а Сюй Сяося разве работает не в уездной страховой компании, разве она сможет прийти? – спросил Ночной Горшок.

– Если бы ты ее пригласил, она бы точно не пришла. Но Ша Ху обладает особыми чарами! Я позвонил ей, и у нее после того, как она услышала, что Ша Ху приехал, даже голос переменился. Она сказала, что сейчас же сбегает в парикмахерскую, наведет красоту, а потом приедет на такси. Уже ей скоро на пенсию, а она всё как пионерка ведет себя! Да уж, женщины – они такие! Как бы она ни разоделась, Ша Ху у нее всё равно на поводу не пойдет, – съязвил Дацян.

– А Ху Цзин? Эту прошмандовку тоже пригласили? Ну, значит, ждет нас сегодня интересное представление. Дацян, тебе стоило бы предупредить Ша Ху заранее, откуда же ему знать, во что теперь превратилась Ху Цзин. Уж и не знаю, какой фортель эта баба выкинет, когда явится. Черт возьми, может статься, что и стриптиз устроит. Скукотища!

– Да чего мне его предупреждать, разве ж мы все не одноклассниками друг другу приходимся? Пообедаем за одним столом, повеселимся хорошенько, зачем устанавливать между нами какую-то иерархию? Ишь, как ты распереживался, ну стоит ли оно того? Да неужто станет она нас на деньги разводить?

– Да она даже своему старому тестю дала за деньги. Неужто нами погнушается?

– Ой, да ладно, размечтался! Ты бы сначала на себя в зеркало поглядел. Кому-кому, а уж тебе она точно не даст, откажет, сколько бы ты ей денег ни предлагал. Да кем ты себя возомнил?

– Что-то ты слишком на меня наговариваешь. А чего во мне плохого? Может, и не особо красив, но уж не страшнее тебя! Почем ты знаешь, может я ей уже кидал пару палок! Ну ты и простофиля!

– А каким бизнесом занимается Ху Цзин? – прервал их спор Ша Ху.

– Проституцией! Неужто ты еще не понял! Телом своим торгует, сама-то уже в годах, а всё никак не уйдет с почетом на пенсию! Повсюду себе клиентов отыскивает, живет и в ус себе не дует!

– В последние годы она особой славой не пользуется, но вот десять лет назад была страшно популярна – знаменитость! В день принимала по двадцать клиентов, сплошные денежные мешки, прибывающие в Туцзыво делать инвестиции, немало денег на них заработала. Но теперь вышла в тираж, только другим клиентов подыскивает, ну то есть сутенершей работает, а сама-то уже ничего не может, ушла на вторые роли.

– Ну а Гуань Сюэмэй и Янь Хун? Они чем занимаются? – с некоторой неловкостью осведомился Ша Ху.

– Они таким не промышляют. Гуань Сюэмэй торгует в самом большом в нашем поселке торговом центре, они с Янь Хун выглядят моложаво, и уж если и превратятся в старушек, то будут красивыми бабушками. Янь Хун работала в налоговой инспекции, в прошлом году ушла на пенсию и теперь сидит себе дома без дела. Когда увидишься с ними, старайся держать себя в руках. Юные девушки стали женщинами, и стыдливость их превратилась в сварливость, в словах и поступках они не интеллигентны, в отличие от тебя, профессор. Ох и боевые же они! Смотри-ка, а вот и они пришли, хорошо еще, что я ничего плохого про них не говорил. О, а вот и глава поселка тоже прибыл! Вот видишь, что коррупция делает, куда бы он ни направился, везде его женщины сопровождают, и встреча одноклассников – тоже не исключение. Эге, да ты посмотри, как они выстроились, слева от него Янь Хун, справа – Гуань Сюэмэй, хе-хе, а сзади за ним следует наша прошмандовка. Глава поселка, да вы лучше вот как сделайте: одну приобнимите, другую обхватите, а третью себе на спину взвалите.

11

– Простите, простите! – Горошинка У Юньхай сложил руки при поклоне. – Только я собрался выходить, как зазвонил телефон. Думаю: если отвечу, то пропущу обед, а если не отвечу, могу пропустить какое-то важное дело. Ну, сжал зубы, да и ответил. А звонили-то из уезда и сказали, что завтра из городского бюро гражданской администрации сюда приедут с проверкой. Целыми днями только и делаю, что встречаю их да провожаю, все эти формальности, твою мать, как мне это надоело!

– Давай, пожмем-ка для начала руки! Да, Ша Ху недаром профессором в университете работает, с первого взгляда видно, что человек образованный, смотрите, у него линзы в очках толще, чем донышко у бутылки будет! Присаживайся, присаживайся скорее! Что, позабыл ты про Туцзыво? Сколько же лет мы с тобой не виделись! Кто бы мог подумать, что ты всё же сможешь к нам выбраться, какая большая радость! Позволь-ка мне произнести тост. – Глава поселка – он глава поселка и есть: Горошинка, не спросив ради приличия остальных, со спокойным видом уселся во главе стола. Он поднял стопку водки, окинул всех пренебрежительным взглядом и приступил к тосту. – Вот оно, значит, что… Я сегодня забыл черновик речи с собой прихватить, поэтому просто скажу пару слов. Во-первых, давайте поприветствуем Ша Ху, который вернулся в родные края, сделав большую карьеру – он приехал домой с триумфом, да! Ну а во вторых, стоит поблагодарить профессора Ша Ху за то, что он предоставил нам, одноклассникам из начальной школы, возможность собраться вместе, да! Обычно-то все заняты своими хлопотами, сложно нам вот так полным составом собраться, да! В-третьих, на обеде у нас сегодня мало чего хорошего представлено, конечно, я это не о людях, а о блюдах. Поэтому ешьте и пейте вдоволь, не стесняйтесь. Ну а в-четвертых, надеюсь, что Ша Ху сможет почаще заезжать к нам в Туцзыво – это маленькое захолустье, которое не обозначено на картах и находится на обочине мира. В-пятых… ой, уже «в-пятых»? Ну, ладно, ладно, не буду я сильно распространяться. Одним словом, выпьем! В двух словах – до дна! Ну а ты, Ша Ху, можешь и не опрокидывать до дна, но только чтобы всё выпил! Ха-ха-ха! Закусывайте, закусывайте!

– Давай, Ша Ху, выпьем с тобой! Давай я тебе напомню еще раз, меня зовут не Четвертый слепец, Четвертый слепец – это мой отец. А я – Ван Минцин по прозвищу Зеленое Яйцо. Я красноречию не обучен, не то что наш глава поселка, он-то умеет языком чесать, целыми днями «бу-бу-бу», болтает ерунду в репродуктор, чертов хрен! Так и сыплет, так и сыплет сложными оборотами, я так не умею. Поэтому я просто скажу: мы ведь одноклассники, или как? А раз да, то давай выпьем. Если откажешься, то я развернусь и уйду. Ты сядь, не надо вставать! Мы давай знаешь как поступим? Ты вот говорил, что уже почти тридцать лет не приезжал в Туцзыво, то есть получается, мы тридцать лет не виделись, верно? Ну хорошо, тогда выпьем по стопке за каждый год, тридцать стопок залпом выпьем, идет? Что, ты пить не умеешь? Чушь! Ты же уже до профессора дослужился, неужто пить не умеешь? Ну, давай тогда товарищи тебя научат. Надо вот как: открываешь рот, поднимаешь стопку, подносишь ко рту, опрокидываешь водку в рот, запрокидываешь голову, глотаешь – вот и всё. Посмотри, как я это делаю, вот как надо! Давай, попробуй, этому несложно научиться, уж куда проще, чем тебе в свое время было в университет поступить. Что, не можешь столько выпить? Ха, ну давай тогда вот как. Дам тебе скидку пятьдесят процентов, снижу цену вдвое: по одной стопке за два года! Я буду следить, чтобы ты выпил столько, сколько положено: пятнадцать стопок и ни единой стопкой больше! Хорошо, давай еще по стопочке! До краев, до краев, молодчина! Это же не водка «Сяошао»? Как вкусно!

– Это водка «Маотай», которую Ша Ху привез из Пекина, ты уж ее экономь, а то одна стопка стóит как две несушки. Черт, дорогущая штука! – Дацяну было не по нраву то, что Ван Минцин, едва только увидев водку, сразу же позабыл обо всем на свете.

– Черт, «Маотай». То-то она такая вязкая, будто бы сахарная вода! Дай-ка мне еще попробовать, а то первую я разом опрокинул, даже вкус прочувствовать не успел. Давай, наливай до краев! А вы, три красавицы, чего ждете, скорее выпейте за нашего гостя! Вы что, просто посмотреть пришли?! Перед университетским профессором они еще и стыдливыми прикидываются, что, невинных дев из себя строите? Я вам вот что скажу, Ша Ху-то к нам в Туцзыво приехал специально для того, чтобы на вас, зайчих, посмотреть, а мы, зайчики, только в придачу к вам идем! Ну, пейте же скорее! – начал подбивать кто-то.

– Нет, нет, нет, не дергайтесь, я сам за вас выпью! – покрасневший Ша Ху поспешно поднял наполненную водкой стопку.

– Ну нет, так дело не пойдет, ты же гость, да еще и интеллигент, ты не можешь за нас тост поднимать. Давайте мы втроем, девочки, ну то есть бабоньки, поднимем стопки за профессора Ша Ху. Ты как хочешь, а мы пьем до дна! – Сюэмэй встала первой, подав пример остальным.

– Нет уж, давайте без этих фокусов! Что, Сюэмэй, пожалела ты Ша Ху, да? Нет уж, пусть он выпьет по отдельности с каждой из вас, сразу с тремя нельзя. К тому же даже Ша Ху с его комплекцией не сможет разом с вами тремя справиться, верно?

– Ну и как же тогда пить? – Ша Ху действительно пить особо не умел, не успел опрокинуть и несколько рюмок, как в глазах у него всё поплыло.

– Ты – высокий гость, поэтому ты стоишь выше меня, а я – ниже тебя, как ты скажешь, так и будем пить! – вырвалась вперед Ху Цзин.

– Ху Цзин, да ты и сверху вполне можешь быть, главное же, чтобы приятно было, а позу можно любую принять! Не обязательно непременно заставлять Ша Ху быть сверху. Так ведь, глава поселка? – нарочно свел всё к пошлости Большой батат.

– Я и без того за всё подряд отвечаю, что мне, еще и эти мелочи на себя брать? Да лишь бы он доволен был, а поза любая сойдет! – вторил ему глава поселка Горошинка.

– И ты еще называешь себя главой поселка? Если ты считаешь, что любая поза сойдет, то давай мы для начала с тобой тест-драйв проведем, – и Ху Цзин, в одной руке держа стопку с водкой, а другой приобняв главу поселка за шею, ловко запрыгнула к нему на колени.

– Ай-ай, ну ты и тяжеленная, чуть ноги мне не отдавила. Вставай, вставай, разве же это – место для таких игр? Не дури, у меня еще и простуда не прошла, если штаны сниму, то меня опять продует, – Горошинка начал изо всех сил спихивать Ху Цзин со своих колен.

– А ну, прекратите развратничать! Как вам не стыдно перед Ша Ху? Давайте-ка я за нашего профессора стопочку выпью. Ты бы пил поменьше, лучше мне немного плесни. Ша Ху, ты – гордость всего нашего класса! – Янь Хун запрокинула голову и осушила стопку.

– Ну что, все видели, больше всех о Ша Ху печется Янь Хун! И как сказала хорошо: «Ты – гордость всего нашего класса». Что же мне-то эти слова на ум не пришли? Ну да ведь Янь Хун в прежние годы еще учителем в начальной школе работала, у нее образование на уровне! Ай, Ша Ху, какое всё же странное у тебя имя, я ведь раньше-то и не понимал, что оно значит! Я в прошлом году в город на собрание ездил, и вечером нам устроили игру в шаффлборд[42], тогда я сразу же про тебя вспомнил. Вот тогда-то я и прозрел: черт, оказывается, Ша Ху – это такой причиндал! – В словах Горошинки скрывался намек.

– Да сам ты причиндал! – остро отреагировал на это подначивание Ша Ху.

– Шучу, шучу! Каждый из нас, так или иначе, «причиндал», ты уж не обращай внимания! Давай выпьем! – Горошинка, как-никак, был начальником в поселке – и умел проявлять гибкость.

– Ну и ну, вы сели есть, а меня даже ждать не стали? Ну и смельчаки! – только переступив через порог, закричала в их сторону напудренная и элегантно одетая женщина.

– Сюй Сяося! – Ша Ху узнал ее с первого же взгляда, не дожидаясь подсказок Дацяна.

– Ха-ха! Ша Ху! Скучал, небось, по мне! – Сюй Сяося направилась прямиком к вставшему со своего места Ша Ху. – Дай-ка я тебя расцелую.

И на глазах у всех собравшихся Сюй Сяося обняла Ша Ху и осыпала его множеством поцелуев.

12

– Ну ты даешь, Сюй Сяося, не перегибай палку! Оставь хоть одноклассникам о себе хорошее впечатление! Слишком уж ты свирепа – смотри, как бы Ша Ху от испуга в штаны не напрудил! – Ночной Горшок не мог на это смотреть и силой оторвал ее от Ша Ху.

– Отвали, Ночной Горшок! Ты и ревновать-то меня не достоин. Вот что я вам скажу: мы с Ша Ху, между прочим, за одной партой сидели! Нечего считать, что все дети наивные, откуда бы вам, плешивым, знать о девичьих чувствах! Ша Ху в то время по академической успеваемости занимал первое место во всей школе, и, не стану от вас скрывать, я его даже тайком щупала! А-ха-ха! – разразилась Сюй Сяося безудержным хохотом.

– Ого, какие откровения! И за что же ты его щупала? Как у него, твердый прибор? – с недобрыми намерениями подначивал ее Ночной Горшок.

– А тебя бы никто и щупать не стал! Я его за руку трогала, какой толк от стояка, если стояк этот у ребенка! – не осталась в долгу Сюй Сяося.

– Если бы ты еще немного задержалась, то не застала бы уже Ша Ху, а ну, опрокинь-ка со своим соседом по парте «брачные чарки», – продолжил подшучивать над ней глава поселка Горошинка.

– Куда это он собрался? Нет, сегодня вечером пусть никто и не думает улизнуть! Мы же с таким трудом собрались все вместе, что тут ни говори, а он непременно должен остаться здесь на ночь. Ша Ху, а давай мы с тобой сегодня номер на двоих снимем. Прежде были соседями по парте, а теперь будем соседями по постели! Ху Цзин, ты уже вышла в тираж, так позволь мне позаботиться о Ша Ху! – подняла неистовый шум Сюй Сяося.

– Отличная идея. Это проще простого, я сейчас сделаю один звонок и забронирую целый этаж в гостинице «Прекрасная обитель», там и развлекаться, и ночевать будем. Молодец Сяося, лучше всех обо всём позаботилась. Давайте пока будем помаленьку водочку пить, а ты, Дацян, спустись вниз да вели моему водителю сгонять ко мне в офис и привезти еще несколько бутылок водки «Маотай». Двух-то бутылок нам разве хватит, у меня водка тоже не поддельная, мне ее подарили. Я обычно такими вещами не балуюсь, но сегодня у меня большая радость, поэтому будем пить от души! И вот еще что, пусть повар сообразит нам еще несколько хороших блюд, пусть подает что подороже, сегодня я за всё плачу, нечего Дацяна разорять. Заказывайте всё, что хотите. Коррупция? Да разве же это коррупция? Брехня, да мы же просто чуть-чуть поедим и выпьем! Я не буду брать на это деньги из казны. Это же ерунда, как говорят на гуандунском наречии – мелкая морось! Хорошо бы, если все кадровые работники у нас похожими на меня были, тогда и с коррупцией не пришлось бы бороться! Верно же я говорю, Ша Ху? – Горошинка был уже не таким робким, как в детстве, похоже, он успел многое повидать на своем веку.

– Да на одну бутылку водки «Маотай» простому человеку надо полгода зарабатывать, разве это не коррупция? Ну и дрянь! Лучше бы на деньги, что на водку тратит, разбитые стекла в классах начальной школы на новые заменил! Он, мать твою, только и знает, что народное добро разбазаривать! – тихонько прошептал Дацян на ухо Ша Ху.

– Глава поселка, ну когда же, в конце концов, нам полностью выплатят компенсацию за снос домов на улице Сицзе? Уже три года как откладываете, пора бы уже сказать что-то конкретное! Моей семье сейчас негде даже от дождя и ветра укрыться, как же нам так жить? Ну, скажите? Столько домов снесли, а место то до сих пор пустует. Так когда же, наконец, построят ту площадь? Ты же, как-никак, глава поселка, да притом еще и наш давний одноклассник, ну так помог бы нам справиться с насущными проблемами! – с расстановкой произнес Мэн Вэньгэ, который до этого хранил молчание.

– Черт возьми, ну разве я виноват в этом? Это всё дело рук прежнего руководства поселка, это они, гады, учудили. А я только два года как на посту работаю, разве же я мог за это время успеть всем задницы подтереть? Земельный агент, который изначально собирался инвестировать в тот участок земли, сделал ноги, кто же мог это предвидеть? Ждите уж себе тихонько, рано или поздно вам деньги вернут. Вон, на земле, где раньше стояло поселение Дуншаньцунь, поле для гольфа было, так? А деньги крестьянам за землю до сих пор еще не вернули! Ты думаешь, мне, главе поселка, легко приходится? Вся голова только тяжбами и занята, не успеваю до кабинета своего дойти – а там уже народ толпится! А еще целыми днями с визитами из уезда, города, провинции, Пекина приезжают, совсем достали! Сколько бы взводов отделению полиции ни добавляй, а стоит только телефону зазвонить – и вот уже надо сломя голову нестись в уезд, город, провинцию или Пекин, а всех пришедших с прошениями отправлять восвояси. То и дело объявляют «нулевой индекс», чуть что случится, так требуют «первым прибыть на место событий», легко ли мне? Бесит, как же иногда, мать твою, всё это меня бесит! – с этими словами Горошинка опрокинул в глотку стопку водки, вроде как подытожив свою речь.

– Ну так что же нам, и зимой этого года продолжать в шалаше жить? Летом-то еще ничего, можно справиться, а зимой уж слишком холодно, у моих детей руки-ноги насмерть застывают, словно гнилой батат. Нет, это больше невозможно терпеть, глава поселка, вы уж помогите нам, придумайте что-нибудь! – в голосе Мэн Вэньгэ звучали слезливые нотки.

– Ай, ну что ты за человек такой, Мэн! Как же не вовремя ты этот разговор завел. Ну разве к лицу нам в этом окружении такие дела обсуждать? Я ведь тебе уже сказал, в этом деле торопиться нельзя. К тому же не могу ведь я из-за того, что мы с тобой вместе учились в начальных классах, предоставлять тебе право первой очереди. А другим тогда как быть? Под снос пошли дома многих людей на улице Сицзе! Это не только одной твоей семьи касается, эту проблему следует решать комплексно! Так ведь? Ты же сейчас в теплице живешь? Ну так в ней зимой вполне себе тепло будет! Ну перебьешься пока как-нибудь, хорошо? Сегодня у нас – встреча одноклассников, мы приветствуем вернувшегося в родные края Ша Ху, кое-какие темы нам в такой обстановке не стоит поднимать, верно же? Мэн, давай с тобой выпьем! – Горошинка усмехнулся и поднял стопку, собираясь чокнуться с Мэн Вэньгэ.

– Глава поселка, я уж боюсь к вам по вашему официальному имени обращаться, а по прозвищу вас и тем более называть не осмеливаюсь, вы не подумайте, что я нарочно ставлю вас в затруднительное положение перед одноклассниками! Но вы скажите честно, вот если бы сегодня Ша Ху не приехал, разве стали бы вы со мной выпивать? Вы чиновником работаете, а я землю пашу, и, хоть мы с детства учились в одном классе, я всё равно не смею равнять себя с вами! Вы обычно так заняты, что у меня и возможности-то нет обратиться к вам. А в двери поселкового правительства я и войти не могу, меня туда не пускают, да я и не особо рвусь туда! Но сегодня благодаря приезду Ша Ху – счастливой случайности – у нас появилась возможность повидаться с главой поселка. Я не уследил за своим языком, и если сказал что-то лишнее, то вы уж не принимайте во внимание! Хорошо? Я потерплю, вы правильно сказали, тех, кому негде жить из-за того, что их дома снесли, еще много, я не один такой. Давайте, глава поселка, спасибо вам! – Мэн весело осушил свою стопку.

– Эй, а чего это Маленький Монашек не пришел? А я-то думаю, почему мне всё кажется, что кого-то не хватает. Маленького Монашка с нами нет, Дацян, позвони Маленькому Монашку поскорее, с моего телефона позвони, этот кадр просто обязан прийти, он же у нас особенный персонаж, – Горошинка протянул свой мобильник Дацяну. – Мой телефонный номер он знает, точно ответит, звони!

– Это моя вина! Я действительно забыл про этого плешивого осла, – объяснил Дацян, набирая номер.

– А Маленький Монашек – это кто? – спросил Ша Ху.

– Ну у тебя и память! Маленький Монашек – его еще Маленьким Помещиком называли – это же Лу Вэйминь из нашего класса. Припоминаешь? Живот колесом, волосы редкие, личико круглое. Этот малый всегда любил что-нибудь странное выкинуть, – глава поселка развел руками, показывая, какой круглый у Лу Вэйминя живот.

– О, точно, точно! Маленький помещик, Лу Вэйминь. А чем этот малец сейчас занимается? – спросил Ша Ху.

– Он больше всех нас изменился. Подожди, вот явится, и ты сам поймешь, чем он занимается! Он теперь ох каким удивительным стал! Ну что, дозвонился? – подогрел его любопытство глава поселка.

– Дозвонился, он сейчас как раз тут неподалеку, скоро будет!

13

– Ха-ха! Вы гляньте, кто пришел! – Не прошло и пяти минут, как вошел мужчина, одетый как монах.

Ша Ху поспешно поднялся и двинулся к нему навстречу. Он и не думал, что прежний Маленький Монашек действительно окажется наряженным в кашью, и поэтому в недоумении сложил руки в молитвенном жесте.

– Да не надо таких церемоний, все мы – товарищи по революции, давай просто руки пожмем! – протянул ему руку Маленький Монашек Лу Вэйминь.

– Ай, я и не знаю, как теперь надлежит к тебе обращаться – ты правда стал монахом или роль в спектакле играешь? – неуверенно спросил Ша Ху.

– Да какая разница! Всё равно – что ты серьезен, что прикидываешься. Жизнь – это игра, мы ничем не владеем, в конце превращаемся в ничто и ничего не обретаем! Да ты не обращай на меня внимания! Ша Ху, ты когда приехал? Если бы я с тобой на улице столкнулся, то точно бы тебя не узнал! – Расплывшись в улыбке до ушей, Монашек подвинул к себе стул и присел.

– Сегодня в первой половине дня приехал и по счастливой случайности столкнулся с Дацяном, вот благодаря ему и с тобой смог повидаться! Что-то я всё никак не пойму, ты что, правда в монахи постригся? – Ша Ху снедало любопытство.

– Да разве можно понарошку в монахи постричься? Лу Вэйминь – это мое мирское имя, а принятое при обете буддийское имя – Шицзин, вот моя визитка! – монах достал из кармана своей кашьи визитку.

– Настоятель монастыря Лунъинь, простите мне мое неуважительное обращение! Ну и ну, так ты всерьез этим занялся? – Ша Ху всё же пребывал в некотором замешательстве.

– Ну зачем же ты из ничего шум делаешь? Ша Ху, ты ведь преподаешь в университете? Ну так мы с тобой, считай, коллеги. Настоятель – это практически то же самое, что и учитель, верно? Я слыхал, что ты философией занимаешься, поэтому мне нет нужды тебе это разжевывать. У нас просто сферы деятельности немного разные. Да ты не думай, что раз я так вырядился, то теперь полностью отрекся от мирских забот. Это для меня – работа, а вот эта кашья – моя рабочая униформа. Я, как только вошел, сразу же заметил, что ты на меня каким-то странным взглядом смотришь, но это ничего, ты скоро привыкнешь. Они все уже привыкли. Полицейские носят полицейскую униформу, военные – военную форму, а монахи носят кашью, а в былые времена и наш глава поселка должен был носить чиновничий наряд. Ты разве не смотрел исторические фильмы о древних временах по телевизору? К одежде чиновников еще более серьезные требования были! – сказал монах, не принимая удивление Ша Ху всерьез.

– А ну, наполните-ка наставнику стопочку водки! – подозвал глава поселка официанта.

– Ой, да не надо, я только что выпил. В полдень из города приехали несколько друзей из буддийской ассоциации, вот мы с ними вместе и выпили. Правда, что-то водка не в то горло пошла, голова немного побаливает! – монах показал официантке жестом, чтобы ему не наливали.

– Ну, тогда выпей бутылочку пива, опохмелись, – принялся уламывать его Дацян.

– Ну ладно, выпью бутылочку, – согласился монах. – Я должен выпить по стаканчику вместе с Ша Ху! Ах, как же быстро летит жизнь, не успели опомниться, как уж тридцать лет прошло, так ведь? Ну, давай! Пьем до дна!

Монах весело опрокинул стопочку, не оставив на дне ни капли.

– Ну как, доходы у себя в храме с продажи благовоний неплохие получаете? – Глава поселка поднял рюмку и чокнулся с монахом.

– Неплохие, и всё благодаря вам, товарищ глава поселка! Я недавно себе новую Ауди купил, обращайтесь, когда захотите прокатиться!

– Да, ну ты и даешь. Что, Хонда надоела, на Ауди перешел? – в словах главы поселка Горошинки слышались и зависть, и восхищение.

– Ауди А6, объем двигателя 2,4. Обычная модель! – нарочно подтрунивал над ним монах.

– Да ты что, еще и недоволен? Ауди А6, объем двигателя 2,4, разве ж это плохая машина! Я, как-никак, всё же солидный глава поселка, а сам на Пассате езжу. Ты-то повыше меня рангом будешь! Ишь, обычная модель! А что с Хондой, от которой ты отказался? Ещё ведь два года не прошло, как ты ее купил? – Горошинка нервничал.

– Девушке своей подарил! Я ей сказал, что это свадебный подарок, на свадьбу больше ничего дарить не буду! А она еще и приняла ее с неохотой, недовольна, что машина старая! – устало усмехнулся монах.

– Ты, я вижу, из всех наших одноклассников удобнее всего в жизни устроился. Что, раз голову обрил, то решил, что в действительности монахом стал? Тьфу, другим, может, и неизвестны темные детали твоей биографии, но у нас-то в классе всем всё известно! Ты не слишком-то выделывайся! Верно же я говорю? Ишь, Ауди для него – обычная, вы посмотрите, как он рисуется! – глава поселка постепенно выходил из себя.

– Да разве же моя машина – это и не твоя машина? Я же тебе уже сказал, можешь брать когда угодно, как только понадобится машина, – от напряженной искренности лицо монаха просто сверкало.

– Ну и хорошо! Завтра на своей машине доставишь Ша Ху в город, – поймал его на слове Дацян.

– Не вопрос! Завтра Ша Ху поедет на моей машине, – с усиленной радостью согласился монах.

– Нет, я не хочу утруждать господина настоятеля! Я уже договорился с сыном Сорванца Гэ, арендовал его машину, чтобы доехать сюда из уезда, – поспешил отказаться Ша Ху.

– Да не надо церемоний, пускай монах отвезет тебя в город. Мне ли не знать, на какой машине ездит сын Сорванца Гэ, это же развалюха! Ты у нас всё-таки крупный профессор из Пекина, ты не можешь довольствоваться чем попало! Кстати… а ведь Сорванец Гэ тоже был нашим одноклассником, уж десять с лишним лет как умер! Да, человеческая жизнь непредсказуема! Давайте-ка выпьем с вами за наше здоровье! – вновь выступил с инициативой глава поселка.

– А еще нет с нами Лао Дая, Ян Даваня, Чжан Бегу, Лю Сяоцзы, Ду Бингая – если посчитать, то получается, что шесть – семь наших одноклассников уже безвременно погибли, – сказал Дацян, загибая пальцы.

– Как, и эти тоже умерли? – изумленно повторил Ша Ху.

– Да, Лаодай умер от болезни. Ян Давань, как и Сорванец Гэ, напился пьяным и разбился насмерть. Лю Сяоцзы работал в каменоломне на горе и его завалило в результате взрыва. Чжан Бегу убил свою жену, его арестовали и расстреляли. А Ду Бингай умер прошлой весной, он десять с лишним лет каким-то боевым мастерством занимался, а потом съел что-то не то, говорят, отравился, спасти его не удалось, – объяснил Ша Ху Ван Минцин.

– Ой, не надо об этих несчастьях говорить! Давайте я еще раз тост подниму, и будем сворачивать банкет, я смотрю, все уже достаточно выпили. Вы гляньте, уже скоро восемь часов пробьет, мы в два с лишним после обеда выпивать начали, и вот так, стопочка за стопочкой, шесть часов-то и пролетели. Обед и ужин в одно застолье слились. Ну так вот, я предлагаю нам еще разок выпить за Ша Ху, надеюсь, что он сможет почаще к нам заглядывать. Еще тридцать лет до следующей встречи ждать слишком долго, да? Если в следующем году в это же время Ша Ху сможет приехать, то мы поиграем в гольф на поле для гольфа, сейчас-то корт еще не готов. Ну, а после того как осушим эту последнюю стопку, поедем все вместе развлекаться в «Прекрасную обитель», а? Сначала в караоке попоем, а потом ноги помоем, в сауне попаримся. Если будут какие-то особые пожелания, то действуйте самостоятельно, а я за всех заплачу, ладно? Давайте – до дна, – Горошинка солировал весь банкет от начала и до конца.

14

– Да заходи скорее! Ну, чего ты мнешься? Черт, мы же просто в караоке споем. Это не улица красных фонарей, которую ты себе воображаешь, здесь всё цивилизованно. Давай, давай, давай! Ночной Горшок, ты отведи Ша Ху внутрь, а то он, похоже, выпил лишнего, – торопливо кричал Горошинка.

– Я не умею петь, когда пою, в ноты не попадаю, – Ша Ху увидел, что в кабинете стоят официантки в откровенных нарядах, и сердце его бешено застучало.

– Ну и не попадай, чего бояться? Да сейчас в песнях самое модное – в ноты не попадать! Ну а вы, девочки, не стойте на месте, поухаживайте скорее за гостями! Или вы денег заработать не хотите? – шумел монах.

– Пригласите еще несколько девочек, пускай профессор из них себе кого-нибудь выберет. А ну, встаньте-ка в ряд. Ты, ты, ты и еще ты, вы четверо оставайтесь, а другие могут идти. А ты не стой здесь, копуша, нечего, если такой страшной уродилась, перед глазами у гостей мельтешить, ступай! – Глава поселка уселся на диван и принялся отдавать приказы. – Ну как, Ша Ху? Я тут тебе выбрал нескольких, ты уж прими, не взыщи! Так, вы двое, садитесь по обе стороны рядом с этим гостем и заказывайте песни! Да, и принесите-ка еще несколько бутылок пива!

Горошинка пылал теперь еще большим воодушевлением, чем на банкете.

– Плохо мне, тошнит меня! Я слишком много выпил, никогда в жизни я прежде так не напивался! Скорее, мне нужно в уборную! – Ша Ху скорчился в муках в каком-то в темном углу.

– Ну, ладно, ладно, вы, девочки, уходите пока! – Монах помахал рукой, выпроваживая девочек, а затем вступился за гостя: – Глава поселка, давайте не будем заставлять Ша Ху, он же всё-таки профессор, такие пошлости ему не по нутру.

– Среди университетских профессоров тоже развратники бывают, разве в газетах об этом не печатали? К тому же мы просто в караоке споем, не станем ничем таким заниматься. Ну, ладно, не будем к нему приставать! Подождем, как алкоголь его слегка отпустит, отведем его ноги попарить! Эй, монах, послушай-ка, да тебе, смотрю, здесь всё знакомо, ты, небось, частенько к шлюхам наведывашься, а? – глава поселка снова начал подшучивать над монахом.

– О, будда Амитабха! Я и правда никогда здесь прежде не бывал. Вот в соседние бани, которые хозяин Го держит, я несколько раз захаживал, там делают неплохой массаж. Ты только ничего такого не подумай, там массажистами только мужчины работают! – добросовестно отчитался перед главой поселка монах.

– Да я ничего такого и не говорил, разве я намекал на что-то неприличное? Видно, на душе у тебя нечисто, вот ты других-то в грязных мыслях и подозреваешь! Кстати, я тебя забыл спросить, ты же вроде планируешь к востоку от храма Лунъиньсы построить большой павильон Фосянгэ. Ну и сколько ты денег собрал, хватает?

– А я-то как раз собирался об этом отчитаться! Нужная сумма уже почти набралась, но если ты поможешь в сборе подаяний, то получится еще лучше. Главное для нас – это земля, – сказал монах.

– Земля – это не проблема. В этом я уверен. Главное – это то, как ты себя проявишь, понятно? – оборвал слова монаха глава поселка.

– Понятно, понятно, мне всё понятно! Я буду развивать традиции буддизма, внесу вклад в местное строительство. Будь спокоен! – усердно закивал монах в ответ.

Ша Ху и правда был пьян в стельку – даже о том, чтобы ноги попарить, не могло быть и речи. Пришлось всей компанией тащить его в номер и оставить там отдыхать, а потом возвратиться обратно.

Утром второго дня все одноклассники, кроме Ночного Горшка и Ван Минцина, собрались его проводить.

– Ну что, вчера с Сюй Сяося в одном номере ночевал? – спросил глава поселка Ша Ху прямо в лоб, увидев его заспанные глаза.

– Тьфу, да разве могло мне привалить такое счастье? – не дожидаясь ответа Ша Ху, Сюй Сяося со смешком сплюнула в сторону главы поселка.

– Эй, только в этом моей вины нет, ты сама не проявила активности! А ведь такой редкий случай тебе представился, он только раз в сто лет выпадает! Что же ты за него не ухватилась? За случай надо уметь не только ухватиться, но и крепко его сжать! Ну а если сжала некрепко – получается, что и не ухватилась. Никто вчера за вами не следил, кому знать, чем вы вчера занимались? Верно же? – проговорил нараспев глава поселка, будто бы зачитывая доклад.

– Сюй Сяося занята была только тем, что нам с Янь Хун страховку всучить пыталась, на другое у нее времени не было, – выступила в качестве свидетеля Ху Цзин.

– Ты нас-то не торопись обвинять. Лучше сам признавайся, разве ты вчера не подыскал шлюху для Ша Ху? Отвечай, подыскал, или нет?! – Сюй Сяося собралась было ухватить Горошинку за ухо.

– Нет, ничего такого не было! А почему? Потому что, во-первых, я подумал, раз вы с Ху Цзин уже здесь, то женщин на стороне искать – это расточительство ресурсов получается. Во-вторых, по правде говоря, в нашем захолустье больно красивых-то и нету. Да и шлюхи все со мной по соседству живут, наши односельчанки, хочешь не хочешь, а частенько приходится видеться, они меня дядюшкой кличут, как-то мне неловко! К тому же Ша Ху у нас – человек из большого города, разве же товар такого уровня ему придется по вкусу, верно? – Горошинка опять начал говорить нараспев. – Ладно, ладно, не будем болтать ерунды. Пора ехать, Ша Ху, садись в машину, прокатишься на роскошном авто монаха. Сюй Сяося, а тебе ведь тоже надо в город возвращаться, ну так садись, составишь как раз Ша Ху компанию. Как покинете пределы Туцзыво, так мы больше за вас не в ответе, можете творить что вздумается, как захочется.

Глава поселка всё разглагольствовал, а больше никто особо не хотел высказаться.

– Ша Ху, мне нечего тебе особо подарить, так прими от меня ящик овощей, я их у себя в теплице вырастил, отведай свеженького – экологически чистый продукт, без пестицидов. – Мэнь Вэньгэ, обливаясь потом, притащил картонный ящик, доверху набитый овощами, чтобы проводить Ша Ху. И, как бы Ша Ху ни отказывался, он всё равно настоял на том, чтобы тот их взял.

– Да возьми, это же Мэн от всей души. Если ты не съешь, то он свиньям да курам скормит. Ха-ха-ха, лучше уж ты их съешь, чем свиньи, верно? – поспешил замолвить словечко Горошинка.

Машина тронулась, глаза Ша Ху увлажнились. Он сложил перед всеми руки в поклоне, не сумев даже вымолвить «до свидания».

Прибыв в город, Ша Ху открыл коробку с овощами и обнаружил, что в ней лежит письмо. Письмо написал Мэн Вэньгэ. В нем он упоминал о том, как при сносе домов в поселке Туцзыво ущемлялись права крестьян, и попросил, чтобы Ша Ху помог ему передать это письмо вышестоящим инстанциям. Вернувшись в Пекин, Ша Ху отправил это письмо в Канцелярию общественных жалоб и предложений ЦК.

Ближе к китайскому Новому году Ша Ху позвонил Дацяну и рассказал ему, что несколькими днями ранее он прочитал в газете одну новость, в которой говорилось, что замначальника Департамента общественной безопасности провинциального уровня Сунь У из-за подозрения в контрабанде исключен из партии и снят с государственной должности, его дело передано на рассмотрение в суд. Дацян на том конце телефона ответил, что в поселке Туцзыво всем про это уже давно известно. Старик Е, прознав про это, напился вдребезги и каждому встречному рассказывал, что это небеса услышали его молитвы, что зло наконец-то настигло возмездие.

Дацян по телефону поведал Ша Ху об еще одном случае: месяцем ранее Мэн Вэньгэ арестовала уездная полицейская часть – якобы из-за того, что он возводил клевету, вроде бы написал жалобное письмо в Канцелярию общественных жалоб и предложений ЦК, которое сначала переслали в провинцию, потом – в уезд, затем – в город, а после уже и в поселок. Ну а поселковые власти сказали, что Мэнь Вэньгэ фальсифицирует факты, наговаривает на хороших людей, и его необходимо наказать в соответствии с законом. Но, продержав полмесяца под арестом, его всё-таки отпустили.

– Вчера я с ним столкнулся, он очень исхудал. Я спросил, как у него дела, но он мне ни слова не ответил, будто бы мы с ним не знакомы.

На сердце у Ша Ху становилось всё тяжелее и тяжелее, он бессильно вздохнул и повесил трубку.

– Тоска! – вспомнил он ключевое слово философии Хайдеггера.

Гадание на день рожденья

1

– Горячо! – Под оглушительный крик «маленького немого» большая фарфоровая чаша, до краев наполненная лапшой, разбилась вдребезги об пол. Картина произошедшего шокировала всю семью. Дедушка долгое время не мог перевести дух, палочками для еды он промахнулся мимо собственного рта и угодил себе ровнехонько в нос. Все другие так поразевали рты, будто явились на прием к дантисту.

– Горячо? – вытаращив глаза так, что они чуть не вываливались из орбит, спросил отец, уставившись на «маленького немого».

– Да, горячо, – закивал головой «маленький немой»; он знал, что его обладающий взрывным характером отец так просто ему ни в коем случае не поверит.

– Повтори еще раз, горячо?! – «Маленький немой» почувствовал на своем лице тяжелое дыхание отца и рефлекторно подался назад.

– Скажи погромче, горячо? – руки отца немного подрагивали.

«Маленький немой» ощутил, что дело тут неладно; своей тяжелой рукой отец вполне был способен насмерть прихлопнуть свинью. Двумя днями ранее он собственными глазами видел кровавую сцену того, как в их семье закололи свинью. Свинья отчаянно сопротивлялась перед лицом смертельной опасности, да так, что разбросала по сторонам четырех рослых и крепких парней, которые пытались ее держать. Отец, который отдавал в сторонке приказы, вышел из себя, с бранью ринулся вперед, размахнулся и отвесил свинье по левой щеке оплеуху. Еще совсем недавно встававшая на дыбы «вояка» пару раз хрюкнула и упала на правый бок, после чего уже не поднялась.

– Да, горячо, горячо… – промямлил «маленький немой», настороженно поглядывая на постепенно приподнимающиеся большие руки отца, которые он недавно испачкал в свиной крови.

– Сынок, ты наконец-то заговорил! – Отец подхватил сына и поднял его высоко над головой. – Ай, владыка небесный, я перед тобой челом бить должен, мой сын может говорить, он не немой!

Он бросил сына на печь, а сам с грохотом упал на колени и отвесил три звонких поклона – бах, бах, бах – в сторону торцевой стены, где был установлен алтарь предков. На лежащей на жертвенном алтаре свиной голове, с которой удалили шерсть, с правой стороны до сих пор можно было смутно разглядеть несколько кровоподтеков. «Маленький немой» поскорее зажмурил глаза: он не осмеливался смотреть на эту страшную свиную голову.

– Уф! – наконец с тяжелым вздохом перевел дыхание дед. Дрожащими руками он вытащил из ноздрей воткнутые в них палочки и объявил всем членам семьи: – Благородный человек не спешит говорить! Моему внуку уготована хорошая судьба! Когда он вырастет, его непременно ждет счастье!

Про себя «маленький немой» понимал: не было бы счастья, да несчастье помогло. На самом-то деле та чашка с лапшой была нисколько не горячей, просто ему надоело хлебать лапшу – клейкие лапшинки напоминали ему червей-аскарид. К тому же того рыжего пса, которого «маленький немой» иногда тайком подкармливал хлебом, больше никто в семье не считал нужным кормить. Собаки едят говно, так говорили все в семье. «Маленький немой» очень любил того пса, хотя при этом его раздражало, что пес облизывает ему задницу, пока он ходит по большой нужде. Из-за этого он испытывал неприятные ощущения. В тот самый момент, когда вся семья вне себя от радости благодарила небеса за то, что «маленький немой» произнес «Горячо!», изголодавшийся до последнего издыхания рыжий пес съел праздничный обед, который тщательно организовал для него «маленький немой».

– Холодно! – из восточной стороны дома донесся пронзительный вопль, от которого у всех волосы встали дыбом.

– Дзинь! – раздался звон очередной фарфоровой чашки, которая свалилась на пол.

У всех членов семьи разом перехватило дыхание. Дед покачал головой:

– Вовремя же она почила – она бы не испустила последний вздох до тех пор, пока не услышала бы голоса своего внука.

Только в пятилетнем возрасте, накануне своего дня рождения, «маленький немой» наконец-то произнес свое первое слово, и слово было всего лишь одно: «Горячо!» Именно в это мгновение его бабушка навеки сомкнула свои уста, из которых весь ее век звучало ворчание. Последним произнесенным ею при жизни словом было: «Холодно!»

2

Только после того, как «маленький немой» начал разговаривать, жители их села стали звать его официально по имени, которое он носил изначально – Дун Муцай[43]. Двух его старших братьев звали Цзиньцай[44] и Иньцай[45]. По логике вещей, его надлежало назвать Дунцай[46] или Тецай[47], но «медь» созвучна его фамилии Дун, что делает имя в целом труднопроизносимым – «бум-бум», «дон-дон»: звучит, будто бы жулик бежит или сердце колотится. Ну а железо без меди было как-то сложновато связать с золотом и серебром, оставалась прореха, словно от выбитого зуба. И поэтому глава семьи Дун – дедушка Дун Яньшэ[48] – получил разрешение от своего сына Дун Баошуя[49] назвать своего третьего внука, отпрыска семьи Дун, именем Муцай.

– Золото и серебро, инкрустированное по дереву, стоят дороже, – этими словами Дун Яньшэ тогда убедил Дун Баошуя, к тому же получилось, что в именах трех поколений семьи теперь присутствовали все пять элементов – золото, дерево, вода, огонь и земля.

Семья Дун Яньшэ была единственной в поселке Дунцзягоу[50] семьей, носившей фамилию Дун, но они вовсе не являлись здешними коренными жителями. Последнее поколение основателей поселка Дунцзягоу – то есть самых первых его жителей – уже более шестидесяти лет тому назад покинуло этот поселок, и о дальнейшей их судьбе ничего не было известно.

Предки «маленького немого» Дун Муцая, по крайне мере те, которых можно было проследить до шестого колена, на самом деле были шаньдунцами или корейцами. Рассказывают, что дедушка дедушки дедушки Дун Муцая во время рыбной ловли попал в шторм, и течением его прибило к деревеньке, которой он уже тогда дал название Дунцзягоу и стал считать ее своей родиной. Исходя из этого, изначально семья Дун вполне могла называться и по-другому; возможно, эту почетную фамилию им даровало коренное население Дунцзягоу. Точно так же случилось и с национальностью Дун Яньшэ: он был маньчжурец, но не по рождению, а из-за того, что в годы правления династии Цин эту национальность присваивали части хорошо проявивших себя ханьцев[51] в качестве награды.

Не важно, шаньдунцами они были или корейцами, – как бы то ни было, Дун Муцай родился в Дунцзягоу и поэтому являлся жителем Дунцзягоу. Впервые открыв рот в свои пять лет, он произнес всего лишь одно слово: «Горячо!» Но это всполошило всю его семью и даже весь поселок.

Теперь Дун Муцая перестали называть «маленьким немым» и дали ему новое прозвище: «маленький заика». Хоть Дун Муцай больше и не хранил молчание, но из-за того, что он долгое время не произносил ни слова, разговаривал он не так, как все остальные. Как и многие другие заики, Дун Муцай выдавливал из себя слова отрывисто, одно за другим, как говорил его второй брат Иньцай, «будто бы баран срет». Из-за того, что речь его была несвязной, он частенько попадал в неловкие ситуации – никто не знал, то ли плакать над ними, то ли смеяться.

Однажды он вместе со своим старшим братом Цзиньцаем готовил тофу. После того как тофу закипит, в него добавляют закваску, и тогда соевое молоко становится забродившим тофу; затем тофу выкладывают на деревянное ситечко, накрытое марлей, закрывают крышкой, а на крышку ставят какой-нибудь груз – например, каменный жернов. Муцай вместе с Цзиньцаем подняли каменный жернов на крышку деревянного сита, и Муцай, пребывавший в сильном оживлении, начал громко кричать:

– Придави, придави, придави…

Старший брат в ответ на требование Муцая, собрав все свои силы, приволок большой камень и взгромоздил его на жернов. Но Муцай всё равно кричал: «Придави, придави, придави…» Цзиньцай в недоумении уставился на него и возмутился:

– Уже достаточно, если мы еще сильнее надавим, то превратим тофу в слой известки!

Муцай всё равно продолжал надрываться, голос его звучал так отчаянно, что сердце сжималось:

– Придави, придави, придави… Руку придавил!

Только тут Цзиньцай наконец-то осознал, в чем дело. Он поспешно убрал камень, потом поднял мельничный жернов, и в результате с каждой руки Муцая отвалилось по три ногтя.

А еще однажды сосед Ма Санье зашел в дом Дун, чтобы одолжить каменный валик для обмолачивания зерна. Дун Муцай отворил двери и громко закричал Ма Санье: «Вали…Вали…Вали…Валик сломался». Конечно же Ма Санье валик не одолжил, да еще так разозлился, что в уголках рта белая пена выступила.

3

В тот день, когда Муцаю только-только исполнился один год, сеья Дун, согласно местной традиции, организовала цмеремонию гадания на день рождения. На печи разложили пять вещей: весы, счеты, книгу – затертый до дыр «Цитатник Мао Цзэдуна», бумажную банкноту в один юань и плоскогубцы, которыми пользуются электромонтеры. Каждая вещь обладала своим особым, специфическим значением, символизируя будущую профессиональную принадлежность ребенка и его промысел. Если ребенок схватит весы, то в будущем он несомненно станет заниматься бизнесом и куплей-продажей. Если он сначала потрогает счеты, то в совершенстве овладеет письмом и счетом и в дальнейшем, возможно, станет работать в счетной конторе, то есть заниматься бухгалтерской работой. Старший сын Дун Баошуя Дун Цзиньцай в свое время обеими ручонками ухватился за «Словарь иероглифов с кодом поиска по четырем углам»[52] с ветхой обложкой, на которой уже невозможно было ничего прочитать, и вся семья одновременно и возликовала и встревожилась. Если ребенок из крестьянской семьи осмеливается прикоснуться к книжке с письменами, то это исключительный случай. Потому что для необразованных людей книга – это «чудесное приспособление». До того как революционный комитет Дунцзягоу подарил каждой семье сборник трудов председателя Мао, во всём поселке практически никто, кроме редких семей, за всю жизнь не видал книги. Дун Яньшэ так обрадовался тому, что его внук выбрал книгу, что даже затряс своей козлиной бородкой. Он постукивал чашечкой курительной трубки о край кана и постоянно восхищался:

– Хорошо, хорошо! Мой старший внучок далеко пойдет, в будущем, может, до университета доучится, большим чиновником станет, обретет популярность. Хорошо! Утром ты еще был крестьянским парнем, а к вечеру сумел попасть в императорские палаты. Этот малец такой бойкий и упитанный, на чиновника похож, дедушка однажды погреется в лучах его славы!

А Дун Баошуй хоть и посмеивался и для виду соглашался с точкой зрения старика, но на душе у него было не так радостно. Он думал, что необязательно у его сына окажутся способности к учебе, а даже если он и обладает нужным потенциалом, в наше время он всё равно не сможет поступить в университет. К тому же студенты в Дунцзягоу не были какой-то редкостью: за минувшие несколько лет в поселке как минимум двоим удавалось стать студентами, фамилия одного была Фу, а другого – Ся. Студента по фамилии Фу вскоре после того, как он закончил университет, выслали из Цинхая домой: говорят, что он подверг злостным нападкам «Великого Спасителя», которому предан и поклоняется народ всей страны, за что был осужден и в результате заболел шизофренией. Дун Баошуй впервые слышал слово «шизофрения» и не мог понять, что это такое – болезнь, или ошибка, или же какое-то наказание. Одно время он считал, что шизофреники – это кто-то вроде правых, контрреволюционеров, вредителей и других «четырех преступных элементов» или «пяти преступных элементов», и лишь спустя долгое время он наконец-то понял, что на самом-то деле шизофрениками называют сумасшедших и дураков. Ну а другой студент, по фамилии Ся, уже накануне окончания учебы влюбился в свою одногруппницу и, не спросив у нее разрешения, потрогал ее за руку, одногруппница же сочла его хулиганом и донесла в университетское правление о его хулиганских действиях и злодейских намерениях. Руководство университета проявило усердие и вызвало студента Ся на ковер, строго раскритиковав его недостойное поведение. Студент Ся сначала безостановочно хохотал, потом начал громко выть во весь голос, затем из глаз его, словно ливень, хлынули слезы, сознание стало смутным и беспорядочным, и в итоге он вернулся в поселок, не дождавшись выпуска.

4

Насколько было известно Дун Баошую, за всё время, что он себя помнил, только два выходца из их поселка становились студентами, которые в результате либо сошли с ума, либо слетели с катушек: у одного случилась шизофрения, а у другого – психоз. Если студентам уготована такая участь, то он предпочел бы, чтобы его сын остался дома и просто пахал землю.

Второй внук Дун Яньшэ, второй сын Дун Баошуя – Дун Иньцай – при гадании на свой первый день рождения схватил флейту, вызвав у всей семьи недовольство. Флейта – это музыкальный инструмент, а по мнению стариков это несерьезная вещица. Крестьяне считают себя людьми добросовестными, целыми днями играть на дудке и напевать – не самое достойное занятие. По мнению многих жителей поселка Дунцзягоу, среди певцов и танцоров порядочных людей нет, одни только отбросы вроде тунеядцев и повес.

На основании того, что профессия, которую символизировала флейта, а также моральный облик занимающихся этой профессией людей не получили одобрения со стороны большинства членов семьи Дун и в особенности старика Дун Яньшэ, когда в гадании по случаю дня рождения участвовал Дун Муцай, на печь не стали класть такую неблагонадежную вещь, как флейта, и заменили ее старыми плоскогубцами. Когда весы, счеты, «Цитаты Мао Цзэдуна», бумажную банкноту и старые плоскогубцы с налетом ржавчины тщательно разложили на печи, мама сначала помыла ручки Муцая теплой водой, а потом отнесла его на печку. Дедушка и бабушка сидели в самом теплом углу печи, остальные стояли на полу и сосредоточенно ожидали, когда Муцай схватит то, чего они так от него ждали – бумажную банкноту номиналом в один юань. Все люди жаждут богатства, о богатой жизни мечтали несколько поколений семьи Дун подряд. И в особенности Дун Яньшэ, отец Дун Баошуя, возлагал на своих потомков особые надежды, связанные с состоятельностью. На самом деле они не то чтобы слепо верили в традицию гадания на день рождения, но, когда приходило время гадать, начинали невольно принимать всё за чистую монету. Муцаю только-только исполнился один год – откуда ему было знать, какие сложные и сокровенные переживания кроются в душах взрослых. Он поползал среди разложенных на печи вещей и, совершенно не обращая внимания на намеки и знаки дедушки, бабушки, отца и матери, в конце концов положил свою маленькую ручку на те старые плоскогубцы.

Дед Дун Яньшэ с некоторым разочарованием похвалил его:

– Хорошо, хорошо, хорошо! В будущем этот ребенок не будет пахать землю, он сможет стать рабочим, каждый месяц будет получать зарплату, зарабатывать деньги!

На душе у Дун Баошуя было совсем безрадостно, потому что он знал, что плоскогубцы символизируют вовсе не рабочего; изначально-то он собирался положить на печь какой-нибудь сельскохозяйственный инвентарь – вилы, заступ или мотыгу, но эти вещи показались ему слишком большими, и тогда он кое-как отыскал проржавевшие плоскогубцы. В его понимании плоскогубцы ничем не отличались от заступа, мотыги или навозных вил: они символизировали физический труд, при котором тратится много сил. Согласно его представлениям о жизни, тяжелым трудом больших денег не заработать, и никакая богатая жизнь в связи с этим не светит.

Муцай попытался ухватить плоскогубцы, но они никак ему не поддавались. По тому, как изменилось лицо мужа, мама Муцая поняла, что ребенок сделал не самый лучший выбор, и поспешно взяла сына на руки и поцеловала его в личико, а потом согласилась с дедом:

– Верно дед говорит, когда вырастет, станет рабочим, будет ежемесячно получать зарплату, каждый день есть пельмени. Умница мой, далеко пойдешь.

Дун Баошуй, нахмурившись и сцепив зубы, улучил момент и ущипнул Муцая за задницу; ребенок изо всех сил зарыдал от боли.

– Заткнись! – громко выкрикнул Дун Баошуй, так выпучив при этом глаза, что они вот-вот должны были выпасть из орбит. Муцай тотчас же перестал плакать и после этого уж больше не издавал ни звука и только к пяти годам выдавил через зубы слово «Горячо!».

После того как Муцай женился, его супруга однажды заметила, что у него на ягодице есть заметное родимое пятно, и обратила на это внимание мужа. Муцай холодно сказал:

– Это не родимое пятно, это меня отец ущипнул.

5

Дурак Фу по имени Фу Вэньцюань и дурак Ся по имени Ся Жэньсинь всегда были двумя больными местами в сердце Дун Баошуя. Если бы его старший сын, Дун Цзиньцай, в свое время не схватил тот потрепанный «Словарь иероглифов с кодом поиска по четырем углам», то Дун Баошуй, возможно, и не стал бы обращать внимание на каждое действие и слово дураков Фу и Ся.

В поселке Дунцзягоу дураков было навалом, практически один – два в каждом доме. Ну а если людей в семье было много, то этого в особенности было невозможно избежать. Неизвестно, было ли это вызвано неблагоприятными свойствами местности или браками между кровными родственниками, но, как бы то ни было, дураки были разновидностью особой продукции поселка.

Дурак Чжан, дурак Ван, дурак Чжао, дурак Гуань… Такие обращения в поселке использовались довольно часто, при встрече люди обычно величали друг друга дураками и делали это так же естественно, как если бы обращались к собеседнику «товарищ» или «господин». С течением времени людям начало казаться, что в обращении «дурак» нет ничего невежливого или непривычного – даже кадровые работники из деревни удостаивались звания «дурак». Конечно, среди этих именуемых дураками людей некоторых считали дураками ошибочно, а на некоторых несправедливо наговаривали: например, в семье дурака Чжана дураков не было, но завистливые соседи всё равно, как бы между прочим, называли его дураком. Ну а некоторые дураки унаследовали этот титул от своих отцов или еще более старших родственников, хотя сами при этом были отнюдь не глупы: например, сельского старосту, дурака Бая, дураком называли только из-за его деда.

Дураки в поселке были делом обычным, и поэтому никто не придавал им особого значения. Но с Фу Вэньцюанем и Ся Жэньсинем дело обстояло иначе. Эти двое, хоть и были дураками, но при этом не настоящими, эти дураки учились в университете, они были образованными, культурными дураками. Поэтому они всё-таки отличались от людей, родившихся и выросших здесь, бывших дураками еще в материнских утробах.

Дурак Фу Вэньцюань в детстве был умным и сообразительным, отличался красноречием, и все, кто был с ним знаком, хвалили его, называя талантливым. В ряды поселковых дураков Фу Вэньцюань попал, когда на него наклеили ярлык «шизофреник», что нанесло огромный удар по самолюбию его односельчан. В первые дни, когда Фу Вэньцюань только-только вернулся в поселок, никто не верил, что шизофреник – это и есть дурак, все с особой осторожностью и почтением пытались с ним поговорить, но в результате полностью уверились, что именно дураком-то он и является. Некогда талантливый студент действительно поглупел, причем поглупел не на шутку, до состояния шизофреника; он раз за разом, безостановочно рассказывал жителям поселка о «пяти основных особенностях империализма», срывая горло до хрипоты. По ночам он не спал, слонялся без дела по улочкам поселка и помимо «пяти основных особенностей империализма» бормотал себе еще под нос, что «обстановка отличная, не хорошая, не очень хорошая, а отличная».

Спятивший Ся Жэньсинь тоже был дураком, но проявлялось это у него иначе, нежели у Фу Вэньцюаня. Он был молчалив и неразговорчив, не издавал ни звука, утром второго дня после возвращения в родные края он, одетый в ладно сшитый серый шерстяной френч, взвалил на себя навозную корзину и начал расхаживать вдоль главной дороги поселка, тщательно собирая навоз. Людей он совершенно не замечал, его интересовали только твердые экскременты коров, лошадей, ослов и мулов. Первым на улицах появлялся дурак Ся Жэньсинь – круглый год, невзирая на дождь и ветер, и в зимнюю стужу, и в летний зной, стоило только забрезжить рассвету. В кармане его френча всегда лежали часы на цепочке, а еще из него торчала автоматическая ручка. Серый шерстяной френч его, как бы он ни вынашивался, всегда был идеально чистым. Его хозяин никогда не вступал ни с кем в разговор по собственной инициативе и лишь вынужденно кивал тем, кто с ним заговаривал. Когда собранный им навоз вырастал в маленький холмик, производственная бригада вывозила его на телеге, а ему засчитывались трудодни.

То, как закончили Фу Вэньцюань и Ся Жэньсинь, эти студенты, которых жители Дунцзягоу считали своей гордостью, крайне разочаровало всё население поселка. Ученики начальных и средних классов, которые несколькими годами ранее считали их примером для подражания, начали колебаться и испытывать замешательство: в поселке появились наглядные подтверждения теории о бесполезности образования. Факты красноречивее, чем слова: дети, которые были от природы чуть более талантливыми и сметливыми, больше не слушали наставлений своих родителей и учителей, и классы школы, находившейся в центре поселка, зачастую пустовали. Дети носились туда-сюда по улицам, нецензурно бранились и подворовывали. Не было необходимости прислушиваться к раздававшимся из высокочастотных динамиков лозунгам «Прекратить учебные занятия, начать революци!», Бунт – дело правое!», ведь личный пример дурака Фу и дурака Сю был куда убедительнее политической агитации.

Дун Баошуй понимал, что у его старшего сына Дун Цзиньцая нет никаких возможностей получить образование, но это его совершенно не волновало. Ну, не учится – и пускай, в наше время даже есть досыта не всегда приходится, о какой учебе вообще может идти речь? Он частенько вздыхал, глядя в сторону восточного склона горы, где находилось их родовое кладбище, и невольно качал головой: «Знать, судьба у человека такая!» Ему на ум вновь пришла мысль о двух дураках Фу Вэньцюане и Ся Жэньсине.

6

Три брата – Цзиньцай, Иньцай и Муцай – родились с интервалом в один год. Когда Муцаю было шесть лет, его старший брат, которому уже исполнилось восемь лет, учился во втором классе начальной школы. В семье считалось, что Цзиньцаю должна особо легко даваться наука; все верили, что таково веление небес, потому что лишь он при гадании на день рождения выбрал книгу. Что же касается Иньцая и Муцая, то было очевидно, что они от рождения не пригодны к учебе.

Когда старший сын – Цзиньцай – пошел во второй класс начальной школы, учащиеся объявили забастовку и отказались ходить на уроки, а «овечек-отличников» подвергли критике. Под отличниками подразумевались дети, которые имели хорошие отметки, а под овечками подразумевались те, кто обычно был кротким и послушным. Цзиньцай по натуре своей не был особо умным, ему не нравилось учиться, он был вынужден ходить на уроки только из-за того, что его заставляли дед и родители, а еще из-за того, что «так распорядилась судьба». Он сожалел о своем необдуманном поступке, совершенном в годовалом возрасте, – не следовало ему трогать ту потрепанную книжонку. Цзиньцаю скорее пришлось бы по нраву зарабатывать на жизнь сбором мусора. Восьмилетний Цзиньцай питал к мусору сильнейший интерес, он частенько вместе со своими младшими братьями Иньцаем и Муцаем ходил на свалку, которая находилась за восточной стеной местного гарнизона, и собирал там мусор. Иньцай и Муцай от участия в этом тоже получали несказанное удовольствие.

Несмотря на то, что у Цзиньцая не было пятерок по всем предметам и, по мнению учителей, он не был послушным и любознательным ребенком, в конце концов его всё же причислили к «маленьким пресмыкающимся» – «овечкам-отличникам», которые придерживались «ревизионистского курса образования», и одноклассники адресовали ему гневную филиппику. Одна детская песня, помещенная в школьной стенгазете, чрезвычайно задела Дун Цзиньцая; каждый раз, проходя мимо нее, он понуро опускал голову, не осмеливаясь посмотреть на написанные черным по белому слова. Эту детскую песенку сочинили объявившие забастовку маленькие смельчаки:

Дун Муцай мечтает о деньгах.

Позабудь, тупица, о мечтах!

Дун Муцай всегда читает книгу.

Видит дурень на странице фигу!

Был там еще и такой куплет:

Дун Муцай, общественный отброс!

Замышляет зло молокосос!

Лижет задницы учителям!

Пусть ко всем провалится чертям!

Цзиньцай не стерпел оскорблений и насмешек со стороны одноклассников и решил больше не ходить в школу. Повесив голову, он пришел домой и сказал Дун Баошую:

– Давай я буду помогать тебе работать в поле!

Отец, вздохнув, прикрикнул на него:

– Сопляк, да ты же ни черта не знаешь! Ишь, чего удумал, в поле со мной работать, да ты не дорос пока даже, чтобы навоз на коромысле носить, и мотыгу тебе сил поднять не хватит, и росту пока в тебе меньше, чем в трех лепешках коровьего навоза, кто же станет тебе рабочие единицы засчитывать?

Цзиньцай обиделся и разревелся. Утирая слезы, срывающимся голосом он сказал наперекор отцу:

– Ну, тогда я пойду собирать мусор!

Дун Баошуй незамедлительно отвесил сыну подзатыльник и сказал:

– Да ты со мной еще и пререкаться вздумал! Ничтожество! Да разве можно всю жизнь зарабатывать, собирая мусор? Позор семьи, непутевый сын, да за сборщика мусора даже замуж никто не пойдет!

Цзиньцай, получив от отца затрещину, начал плакать еще громче; особенно он не мог примириться с предупреждением о том, что за него никто не пойдет замуж. Несмотря на то, что Цзиньцаю было еще не больше восьми – девяти лет, в душе он уже считал своей женой дочку их соседа Гуаня по кличке Конопляное Семя. Девочку звали Гуань Юйлин (уменьшительное имя ее было Чернавка). Ему нравилась Гуань Юйлин, нравились ее большие лягушачьи глаза, он никак не мог на них насмотреться, ведь они так сильно контрастировали с его собственными узенькими глазками-щелочками. Когда тетушка Гуань заглядывала в дом семьи Дун, она частенько подшучивала над Цзиньцаем, настаивая, чтобы он звал ее тещей. Семье Дун это было не по нраву, и мама Цзиньцая говорила:

– Моему сыну уготована судьба большого чиновника, ваша девочка ему не пара. К тому же ваша Чернавка старше моего сына на два года, они друг другу не подходят.

Но тетушка Гуань не сдавалась и начинала спорить:

– А моей дочери тоже уготована судьба императрицы, так что еще неизвестно, кто из них кому не пара! Ну и что, что она его старше на два года! Говорят же, что если жена старше мужа на два года, то она принесет ему богатство. Они очень даже друг другу подходят.

Каждый раз, когда Цзиньцай попадал в такую ситуацию, сердце его начинало бешено стучать, лицо краснело, а по шее катился пот. На самом деле он придавал большое значение этим взрослым подшучиваниям и двадцать лет спустя частенько делился со своей женой тем, какой тогда испытывал стыд и восторг, похваляясь тем как он рано созрел.

Рыдания Цзиньцая и ор его отца встревожили деда Дун Яньшэ. Он замахнулся на Дун Баошуя своим костылем, чтобы припугнуть его, и сказал в защиту своего внука:

– Не слушай ты эти бесполезные бредни! Мой внук – Цзиньцай, что значит самородок, а те ублюдки – сами тупицы. Учиться всегда пригодится. Чем растить неученым ребенка, лучше уж завести свинью. У человека, который не учился, не будет большого будущего!

Дун Баошуй, который был единственным ребенком у своих родителей, воспользовался возможностью, чтобы посоветоваться со своим отцом:

– А может, мы детям имена какие-нибудь другие дадим? Еще когда мы им имена давали, мне не очень понравилось, что их зовут Цзиньцай, Иньцай, Муцай, как у провинциальных помещиков – это вчерашний день!

Дун Яньшэ уперся костылем в пол и сказал:

– Да ты только и знаешь, что имена менять, ну давай, меняй, меняй! Что – если назовешь их Вэйдун[53], Вэйбяо[54], Вэйгэ[55], это не будет отсталым? Нет, пусть их зовут Цзиньцай, Иньцай, Муцай, эти имена звучные и хорошо запоминаются. Не слушай ты дурацкие советы посторонних, мы – бедные крестьяне, нам нечего бояться! Золото, Серебро, Дерево – это государственное богатство. Что же в этом постыдного?

– Тьфу, Цзиньцай, Иньцай, Муцай, да все вы тупицы! – из-за ворот донесся голос дурака Фу, который как раз проходил мимо ворот дома семьи Дун и, бормоча себе под нос, подхватил подслушанный разговор.

7

Пришлось Цзиньцаю, как того желали его дед и родители, под всеобщим давлением продолжить учебу. Иньцай каждый день хвостиком бегал за своим старшим братом, вместе с ним рано уходил в школу и поздно возвращался домой. Он учился классом младше, чем Цзиньцай.

Центральная начальная школа поселка находилась в трех – четырех верстах от их дома; Цзиньцаю и Иньцаю приходилось дважды в день бегать туда и обратно на уроки, обливаясь потом. Обедать они обычно уходили домой, и, чтобы не опоздать на послеобеденные уроки, на обед и с обеда им приходилось бежать рысцой. Когда заканчивались уроки второй смены, до ужина еще оставалось немного времени, и Цзиньцай с Иньцаем по пути подбирали солому, рвали зелень, чтобы немного подсобить своей семье. Поэтому, когда Цзиньцай и Иньцай, обливаясь потом, возвращались к ужину, помимо рюкзаков они еще приносили вязанку веток или травы. Ветками и травой кормили баранов и свиней, а собранный зимой сухой хворост шел на приготовление еды и отопление дома.

Цзиньцай и Иньцай пошли в школу в семилетнем возрасте. Ну а «маленький немой» Муцай надел на спину портфель только в девять лет, позже на два года, в основном по причине того, что при гадании на первый день рождения прикоснулся к старым плоскогубцам. Отцу казалось, что платить за обучение сразу трех сыновьей для него несколько тяжеловато, и он решил, что Муцай сначала может заняться помощью по дому. В те времена в деревне дети семи – восьми лет уже годились для разной работы: собирать сено, полоть сорняки, рубить хворост, пасти мелкий скот, кормить свиней, топить печь, готовить еду. Вся эта мелкая работенка для ребятни была особой игрой, своего рода развлечением.

Семья Дун держала двух свиней и одного барана, за кормление свиньи и сбор травы для барана в основном отвечал Муцай. Муцай был покрепче, чем два его старших брата, и в будущем ему наверняка предстояло заниматься физическим трудом, поэтому он лучше осознавал, какое ему уготовано место. Он и не осмеливался мечтать о том, что сможет, как его старшие братья, в назначенное время пойти в школу, и в душе уже смутно обрисовал себе свой дальнейший путь. Он хотел зарабатывать своим крепким телом и зажить счастливой жизнью, которой завидовали бы другие жители поселка. Если конкретнее, то он хотел стать рабочим в угольной шахте или на поселковом кирпичном заводе и каждый месяц получать стабильный заработок в двадцать – тридцать юаней – для сельского жителя такая жизнь действительно казалась светлым идеалом.

На самом деле Муцаю очень хотелось пойти учиться. Он хотел, как и его старшие братья, сидеть в классе и слушать, как учитель ведет урок, но отец об этом всё не заговаривал, а сам он стеснялся спрашивать. Пока братья учились, Муцай частенько пас барана неподалеку от их школы. Когда баран уже был практически сыт, он привязывал его веревкой к стволу дерева, а сам тайком подползал к школьным окнам и смотрел на то, как учатся Цзиньцай и Иньцай. Муцаю казалось, что его старший брат Цзиньцай очень туп, на арифметике он частенько хлопал ушами и не мог вызубрить наизусть даже таблицу умножения. К тому же в грамоте Цзиньцай тоже был не силен, учитель уже учил их составлять предложения, а он до сих пор оставался на уровне составления словосочетаний. Однажды учитель велел ученикам составить предложение со словом «культура»; когда очередь дошла до Дун Цзиньцая, он встал и погрузился в долгие раздумья, а потом тихонько произнес: «Трость…»[56] Вскарабкавшегося на окно Муцая это так рассмешило, что он замахал руками и ногами и повалился со служивших ему подставкой трех кирпичей.

Муцаю казалось, что учиться жутко интересно. Особенно ему нравилось слушать, как ведет уроки учитель грамоты Янь Большой Рот: рот у учителя Яня был большим, голос – громким, во время урока он часто приходил в возбуждение, и в уголках его рта стояла белая пена. Когда Муцай, спрятавшись за окном, слушал, как учитель Янь на своем не совсем чистом путунхуа читает вслух стихотворение «Старый торговец углем», он был растроган до слез. В том году ему как раз исполнилось восемь лет, и он мог бегло читать наизусть стихотворение: «Старый торговец углем рубит хворост и отжигает уголь на Южной горе…»

Как раз из-за того, что Муцай заслушался стихотворением «Старый торговец углем», он позабыл про привязанного к дереву барана, и тот в итоге оборвал свою привязь, забежал на бататовое поле производственной бригады и ел там батат, пока его не поймал сторож. В те времена крестьянским семьям не разрешалось держать баранов, но в каждом дворе ради пропитания всё же держали одного или парочку. Власти за этим не следили, и сами люди тоже по-соседски закрывали на это глаза. Но баранов категорически запрещалось отпускать пастись без присмотра, и уж тем более не могло быть и речи о том, чтобы бараны ели посевы производственной бригады.

То, что баран семьи Дун попался на воровстве общественного батата, стало прецедентом для «борьбы с пережитками капитализма». Поэтому производственная бригада написала на большой табличке имя хозяина барана, Дун Баошуя, и повесила ее барану на шею, а Дун Муцаю велели водить барана с собой по улицам и бить в барабан, выставляя себя на посмешище. Муцай вел за собой барана, бил в барабан и заодно тихонько читал про себя стихотворение «Старый торговец углем»: в душе он был всё равно очень доволен собой.

Выучив стихотворение «Старый торговец углем», Муцай целыми днями безостановочно бубнил его себе под нос и делал это с удовольствием, бойко и уверенно. И вот так-то постепенно он перестал заикаться. И сейчас, если Муцаю встречается человек, страдающий заиканием, он делится с ним своим рецептом излечения от этого недуга: «Выучи стихотворение „Старый торговец углем“, точно поможет».

8

У трех братьев семьи Дун было одно общее увлечение – они любили собирать мусор, ходить на свалку и доставать из нее старые вещи, которые еще можно использовать.

В поселке Дунцзягоу был расположен военный лагерь, а за восточной стеной казарм сваливали бытовые отходы военных и членов их семей; со временем мусора там накопилось с небольшой холм. Несмотря на то, что при гадании на первый день рождения Цзиньцай выбрал книгу, учиться ему не нравилось, его интересы лежали за пределами школы. Когда у Иньцая и Муцая не было других дел, они под предводительством своего старшего брата отправлялись собирать мусор.

Были три основных места, где можно было подобрать старье, которое потом перепродавалось за деньги: тот небольшой холмик у гарнизона, поселковая больница и еще ветеринарная клиника. Трое братьев больше всего любили ходить на свалку возле воинской части.

На свалке попадались разные подходящие для дальнейшего использования вещи: битое стекло, старые бутылки, тюбики от зубной пасты, медная проволока, потом всё это разом доставлялось в поселковый пункт приема вторсырья и обменивалось на деньги. Битое стекло принимали по одному фэню за полкило, пластиковый мусор – по одному мао за полкило, ну а если удавалось подобрать несколько лянов проволоки из красной меди, то можно было и разбогатеть: один лян стоил два мао. Один тюбик от зубной пасты стоил три фэня, и просто так их было не найти: солдаты даже использованные тюбики жадничали выкидывать, потому что они должны были учиться примеру Лэй Фэна упорно бороться. Солдаты из одной бригады, взвода или даже целой роты собирали тюбики от зубной пасты, продавали их и на вырученные несколько юаней покупали машинку для стрижки волос, от чего всем была польза.

Помимо сбора вторсырья, которое можно было продать за деньги, еще собирали ошметки древесных опилок, угольный штыб, тряпье, гнилые кочерыжки – все эти вещи можно было приспособить для использования в повседневной жизни. На древесных опилках и угольном штыбе разводили огонь и готовили еду, гнилые листья овощей и картофельные очистки варили и утоляли ими голод, ну а лоскутками материи, которые были менее ладони в ширину, можно было, предварительно выстирав их, залатать одежду.

Встречались на свалке и более интересные вещи. Разноцветные обертки от конфет и папиросные коробки были сокровищами, за которые Цзиньцай, Иньцай и Муцай ожесточенно боролись друг с другом. Офицеры выкуривали папиросы, офицерские дети съедали конфеты, а крестьянские дети бережно хранили папиросные коробки и обертки от конфет.

Цзиньцаю удалось собрать больше всех конфетных оберток, и он то и дело дарил некоторые из них Чернавке Гуань Юйлин. Иньцай предпочитал собирать пачки из-под папирос, из которых он делал треугольные игральные карты и играл в них со своими одноклассниками. Самыми дорогими тогда были папиросы марки «Китай», после них шли «Пион», «Цяньмэнь» и другие. В игре наибольшей ценностью обладали треугольные карты, сделанные из коробков от дорогостоящих папирос, дешевенькую карту можно было выиграть в один присест, а на карточку «Китай» приходилось играть по восемь – девять раз подряд. Тот, кто владел треугольной карточкой марки «Китай», практически не имел себе равных и являлся титаном в полном смысле этого слова.

Муцая конфетные обертки не интересовали, ему нравилась фольга из папиросных коробков. Он оборачивал отблескивающей серебром фольгой зубы, будто бы у него были вставные челюсти из серебра, а потом скалился и повсюду пугал людей.

Большую часть своего детства братья Цзиньцай, Иньцай и Муцай провели на свалке, там они зарабатывали карманные деньги на книги и мороженое, там они находили много топлива и съестного для семьи, но еще больше, конечно, свалка дарила им веселья.

Сбор мусора и вторсырья может войти у человека в привычку, и эта привычка способна оказать влияние на всю его дальнейшую жизнь. Но это уже другая история.

9

Муцай пошел в школу только в девять лет и у себя в классе считался высоким. Два года подряд он время от времени забирался на окно и через стекло подслушивал, как учителя ведут уроки, даже вызубрил на изусть стихотворение, которое проходят по родной речи в старших классах – «Старый торговец углем». Из-за этого начинать учебу с первого класса Муцаю казалось несколько неловким. Он был высоким, энергии у него было с лихвой, и учился он на порядок лучше прочих. Другие дети начинали учиться счету с одиннадцати, некоторые его одноклассники даже от одного до десяти считали сбивчиво, а Муцай замечательно знал таблицу умножения и вполне мог справиться со сложением, вычитанием, умножением и делением. На уроках ему нечему было учиться, и поэтому он начал безобразничать, а иногда и других обижать. Некоторые одноклассники – из-за того, что уже приноровились звать его «маленьким заикой», – еще не успели привыкнуть обращаться к нему иначе и частенько нарывались на брань и побои с его стороны. Больше всего Муцай боялся, что его будут называть по прозвищу: обращения «маленький немой» и «маленький заика» доставляли ему душевную боль. К тому же в первый год, когда Муцай пошел в школу, то есть тогда, когда ему исполнилось девять лет, стихотворение «Старый торговец углем» окончательно излечило его от длившегося три года заикания. Почти пять лет он считался немым, потом еще три года – заикой, а теперь мог наконец-то свободно общаться с людьми.

Проучившись один месяц в первом классе, Муцай перешел во второй; проведя два месяца во втором классе, он перешел уже в третий – за один семестр поднялся на два класса, освоил программу двух лет.

Дед Дун Яньшэ и отец Дун Баошуй были очень рады тому, что Муцай за один год перепрыгнул через два класса; особенно воодушевленным выглядел Дун Баошуй. Он подозвал своего младшего сына к печи, погладил его по спутанным волосам и сказал:

– Ну ты даешь, малец! Ты смотри уж не перепрыгивай через класс, а не то скоро своих старших братьев обгонишь! Похоже, правильно я сделал, что не отдал тебя в семь лет в школу, ты ничего не упустил. Ну, так начинай учиться прямо с третьего класса, молодчина!

Он очень редко хвалил своих детей в их присутствии, это был исключительный случай. Таким образом он хотел улучшить свои отношения с младшим сыном, поскольку мучился угрызениями совести и боялся, как бы у Муцая не сформировался комплекс, ведь Муцай пошел в школу на два года позже, чем его сверстники, и решение это принял именно Дун Баошуй.

Учеба учебой, а о работе всё же забывать было нельзя. Три брата продолжали ходить на свалку к гарнизону, больнице и ветеринарному пункту, чтобы собирать там мусор.

На протяжении примерно пяти – шести лет братья ежедневно, выполнив заданную им домашнюю работу, отправлялись собирать мусор. Позже Цзиньцай перестал в этом участвовать, потому что ему надо было поступать в среднюю школу старшей ступени. Иньцай тоже перестал собирать мусор, ведь он, как и его старший брат, превратился в рослого паренька. Старшие браться перестали ходить на свалку, но Муцай продолжал этим заниматься. Впрочем, не прошло и нескольких дней, как и он перестал собирать мусор, но не из-за того, что стеснялся, и не из-за того, что ему было одиноко, а из-за того, что попал в переделку.

Чем старше становились братья, тем менее интересным для них был обычный сбор мусора, и поэтому они частенько, воспользовавшись этим предлогом, тайком перелезали через казарменную стену и воровали с огородов военной части огурцы, баклажаны, бобы, помидоры и прочие овощи, а зимой ходили на угольный склад возле армейской котельной и крали куски угля или металлолом. Иногда, когда их заставали за этим занятием солдаты, они бросались бежать наутек, солдаты только нарочито покрикивали им вслед, просто для острастки, но всерьез сводить с детьми счеты не собирались. Оставшись один, Муцай продолжал собирать мусор; конечно, и ему хотелось иногда чем-нибудь слегка разжиться, но некому было стоять у него на стреме. Однажды, спрятав у себя за пазухой плоскогубцы, Муцай тайком пробрался в казарму. Его давно уже интересовал дощатый домик, стоявший рядом с аппаратной; ему казалось, что туда очень легко попасть: двери никогда не запирали на замок, а щеколду просто перевязывали железной проволокой. Муцай осторожно добрался до входа в деревянный домик и перекусил плоскогубцами проволоку. Он впервые собирался украсть что-нибудь не с улицы, а из помещения; его сердце бешено стучало, а пот с лица непрестанно стекал вниз по шее. Потратив кучу времени, он обшарил комнату сверху донизу, но не нашел в ней ничего ценного, поэтому в итоге схватил предназначенный для учений противогаз и побежал прочь. Но, не успев сделать и несколько шагов, столкнулся лицом к лицу с несколькими солдатами, которые без лишних слов схватили вора вместе с украденным.

Муцая доставили в командный пункт, и там его долго допрашивал офицер. У Муцая, сидевшего на корточках, лицо от страха побелело, словно мел. Только после того, как он написал объяснительную записку, двое солдат доставили его домой, а проржавевшие плоскогубцы конфисковали в качестве улики по делу. Дун Баошуй страшно рассвирепел и прямо при солдатах дал сыну два пинка, ругаясь при этом так:

– Ах ты, зараза! Что же ты с малых лет дурному учишься! Если хочешь в воры податься, то вали тогда из моего дома!

Потом Дун Баошуй вспомнил про те плоскогубцы, которые его маленький сын схватил во время гадания в его первый день рождения.

– Ох! – тяжко вздохнул он. Неужто эти плоскогубцы предвещали, что его сын превратится во взломщика?

Муцай не произносил ни слова, он перепугался, ему казалось, что плоскогубцы – это вещь дрянная, и он поклялся себе, что больше никогда не прикоснется к чему-то столь зловещему. Начиная с того дня Муцай больше не ходил собирать мусор.

10

Прошел слух, что теперь стало можно сдавать вступительные экзамены в университет и что некоторые из поселка даже уже поступили.

Дунь Яньшэ и Дун Баошуй придали этой новости особое значение. Оба, не сговариваясь, возлагали надежды на Цзиньцая. Он, как-никак, при гадании схватил книгу, да и все эти годы посвящал учебе.

Второй брат, Иньцай, пристрастился к игре на губной гармошке, которую он выудил из мусорной кучи. Он не гнушался тем, что она была грязной и потертой. Помыв ее, он засунул гармошку в рот и начал выдувать нестройную мелодию.

Третьему брату, Муцаю, не хотелось от него отставать, поэтому он тоже стал дуть, но не в губную гармошку, а в резиновый чехол молочного цвета, который он тоже подобрал на свалке. Он сделал из него большой воздушный шарик, завязал веревочкой и стал играть им в классе с другими учениками. Когда это обнаружил учитель, он отругал его последними словами и спросил:

– Да разве же можно этой штукой играть? Да тебе вообще известно, для чего это предназначено? Это презерватив, его используют для контрацепции!

В то время Муцай не совсем понял слова учителя, но в глубине души почувствовал, что это точно что-то плохое, вроде тех плоскогубцев.

И только когда Муцай вырос и повзрослел, он наконец понял, для чего был предназначен тот чехольчик, который он некогда с самодовольным видом засунул себе в рот и надул. Его вырвало, да так сильно, что он едва не вытошнил наружу все свои внутренности. И женившись, Муцай никогда не пользовался этими тоненькими чехольчиками. Он не осмеливался даже смотреть на них: ему сразу же становилось противно, и у него начиналась рвота.

Цзиньцай был всецело поглощен идеей поступить в университет; после уроков он целыми днями сидел дома и повторял пройденное.

Иньцай и Муцай знали, что их старший брат отчасти трудится искренне, а отчасти просто с умным видом притворяется, делает это напоказ. Цзиньцай боялся разочаровать деда и отца с матерью, но при этом не был уверен в том, что сможет поступить в университет. На самом деле ему не хотелось учиться, куда больше ему нравилось тайком видеться с Гуань Юйлин.

Когда Цзиньцай закончил неполную среднюю школу, Гуань Юйлин уже начала работать продавщицей в снабженческо-сбытовом кооперативе поселка. В тех местах это считалось завидной должностью. Ни ветер на тебя не дует, ни дождь тебя не мочит, стоишь себе в халате за прилавком, вся такая красивая – не то что другие женщины, которым летом солнце голову печет, а зимой северный ветер в лицо дует! Всю жизнь копаются в земле, зарабатывая на пропитание; их обдувает ветер, обжигает солнце, и в итоге вся их кожа приобретает грязно-серый цвет.

Гуань Юйлин было восемнадцать – девятнадцать лет, ее большие лягушачьи глаза теперь уже не так привлекали к себе внимание, как в детстве, теперь огонь в сердце Цзиньцая распаляла ее выдающаяся вперед грудь. Он то и дело бегал в снабженческо-сбытовой кооператив и глупо пялился на прилавок Гуань Юйлин, стоя вдалеке. Если Гуань Юйлин бросала на него взгляд, то лицо Цзиньцая тут же заливалось краской до самой шеи, и он торопливо отворачивался, будто бы не видел ее. Несколько раз Гуань Юйлин, заметив его, махала рукой, подзывая подойти поближе. Цзиньцаю тогда показалось, что у него комок встал в горле, и он долго не мог вымолвить ни звука. Гуань Юйлин подшучивала над ним:

– Какая же у вас семья странная! У Муцая заикание прошло, теперь ты им заразился. Вот ведь интересно, ты и не покупаешь ничего, и не говоришь, так чего ты сюда таскаешься попусту?

Лицо Цзиньцая пылало от смущения; ему казалось, что Гуань Юйлин его презирает. Финансовое положение в семье Цзиньцая было не таким хорошим, как в семье Гуань, отец же Гуань Юйлин работал председателем снабженческо-сбытового кооператива. В детстве Цзиньцай при старших называл маму Гуань Юйлин тещей, а взрослые шутя поддакивали ему, тогда как он хотел, чтобы это было правдой. И слова мамы Гуань Юйлин о том, что если жена старше мужа на два года, то она принесет ему богатство, вовсе не являлись непреложной истиной; ведь еще в народе говорили, что если жена старше мужа на два года, то ее ждет сбор мусора, а Цзиньцай в прежние годы постоянно занимался сбором мусора, и это видели все жители поселка.

В глубине души Цзиньцай понимал, что для того, чтобы Гуань Юйлин «принесла ему богатство», он должен поступить в среднюю школу старшей ступени, а потом – в университет. Начиная с того времени Цзиньцай взялся за учебу всерьез, и больше уж он не сидел с книжками для виду, чтобы снискать расположение деда и родителей. Юйлин была единственным стимулом, который заставлял Цзиньцая учиться; ему хотелось, чтобы присказка «если жена старше мужа на два года, она принесет ему богатство» воплотилась в жизнь на его личном примере.

В тот год Цзиньцай действительно поступил в университет и уехал учиться в город.

11

Когда Цзиньцай перешел во второй класс средней школы старшей ступени, Иньцай тоже закончил неполную среднюю школу. Он не стал подавать заявку на поступление в уездную среднюю школу, а полгода помогал родителям с сельскими работами и зимой того года записался в армию. В одиннадцать лет Иньцай влюбился в губную гармошку. Он сам разобрался, как на ней играть, никто его не учил, постепенно научился выводить мелодии и теперь на классных собраниях аккомпанировал поющим одноклассникам. Изначально он хотел научиться играть на трубе, но их семья не могла себе этого позволить, и поэтому он пытался играть на всём, что только под руку попадется. Иньцай мог найти способ выдуть звук из любой вещи с отверстиями: сначала он учился играть на флейте, губном органчике и в конце концов остановился на зурне. Зурна была самым распространенным в сельской местности инструментом и имела самое широкое применение. В детстве звуки зурны Иньцаю очень досаждали, они резали слух и вызывали отвращение. В особенности когда в каком-то из домов случались похороны, зурна звучала особенно беспокойно, словно отрывистые возгласы; так нарочито лицемерно рыдает перед могилой свекрови нерадивая невестка – этой музыке не хватало искренности.

Иньцай учился игре на зурне, во-первых, потому что этот инструмент было легко достать, он был буквально повсюду, во-вторых, потому что игра на зурне была востребованной – без нее не обходились ни свадьбы, ни похороны, и она могла стать источником его заработка. Третья причина заключалась в том, что пятнадцатилетний Иньцай вступил в пору полового созревания; он ежечасно задыхался от глухой тоски и одиночества, а зурна стала для него инструментом, с помощью которого можно было с наибольшей легкостью выразить и излить свои чувства. Одно время он играл на зурне днями и ночами, что раздражало не только его семью, но и всех соседей; даже собиравший навоз дурак Ся не стерпел и придурковато спросил у Иньцая:

– У вас что, дома кто-то умер? Звучит так, словно кого-то отпевают!

Иньцай ответил:

– Тебя завтра телега насмерть собьет, вот я тебе заранее похороны и устроил.

Иньцай уже давно принял решение не поступать в среднюю школу старшей ступени: он знал, что семья не сможет заплатить еще и за его обучение в университете. По выражениям лиц деда и отца он тоже видел, что они вовсе не хотят, чтобы он продолжал учиться, просто не говорят это напрямую. Иньцай, в некоторой степени поддавшись влиянию деда, решил поступить так, как распорядилась судьба – недаром же он при гадании на первый свой день рождения схватил флейту!

И он, словно полоумный, продолжал играть на этом не вызывающем ни у кого симпатии инструменте. Соседи выразили протест, и тогда он, взяв зурну под мышку, стал уходить играть в рощицу на заднем склоне горы. Поупражнявшись в игре с полдня, он, устав, ложился на откос и разглядывал диковинные, постоянно меняющие форму облака, проплывающие по небу. А потом продолжал играть и играл до тех пор, пока не начинали ныть щеки и не расплывались перед глазами круги. В результате из занятий Иньцая действительно вышел толк: когда его призвали в армию, такое преимущество, как умение играть на зурне, сослужило ему большую службу.

За те два года, что Цзиньцай учился в уездной средней школе старшей ступени, он пережил немало невзгод. Учеба с самого начала давалась ему нелегко, да и базовых знаний не хватало – он сломал всю голову, пытаясь разобраться в физике и математике. Днем он ходил на уроки, а вечерами занимался самостоятельно. Когда в спальне гасили свет, он тайком прятался с учебниками в туалете. Ему докучали мухи и москиты, а резкий запах испражнений так бил в голову, что у него частенько всё начинало плыть перед глазами; несколько раз он чуть не свалился в выгребную яму. На самом деле результат таких занятий не мог быть хорошим; он больше забывал, чем запоминал, а иногда не только не запоминал ничего нового, но и, находясь в таких дурных условиях, забывал уже освоенное. Позже Цзиньцай говорил, что в то время он делал так только для того, чтобы закалить волю, и хоть сейчас это и кажется абсолютной дуростью, но в том возрасте человек с таким происхождением, характером и нравом, как у Цзиньцая, мог легко пойти на такое бесполезное самоистязание.

В итоге Цзиньцай всё же поступил в университет, но не в знаменитый университет, о котором грезил ночами. Его мечта поехать в столицу не осуществилась, и он отправился в один политехнический институт, находившийся к югу от Янцзы.

Иньцай покинул отчий дом на полгода раньше, чем его старший брат Цзиньцай, и отбыл на далекий северо-восток. Первое письмо, которое Цзиньцай получил, отчитавшись о прибытии в университет, было написано его младшим братом Иньцаем. На конверте стоял штамп «Народно-освободительная армия Китая, войсковая часть ХХХ», письмо было запечатано треугольным штемпелем, что напомнило ему о стопочках треугольных карт из папиросных коробок, которые когда-то собирал Иньцай.

Муцай продолжал учиться в средней школе старшей ступени, стал нелюдимым и очень редко общался с одноклассниками; Дун Баошуй даже опасался, как бы его младший сын не стал опять немым. Старшие братья покинули дом – один уехал на север, другой – на юг, и из-за этого Муцай не находил себе покоя. Он страстно хотел уехать, сию же минуту – чем дальше от дома, тем лучше.

12

Перед тем как уехать в университет, Цзиньцай специально несколько раз заглядывал в снабженческо-сбытовой кооператив поселка, прикидываясь, что хочет что-то купить. На самом деле он искал повод повидаться с Гуань Юйлин, но из-за обидного несовпадения он так ее и не застал. Он, говоря обиняками, справился о ней у ее матери, и та сказала ему, что Чернавка недавно вышла замуж, ее муж работает в поселковом зернохранилище. Он рабочий, да еще и с легкой инвалидностью, прихрамывает на одну ногу. В то время рабочие очень ценились, и если девушке из крестьянской семьи удавалось выйти за рабочего, который имел доступ к товарному зерну, то считалось, что она выбилась в люди.

Цзиньцай горевал из-за свадьбы Гуань Юйлин несколько дней подряд и даже иногда плакал по ночам. Он влюбился в Гуань Юйлин еще тогда, когда ему было восемь лет, и все эти годы продолжал тайком ее любить. Он и в среднюю школу старшей ступени, а затем и в университет смог поступить в большей степени только ради того, чтобы снискать расположение Юйлин. Однако он был моложе Юйлин на два года и проявлял свою любовь к ней только в том, что его лицо заливалось краской стыда, сердце билось учащенно, а ладони потели; напрямую же он ей никогда не признавался в своих чувствах. Впрочем, неужто Юйлин не знала, из-за кого он так краснеет, из-за кого у него бьется сердце и потеют ладони? Конечно, знала. Она просто подыскивала себе кого-нибудь с более высоким положением в обществе! Цзиньцай негодовал. Что, она презирает меня? Ну хорошо, посмотрим еще, кто кого! Да, жизнь человека подчинена судьбе! Так частенько говаривал дед. У Юйлин судьба плохая и у меня судьба тоже плохая! Цзиньцай вновь принялся жалеть самого себя, припоминая все горести, что пришлись на его долю с детства, и несколько раз всхлипнув под одеялом.

В университете всё Цзиньцаю казалось необычным: в тех краях круглый год листья были зелеными, не то что на его родине на северо-востоке, где зимой все деревья становились голыми и нигде не было видно даже намека на зелень. В университете Цзиньцая кормили лучше, чем дома, и это радовало его больше всего. Вот только в первое время после прибытия на юг он не мог адаптироваться к местному климату и из-за влажности и душной жары плохо спал по ночам. Кроме того, у многих его приехавших с северо-востока однокурсников из-за непривычных климатических условий вскочили красные прыщи, и Цзиньцая эта участь тоже не миновала. Некоторое время он печалился по этому поводу, но потом постепенно привык, волдыри с его тела исчезли, а кожа перестала чесаться.

В университете Цзиньцай продолжал учиться весьма средне, в первом семестре по академической успеваемости по некоторым предметам он даже попал в самый хвост рейтинга их группы. Но его это вовсе не тревожило, он просто хотел сдавать экзамены как минимум на тройки – главное, чтобы они зачитывались. Больше всего Цзиньцая волновало то, как живет его семья. Он с детства терпел лишения, потому что жили они бедно. А сейчас, хоть ситуация и значительно улучшилась по сравнению с прежними годами и недостатка в пропитании и одежде уже не было, но расходы на обучение в университете всё же лежали на его родителях тяжким грузом. Его второй брат, Иньцай, пошел в армию, ежемесячное жалование его составляло всего несколько юаней, а третий брат, Муцай, всё еще учился в средней школе старшей ступени, и на него тоже приходилось тратить немало денег. Цзиньцай обычно был очень экономным и в столовой брал себе только самое дешевое, но в год ему всё равно требовалось несколько сотен юаней. На первые свои новогодние каникулы он не стал возвращаться домой, чтобы сэкономить на путевых расходах и чтобы отец мог послать ему поменьше денег.

В первый день Нового года Цзиньцай так заскучал по дому, что буквально не мог усидеть на одном месте; он вышел из общежития и пошел бесцельно бродить по университетскому городку. Внезапно перед его глазами будто бы что-то вспыхнуло, а кровь его закипела от какого-то непостижимого восторга. Он увидел мусор. По всему кампусу были расставлены мусорные урны, а еще было отведено специальное место под свалку. Его сердце горячо забилось, он не смог совладать с душевным порывом и припомнил детство, когда он занимался сбором мусора. Он начал расхаживать рядом с урнами и мусорными кучами, пристально изучая таящийся там неизведанный, но в каком-то смысле уже хорошо знакомый ему утиль.

Полдня Цзиньцай потратил на то, чтобы тщательно прочесать весь кампус, и изучил всё, начиная с учебной зоны и заканчивая общежитиями и кварталом, где проживали семьи преподавателей. Кампус был очень большим и производил несметное количество мусора – в каждой урне, в каждой мусорной куче было столько ценностей, которые можно было сдать на переработку, получив за это деньги! Университетский мусор был куда ценнее и богаче того хлама, который очаровывал его когда-то в детстве.

Вечером Цзиньцай лежал в своей кровати и никак не мог заснуть. Он испытывал волнение и восторг.

13

Как раз в тот первый вечер Нового года, когда Цзиньцай ворочался с боку на бок в своем общежитии, гоняя в голове разные мысли, его второй брат Иньцай тоже не мог сомкнуть глаз. Он только что принял участие в новогоднем вечере, который проводился в их роте, и продемонстрировал свое мастерство: сыграл на зурне сольную арию «Ода фениксу» и сорвал овации. «Браво» кричали ему не только его однополчане: даже глава военного округа, который справлял китайский Новый год вместе с младшим составом и рядовыми роты, осыпал его похвалами.

Когда вечер завершился, глава военного округа пожал Иньцаю руку и дружески поинтересовался о том, как его зовут, сколько ему лет, откуда он родом, какое получил образование, здоровы ли его родители. Иньцай взволнованно ответил главе военного округа на каждый вопрос; дикция у него была четкая, а голос звучный – возможно, благодаря тому, что он долгое время упражнялся в игре на зурне, и при разговоре с главой военного округа голос его звучал в том же тембре и тональности, что и исполненная накануне «Ода фениксу». Главе военного округа он очень понравился, и, прощаясь, тот легонько похлопал своей плотной ладонью Цзиньцая по плечу и приободрил его:

– Ага, ага! Хорошо, хорошо! Хорошенько служи, парень! Армия – это и университет, и большой плавильный котел! Стремись к цели, чтобы добиться успеха, закали себя в испытаниях!

Иньцай и командир роты в один голос ответили главе военного округа:

– Не извольте беспокоиться, товарищ глава военного округа! Обязательно оправдаем ваши искренние надежды!

Глава военного округа удовлетворенно покачал головой и спросил с улыбкой:

– Парень, а девушка у тебя есть?

Иньцай покраснел, присутствующие вновь разразились смехом. Командир роты торопливо отдал главе военного округа честь:

– Позвольте доложить, глава военного округа, товарищ Иньцай всеми мыслями погружен в работу и учебу, а о личном думает в последнюю очередь.

– Учеба и работа вовсе не исключают наличия личной жизни! – произнес с серьезным видом глава военного округа. Он повернулся и сказал сопровождающему его командиру полка: – Этот паренек неплох, у него есть многообещающие задатки, их стоит развивать!

Командир полка тотчас же ответил:

– Так точно!

Вернувшись в общежитие, Иньцай раз за разом вспоминал обстоятельства новогоднего вечера, будто бы прокручивал воспоминания на повторе, и с особой тщательностью размышлял над каждой фразой, сказанной главой военного округа при разговоре, боясь, как бы не упустить какое-то ключевое звено. Особенно весомо звучали слова «Этот паренек неплох, у него есть многообещающие задатки, их стоит развивать!» – под их тяжестью Иньцай едва-едва мог перевести дух. Он молча молился в душе небесному владыке, чтобы командир полка и командир роты так же глубоко, как и он, прониклись приказом главы военного округа и поскорее воплотили его в жизнь; он чувствовал, что рано или поздно ему представится шанс. Хотя зимние ночи на севере очень долгие, но однажды всё равно наступает рассвет. Иньцай обнимал и поглаживал зурну под одеялом. Он вновь вспомнил, как родители рассказывали ему про гадание на его первый день рождения, когда ему исполнился год, и он схватил флейту. Возможно, это и правда предрешено, ведь именно из-за той флейты он начал учиться играть на зурне и не исключал возможности, что к этому подтолкнул его перст судьбы. Иньцай с абсолютной уверенностью полагал, что дальнейшая его жизнь будет тесно связана с зурной, то есть с игрой на духовых.

Ближе к рассвету он задремал и во сне впервые увидел бабушку. Когда та умерла, Иньцаю было не больше шести лет. Во сне образ бабушки был очень размытым, она походила и на старушку, и на старичка. Проснувшись, Иньцай удивился тому, что забыл практически все обстоятельства своего сна, но отчетливо помнил последние произнесенные бабушкой слова. Перед тем, как испустить дух, бабушка сказала лишь одно слово, и слово это было «Холодно!». Иньцая невольно пробила дрожь, он выглянул в окно: снаружи царило снежное царство. Эге, так это окно было неплотно закрыто, и пронизывающий северный ветер изо всех сил рвался в комнату через щель между оконными створками, издавая при этом тоненький свист, который напоминал зурну.

Пробивающийся сквозь оконные щели ветер будто напомнил о чем-то Иньцаю. Он торопливо достал из-под одеяла свою ненаглядную зурну, собираясь вволю потешить свою душу игрой.

14

Цзиньцай проворочался в постели целую ночь, впадая то в восторг, то в волнение, то снова в восторг, и к рассвету наконец-то смог кое-что сообразить. Восторг его был сам собой разумеющимся, ведь большинство счастливых моментов его детства были связаны с той мусорной свалкой, что находилась за казармой гарнизона. Сейчас же он обнаружил в своем высшем учебном заведении на далекой чужбине еще большее богатство мусора, чем ему доводилось видеть в детстве, и это разбудило в нем неуемную ребячливость. Кроме того, мусор давал ему реальную возможность решить проблему с расходами на учебу и в то же время облегчить финансовое и моральное бремя, лежавшее на его отце, Дун Баошуе. Это было крайне важно.

Волнение Цзиньцая тоже было очень просто понять: если студент начнет собирать в университете мусор и вторсырье, то пойдут разговоры, что это неприлично, недостойно, невообразимо. И это могло коснуться не только самого Цзиньцая: он пока и вообразить себе не мог, какие последствия может повлечь за собой такое поведение, о какой проблеме оно просигнализирует. Ему казалось, что он осрамится, что его осудят однокурсники, учителя и даже учебная администрация.

В представлении обычных людей мусор – это что-то грязное, но Цзиньцаю он сулил богатство. Собирать или не собирать? Раз за разом Цзиньцай обдумывал этот вопрос, ища доводы в пользу то одного, то другого решения. «Нет, нельзя собирать мусор, – отговаривал он себя, – люди станут на меня коситься, я опозорюсь перед однокурсниками и учителями и может даже спровоцирую большой беспорядок». Но каждый раз, когда в его воображении всплывали те горы мусора, он испытывал какое-то наслаждение. Мусор был для Цзиньцая огромнейшим соблазном, которому невозможно было противостоять.

Он решил оценить обстановку и еще раз всё тщательно обдумать. Сон к нему так и не шел, вместо него ощущалось одно только радостное возбуждение. Ранним утром второго дня Нового года Цзиньцай, с красными от недосыпа глазами, еще раз сделал круг по всему кампусу, а потом разузнал, как за пределами университетского городка обстоят дела с закупкой вторсырья и где расположены точки приема. Кое-какие мелкие перекупщики, принимавшие вторсырье, каждый день разъезжали по кампусу на своих трехколесных тележках.

Цзиньцай сжал зубы и решил рискнуть: «Берусь»! Он решил по возможности действовать втайне, собирать мусор во время новогодних каникул, пока студентов не было – они разъехались праздновать по домам. Он взял парусиновый мешок и начал как ни в чем не бывало расхаживать то там, то тут. Когда ему попадались пивные бутылки, банки с отрывным отверстием или бутылки из-под минералки, он, удостоверившись, что его никто не видит, быстро запихивал их себе в мешок. На то, чтобы набить мешок под завязку, требовалось не так уж много времени. А после он относил парусиновый мешок в ближайший пункт приема вторсырья или к телеге перекупщика, где каждый раз ему удавалось получить за собранный мусор по три – четыре юаня. Для Цзиньцая этот доход был просто огромным.

За зимние каникулы Цзиньцай одной только продажей вторсырья заработал двести шесть юаней, собрав деньги на учебу за целый семестр.

Теперь он знал, как ему поступить; он не хотел отказываться от этого не требующего стартового капитала бизнеса, но и заниматься им тайком, словно вор, тоже был не намерен. Проведя в усиленных раздумьях все каникулы, он набросал у себя в голове план: собирать вторсырье у всех на глазах, с размахом, открыто. В начале нового семестра он обратился к старосте их группы и секретарю комсомольской ячейки и полно изложил свою идею, которую долгое время обдумывал. Он предоставил кадровому составу группы анализ того, в каких условиях живут малоимущие студенты всей их группы, всего курса и всего университета, разъяснил, какое большое значение имеет защита окружающей среды и переработка ресурсов, а также то, какое позитивное влияние окажет совмещение работы и учебы на воспитание боевого духа, на взросление и преуспевание студентов, и выступил с конкретным планом по реализации данной инициативы.

Кадровый костяк группы изучил и обсудил его предложение и в итоге пришел к выводу, что Цзиньцай выдвинул очень ценную идею. Они представили доклад куратору группы и руководству факультета, и те обещали им свое содействие. И вот развернулись грандиозные тематические мероприятия под лозунгом «Ценим ресурсы, защищаем окружающую среду, трудимся и экономим, очищаем души!», в которых приняли широкое участие все учащиеся группы. Главным ответственным за эти мероприятия однокурсники единогласно избрали Цзиньцая.

Дун Цзиньцай стал инициатором этих мероприятий и получил от них наибольшую выгоду. Сначала в деятельности участвовала вся их группа, а потом рамки мероприятий расширились до целого курса и даже университета. На деньги, собранные от продажи вторсырья, удалось оказать материальную помощь многим студентам, чьи семьи испытывали финансовые трудности. А еще они пожертвовали более тысячи юаней на поддержку детей, происходивших из старых освобожденных районов и не получивших образования, и беженцев из районов бедствий.

Все расходы на учебу Цзиньцай теперь оплачивал, зарабатывая сбором мусора. Он не только не брал денег у родителей, но еще и, учась на третьем курсе, отправил на Новый год своему отцу, Дун Баошую, шестьдесят юаней, объяснив в приложенной записке, что заработал их, совмещая работу с учебой.

В тот год Дун Цзиньцай удостоился почетного звания «передовой студент всей провинции, совмещающий учебу с работой» и получил вознаграждение – двести юаней.

15

Пока Цзиньцай в университете с энтузиазмом собирал мусор, а Иньцай в армии с воодушевлением играл на зурне, третий брат, Муцай, решительно подал заявку на досрочное участие в едином государственном экзамене.

Начиная с их набора, срок обучения в средней школе старшей ступени увеличивался с двух до трех лет. Муцай не хотел больше сидеть дома и слушать ворчание своих родителей, он решил пораньше покинуть дом и пораньше начать работать.

Муцай планировал поступить в училище, университет он не рассматривал. Он не хотел видеть, как его родители с удрученным видом, тяжело вздыхая, тревожатся о том, как им оплатить его обучение; если поступать в университет, то придется учиться как минимум четыре года, а училище можно закончить за три года, а потом начать зарабатывать и содержать семью, не завися больше от отца.

Муцай всё никак не мог отделаться от того удара, который нанесли его психике старые ржавые плоскогубцы, которые он схватил во время гадания на день рождения. Он сказал Дун Баошую:

– Пап, давай не будем идти против судьбы, мой удел – быть рабочим и заниматься физическим трудом, не надо больше ерепениться. Дедушка часто говорит: «Каждый сверчок знай свой шесток»; так вот я – сверчок, и мой шесток – это училище, я не хочу гнаться за журавлем в небе и поступать в университет. К тому же если я пойду в училище, мы сэкономим деньги, в университетах плата за обучение чем дальше, тем больше, даже если мы всё свое имущество распродадим, всё равно столько не соберем. Так что я в этом году буду поступать в училище!

Дун Баошую изначально не хотелось, чтобы Муцай уезжал учиться в университет; он хотел, чтобы хоть кто-нибудь из сыновей остался рядом с ним. В училище Муцай мог учиться на год меньше, поэтому отец не стал протестовать. За два этих года двое его сыновей разлетелись из родового гнезда кто куда, и теперь он чувствовал в душе неприятную пустоту и ждал, когда сыновья, наконец, вырастут, когда из них выйдет толк, но не успел и глазом моргнуть, как дети разъехались, кто на север, кто на юг, и его это расстраивало.

– Эх, взрослым детям отец не указ, молодежи до старшего поколения дела нет, пусть уж будет по-ихнему! – Он согласился на то, чтобы Муцай поступал, как знает.

На самом деле была еще одна причина, по которой Муцай хотел годом раньше поступить в училище. В те два года, что Муцай учился в городской средней школе старшей ступени, он влюбился в одну девушку. Эта девушка закончила неполную среднюю школу и работала клерком в городском книжном магазине «Синьхуа». Она была юной и очаровательной, разговорчивой и улыбчивой; когда Муцай пришел в книжный магазин покупать сборники упражнений, он влюбился в нее с первого взгляда. Муцай отличался от своего старшего брата Цзиньцая: влюбившись, он сказал об этом девушке напрямую, да еще и беззастенчиво похвалил ее красоту и сексуальность. Хоть девушка и отличалась великодушием, ей редко попадались нахалы, которые при первой же встрече начинали оказывать ей знаки внимания, и такие люди, как Муцай, ей не нравились; она даже подумала, что он какой-то хулиган.

С тех пор, как Муцай повстречал эту девушку, он целыми днями не находил себе места, практически ежедневно ошивался в книжном магазине, проводя там всё свое время, свободное от занятий. Не прошло и двух недель, как он пригласил девушку в кино, на прогулку, в парк. Он и сам понимал, что нельзя больше медлить: даже если он проучится в средней школе старшей ступени не три года, а четыре или пять, толку всё равно не выйдет, а о поступлении в университет нечего и мечтать.

К тому же даже если он и поступит в университет, то еще неизвестно, в какой дальней дали он будет расположен, а после окончания университета его могут отправить по распределению в Тибет, в Синьцзян, на Хайнань – а как он тогда ее потом разыщет? Нет уж, Муцай в душе уже принял твердое решение, что в этой жизни женится только на ней. Он уж как-нибудь обойдется училищем, выберет то, что находится в их провинции. Идеально вышло бы, если, окончив учебу, он вернулся бы в уездный город. Главное – быть с ней рядом, а чем при этом заниматься – всё равно.

Девушка тоже боялась, что Муцай ее поматросит и бросит, часто заводила эту песню при разговоре и всё повторяла, что если Муцай поступит в университет, то там наверняка влюбится в другую, а ее бросит. Муцай, отчаянно жестикулируя, сыпал в ответ страшными клятвами, до того пугая девушку, что та зажимала ему рот.

Муцай, как он сам того и хотел, поступил в провинциальный педагогический техникум, который позже переименовали в высшее училище, и выбрал факультет китайского языка. Он обучался педагогике, во-первых, из-за того, что его семья была стеснена в средствах, а во-вторых, из-за влияния, которое оказал на него в младших классах учитель грамоты Янь Большой Рот. Когда ему было семь – восемь лет, он частенько забирался на окно того класса, в котором занимался его старший брат, и тайком слушал лекции Яня Большого Рта, а стихотворение «Старый торговец углем» излечило его от заикания и даже оказало влияние на всю его жизнь. И то, что он выбрал факультет китайского языка, тоже имело отношение к «Старому торговцу углем».

Получив извещение о зачислении, Муцай, исполненный огромной радости, вернулся домой, чтобы сообщить об успехе. Он приблизился к дедушкиному уху и сказал:

– Твой внук принял участие в государственных экзаменах и стал победителем, его теперь ждут великие дела!

Отец спросил:

– Куда ты поступил? Дорогое там обучение?

Муцай поднял голову и сказал:

– Отец, не волнуйся! Твой сын чтит старших, он тебя не разорит, я поступил в педагогический! Будут бесплатно кормить, бесплатно учить, бесплатно в общежитии держать, ни копейки не потратим, я свободен от оплаты обучения!

Дун Баошуй недоверчиво попрекнул его:

– А ты знаешь, где бывает бесплатный сыр? Ишь, бесплатная еда, бесплатное жилье, бесплатное обучение! Как по мне, так ты – идиот!

16

У Иньцая, который прославился в армии своей игрой на зурне, появлялось всё больше и больше возможностей себя проявить. Он начал выступать на новогоднем вечере роты и дошел до фестиваля художественной самодеятельности всего военного округа.

Сначала Иньцай выступал в полку, потом – в штабе дивизии, а потом – в армейском корпусе. Выступая в полку, он представлял свой батальон, выступая в диви зии – полк, выступая в армейском корпусе – дивизию. В конце концов он от лица всего армейского корпуса принял участие в фестивале художественной самодеятельности военного округа.

Иньцай провел среди низшего армейского состава не более трех лет, и на протяжении этих трех лет его многократно отправляли для общих репетиций в полк и дивизию. Впоследствии он по несколько раз в год давал низшему составу утешительные концерты, но проводил там очень короткое время, никогда не задерживаясь больше, чем на несколько дней. К тому же артистов из отряженного руководством художественного ансамбля считали в роте гостями, поэтому условия питания и проживания им предоставлялись куда лучше, чем простым солдатам. Больше Иньцай не видел во сне бабушку и не слышал, как она кричит: «Холодно!»

При смотре роты, который осуществлял глава военного округа, через три года после тех новогодних праздников, что Иньцай провел с солдатами и офицерами, он получил еще одну возможность продемонстрировать свои таланты. Ему посчастливилось участвовать в фестивале художественной самодеятельности низшего армейского состава, который проводился в округе. Глава военного округа, послушав концерт, в дружеской атмосфере побеседовал со всеми артистами. Когда глава военного округа приблизился к Иньцаю, юноша отдал честь и взволнованно сжал обеими руками ту мягкую и тяжелую ладонь, что когда-то хлопала его по плечу. С искренней любовью он устремил взгляд на доброе лицо главы военного округа и, не упустив подходящего момента, громко доложил:

– Боец Дун Иньцай крепко помнит ваши наставления, упорно тренируется и служит Отечеству!

Но этот намек не смог тотчас же пробудить в главе военного округа нужные воспоминания. На несколько минут глава погрузился в размышления, а потом осведомился у стоявшего рядом старшего офицера:

– Кто этот сорванец? Что-то я его не помню.

Этот офицер как раз когда-то встречал вместе с главой военного округа Новый год в роте Иньцая, и его поразительная память открыла Иньцаю новый путь для дальнейшего развития. Старший офицер в деталях напомнил главе военного округа о той трогательной сцене, которая произошла, когда они тремя годами ранее встречались с солдатами роты под Новый год, и еще раз представил ему товарища Дун Иньцая. Глава военного округа очень обрадовался и по просьбе Иньцая еще и сфотографировался с ним вместе на память. Глава военного округа вновь положил свою мягкую руку на плечо Иньцая и сказал сопровождавшим его кадровым офицерам:

– Хорошо, хорошо, хорошо! Вот таких отличных бойцов мы и должны воспитывать! Весь наш кадровый состав должен уметь обнаруживать и тщательно развивать таланты, смело использовать таланты, мне вот кажется, что это малый – на редкость талантлив! Его зовут Дун Серебро, но при этом он такой скромный! Почему тебя не назвали «Дун Золото»?

– Позвольте доложить, товарищ глава военного округа: потому что моего старшего брата зовут Дун Цзиньцай! – громко ответил Иньцай. Все покатились со смеху.

Глава военного округа сказал:

– Хорошо, хорошо! И золото, и серебро – это национальные богатства! Хорошенько трудись, побольше учись, стремись к еще большим успехам!

Иньцай не забыл наставлений главы военного округа и за последующие десять с лишним лет прошел курс средней школы старшей ступени и еще был на три года отправлен учиться в военную академию.

Теперь Дун Иньцая уже повысили до звания майора, и он работал замдиректора художественного ансамбля военного округа. Он женился, взял в жены племянницу того самого главы военного округа, которая работала бухгалтером в военном госпитале. У них родилась дочка, которую назвали Яфэй; при гадании на первый день рождения она схватила стетоскоп.

Иньцай сказал:

– Это хорошо, пусть будет врачом, как ее мама.

Жена в ответ закатила глаза и недовольно буркнула:

– Да я бухгалтер, а не врач!

Иньцай хотел было огрызнуться: «Но ты же всё равно работаешь в больнице!», но успел сдержать свои слова. Он знал, что у его жены дурной характер, она то и дело пыталась вывести его на чистую воду, говорила, что он примазался к успехам ее дяди, и при каждой ссоре язвительно бросала: «Да ты только и умеешь, что на дудке дудеть!»

В глубине души Иньцай понимал, что под этим она подразумевает не только то, что он играет на зурне, но и то, что он подхалим. Такова уж женская натура! Так он частенько утешал себя, прощая жену.

17

Цзиньцай учился и собирал мусор; за этими занятиями пролетели четыре года. На третьем курсе Цзиньцай стал начальником университетского центра обслуживания студентов, совмещающих работу и учебу, и не только мобилизовал учащихся собирать вторсырье, но и привлек малоимущих студентов к санитарно-гигиенической уборке университетских аудиторий, студенческих общежитий, общественных туалетов и столовой. Он также учредил газетный киоск, с доходов которого шли деньги на финансовую поддержку малоимущих собратьев, и снискал похвалу однокурсников и университетской администрации.

По сравнению с жизнью тех, кто которые просто учился, студенческие годы Цзиньцая были более богатыми и результативными. В его выпускной характеристике написали, что он «закалил волю, овладел навыками, завел друзей, получил хорошие отзывы, получил почетное звание». Единственное, о чем в характеристике не говорилось, так это о том, что он еще и заработал приличную сумму денег. Накануне выпуска Цзиньцай тщательно подсчитал, сколько их у него, и вышло, что за три с половиной года он накопил целых десять тысяч юаней, превратившись в самого настоящего «богача десятитысячника». Еще одним достижением Цзиньцая, о котором не упомянули в его характеристике, была любовь. Свою любовь Цзиньцай подобрал на свалке. Несмотря на то, что эти слова звучат несколько странно на первый взгляд, это действительно было так.

Это случилось на третьем курсе, в один ясный солнечный день. В то время Цзиньцай был уже ответственным за центр обслуживания студентов, совмещающих работу и учебу; его должность изменилась, известность выросла, и теперь он уже редко собственноручно рылся в урнах и мусорных кучах.

Однажды, возвращаясь в общежитие с вечерних самостоятельных занятий, он проходил мимо восточной стены аспирантского корпуса, и его внимание привлекли расставленные в рядок новенькие мусорные урны. Он непроизвольно замедлил шаг. Такая привычка была у Цзиньцая с детства: стоило ему только увидеть мусор, как его тут же наполняли теплые чувства. В эту минуту он, сам не осознавая, что делает, подошел к мусорной урне, автоматически снял с нее крышку и увлеченно поворошил внутри палкой. В свете придорожного фонаря он заметил продуктовый пакет из красного полупрозрачного целлофана, который был тщательно завязан. Внутри пакета лежал не обычный мусор. Он потыкал в него палкой, пакет порвался, и из него показалась аккуратная стопка писем. Цзиньцай, загоревшись любопытством, вытащил весь пакет наружу и сел с ним под одним из ближайших фонарей.

В том целлофановом пакете лежали сорок с лишним писем; некоторые из них были открыты, некоторые – запечатаны. Цзиньцай достал наугад одно из уже открытых и с большим интересом принялся читать. Это было любовное письмо, которое написала своему парню девушка по имени Я Цзюань. В письме она жаловалась на то, как тоскует по своему возлюбленному, распространялась о своей вечной любви, а еще временами нападала на любимого с упреками; слог письма был таким слащавым и волнующим, что у Цзиньцая гулко забилось сердце и запылало жаром лицо.

Цзиньцай впервые в своей жизни читал любовное письмо; за те три года, что он учился в университете, он ни с кем не встречался. Помимо мусора, все остальные его мысли были только о Гуань Юйлин, которая вышла замуж за хромого. Однажды он написал ей письмо, но потом счел, что это слишком опрометчиво, да к тому же бесполезно. Когда на втором курсе Цзиньцай приехал домой на новогодние каникулы, он тайком от своих домашних сбегал в снабженческо-сбытовой кооператив повидаться с ней. После замужества Гуань Юйлин стала выглядеть изможденной и была уже не той, какой помнил ее Цзиньцай. Долгое время после этого Цзиньцай раскаивался в своем поступке, считая, что не следовало ему на нее смотреть. Его детский идеал был утрачен, душа его омрачилась.

Несмотря на то, что Цзиньцай держал в руках любовное письмо, которое написала незнакомая ему, чужая девушка незнакомому же, чужому парню, он буквально упивался им. Он прочитал все открытые и еще запечатанные письма практически на одном дыхании. Он волновался, вздыхал, лил слезы и в конце концов разразился бранью.

Цзиньцай связал содержание всех этих писем воедино, и в его воображении они сложились в цельную историю любви. Главную героиню истории звали Я Цзюань, а главный герой обозначался инициалами КХ, может быть, его звали Кай Хун или Кай Хан (хотя, по мнению Цзиньцая, ему больше подошло бы имя Мерзавец). Я Цзюань и КХ вместе учились в средней школе. Они были из тех пар, кого посетила ранняя влюбленность. Изначально их связывали очень хорошие чувства, но после того, как КХ окончил университет и поступил в аспирантуру, он внезапно без обиняков предложил Я Цзюань «расстаться». Дело было в том, что КХ полюбил другую. Я Цзюань страшно страдала, и поскольку она не могла так сразу смириться с этим жестоким ударом, долго еще писала письма с мольбами и жалобами. Их отношения уже успели зайти очень далеко, ради КХ Я Цзюань сделала как минимум два аборта. Но КХ твердо решил с ней расстаться, относился к Я Цзюань очень холодно, редко отвечал на письма, а если и отвечал, то очень коротко, без какого-либо раскаяния. Судя по тому, что он выбросил стопку этих писем в урну (причем многие письма даже не были распечатаны), Цзиньцай пришел к выводу, что все старания Я Цзюань были тщетны.

Когда он дочитал эти письма, оставалось уже совсем недолго до рассвета. Цзиньцай испытывал какую-то необъяснимую печаль; он вспомнил Гуань Юйлин, и ему казалось, что Я Цзюань выглядит точно так же, как и Гуань Юйлин во времена его детства. Он решил написать этой незнакомке Я Цзюань письмо, постараться по возможности утешить ее и успокоить ее раненое сердце.

Впервые за всю свою жизнь Цзиньцай написал нечто выразительное. Его «любовное письмо от третьего лица» было написано с неподдельной искренностью, трогательно и патетично. В нем не было ничего наиг ранного или фальшивого; Цзиньцай честно и во всех деталях поведал Я Цзюань о том, как обнаружил эти письма в мусорной урне, а также бесхитростно изложил свое собственное мнение по этому делу. В заключительной части письма он еще процитировал слова из многочисленных популярных песен того времени, чтобы приободрить ее, и выразил надежду, что она «не будет слишком мягкосердечной», не станет «одиноко лить слезы до зари», потому что «глупо ждать, ничего не дождешься», и поэтому «будь как будет, нет смысла о нем думать» и всё в том же духе. Он не знал, сможет ли это укрепить волю Я Цзюань, но, пока писал это послание, он множество раз, растрогав сам себя, начинал содрогаться от рыданий, и письмо его было мокрым от слез.

18

Отправив письмо, Цзиньцай начал немного сожалеть о своем поступке. Он казался себе одновременно и смешным, и глупым. Он волновался, что Я Цзюань ответит ему на письмо или даже явится к нему сама. Он воображал себе всяческие варианты завершения этой истории, и все они были очень драматичными. В своем воображении он представлял сам себя в почтенном возрасте, видел себя героем, который проходит огонь и воду, чтобы спасти слабую женщину, чьи чувства оказались растоптаны.

Но пустых мечтаний Цзиньцаю было недостаточно, и он, собрав нескольких хороших товарищей, обманом заманил того КХ в безлюдное место за пределами университетского городка и свирепо избил, заставив написать Я Цзюань письмо с извинениями.

Прошло почти два месяца, когда Цзиньцай получил ответное письмо Я Цзюань. Он был и рад, и испуган, и долго медлил, прежде чем наконец-то осторожно распечатал конверт. В письме девушка сначала вежливо выразила ему благодарность, а затем крайне строго отчитала Цзиньцая и его приспешников за то, что они совершили злодеяние, избив ее друга, и предупредила Цзиньцая, чтобы он не лез не в свое дело.

Цзиньцай был так пристыжен, что хотел провалиться под землю от стыда. Он ненавидел себя за то, что пошел на поводу у минутного порыва. Да ну ее, она получила по заслугам! Тем вечером Цзиньцай впервые в жизни один выпил целую бутылку пива, а потом повалился на кровать и захрапел. А когда проснулся, из его сознания уже исчез образ, скомпилированный из черт Гуань Юйлин и Я Цзюань.

Прошло еще с полгода, и как раз тогда, когда Цзиньцай был занят поисками работы, он получил еще одно письмо от Я Цзюань. К письму была приложена ее фотокарточка. И это письмо вновь затащило Цзиньцая в омут чувств.

В письме Я Цзюань призналась в симпатии к Цзиньцаю. Она писала, что была девушкой, от которой отвернулась любовь, что ее, подобно ее любовным письмам, выкинули в урну, что она чувствовала одиночество и отчаяние. Она просила Цзиньцая простить ей невежливость, которую она продемонстрировала в предыдущем письме, благодарила его за снисходительное к ней отношение и говорила, что готова сделать его своим названным старшим или младшим братом (ей пока был неизвестен реальный возраст Цзиньцая), и ее бы полностью устроило уже то, что они могли бы стать простыми друзьями по переписке.

Это письмо вновь разбудило тлеющее чувство в глубине души Цзиньцая. И он без всяких колебаний написал Я Цзюань наполненное радостным волнением ответное письмо. Он выражал всяческие соболезнования в связи с той бедой, в которую она попала, крайне высоко оценивал ее признание и с большим вниманием изучал ее смеющееся лицо на фотографии. Она показалась ему невероятно красивой – настолько, что он засунул фотографию в нагрудный карман своей рубашки и бессчетное количество раз вынимал ее оттуда, чтобы тщательно рассмотреть, да еще и расплывался при этом в глупой улыбке. Их переписка становилась всё более оживленной, а отношения – всё более близкими. Когда Цзиньцай окончил университет, он решительно отказался от изначальных намерений вернуться на работу в родную провинцию и отправился в город, где жила Я Цзюань.

Собирая вторсырье, подбирая мусор, Цзиньцай получил прибыль, обрел счастье и даже отыскал путь к самореализации. При распределении выпуска он принял решение заняться самостоятельной предпринимательской деятельностью и сделать сбор мусора делом всей своей жизни. Когда он поведал об этой мечте своим соседям по общежитию, те единогласно сочли, что Цзиньцай приобрел пагубное пристрастие к мусору, и принялись уговаривать его отказаться от необдуманного порыва посвятить всю жизнь его сбору – так, будто бы убеждали его бросить наркотики.

Цзиньцай решил отказаться от своей идеи: ему показалось, что он не сможет противостоять напору глупых людских предрассудков. Не то что посторонние, но даже его дед, родители и младшие братья не смогли бы принять этот «абсурдный» выбор.

Цзиньцая распределили работать на машиностроительный завод, который находился в городе, где жила Я Цзюань. Новая должность вполне соответствовала его специальности. Он наконец-то увиделся с Я Цзюань, и уже совсем скоро они зарегистрировали свой брак. Из-за того, что их предприятие не давало необходимую производительность, а в руководстве царил хаос, Цзиньцай, потерпев два года, в итоге всё же топнул ногой и уволился с работы. Он вернулся к своему изначальному призванию и продолжил заниматься сбором и утилизацией разного хлама.

В связи со своей прирожденной любовью и неутолимым интересом к мусору Цзиньцай еще при увольнении принял решение стать достойным «королем вторсырья». На десять тысяч юаней, которые он накопил за время учебы в университете, и деньги, заработанные за два года, он открыл небольшую фирму и начал с малого – сначала занялся сбором утильсырья и постепенно сформировал колоссальную компанию мусорщиков. Собранный утиль он, рассортировав, продавал нуждающимся в сырье предприятиям и зарабатывал на разнице. Спустя еще несколько лет Цзиньцай поднакопил капитала, набрался интересного опыта и организовал несколько заводов, занимавшихся переработкой утильсырья.

Теперь Цзиньцай превратился в председателя правления и генерального директора концерна «Цзиньцай», занимающегося вторичным освоением утильсырья. Под его началом работали несколько тысяч сотрудников, сеть филиалов его компании охватывала всю страну, даже в пригороде Пекина было одно основанное им предприятие, которое занималось исключительно приемом, измельчением и переработкой бутылок от минеральной воды и производило разноцветную ходовую продукцию – оптоволокно. Цзиньцай стал передовиком труда в своей провинции и членом муниципального НПКСК; он носил хорошо сшитый костюм, ездил на роскошном автомобиле и выглядел, как «большая шишка». Посмеиваясь над собой, он говорил, что у него судьба такая – собирать мусор: стоит ему только увидеть какой-нибудь хлам, как он сразу же страшно радуется и поэтому весь век свой собирается коротать с утилем и мусором.

Его жена Я Цзюань при этих словах сердилась и начинала допытываться:

– Это кто это мусор? Это кто это утиль? Ты с кем век коротать собрался – с мусором или со мной?

Цзиньцай поспешно объяснялся с заискивающей улыбочкой:

– Да нет особой разницы, нет разницы!

Тогда его жена еще сильнее входила в раж:

– Как это нет разницы? Что, между мной, утилем и мусором нет разницы?!

– Я не имел этого в виду, это ты сама себя накручиваешь, тебе бы только придраться. Ай, да что ж у тебя за бзик такой! – сердито говорил Цзиньцай.

У Цзиньцая и его супруги родился мальчик, а когда сыну исполнился год, они предложили ему выбрать одну из предсказывающих его будущее вещей, разложив их на кровати.

Я Цзюань сказала:

– Да что же за средневековые суеверия тебе в голову втемяшились? Разве может это гадание быть точным?

Цзиньцай сказал:

– Оно очень точное! Я при гадании схватил книгу и в итоге учился в университете.

Его жена ответила:

– Да какая уж тут точность! Ты хоть в университете и учился, а всё равно теперь мусор собираешь.

Цзиньцай сказал:

– Книга, которую я тогда схватил, была без корешка и обложки, вся потрепанная, ее одновременно можно было назвать и книгой, и мусором, поэтому я и в университете учился, и мусор собирал, вот как гадание точно работает!

19

Проучившись в педагогическом училище всего три года, третий брат, Муцай, был направлен преподавать грамоту в среднюю школу уездного города – именно о такой завидной должности он и мечтал.

Сразу же после выпуска он без отлагательств женился на той девушке из книжного магазина «Синьхуа». Они не стали приглашать гостей и устраивать застолье, только раздали родственникам и близким друзьям немного конфет. Муцай сказал:

– Никто не станет надо мной насмехаться, ведь я только закончил учебу, еще не заработал никаких денег, голодранец, даже деньги на покупку свадебных конфет моя жена дала!

Шесть лет Муцай преподавал в средней школе и был чрезвычайно доволен своей работой и женой, каждый день проводил в безграничной радости и никогда ни о чем не печалился. Когда-то он был «маленьким немым», «маленьким заикой», а теперь превратился в оратора с отличной дикцией. На все крупномасштабные мероприятия, которые устраивали в школе, будь то олимпиада или вечер встреч, его приглашали ведущим или комментатором.

Два года назад городская радиостанция проводила набор радиоведущих, и учителя из школы подбили Муцая попробовать свои силы. Муцай с легкостью согласился и сказал:

– Ну хорошо, попробую! Если меня не примут, то это станет непоправимой утратой для слушателей всего города, а если примут, то непоправимый урон понесет наша школа, а я в любом случае ничего не потеряю!

Пройдя несколько отборочных этапов, Муцай действительно был принят на эту работу. Его отец, Дун Баошуй, волновался за сына:

– Смотри, как бы ты, разволновавшись, вновь заикой, как в детстве, не стал. Что, разве другой работы нет, кроме как языком чесать?

Муцай сказал:

– Ты-ты-ты-ты, с-с-с-старик, не-не-не-не не волнуйся п-п-п-п-почем зря! По-по-по-посмотри, разве я н-н-н-н-не складно болтаю? Ра-ра-ра-разве похож я на за-за-за-заику?!

Дун Баошуй так расхохотался, что едва не поперхнулся, и, подняв чашку с чаем, припугнул сына:

– Ах ты ма-ма-ма-малец, всё шу-шу-шу-шутки шутишь, смо-смо-смо-смотри, как бы я в тебя ча-ча-ча-чашкой не швырнул!

Дед был глухим и не понимал, о чем разговаривают отец с сыном. Увидев, как его сын, Дун Баошуй, жестом показывает, что швырнет во внука чашкой, он положил палочки на стол и громко прикрикнул:

– Чего вы ссоритесь, как увидитесь, так сразу ссоритесь! Беспутные дети!

Муцай, держась за живот от смеха, сказал:

– Ха-ха, теперь-то я, наконец, понял, почему стал заикой. Оказывается, это наследственность, мой отец тоже заика, он долгие годы скрывал это, а я и не заметил!

Мать Муцая сказала:

– Заиканию он у тебя научился. Ты всегда умел рассмешить отца, а теперь, к старости, еще и заикой его сделал. Хватит вам, а то дед уж и есть отказался, палочки отложил, хорошо еще, что в ноздри их себе не засунул! – И они вновь расхохотались, потому что, когда Муцай в пять лет произнес свое первое слово, дедушка был так ошеломлен, что угодил палочками для еды себе в нос.

Позже радиостанция направила Муцая на повышение квалификации в институт радиовещания, и теперь он официально работает радиоведущим, ведет передачу «О том, о сем». С тех пор как Муцай начал вести передачу, Дун Баошуй ежедневно разгуливает везде с транзистором и говорит каждому встречному:

– Это мой сын говорит, этот малый сначала заикой был, а теперь – вот, послушай – ни капельки не заикается, очень бойко говорит!

20

Первой весной нового века в поселке Дунцзягоу произошло редкостное событие. Это событие многих потрясло, включая даже руководство города и уезда.

Трое братьев из семьи Дун – Цзиньцай, Иньцай и Муцай – из-за этого редкостного события одновременно приехали на свою родину Дунцзягоу с женами и детьми. Впервые за последние десять с лишним лет вся семья собралась не в связи с каким-то праздником.

Дун Баошуй сказал детям:

– Скажите, разве это не удивительно? Каких только чудес на свете не случается! Помните, дедушка говорил, что мы – не коренные жители поселка Дунцзягоу, что в Дунцзягоу прежде жила еще одна семья по фамилии Дун, последние представители их рода покинули эти места восемьдесят или девяносто лет назад? Так вот, эта семья Дун теперь вновь вернулась обратно. И как вы думаете, откуда? Издалека, из Америки!

Дун Баошуй продолжил рассказ:

– На днях к нам домой пришел парень с пшеничными волосами и черными глазами, примерно вашего возраста. Его сопровождал глава уезда, а за ними еще следовала толпа людей, некоторые из них были с камерами. У того молодого человека высокий нос, белая кожа, не то иностранец, не то китаец, и не понять, какой он национальности. Бормочет себе что-то не по-нашему, ни слова по-китайски не знает! Кадровый работник из уезда сказал, что он – родом из нашего поселка Дунцзягоу, восемьдесят с лишним лет назад его прапрадед уехал в Америку. Его дед поведал ему, что его дом – в Китае, и место это называется Дунцзягоу. И вот он приехал, чтобы побывать на родине!

– А к нам это какое имеет отношение? – с любопытством спросил Цзиньцай.

– Так мы же фамилию Дун носим. В Дунцзягоу только одна семья с такой фамилией. Вот он и счел по ошибке, что мы – его родственники. На самом деле наша изначальная фамилия не Дун, мой дед мне рассказывал, что мы перебрались в эти места из Шанхая. И уже в то время это место звалось Дунцзягоу, а мы просто взяли фамилию в честь названия поселка. Но мы не должны прикидываться его родственниками, нечего нам к нему примазываться! – серьезно предостерег детей Дун Баошуй, а после спросил: – Но почему я попросил вас приехать? Во-первых, потому что тот иностранец, то есть житель Дунцзягоу, которого занесло в Америку, хочет с вами повидаться, во-вторых, потому что в апреле сыну Муцая как раз исполнится год, и я хочу заодно устроить для малыша гадание по случаю дня рождения. Это не суеверие, я хочу порадовать вашего деда, ему уж недолго жить осталось, пусть на правнуков и правнучек посмотрит.

На следующий день поутру тот эмигрант из Дунцзягоу вновь пришел в дом Дун Яньшэ и Дун Баошуя. Он был твердо уверен в том, что семья Дун – его родственники, говорил, что городок, в котором он живет в Америке, тоже называется Дунцзягоу – в этом местечке когда-то обосновался его прапрадед. Это вновь вызвало всеобщее любопытство. Муцай попросил его написать название этого американского Дунцзягоу, и тот паренек аккуратненько вывел по-английски: “Downtown”. Это произвело такой эффект, как будто на Новый год хлопушку с двумя зарядами взорвали.

За обедом велись оживленные разговоры, и чем больше все болтали, тем сильнее сближались, а когда иностранец узнал, что Цзиньцай занимается использованием и освоением вторичных ресурсов, он воодушевился еще сильнее. Оказывается, этот проживающий в Америке выходец из Дунцзягоу тоже занят в сфере защиты окружающей среды, его компания обладает большой мощью и влиянием в международном сообществе. Он тотчас же заявил, что желает сотрудничать с Цзиньцаем, инвестировать деньги в Китай. Городское руководство тоже сразу же заявило, что предоставит ему льготную поддержку. В конце встречи все сделали много фотографий.

Вечером того же дня, пока не успело стихнуть всеобщее воодушевление, семья Дун устроила торжественное традиционное представление – гадание по случаю дня рождения. Муцай обзавелся ребенком позднее, чем его старшие братья, только в тридцать с лишним у него родился первенец. Вещи вновь решили разложить на печи прадеда, вот только вопрос, что же выбрать для гадания, вновь вызвал споры.

Муцай сказал:

– Да мне всё равно, главное, плоскогубцы не класть!

Дун Баошуй понял ход мыслей своего сына и сказал:

– В том году нечего было положить хорошего, плоскогубцы казались хорошим выбором, всё лучше, чем навозные вилы на печь громоздить.

Цзиньцай сказал:

– Разложите дедушкины золотые и серебряные драгоценности, что бы ребенок ни выбрал, его будет ждать хорошая судьба.

Иньцай добавил:

– И игрушечный пистолет моей дочурки тоже положим, может, этот малый в будущем военным станет.

В итоге на печи разложили шесть вещиц: писчую кисть, флакон духов, счеты, весы, игрушечный пистолет и банкноту номиналом сто юаней. Дедушка Дун Баошуй усадил внука на середину печи. Малыш поглядел туда, посмотрел сюда, поползал по печи, не зная, за что ухватиться, и в конце концов одной рукой сжал пистолет, а другой – банкноту, рассмешив всю семью.

Цзиньцай сказал:

– А малыш-то силен, сразу обеими руками взялся за дело, обе руки у него крепкие!

Иньцай сказал:

– Вот я так и знал, что он вырастет и станет военным, будет с оружием в руках защищать закрома родины!

Муцай возразил:

– Да ладно, мне что-то кажется, что мой сын на грабителя банка похож – смотрите, какое у него свирепое выражение лица!

Жене Муцая такие речи были не по нраву, она торопливо взяла сына на руки и сказала:

– Ерунду твой папа мелет, ну зачем только каркает! Когда мой сын вырастет, он откроет банк.

– Правильно, не важно, будет он грабить банки или откроет банк, в любом случае будет при деньгах! – из-за ворот донесся голос дурака Ся, который, состарившись, больше не мог собирать в ведра навоз и теперь слонялся от двора ко двору, прося подаяние.

Необычное интервью

1

Присаживайся, но вообще-то не стоит сильно радоваться и волноваться! Раз уж я согласилась дать тебе интервью, то не стану просто так тебя прогонять. Знаю, что такая известная красавица, как я, пользующаяся общим вниманием, способна стать непреодолимым соблазном для любого мужчины-журналиста. Я способна войти в ваше безрадостное положение: будь у тебя хоть какой-то другой путь найти себе пропитание, ты не пошел бы в эту профессию. Я постараюсь полностью удовлетворить твое любопытство и без утайки выложу начистоту все личные секреты. Так что, будем здесь сидя разговаривать или приляжем поболтать на кровать?

Ладно, я отношусь с пониманием к твоим привычкам, побеседуем сидя, чинно-благородно. Да ты не зажимайся, я не сомневаюсь в твоем эстетическом вкусе и высокой морали. Ты такой же, как другие журналисты, которые всегда восхищенно пялятся на меня. На самом деле в глубине твоей души тлеет и разгорается огонь страсти, ведь нет на свете непохотливых мужчин, кроме разве что тех, у кого там, ниже пояса, что-то пошло не так. Я способна довести до исступления восьмидесятилетнего старика – так, что он потом будет бредить мной, как горячечный. Разве может женщина именоваться женщиной, если она не может пробудить в мужчине желание?! Я – одна из особенно редких, обворожительных красавиц; ни один мужчина не может устоять передо мной и сопротивляться силе моего обаяния, которая сражает наповал. Я смотрю, у тебя лоб покрылся испариной, давай-ка снимай с себя лишнюю одежду. У меня здесь жарко, взгляни, как я легко одета. Если только не жду визита журналиста, я всегда хожу по дому голышом: понимаешь, с моей дьявольски стройной фигурой носить даже роскошную одежду – это преступление против красоты.

О себе я уже всё во всех подробностях рассказала в блоге. Поэтому не стоит кривить душой, дружочек: сегодняшний твой визит вызван исключительно твоим желанием посмотреть на меня. Твои намерения вполне прозрачны. Когда интервью закончится, я дам тебе автограф. Где мне расписаться? У тебя на трусах или, может быть, на твоем лице? Впрочем, это зависит от того, как ты себя проявишь. Смотри у меня, ты должен ценить этот редкий, удивительный шанс!

С чего начать мою повесть? Пожалуй, начну с начала! Быстро сказка сказывается, да небыстро рассказывается о том, как я родителей лишилась. Вот что, давай я в хронологическом порядке буду выкладывать тебе всё, чтобы ты узнал о моих истинных, добрых и прекрасных качествах: прямо и коротко я раскрою тебе душу. Многие добрые и прекрасные слова уже поистрепались, став пошлыми, но я не могу подобрать сходу более модные, передовые понятия, которыми можно было бы их заменить, поэтому придется пока пользоваться старыми. Одним словом, как мне нравится говорить, я – воплощение истины, доброты и красоты. Ты видишь лишь мою прекрасную внешность, но вот о моем богатом любовью к истине, добротой и красотой внутреннем мире известно мало. Мне противны низкие стандарты оценки человека по внешности, но что же тут поделаешь? Как быть, если нам приходится жить в этом унылом потребительском мирке? Многие обращают внимание лишь на мой прекрасный облик, на мое соблазнительное тело, забывая при этом подробно изучить мою внутреннюю красоту, но в этом их нельзя винить. Я сама иногда, взглянув в зеркало, чувствую головокружение; красота – это магия, которой невозможно противостоять. Что поделать, если я – красавица от рождения?

Недостатки? Говорят, что в мире нет совершенных людей, и я, конечно, не исключение. Самый большой мой недостаток заключается в том, что пока я не обнаружила в себе недостатков. Вот как обнаружу, так сразу тебе и сообщу, ладно? Я отвлеклась. Вернемся же, как говорится, к нашим баранам. Я не имею в виду никого из вас, это такая пословица. Начнем разговор с моего рождения! Ты подумай, как же жарко, я, пожалуй, сниму лифчик.

2

Какая мерзость! Ты что, извращенец? Разве можно у такого человека, как она, брать интервью? Да и можно ли ее вообще называть человеком?

* * *

Я ее не знаю, мы не общались, и я не жажду общения с ней. Я читала в интернете ее блог. Что тут скажешь? Меня потом несколько дней наизнанку выворачивало. Мне доводилось видеть отвратительное, но такой мерзости в чистом виде я еще не встречала. Ладно, не будем о ней, как только я это имя слышу, сразу завожусь. Серьезно, не о чем тут говорить. Иди, расспроси других интернет-пользователей, а я этого не вынесу!

* * *

Она переходит все границы. То, что она уродина – это не криминал, но ее преступление в том, что она пугает людей в интернете. Сидела бы себе дома тихонько, пугала бы сама себя, глядя в зеркало. Но нет же, надо высунуться, жути на всех навести! Этого я простить не могу. Говорят, есть на Западе праздник Хеллоуин – День всех святых, так? В этот день дети надевают свирепые, страшные маски и носятся туда-сюда. По мне, так она может и безо всякой маски так напугать, что человек будет по земле кататься, под себя мочиться и о пощаде умолять. Пора бы журналистам обратиться с призывом, чтобы она больше в интернете не беспредельничала, а то как бы кто жизни из-за нее не лишился. Я нисколько не преувеличиваю. Однажды я посмотрела ролик, в котором она танцует – так потом несколько ночей подряд спать спокойно не могла: ну очень же страшно! Я не знаю, можно ли считать это терроризмом, но категорически рекомендую включить видео с ее выступлением в реестр фильмов ужасов. Вообще-то, мне кажется, террор уже стал частью нашей повседневной жизни. Я считаю, что спецслужбам предстоит тяжелый, неподъемный труд.

* * *

Ну не так уж всё и страшно. Да, она некрасива, но не до такой степени, как ее ругают в интернете. Я лично могу вынести ее вид и даже преклоняюсь перед ее смелостью. Ее уверенность в себе вдохновляет меня. Раньше я была очень закомплексованной, днем редко на улицу выходила, страшно боялась, как бы меня не засмеяли. А если вечером и отправлялась на прогулку, то не осмеливалась делать это при свете луны. Честное слово, я совсем в себе замкнулась, выбросила из дома всё, в чем можно было увидеть свое отражение, а про зеркало я и вовсе молчу. Но после того как я в интернете увидела кадры ее фотосессий, уверенности у меня стало вдвое больше, теперь я могу чинно-важно прогуливаться по магазинам, да еще и норовлю протиснуться туда, где народу побольше. Если бы не ее появление, я продолжала бы жить в тени, так что я и правда должна как следует ее поблагодарить. Она – мой пример для подражания, я учусь у нее оптимизму.

* * *

Я о ней не слышал и уж тем более ее не видел. Поэтому ничего не могу сказать. Но мне лично кажется, что мы должны уважать свободу каждого человека, включая и эту красавицу, которую ты упомянул. Красота – это штука очень субъективная, и если она считает себя неописуемо прекрасной, то и пусть себе так думает: всяко лучше, чем чувствовать себя страшной уродиной. Многому в интернете нельзя верить – может быть, она тролль. Но раз уж всем в сети она так не нравится, зачем же каждый день искать ее? Такая высокая кликабельность показывает, что многим она всё же интересна, а некоторые считают ее красивой.

* * *

Товарищ журналист, я согласен, что она скучная, но вы-то – еще скучнее! Сколько же развелось недоумков, черт возьми! Мой внук таким хорошим был мальчиком, учился так прилежно, экзамены по всем предметам на «отлично» сдавал. А с тех пор как интернетом увлекся, каждый день только и знает, что уроки прогуливать да в интернет-кафе штаны просиживать. Там, конечно, всякая шпана, это ясно… Ты – журналист, ты должен грудью защищать дело совести!!! Нет чтобы о чем-нибудь прекрасном интервью взять – а тебе только всякие гадости интересны. Ты не обижайся, но будь ты моим сыном, я бы тебе такую влепил сейчас смачную затрещину… Эх! Ну вот ты расспрашиваешь меня с наглым видом о том о сем, и тебе ведь не стыдно, а вот мне, представь себе, – стыдно! Сообщали бы СМИ лучше о каких-то хороших событиях, и нечего с жиру беситься! Да, вам лишь бы в чьем-то грязном белье порыться… Зла на вас нет! Проваливай-ка ты отсюда, сосунок, пока цел, ступай ковыряться в носу, и смотри, как бы тебя машина не сбила! Слышишь?! Козел…

3

Первый крик, который я издала, появившись на свет, конечно, не был песней, но в нем всё же была какая-то мелодия и даже ритм и рифма! Я ничего не сочиняю: это то, что рассказывала мне моя мама. Жаль, что это не было записано на диктофон.

Мама говорила, что с самого момента своего рождения я была красивой, как маленький ангелочек. Поэтому до сих пор мне кажется, что я – сошедшая в суетный мир небожительница. В три года я пошла в детский сад, и из сотни с лишним детей именно я особенно полюбилась нянечкам. Они меня берегли как зеницу ока, всегда следили, чтобы я не упала и не ударилась. Есть такая точка зрения, что уже в три года по человеку можно сказать, каким он будет во взрослой жизни: то есть с детства человек не сильно меняется. Рост человека я бы уподобила проявлению негатива фотографии. Улавливаешь, нет? Если ты, когда делаешь фото, используешь плохой негатив, то потом уже сложно будет что-то исправить. Ясно? Ну вот, а я прямо с рождения была писаной красавицей, с задатками звезды, этим меня наградили мать и отец, на меня снизошла небесная благодать. Правильно же я говорю?

Начиная с того дня, когда я пошла в детский сад, я стала ярким пятном на тусклом фоне всех остальных. Когда на Новый год и в праздники устраивали представления, мне давали роль конферансье. Ох, как же я там у нас была знаменита! Другие дети мне жутко завидовали, частенько за спиной строили мне козни, несколько раз даже объединялись и объявляли мне бойкот, никто со мной не разговаривал, да еще и плевались в мою сторону! Но мне было всё равно. Я бы тоже могла плюнуть им в морду, но мне было лень это делать.

Талантливому человеку вечно приходится терпеть нападки. Таланты встречаются редко, это единичные случаи, в большинстве же своем люди заурядны. И раз уж большинство людей сами не могут быть талантливыми, то, конечно, предел их мечтаний заключается в том, чтобы сделать тебя таким же убогим, как они сами. С детства мне приходилось сталкиваться с завистью и бывать отвергнутой, и это продолжается по сей день. Я считаю, что эти нападки будут следовать за мной всю жизнь, будто тень. Я давно уже к этому морально готова и не боюсь того, что в будущем мне предстоит вынести еще большее давление – тут уж ничего не поделаешь, это само собой разумеется.

Веришь ли ты в то, что красивая и умная девочка может поспособствовать быстрому половому созреванию мальчиков? Я еще в детском саду была лучше всех, я была кумиром для всех мальчишек. Это правда, я не хвастаюсь попусту. Помню, были у нас в группе несколько мальчишек, уже в свои четыре – пять лет им случилось испытать любовное желание. Они частенько украдкой целовали меня, да еще и так, что потом всё мое личико было мокрым от их слюней. Однажды они гурьбой на меня навалились и прижали к обеденному столику, а потом принялись, вырывая друг у друга, меня грызть, так, что я от страха заплакала. Нянечка потом отделала этих дикарей как сидоровых коз. И еще был один недоросток, я даже не помню сейчас, как там его звали… Так что ты думаешь, этот гад своими грязными лапами мне прямо под юбку полез. Ну я не стала сердиться, а просто расцарапала ему в кровь лицо своими остренькими коготочками. Хи-хи-хи… Ну а он типа пошел ябедничать нянечке весь в соплях.

Умора, да? Рассказать сейчас – никто и не поверит: разве такие маленькие дети в этом всём что-то смыслят? Еще бы, а иначе стала бы я себя талантливой называть! Как бы то ни было, хлопот со мной в детстве было немало. Я хоть и маленькая была, да удаленькая! Но при этом я была умницей-разумницей, всесторонне одаренной. У меня не только была красивая мордашка, которую всем при одном взгляде хотелось расцеловать, я еще умела петь, танцевать, музицировать, рисовать.

Мне кажется, я с рождения своего служила всем примером для подражания, я была яркой звездой, на которую направлены все софиты. Если бы тогда средства массовой информации были так развиты, как сейчас, то я уже давно имела бы головокружительный успех – куда до меня нынешним фифам! Они мне и в подметки не годятся, я их и взглядом не удостою! Это я тебе искренне говорю, без какого-то тайного умысла.

4

Кто?! Та страшила прославилась? А ты ничего не путаешь? Ну да, я и есть тот самый «недоросток» из детского сада, про которого она говорила. Что, я юбку ей задирал, бедра ее лапал? Боже, да мне тогда всего пять лет было! Не рановато ли я созрел?

* * *

Это она-то красивая? Может, ты о другом человеке говоришь, просто у них имена одинаковые? Да она же известная страшила. Откуда мне знать, как она выглядела при рождении? Но старики у нас здесь говорят, что ее мать при родах от повитухи пощечину схлопотала! Та врачиха, что роды принимала, перепугалась до жути и сказала: «Всю свою жизнь работаю, а такого уродливого ребенка еще не видела, чуть жизни от страха не лишилась». А потом без обиняков отвесила роженице звонкую оплеуху! А другие медсестры давно уж от страха разбежались, никто не смел взглянуть на этого несчастного ребенка. А еще рассказывают, как однажды ее мать с нею на руках стояла на автовокзале, дожидаясь автобуса, чтобы поехать к бабушке. Один мужчина увидел, что женщина слезами заливается, подумал, что она деньги потеряла, и подошел расспросить. А она, оказывается, слезы льет потому, что расстраивается – ее ребенка уродливым называют. Ну, тот мужчина и решил за нее вступиться. Говорит ей: «Давай я пока твою обезьянку подержу, а ты иди, разыщи обидчика, я набью ему морду!» Это, конечно, всё байки, я в них не верю. Она, конечно, страшновата, но уж не до такой степени. Хотя и считается, что девушки сильно меняются при взрослении и становятся чем дальше, тем краше, но в то, что с ней такое могло произойти, с трудом верится. В любом случае, как бы эта мелюзга ни изменилась, а в красотку ей не превратиться! Надо бы мне выкроить время да посмотреть в интернете, может, правда на свете чудеса бывают. Говорят, сейчас уровень пластической косметологии очень высок, но ей и операция не поможет, у нее фундамент для работ такой плохой, что обычный врач просто так не возьмется, а не то всю репутацию себе испортит!

* * *

Мы тоже с ней в детском саду были приятелями. Да, мне о ней всё известно. Я видел в интернете, как она выглядит; похоже, ничего в ней особо не изменилось – такая же, как и в детстве. Ну, не слишком уж она и уродливая. Может, просто мне так кажется, потому что мы с детства вместе росли, всё примелькалось. Да нет, мне не кажется, что она страшная, человек как человек. Уродиной ее не назвать, но, конечно, до красавицы ей еще дальше. В наше время любому, кто не боится идти напролом, можно с легкостью прославиться. То, что она стала известной, для меня действительно неожиданность. Что тут сказать – тут и говорить нечего. Ой, да мне даже стыдно признаваться, что мы с ней вместе учились, серьезно! Совсем она низко пала – я имею в виду, конечно, ее методы самораскрутки. Но главное, чтобы ей самой от этого радость была, а я разве могу ее удержать? Ты, небось, хочешь, чтобы я ее уговорить попытался, – нет, с этим мне не справиться. Впрочем, она еще в детстве была в каждой бочке затычкой: она тебе не врала, в детском саду она сама впереди всех на сцену лезла, это всё детские дурачества, такая умора… Я помню, она две косички себе заплетала и лицо любила докрасна натереть, а улыбалась так некрасиво, что уж лучше бы плакала. Стоило ей только начать петь и танцевать на сцене, как дети в зале принимались визжать, а нянечки ее никак утихомирить не могли. Так что – как я смогу ее уговорить? Если ты действительно больше на нее смотреть не хочешь, то закрой глаза, да и дело с концом.

* * *

А она хорошей девчонкой была, вот только страшновата слегка. Я в то время в детском саду учительницей работала, видела ее, помню. У нее была яркая индивидуальность, она любила себя показать, не было у нее никаких особых дефектов. Пела фальшиво, орала еще при этом во всё горло, будто бы нарочно безобразничала. Однажды начальство явилось с проверкой, захотело на выступление деток посмотреть, так с меня семь потов сошло, прежде чем я ей рот заткнула. Хорошо еще, она в тот день относительно послушной была, а не то – как только открыла бы рот, так бы всё к чертям и испортила, не удержать нам тогда звания передового детсада, не видать нам тогда премии. Она тогда еще маленькая была, лет так пять – шесть. Я еще ее маме тогда говорила: «Не переживайте, вырастет, станет постеснительней, и всё наладится, не будет больше петь». Ты только что говорил, что она и сейчас поет. О, кто бы мог подумать! Ей же сейчас тридцать с небольшим? И что, фальшивить перестала?

5

В младших и средних классах со мной много всяких случаев было. Я была причиной практически всех школьных беспорядков, сколько мальчишек из-за меня до крови дрались…

Мне очень хорошо удавалось с помощью моих врожденных преимуществ держать ситуацию в классе под контролем. Я была не из тех послушных детишек, которые ради показухи крутятся целыми днями вокруг учителя, – наоборот, я частенько ставила учителя в неловкое положение, да так, что он страшно конфузился.

Например, я всегда заходила в класс со звонком – иногда одновременно с учителем, иногда позже на несколько минут. Только когда весь класс уже сидел на своих местах, я вальяжной походкой вплывала в класс. И все сорок учеников тотчас же устремляли на меня свои взгляды, будто бы отдавали честь, и это ощущение мне очень нравилось.

Бывали злые учителя, которые наказывали меня, заставляя стоять весь урок. Но благодаря этому они сами попадались в мою ловушку: я стояла на своем месте, закинув голову, крайне довольная собой и то и дело строила глазки тайком поглядывающим на меня мальчишкам, а те так смущались, что заливались краской до самых ушей и уже не способны были слушать урок! Потом учитель просто оттаскивал меня в угол класса и заставлял стоять лицом к стене, но и это не помогало: сам видишь, какая у меня фигура, я и со спины могу всех очаровать. Еще и первый урок не заканчивался, а у мальчишек уже глаза едва из глазниц не вываливались. А если я еще бедрами то и дело виляла, особенно летом, то вообще начинался беспредел. Поэтому в старших классах учителя перестали вестись на эту мою уловку; они знали, что если продолжать меня наказывать, то это скажется на успеваемости всей школы. Хи-хи, правда же смешно?

Несколько мальчишек ухаживали за мной с младших и до старших классов; в какой бы класс меня ни перевели, они переводились туда же, ну совсем ослеп ли от любви. На каждом уроке на меня взгляды бросали, а еще записочки передавали, а в записочках тех – ужасно слащавые слова. Что за слова? Да я уж и не помню, ну, слащавые, масляные такие. Стоило мне только пересечься с ними взглядами, как они тут же оживлялись и даже носами не клевали, могли вытаращенными глазами на доску полдня пялиться. Они потом все в хорошие университеты поступили, и благодарить им за это следует меня. Если бы я не воодушевляла их своим чувственным взглядом, то они, наверное, совсем пали бы духом.

Расскажу тебе еще одну, никому доселе не известную историю. Это абсолютно личное, я впервые рассказываю об этом журналисту. Я вижу, что ты – человек весьма искренний, поэтому можешь считать это моим маленьким подарком и опубликовать это как эксклюзивную новость: с третьего и по старшие классы меня хотели «взять в оборот» как минимум два преподавателя.

Самым невоспитанным показал себя учитель физкультуры в третьем классе; он решил полапать меня под предлогом помощи в прыжках через козла. Он говорил, что я плохо прыгаю через козла, и нарочно заставлял меня тренироваться снова и снова, а сам вроде как рядом меня «страховал». В конце концов все мои одноклассники сдали норматив и собрались все вместе играть в волейбол. А он из дурных намерений оставил меня одну тренироваться прыгать через козла и каждый раз, когда я запрыгивала на снаряд, кидался ко мне и «страховал» меня, сжимая руками мою талию и прижимаясь ко мне. Я чувствовала, как стучит его сердце и как тяжело он дышит. Честное слово, он потратил целых два урока на наши «индивидуальные тренировки», распускал руки, гад, и мял ими мое юное тело. Хорошо еще, что я наконец, сжав зубы, перепрыгнула через того проклятого козла, а то страшно и представить, какими могли бы быть последствия.

В старших классах был еще один учитель физкультуры, который тоже вел себя возмутительно. Когда мы выходили на утреннюю зарядку, он никак не мог оторвать от меня свои похотливые глаза. Этот тупой солдафон то и дело кричал: «Смирно!», а однажды велел мне выйти и стоять перед всем классом и потребовал, чтобы я показывала одноклассникам движения. Вольно, смирно, шагом марш, налево, направо, кругом, и не было этому видно ни конца, ни края. А еще он велел моим одноклассникам встать в круг, а мне – стоять в центре и выполнять от начала и до конца все гимнастические упражнения, которые передают по радио, да еще добавил мне двадцать отжиманий и тридцать подъемов из положения лежа. Ну не дрянь ли, а? В конце концов мои одноклассники не смогли на это смотреть, несколько мальчиков вступились за меня, принялись громко кричать, свистеть и шуметь – только так удалось его остановить. Можно сказать, что я еще легко отделалась!

6

Я сильно горжусь тем, что мне довелось вместе с ней учиться. Мы действительно учились в одном классе в начальной и средней школе, я и есть тот самый мальчик, который благодаря ее чувственному взгляду воодушевился и смог поступить в университет. Ха-ха, вот уж не думал, что она до сих пор меня помнит, какая же это честь! Господин журналист, пожалуйста, передайте, что я восхищаюсь ей и преклоняюсь перед ней!

* * *

Не я один среди наших одноклассников удостоился ее «воодушевляющих взглядов», а если говорить точнее, то все мальчики из нашего класса так или иначе извлекли свою выгоду из знакомства с ней. Вот только слово «воодушевляющие» я бы скорее заменил на «раздражающие». Дело в том, что взгляд у нее достаточно специфический – кто увидит, у того душа в пятки уйдет, мурашки по коже побегут. Уж слишком она была чувственной, и никто не смог избежать смущения, глядя ей в глаза. Честное слово, когда я натыкался на ее взгляд, то словно получал удар током, все мои надежды рассыпались в прах, в глазах чернело, в голове становилось пусто. Приходилось мне остолбенело пялиться на доску, еще полдня не смея поворачивать шею. Иногда я замечал, что и стоящий за кафедрой преподаватель не мог вынести флирта и подначиваний с ее стороны и тогда уж продолжал вести урок с закрытыми глазами. Ее существование действительно вынуждало нас сосредоточиться и всеми мыслями устремиться к содержанию урока; благодаря ей многие из нас научились безмолвному терпению.

* * *

Уж не знаю, какой целью руководствовался учитель физкультуры в старших классах, но он действительно многократно заставлял весь класс любоваться ее шагом и одиночной демонстрацией гимнастических упражнений. Я до сих пор считаю, что этот учитель был слишком жесток. Нет, жесток по отношению не к ней, а к нам, невинным ученикам. Мы должны были, как приказывал нам учитель, усесться в круг и наблюдать за ее напыщенными телодвижениями. Это самое страшное, что запомнилось мне в старших классах. А она словно и не заботилась о наших чувствах, изо всех сил наслаждаясь своими иллюзиями. Что же касается учителя физкультуры в третьем классе, то я готов поклясться, что он никак не мог положить на нее глаз, потому что он на самом деле ее двоюродный брат, нам всем об этом известно. Он раз за разом учил ее прыгать через коня под палящим солнцем, потому что, когда переходишь в старшие классы, двадцать процентов от общего балла составляет балл по физкультуре. Он поступал так потому, что не хотел, чтобы его двоюродная сестра из-за этого пострадала.

* * *

Друг-журналист, я слышал, что она и меня тоже упомянула в числе воодушевленных ею мальчишек. Ишь какая! Повезло мне, и я в лучах ее славы засиял!

* * *

Если говорить по справедливости, то она не такая уродливая, как ты себе представляешь, а гораздо хуже. А, я забыл, ты же только что сказал, что уже брал у нее интервью, значит, нет нужды еще раз ее тебе описывать. Да, я разговариваю несколько неподобающе и люблю преувеличить! Но в плане преувеличений мне вас, журналистов, не превзойти, верно? Вот что скажу: человек она неплохой, да вот только слегка того. В этом «слегка того» кроется глубокий смысл, сложно дать этому точное определение. Понимай как знаешь. Так или иначе, а только от нормальных людей она несколько отличается! Нельзя сказать, что она несообразительная, на самом деле она весьма находчива. Да и клоуном ее не назовешь, иногда она может очень сильно грустить. И не сказать, что она закомплексованная, ведь она всегда ходила с высоко поднятой головой. Помню, уже в средней школе она была «персонажем», и я совсем не удивлен, что теперь она прославилась. Нет, это не иносказание, ей действительно пришлось нелегко. Она многому меня научила. Идти своей дорогой – и пусть другие болтают, что вздумается! Ее успех кроется как раз в упорном характере, умении ни с кем не считаться, никого не признавать. Кстати, мне такого настроя очень не хватает!

* * *

Мальчики всегда судят о людях по внешности и остры на язык. Мы с ней сидели за одной партой, я ее хорошо знаю. Хоть и не сказать, что девочкам она особо нравилась, но антипатии в общении мы к ней точно не испытывали. Она очень хорошая, вот только слишком большое у нее самомнение. Нам нравилось проводить с ней время, потому что она хорошо оттеняла на контрасте нашу красоту. Это немного эгоистично, но она-то совершенно так не считала. Ей как раз казалось, что это она у нас – королева, а мы – замарашки! То, что она сейчас в интернете рассказывает, как в средней школе почти все мальчишки только о ней и думали, ни спать, ни есть нормально из-за нее не могли, – это действительно факт, да только они это от страха так. Когда у нас в школе проводили спартакиаду, она мне тайком сказала, что на трибуне чувствовала, как все мальчики шлют в ее сторону свои флюиды!

7

Стройной и изящной, пробуждающей нежные чувства – такой я была в свои школьные годы, а когда поступила в университет, моя юная красота расцвела еще пышнее.

Университет, в который я поступила, был не очень известным, скорее заурядным вузом. Но, с другой стороны, для такой урожденной красавицы, как я, которая с детского сада жила под искушающими взглядами мужчин, уже само по себе поступление в университет – достижение. Со сколькими же соблазнами и препонами мне пришлось столкнуться!

Я – порядочная девушка, блюду моральную чистоту, храню девичью честь, не схожу с намеченного пути, смело иду вперед, а это так нелегко! Иногда я сама себя как бы легонько похлопываю по плечу и говорю себе: «Молодец, я перед тобой просто преклоняюсь!» Человек должен уметь принимать себя, приободрять себя, любоваться собой! Верно же?

Университет и школа – это действительно разные вещи: в тот момент, когда я вошла в ворота студенческого городка, я тут же ощутила их существенное различие. По сравнению с университетом всякие там чувства, любовь в младших и средних классах – это просто игры в дочки-матери, всего лишь развлечения. Да что вообще эти мальчишки понимают! Только и знают что ходить за тобой по пятам да дурачиться, передразнивая походку, манеру держать себя и говорить. В университете мальчики куда более зрелые, они кажутся более серьезными, более мужественными.

В нашем университете девочек было больше, чем мальчиков, и конкуренция была весьма острой. Я не имею в виду, что боролась с кем-то за парня. Нет, я не стала бы участвовать в столь низких дрязгах.

В отличие от других девушек я действовала тихо, просто притягивая к себе внимание всех парней университета. Куда бы я ни направлялась, на меня всегда были направлены бесчисленные вожделеющие взгляды. Я чувствовала себя в некоторой опасности, понимая, что мне некуда спрятаться, негде скрыться: ни одно укрытие не было для меня надежным. Те времена были очень тяжелыми. Не важно, днем или ночью, в толпе или там, где немноголюдно, мое появление всегда вызывало смущение. Как бы тщательно я ни пряталась, некоторые парни своим проницательным взглядом всегда могли меня разглядеть и начать беззастенчиво обсуждать меня.

Кто же в этом виноват? Если кого и винить, то только себя саму: за то, что я слишком выделялась среди других, слишком блистала! Обвинять можно также моих родителей: зачем же они вырастили меня такой очаровательной и совершенной? Ничего не поделаешь, пришлось мне расплачиваться за свое превосходство. Кто виноват в том, что в нашем университете, где многочисленные девушки соперничали за звание самой красивой, я оказалась прекраснейшим цветком, который затмил собой все остальные? Ах, красавиц с древности преследуют несчастья, и тебе не понять этих сложных и непередаваемых девичьих чувств.

Я уже отчетливо заявила в своем блоге, что практически все мужчины лелеют относительно меня какие-нибудь несбыточные развратные мечты! Некоторые из тех, кто любит судить о других по себе и выдавать черное за белое, оставляют под этой записью в блоге комментарии такого рода: «Не может быть, наверное, это она сама всех подряд вожделеет?» Тошнотворные, злобные, похотливые импотенты! Ничтожные грязные кобели, раскройте глаза и увидьте, что за бередящая думы царственная роза стоит перед вами! Стоило мне только выйти в университетский городок, юноши уже не могли смотреть ни на кого, кроме меня. Если у мужчины с мужским здоровьем всё в порядке, то он просто не может не испытывать ко мне желания.

Ты спрашиваешь, сколько парней предпринимали в отношении меня конкретные действия? Ты что, с Луны упал? А то, что они целыми днями меня глазами буравили – это, по-твоему, не конкретные действия? Тебе что, надо, чтобы они средь бела дня с меня одежду срывали?! А то, что они мне подарки дарили, тоже не считается? То, что трусики дарили, не считается? Я чего-то, видимо, не понимаю… Ладно, я расскажу тебе вот что: однажды я повесила на доске объявление о пропаже предметов нижнего белья… Да, я искала свои лифчик и трусы, которые типа унесло ветром, когда они сушились на балконе общежития. И как ты думаешь, что в итоге произошло? Не прошло и трех дней, как я уже получила сотню с лишним трусов – всех цветов радуги, с цветочками, всякими там бабочками, узорчиками. От парней, разумеется. До сих пор интересно, где они такие достали. Это, скажи, по-твоему, конкретное действие или нет?

8

Она у нас в университете большая знаменитость, девушка «высшего сорта». Девушка «высшего сорта» – это выражение современное, когда мы в университете учились, его еще не существовало. Она очень ярко красилась – черные брови, жирные стрелки на глазах. Одевалась смело: когда я ее впервые увидел, подумал, что это за сваха к нам в кампус забрела.

* * *

Да, я ее хорошо знаю. Мы с ней в одной группе учились, хорошо знакомы. Что тут скажешь? Ее огромное самомнение произвело на меня глубокое впечатление, которое никогда не изгладится. Говоришь, не понимаешь, что такое «огромное самомнение»? Проще говоря, это абсолютная самоуверенность! Да, ей представлялось, что она – самая красивая, самая лучшая во всём мире женщина, кумир, о котором тайно мечтают все мужчины. А что на самом деле? Ну, реальность не сильно отличается от того, как она сама себя оценивает, но только тут встает вопрос о том, что подразумевать под «кумиром»! Вот на языке поколения NEXT кумир означает «объект для насмешек». Конечно, с ней не всё так печально. Я ее не приукрашиваю. Я – ее одногруппник, мы дружили. Я не считаю ее какой-то там совершенной, но она и не такая отвратительная, как о ней говорят, это они ее просто демонизируют. Она просто любит быть в центре внимания, ей нравится выкинуть что-нибудь неожиданное при всём честном народе, например, громко спеть в столовой или расхохотаться в тихом читальном зале. За исключением этого, она вроде не выкидывала никогда слишком экстравагантных номеров, не перегибала палку.

* * *

Да она просто обожала наряжаться! Могу это засвидетельствовать. Мы с ней жили в одном блоке, и мне известны кое-какие детали. Она тщательно следила за всем, начиная с прически и заканчивая обувью, и часто повергала нас в шок. Ей нравились розовые нейлоновые чулки. В самом начале первого семестра, на втором курсе, она прицельно выбрала на лотке пару нейлоновых чулок ярко-розового цвета. Она так их полюбила, что рисовалась в них несколько дней подряд и в конце концов, желая продемонстрировать свои яркие лодыжки, обрезала на полфута штанины, чтобы эта розовая прелесть бросалась всем в глаза.

А еще она упорно делала на голове башню из волос, создавая визуальный эффект устремленности ввысь, недосягаемости. Всякий раз, чтобы расчесаться, ей приходилось потратить немало сил. Иногда мы даже помогали ей придерживать эту конструкцию и пускали в ход все средства, чтобы заставить ее волосы торчать вверх. Спать она частенько укладывалась ничком, боясь, как бы не испортить прическу – ну и умора!

А еще был такой случай: она праздновала день рождения, и кто-то из парней подарил ей ремень, которым подпоясывался на военных сборах, – эдакую портупею из искусственной кожи кофейного цвета, с сияющей стальной пряжкой в центре. Ей он жутко понравился! Я видела, что той зимой она всё время подпоясывала этим ремнем свой пуховик и очень бодро вышагивала в таком виде по улицам. Такой уж она человек – что хочет, то и творит, прикольная такая!

* * *

Я не видела, чтобы кто-то из парней за ней ухаживал. Да разве такое вообще возможно? Но вот сама она часто писала тайком любовные письма, тщательно скрывая это от нас. Как она сама объясняла, некоторые ее одноклассники из средней школы никак от нее не отстанут, поэтому ей приходится часто слать им письма с решительным отказом. В нашей университетской группе точно ни один парень в нее не был влюблен. Может, это просто ее фантазии? Я только знаю, что парни из нашей группы часто посмеивались у нее за спиной и даже обзывали ее извращенкой. А некоторые говорили, что она чокнутая, но мне кажется, что это уже перебор. К тому же они же не врачи – разве можно просто так ставить людям диагнозы, верно? Потом она, правда, ушла на год в академический отпуск, легла в больницу неврозов. А когда выписалась, мы уже выпустились из университета. Она осталась учиться еще на год, и после мы уже больше не виделись.

9

Я действительно больше не могла терпеть эти назойливые ухаживания и приставания парней, поэтому в конце концов была вынуждена спрятаться в больнице и провести там целый год. Я тогда перешла на третий курс.

Жить под чужими пристальными взглядами очень несладко. Сам представь, куда бы ты ни направился, везде за тобой следуют сотни пар глаз, каждый твой жест и все твои движения обсуждаются, и у тебя нет ни капли собственного пространства – кто сможет на протяжении длительного времени выносить такой стресс? В годы обучения в университете я, будто бы с меня сорвали всю одежду и я совершенно голая, должна была ходить туда-сюда по кампусу, ловя на себе завистливые, ненавистнические, придирчивые, осуждающие взгляды, летевшие отовсюду. Я знала, что все парни спят и видят, как бы меня заполучить, а я не хотела обидеть никого из этих поклонников, свирепых, словно дикие звери, и если бы я выбрала одного из них, то ранила бы всех остальных. Нет, я не могла поступить столь неосмотрительно! А еще эти завистливые девчонки, которые так ревновали, что хотели разорвать меня на клочки. Что поделаешь, если я – сошедшая в этот бренный мир небожительница! Недаром есть поговорка, что феникс с курицей на одном насесте не уживутся. Тем более я – золотой феникс, залетевший в курятник: эти дикие куры, сбившись в стаю, так меня заклевали, что ни одного живого места не осталось. Как тут быть? Ситуация становилась опасной, поэтому мне пришлось затаиться, спрятаться в больнице – там, где так много ангелов в белых халатах! Мне нужно было уврачевать свои душевные раны, отмыть, вылечить и расправить сломанные крылья. Уж лучше жить под одной крышей с шизиками, нежели снова и снова, день за днем лицезреть эти гнусные рожи с алчными похотливыми глазами. В общем, легла я в больницу.

Выяснилось, конечно, что и больница – это тебе не персиковый сад в раю, и не каждый, кто носит белый халат, – ангел. Под предлогом проверки моего здоровья врачи-мужчины разнузданно шарили руками по всему моему телу и даже в самых интимных местах. Опасаясь, что я стану сопротивляться, они привязывали меня к кровати, а еще кололи мне в руку уколы. А после, воспользовавшись моим сонным полузабытьем, давали волю своим рукам; одним небесам известно, что еще они творили. Эти мужчины никогда не видели такую редкую, как я, красавицу, и у каждого из них слюни текли так, что я была вся с ног до головы мокрая. Несколько парней из моей группы под предводительством старосты добрались до меня и в больнице. Они через железные решетки жаловались мне, рассказывая, как сильно жаждут меня и скучают, и еще шушукались с одним врачом, пытаясь вступить с ним в заговор и осуществить свой злобный замысел. Хорошо еще, что мой лечащий врач не пошел у них на поводу (естественно, потому что ему не хотелось с кем-то меня делить) и вообще не позволял другим мужчинам контактировать со мной. Он был очень красив, и постепенно я смогла его принять. Если честно, мне до сих пор кажется, что мы были бы неплохой парой. Он был влюблен в меня до беспамятства, каждый день кружил вокруг моей кровати, то наклоняясь, чтобы потрогать мне лоб, то прося меня открыть рот, чтобы полюбоваться моим прелестным язычком. Когда я ощущала пленительный аромат его тела, я невольно испытывала радость и возбуждение. Если бы не та чертова медсестра, он бы всецело принадлежал мне. В тот день, когда он склонился, приблизившись к моей груди, я вырвалась из связывавших мои запястья веревок, крепко обняла его и страстно поцеловала. Кто бы мог подумать, что эта сволочная медсестра ворвется в палату и толчками и тычками прижмет меня к кровати. Ею владела злая ревность, она была в тот момент настоящей фурией. Угрозами вынудив врача перейти на свою сторону, она вновь связала меня, а потом предупредила его, что впредь ему стоит опасаться за свою жизнь!

Вне всякого сомнения, эта медсестра была полнейшей психопаткой, которая и белый халат-то свой надела только ради того, чтобы выдавать себя за медсестру.

10

Припоминаю, припоминаю, она действительно лежала у нас в больнице. Мы тогда диагностировали ей шизофрению, у нее были классические симптомы маниакального психоза.

Да, одно время я был ее лечащим врачом. Фамилия той медсестры, которую она назвала фурией – Су, год назад ее перевели в другую больницу на пост главы медсестринского отделения. Ха-ха, да, разыгралась именно такая сцена, как она рассказывает. Я тогда жутко испугался. Я-то думал, раз обе ее руки зафиксированы на кровати, то опасности нет, я был слишком неосмотрителен. Но в нашей профессии такие случаи нередки. Посмотри, у меня на затылке шрам есть, это меня один больной за волосы схватил и о дверной косяк приложил, вот тогда я и правда едва жизни не лишился. Поэтому не зря меня та медсестра Су предупреждала, чтобы я опасался за свою жизнь. Она-то еще ничего, не применяла ко мне особого насилия, разве что поцеловала несколько раз, будем считать, что я пользуюсь популярностью у женского пола. Хорошо бы она еще на вид была поприятнее, а то уж слишком, слишком, слишком у нее внешность заурядная. Хе-хе, нехорошо, конечно, так шутить.

Я считаю, что разработанный нами план лечения и принятые лечебные меры всё же соответствовали симптоматике. Сочетание медикаментозного лечения с психотерапией, постоянно корректирующийся и совершенствующийся согласно ее физическому и душевному состоянию план лечения – всё это принесло заметные результаты. Сначала, попав к нам в больницу, она была очень вспыльчивой, потом стала очень угрюмой, эти состояния несколько раз сменяли друг друга. Мы надлежащим образом скорректировали дозы лекарственных препаратов, и состояние ее постепенно пошло на поправку. После года лечения в стационаре она весьма неплохо восстановилась. А когда выписывалась, еще и написала медперсоналу благодарственное письмо, очень искреннее и трогательное.

В университете тоже очень интересовались состоянием ее здоровья, время от времени одногруппники навещали ее. Я помню, однажды пришли пятеро парней, и она так обрадовалась, что насмерть вцепилась в одного из них и никак не желала разжимать руки. Тот ее одногуппник так напугался, что весь побелел. Пришлось нескольким нашим врачам и медсестрам вместе его вызволять. Видишь отпечатки зубов у меня на руке? Это она их тогда оставила, я много крови потерял. Эх, и лиха же эта дурнушка!

* * *

Да, многие из нашей группы ходили навестить ее в клинике неврозов, и куратор нашей группы тоже ходил. Она тогда была такой несчастной… Хотя в ее поведении и было нечто странное, но мы и подумать не могли, что у нее диагностируют шизофрению и положат лечиться в больницу. Все в нашей группе были очень удивлены, мы же как-никак в одних и тех же классах сидели и учились, и хоть мы не очень ее любили, но всё же нам стало жалко ее. После того как ее поместили в больницу, активисты из нашей группы специально организовали собрание, на котором решили, что все члены группы будут поочередно навещать ее в больнице, каждый раз относить ей фрукты, сладости, молочные коктейли и другие продукты. Поначалу она нас будто бы не узнавала, смотрела на нас и бормотала себе под нос постоянно что-то неразборчивое – не знаю, то ли с нами так разговаривала, то ли сама с собой. Странно это; если подумать, она и в университете иногда бормотала себе под нос или внезапно разражалась в аудитории безудержным смехом, но мы и не думали, что у нее могут обнаружить психическое заболевание. А если кто за спиной и говорил, что она психованная, так это по большей части были шутки, никто это всерьез не воспринимал, мы-то считали, что она просто оригинально проявляет свой характер.

* * *

Я тоже ходил навестить ее в больнице – это было как раз в тот день, когда она вцепилась в меня мертвой хваткой и не желала отпускать. Как неловко; даже сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне снова страшно. А когда вернулись в университет, одногруппники меня еще и подкалывать стали, мол, я популярен у женщин, я – ловелас, перед которым не могут устоять сумасшедшие красавицы. Уж слишком эти шутки жестоки.

* * *

После выписки она еще раз приходила в нашу больницу для повторного осмотра, теперь уже в сопровождении университетского психолога. Обследование показало, что ее физическое и душевное состояние можно назвать удовлетворительным, настроение стабильным, настрой бодрым. Врач дал ей множество рекомендаций касательно длительного приема лекарств и саморегуляции, и она все их записала. Мне кажется, сегодняшний ее успех некоторым образом свидетельствует о хорошем уровене нашей больницы. Товарищ журналист, вы не стесняйтесь, если почувствуете, что у вас что-то не в порядке, мы вам всегда будем рады!

11

Женщиной быть сложно, привлекающей взгляды красавицей – еще сложнее, а успешной красавицей, сделавшей блестящую карьеру, – совсем тяжело. Ты когда-нибудь думал об этом? Мой личный жизненный путь однозначно подтверждает это правило.

Я думаю, что люди склонны замечать лишь мою осле пительную внешность, упуская при этом из вида мой внутренний мир. Впрочем, обычному человеку не постичь ни моей внутренней чистоты и доброты, ни моей внешней красоты, Мой первый муж вероломно меня покинул, но я отнеслась к этому с великим снисхождением. Снисхождение – это самое большое наказание, это самый эффективный способ, которым я могла ему отомстить. Я ведь вполне могла полностью разрушить его будущее и всю его жизнь, но это было бы вульгарно. Он поначалу упорно за мной ухаживал, а когда заполучил, то перестал ценить и вскоре сбежал от меня в арктический пояс Тибета – туда, где низкое содержание кислорода в воздухе, – вести развратный образ жизни. Я тогда страшно рассердилась, разыскала руководство его фирмы и еще в полицию на него заявление подала, чтобы они привлекли его к судебной ответственности и вернули, так сказать, на путь истинный. Но он оказался хитрее лисицы, исчез бесследно, и только позже до меня дошел слух, что он якобы «наслаждается умиротворением» в какой-то пещере, в снегах Тибета!

«Ладно, – утешала я себя. – Пускай остаток жизни он проведет в муках раскаяния! Если он не смог разглядеть, какое перед ним золото, значит, не судьба, не выпало ему такого счастья. Такую роковую женщину, как я, во всём белом свете днем с огнем не сыщешь! Мужчин, которые ходят за мной по пятам, желая отдать мне свои сердца, больше, чем в целом батальоне или полку! Мне и дела нет до этого бесчувственного, легкомысленного болвана!»

Начальник его фирмы в этом плане был со мной полностью солидарен. Он ругал моего первого мужа, называя его дураком, только и умеющим что глазами хлопать. Я поняла, на что этот начальник намекает: его выдал взгляд. Еще когда я впервые пришла к нему в офис, я почувствовала, что здесь что-то не то. Он стеснялся смотреть мне в глаза и лишь бросал на меня смущенные косые взгляды. У каждой женщины есть шестое чувство, но мое отличается необычайной проницательностью. Я уже говорила, что все мужчины, которые меня видят, влюбляются в меня с первого взгляда, практически без исключений. Его глаза были полны страсти и любви, и он не мог этого скрыть, хотя и был начальником моего мужа.

Дрогнувшим голосом он предложил мне присесть и любезно заварил мне чашку зеленого чая. Он просил меня не волноваться, а сам при этом не мог совладать с дрожью в руках, восторженно глядя на меня, и едва не пролил чай на ковер. Я еще тогда почувствовала, что он станет моим вторым мужем. Когда я уходила из его офиса, он крепко сжал мои руки и, смущенно наклонив голову, прочувствованным голосом наказал мне беречь свое здоровье. Сам подумай, не слишком ли это прямо, не слишком ли откровенно, когда мужчина при первой же встрече с элегантной, как цветок персика, красавицей просить ее беречь здоровье? Чем больше я потом думала об этом, тем больше мне это казалось странным, всё мое тело словно пылало. «Береги свое здоровье» – да это же очевидный флирт!

Какой же он нахал!!! Я сделала ему несколько звонков, но он не нашел в себе смелости признаться в своих чувствах. Пришлось мне отправиться прямиком к нему на работу. Охранники, следившие за воротами, ссылаясь на то, что начальник в командировке, отказались впустить меня в его офис и, открыто злоупотребив своим служебным положением, распустили руки, даже за грудь меня хватать не стеснялись, что уже совсем ни в какие ворота не лезет! А потом его жена, словно бешеная тигрица, закрыла его от меня грудью и стала угрожать мне убийством, да еще велела катиться обратно в психбольницу. Тьфу! Смех, да и только. Разве же я виновата в том, что ее муж меня соблазнял?

12

Да, было такое дело. Уже лет пять с той поры прошло. Она приходила ко мне в офис, я еще помню кое-какие детали.

В тот день она оделась согласно моде, да еще назвалась моей младшей двоюродной сестрой, поэтому секретарь, не осмелившись задавать вопросы, сопроводил ее в мой кабинет. Она оставила у меня о себе очень яркое первое впечатление: как только уселась, тотчас же принялась беспрерывно о себе рассказывать, да еще туману напустила. Пришлось мне, скрепя сердце, долго ее выслушивать, прежде чем я понял – оказывается, она ко мне за мужем пришла. Как она поведала, ее муж – сотрудник моей компании, не успел еще их медовый месяц закончиться, а его уже и след простыл, и она хочет, чтобы я вернул ей ее жениха.

Понимаешь, у меня – крупная строительная компания, у меня под началом множество филиалов и строительных бригад, откуда мне знать, какого из моих сотрудников как зовут. Но раз уж она – родственница моего сотрудника, я вежливо встретил ее и успокоил, попросил не волноваться, сказал, что сделаю запрос в отдел кадров, чтобы они помогли разыскать ее мужа. Кто бы мог подумать, что она будет вещать словно радио, не умолкая ни на секунду. Она принялась рассказывать мне о том, как она росла, и о своем чувственном опыте, будто бы встретила родственника, с которым давно не виделась. Я поначалу и не подозревал, что она какая-то ненормальная, только подумал, что манера одеваться у нее очень необычная и внешность несколько оригинальная. Но когда она принялась раскрывать мне свою душу и бурно изливать чувства, я насторожился и в итоге был вынужден попросить секретаря и охрану вывести ее из здания.

Через день она мне позвонила. Номер телефона был напечатан на визитке, которую она выпросила у меня накануне. По телефону она наговорила мне кучу всего непонятного, совершенно сбив меня с толку. Некоторые фразы я отчетливо запомнил, она вроде бы говорила, что очень подходит на роль мачехи, очень любит заботиться о чужих детях. А еще она сказала, что хочет стать моей задушевной подругой и утолить мою чувственную жажду, ну и всё в таком духе.

Отдел кадров нашей материнской компании провел расследование и выяснил, что мужчина, о котором она говорила, приезжий из другого города и действительно работал в строительной бригаде одного из наших филиалов. Его товарищи по работе рассказали, что он уже давно женат, ребенок скоро начальную школу закончит – никто и не слышал о том, что он недавно женился. Однако полмесяца назад он внезапно исчез, не попрощавшись, и никто не знает, где он сейчас. Накануне его исчезновения некоторые замечали, что он не совсем в себе, будто бы чем-то напуган, то и дело бьется головой о дверной косяк. Этот малый всегда был трусоват, поэтому никто не воспринял это всерьез. Позже я пересказал ей всё это по телефону, а она принялась упорно требовать его у меня обратно, да еще и угрожала, что если, мол, я его не верну, то она заберет вместо него меня. Ничего не поделаешь, пришлось мне заявить в полицию.

Ха, как только вмешалась полиция, в деле всё сразу стало ясно. Оказывается, у нее не всё в порядке с головой, вроде бы она даже год в больнице лежала. Из-за этого случая надо мной потом все коллеги посмеивались, присвоили мне титул «мачо из первой десятки самых популярных у душевно больных дам».

Позже она приходила ко мне еще несколько раз, но ее останавливала охрана. Моя жена с ней не знакома и точно никогда с ней не встречалась. Откуда она узнала, что тот мужчина спрятался в какой-то горной пещере в Тибете? Может, она и Бен Ладена считает своим мужем? Так тот в Афганистане прячется, когда это он на территорию Китая забегал? Ха-ха, ну она и персонаж!

13

За каждым успешным мужчиной стоит как минимум одна женщина. И, наоборот, за каждой потерпевшей поражение женщиной стоит мужчина. Я остро это почувствовала, когда выбралась из вызванной первым браком депрессии.

Почему женщина непременно обязана отдать свою радость и счастье в руки мужчины? Брак для такой целеустремленной женщины, как я, – это не что иное, как удушающая петля. Почему я должна всю свою судьбу вверять какому-то определенному мужчине? С моим-то обаянием я могу вскружить голову кому угодно. Никто не может противостоять моей красоте и таланту, я для мужчин – непобедимый соперник и верховный владыка. Если я захочу, смогу переспать с любым, кого поманю пальцем, и нет необходимости всю жизнь смотреть на одно и то же лицо. Счастье, которое обретаешь в браке, – серое и нудное, а я наслаждаюсь разнообразным, постоянно обновляющимся счастьем. И другим людям я тоже несу необычное, многоликое счастье. Если не веришь, то после завершения интервью можешь попробовать, я не беру за это дополнительную плату, будем считать, что это твоя премия! Ну-ну, не надо так волноваться, гляди-ка, а ведь ты даже в лице переменился!

Я хочу многое сказать и еще больше – сделать. После того как в интернете меня признали «женщиной экстра-класса», всяческие почетные звания посыпались на меня, словно из рога изобилия, а обезумевшие от любви фанаты на мне просто помешались и повсюду меня преследуют. Я давно уже предчувствовала, что этот день однажды настанет, но не думала, что это случится так рано и события будут разворачиваться настолько бурно. Сейчас я – в фокусе внимания всего общества, я зарегистрирована и в полицейском управлении, и в страховой компании, безопасность моей жизни крайне важна. Каждый мой жест, каждое движение, каждая улыбка и песня воздействуют на сердца мириад фанатов. Стоит мне чихнуть, как все тут же простужаются.

Я уже не принадлежу самой себе, я – символ эпохи. Хотя я и не осмеливаюсь говорить, что в мире не появится вторая столь же одаренная красотой и талантом «женщина высшего класса», но уж прежде-то таких точно не существовало. Ты, будучи журналистом, должен точно так же, как убеждают охранять милых панд, обратиться к обществу с призывом беречь меня, красавицу государственного значения. Это твой священный долг.

Кручусь я в последнее время, как белка в колесе, так что подчас и не разберу даже, где у меня пятки, а где голова: нет времени даже на то, чтобы чихнуть. И то, что сегодня я, несмотря на всю свою занятость, решила дать тебе интервью – это, несомненно, честь для тебя… А еще это наша с тобой судьба. Удивительная это вещь – судьба, ее не увидеть глазами, не потрогать руками, но при этом она действительно существует, точно так же, как и наши с тобой чувства… Ну ладно, красавчик, мне тут надо еще съездить на съемки рекламы унитазов для одной компании, так что на сегодня наше интервью закончено. Кстати, можешь воспользоваться случаем и сделать фотосессию: гарантирую незабываемый панорамный вид!

Заголовок твоей статьи обязательно должен потрясать, шокировать! Не надо называть ее «Духовный путь редкой красавицы», это слишком пошло. Например, пусть это будут «Неизвестные злоключения женщины экстра-класса» или… или… или… ай, ладно, я когда задумываюсь, у меня сразу голова кружится. Точно, назови статью «Головокружительна, необычная супер-женщина», этот заголовок наверняка будет пользоваться успехом.

Что?! «Запись интервью с больной маниакальным психозом»?! Так ты и не журналист, а студент какого-нибудь занюханного медучилища, наверное. Да сам ты маньяк, вот что. Надо же – практическое исследование! Знаешь, милый, а я тебя просто задушу – и тогда одним идиотом в мире меньше станет! А ну пошел вон, дурак! Нет, погоди, ты от меня не убежишь, и звать на помощь тоже нет смысла, кому ты нужен? Никто и не подумает тебя спасать! Вот уж не поверю, что ты убежишь в Гималаи и выроешь в горе нору, чтобы там спрятаться! Прощай, неудачник!

Сноски

1

Буквально название городка переводится как «городок тыкв-горлянок». Тыква-горлянка – это вьющееся однолетнее травянистое растение, которое летом цветет белыми цветами. Ее плоды имеют форму двух шариков, один из которых – побольше, другой – поменьше. Шарики соединены тонкой перегородкой посередине. Внешне тыквы-горлянки напоминают половые органы мужчины. Широкое распространение получило использование этого слова в качестве синонима слова «мальчик». Омофон «тыквы-горлянки» – слово «бестолковый» (прим. ред.).

2

Деревня столовой тыквы (прим. ред.).

3

Провинция тыквы-горлянки (прим. ред.).

4

Хоушань – Задний склон (прим. переводчика).

5

Тайшань – буквально Гора Восхода (прим. переводчика).

6

Жанр древнекитайской поэзии, для которого характерна равностопность строк, неограниченность количества строк, смысловые и грамматические параллелизмы (прим. ред.).

7

Дацзыбао – рукописная пропагандистская стенгазета. Дацзыбао получили широкое распространение в эпоху китайской «культурной революции» (прим. ред.).

8

Традиционный китайский струнный смычковый инструмент. Эрху используют в народной музыке, в китайской опере и в ансамблях (прим. ред.).

9

Цзинь – традиционная китайская мера веса, примерно равная 500 граммам (прим. ред.).

10

Здесь перечислены имена политических лидеров разных государств, враждебных или дружественных Китаю: Первый президент Южной Кореи, 33-й президент США, лидер коммунистического режима в Албании, советский генеральный секретарь, король и премьер-министр Камбоджи (прим ред.).

11

Речь идет о т. н. «Банде четырех» – левых радикалах из окружения Мао Цзэдуна, в числе которых была и его последняя жена Цзян Цин. После смерти Мао эти четыре высших партийных функционера были оттеснены своими политическими конкурентами: их арестовали и осудили за попытку государственного переворота, подделку завещания Мао и преступления против невиновных людей в ходе «культурной революции». Двое из них, Цзян Цин и Чжан Чуньцяо, были приговорены к смертной казни, но впоследствии наказание заменили на пожизненное заключение. В 1991 г. Цзян Цин осовободили по состоянию здоровья (из-за рака горла), но вскоре она повесилась в больнице (прим. ред.).

12

Сяншэн – традиционный китайский жанр комедийного представления с преобладанием разговорных форм. Для сяншэн характерны каламбуры и аллюзии; текст произносится в быстром комедийном темпе. Жанр происходит из города Тяньцзиня (прим. ред.).

13

Янгэ – традиционный китайский танец, один из самых популярных в Китае. Существуют две основные разновидности этого танца: янгэ на ходулях «гаоцяо янгэ») и обычный («диянгэ»). Танец янгэ исполняют группы, в составе которых может быть от нескольких десятков до сотни участников. В янгэ есть и парные танцы, танцы втроем и вчетвером. Исполнители используют платки, зонтики, палки, барабаны и хлысты. Танец сопровождается оглушительным барабанным боем (прим. ред.).

14

Обычная практика во времена культурной революции – подвергать самого себя «критике», чтобы предупредить суровое наказание (прим. ред.).

15

Название политики экономических реформ Дэн Сяопина (прим. ред.).

16

Половое общение, по утверждению Иммануила Канта, – «это взаимное использование одним человеком половых органов и половой способности другого» (прим. ред.).

17

Му = 1/15 гектара, или 667 м^2 (прим. ред.).

18

Набережная в одном из туристических районов Шанхая (прим. ред.).

19

Официальная норма китайского языка, лексически и фонетически основанная на пекинском диалекте (прим. ред.).

20

Дунфан – распространенная китайская фамилия, которая переводится на русский язык как «Восток». Отца зовут Лян, это распространенное китайское имя имеет значение «хороший». Отец пытается дать сыну имя, поэтически сочетающееся с фамилией. Лян (имя сына, созвучное имени отца) – значит «светлый». Таким образом, отец – «Хороший Восток», а сын – «Светлый Восток». Новое имя сына Дунфан Ю – «Отличный Восток» (прим. ред.).

21

Дунфан Бай – Белый Восток (прим. ред.).

22

Строчка из стихотворения Мао Цзэдуна (прим. ред.).

23

Дунфан Хун – Красный Восток (прим. ред.).

24

Дунфан Люй – Зеленый Восток (прим. ред.).

25

Дунфан Чжун – Удовлетворительный Восток (прим. ред.).

26

Дунфан Ча – Плохой Восток (прим. ред.).

27

«Большой скачок» – форсированная коллективизация и индустриализация в Китае, сопровождавшаяся вспышкой массового голода вследствие отвлечения большого количества крестьян от сельскохозяйственных работ на выплавку чугуна и стали, отъема зерна у крестьян и непродуманных экспериментов наподобие истребления воробьев, которое нарушило баланс в экосистеме (прим. ред.).

28

В китайском языке эти слова имеют сходное произношение (прим. переводчика).

29

Иероглифы на письме не разделяются пробелами, поэтому при неправильной разбивке при чтении могут возникать ошибки (прим. переводчика).

30

Нгапо Нгаванг Джигме – глава Тибетской автономии в составе КНР в 1965-1968 годах и 1981–1983 годах (прим. ред.).

31

Ван-ван-ван (ср. русское «гав-гав-гав») – звукоподражательное слово, обозначающее собачий лай (прим. ред.).

32

Строки из песни «Воспоем великую пролетарскую культурную революцию», строки которой декламировались поочередно мужчиной и женщиной. Слова: Лу Юань, Чжоу Янь. Музыка: Лю Янь (прим. переводчика).

33

Эфенди – титул и офицерское звание в Османской империи и некоторых других странах Востока в XV–XX столетиях.

34

Туцзыво в дословном переводе – «заячья нора» (прим. переводчика).

35

В Китае возраст традиционно расчитывался с момента зачатия (прим. ред.).

36

В китайском языке имя Ша Ху при изменении тонов созвучно словам «песочный чайник» (прим. переводчика).

37

Первый слог фамилии Хайдеггер созвучен слову «море» (прим. ред.).

38

250 грамм, то есть стакан (прим. ред.).

39

Около 70 грамм, то есть большая рюмка (прим. ред.).

40

В этом эпизоде прозвища персонажей, как правило, даны им по созвучию с именем и фамилией (прим. переводчика).

41

Дамин – «эпоха свободной борьбы мнений», Вэньгэ – «период культурной революции», Гайгэ –» эпоха политики реформ и открытости». Возможно, этот персонаж брал такие имена в целях самосохранения, чтобы продемонстрировать лояльность властям (прим. переводчика).

42

Шаффлборд – игра на размеченном столе или корте с использованием киев и шайб, которые толкаются рукой. Шайба должна остановиться в пределах определенных линий, отмеченных на столе или корте. Имя Ша Ху созвучны китайскому названию шаффлборда (прим. переводчика).

43

Муцай – Древесина (прим. переводчика).

44

Цзиньцай – Золото (прим. переводчика).

45

Иньцай – Серебро (прим. переводчика).

46

Дунцай – Медь (прим. переводчика).

47

Тецай – Железо (прим. переводчика).

48

Яньшэ – Красная коммуна (прим. переводчика).

49

Баошуй – Драгоценная вода (прим. переводчика).

50

Дунцзягоу – Овраг рода Дун (прим. переводчика).

51

Ханьцы – крупнейший этнос в Китае (прим. ред.).

52

Код поиска по четырем углам – одна из систем поиска иероглифа в словаре (прим. ред.).

53

Вэйдун – Защитник Востока (прим. переводчика).

54

Вэйбяо – Защитник Партии (прим. переводчика).

55

Вэйгэ – Защитник Революции (прим. переводчика).

56

В составе слова «трость» в китайском языке есть иероглифы, образующие слово «культура» (прим. переводчика).

Content

Ма Лао
История города Хулучжэня

История города Хулучжэня

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Глупая улыбка

Предисловие

Каждое новое поколение сильнее предыдущего

От «отличного» до «дурня» один шаг

Молодой старик

В одиночку окружил целый батальон

Хочу стать героем-одиночкой

Сон в скорлупе арахиса

Мне нужен ремень для штанов

Сначала подотрись, а потом сри

Дополнительное свидетельство

Как откроет рот, так выходит задница!

А сейчас всё по-прежнему!

Дурак превратился в заику

Заика стал радиоведущим

Наконец-то женился на «шпионке»

Слава богача

Гастарбайтер – это не хулиган

Ухожу из дома, чтобы скучать по дому

Хорошо, когда человек слегка глуповат

Ты – потомок Дунфан Шо

Я тоже могу жить вечно

Эпилог

Тоска

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Гадание на день рожденья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Необычное интервью

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Сноски