Булат Ареал

Ихтамнеты

Весь мир не стоит одной капли крови солдата, которая пролита зря.

Александр Суворов

© Булат Ареал, 2024

© Интернациональный Союз писателей, 2024

Предисловие

Когда я приступал к написанию этой повести, некоторые мои однополчане и просто фронтовики донецкой войны предостерегали от соблазна наговорить лишнего или неудобного, что могло бы расходиться с официальной политикой медийных властей, освещающих боевые действия в зоне специальной военной операции, в основном в победных и всегда выигрышных тонах. Мне оставалось прислушаться к этим советам и не следовать им уже только потому, что я никогда не был предателем, тем более если речь идёт о погибших в сражениях товарищах по оружию. Фарисейское ханжество куда преступнее перед лицом правды, какой бы тяжёлой и жестокой она ни была. Более того, я глубоко убеждён, что в век глобальной информатизации от общества практически ничего невозможно утаить, а попытки обелить любую неудобную истину находятся на стыке стыдливого лицедейства и бессовестной лжи.

Трагедия начальной стадии специальной военной операции, когда Российская армия и ополченческие формирования республик Донбасса встретили неожиданное и ожесточённое сопротивление, понеся неоправданно большие потери с первых же дней присутствия на территории Украины, произошла не на пустом месте. Имело ли место предательство в высших эшелонах власти или мы стали свидетелями безграмотного руководства и головотяпства со стороны «большезвёздных» генералов? Пусть на эти вопросы ответят и дадут объективное толкование профессиональные военные, историки и эксперты.

Задача же писателя-фронтовика как свидетеля и участника этих событий – рассказать о трагических судьбах людей, которые по доброй или чьей-то чужой воле оказались в эпицентре кровавого замеса, шли в бой, погибали, попадали в плен, чудом выживали, выполняя зачастую бездарные приказы больших и малых командиров в условиях хаоса и откровенного бардака. Может ли рассказ в не самых победных тонах о Российской армии повлиять на её имидж? Уверен, что нет. Более того, умение критически посмотреть вглубь своих болезней и ставить честный диагноз – это и есть залог здорового иммунитета нации, которая действительно на этой войне не может ни проиграть, ни оставить дело незавершённым.

Я глубоко убеждён и в том, что мы просто обязаны уже сейчас вживить в генетическую память идущих вслед за нами поколений правду об этой войне и её истинных причинах, трагических и победных страницах, дабы уберечь наших внуков в будущем от тех иллюзий и заблуждений, неверных шагов и ошибок, которые вновь поставили нашу страну перед трагическим выбором: она или снова станет великой, или исчезнет в забвении.

Справился я со своей задачей в представленной книге или нет – судить читателю, который сразу должен быть предупреждён, что названия ряда населённых пунктов и некоторые имена героев по просьбе самих же прототипов изменены. В книге умышленно и по известным соображениям опущены номера и наименования частей, а истории, описанные в повести, являются художественной интерпретацией реальных драматических событий.

Пролог

Есть большая разница между солдатским строем призывников армии в мирное время и в период войны, когда плечом к плечу в одной шеренге стоят простые рабочие и директора предприятий, восемнадцатилетние студенты и убелённые сединами отцы семейств, чиновники и служащие, повара и мастера женских причёсок, программисты, журналисты, водители трамваев, таксисты, театральные деятели, среди которых можно встретить и лауреатов, и заслуженных народных артистов. И у каждого за плечами своя мирная жизнь и история гражданки, получившая общее для всех продолжение на войне, объединившей их в одночасье в одно целое, в сплочённую и сомкнутую строем семью, называемую боевым братством. Судьба любого из этих людей достойна внимания уже только потому, что все они прошли страшное чистилище, которое может приготовить человеку жизнь, – войну. Большинству пришлось посмотреть в глаза смерти, побывав в объятьях жуткого страха и леденящего ужаса. Кому-то выпала удача совершить подвиг и вернуться домой с орденами или просто повезло возвратиться живым. Но все они – солдаты, взявшие оружие в руки по приказу Родины. И уже только за это каждый из них достоин гордой и высокой памяти в сердцах будущих поколений.

Бесстрашным солдатам Донбасса, вступившим в последнюю жестокую схватку с непримиримым врагом, павшим в сражениях и вернувшимся домой, посвящается эта повесть.

Глава первая

Хмурые дни рядового Могилы

После «вчерашнего», как, впрочем, и каждое утро, гудела черепная коробка, во рту вонючая сухость вязала язык, очень хотелось в туалет, но истощённое длительным запоем тело не слушалось, а деморализованное сознание многолетнего бездомного бродяги предлагало совершить постыдный акт, не вставая с той кучи грязного тряпья, которая давно заменяла ему постель. Всё же он нашёл в себе силы встать и дойти до импровизированного туалета в виде измятого, покромсанного ведра в углу подвальной каморки.

Пошарив в карманах засаленной, обгоревшей куртки и не найдя в них ничего, кроме дыр, он грустно начал осматривать нехитрую меблировку своего жилища, состоящую из пары пустых, перевёрнутых вверх дном пластмассовых ящиков, украденных со склада соседнего супермаркета, и невесть откуда взявшегося нерабочего холодильника с отбитым названием. Выстроенные рядком разнокалиберные бутылки из-под различных спиртных напитков мало радовали глаз и не поднимали настроения ввиду отсутствия в них даже ничтожнейшей капли столь важной и остро необходимой в эту минуту спасительной влаги. Курить также было нечего.

Рабочий день в городе ещё не начался, и выходить к продуктовому магазину с протянутой шляпой и кислой, полной страдания физиономией было рановато. Ничего другого не оставалось, как пойти в подвал соседнего дома, где проживала чета таких же бомжей, тем более что за ними числился долг размером в пол-литровую бутылку водки. Натянув на голову проеденную молью спортивную вязаную шапочку непонятного цвета, застегнув на куртке остатки пуговичного ряда, он с силой толкнул дверь подвала и покачиваясь выбрался во двор. Внешний вид бедолаги и ошалело бестолковый взгляд не оставляли сомнений, что перед нами индивид, занимающий следующую ступень после простейших корнеплодов на лестнице эволюции. Холодное февральское утро встретило его свежим воздухом и шумом подъезжавшего к остановке дежурного трамвая, который тут же остановился, и из него вышли трое военных с чёрными повязками на рукавах, говорящих об их принадлежности к военной комендатуре. Это обстоятельство не насторожило, а даже обрадовало его, так как встреча с военными всегда заканчивалась «полтинником» в кармане и парой сигарет в придачу. В предвкушении ранней и лёгкой добычи он радостно двинулся в их сторону, заранее придумывая очередную жалостную историю.

– Здравия желаю, мужики, – начал он издалека. – Закурить не найдётся бывшему десантнику и ветерану Афгана?

– Да сколько угодно, – радостно отвечали военные и выдали сразу штук пять сигарет, спросив попутно: – А паспортишко-то есть при себе?

Документов у него не спрашивали уже давненько, и поставленный вопрос скорее изумил, нежели насторожил. Но деваться было некуда, он суетливо полез во внутренний карман куртки и, кряхтя, вытащил оттуда паспорт, аккуратно завёрнутый в газетную обложку.

– Та-а-ак, – протяжно произнёс старший с погонами прапорщика, внимательно изучая данные украинского паспорта, – Истомин Виктор Александрович, шестьдесят девятого року, русский, уроженец Макеевки Донецкой области Украинской ССР.

– Так точно, – заметно почуяв неладное, дрожа с похмелья и от утреннего холода, он пытался выглядеть непринуждённо. – А что-то не так, командир?

– Так у вас же паспорт просрочен, гражданин Истомин! – вдруг неожиданно громко и жёстко произнёс прапорщик, резко подняв суровый, сверлящий взгляд матёрого голодного волка на обречённую овцу, отбившуюся от стада. – Вы что же, гражданин, не знаете, что фотографию уже пять лет назад должны были обновить? Или вам закон не писан? Как нам с вами поступить, Истомин? А ведь в стране военное положение, комендантский контроль, и нам люди со странными документами очень подозрительны. Будем вас оформлять, а там как суд решит вашу судьбу.

Обернувшись к одному из подчинённых, старший приказал вызвать по рации машину для задержанного.

В голове ошалевшего бомжа начали путаться мысли и мучительные поиски вариантов объяснений, но, так ничего и не придумав за короткое мгновение растерянности, он виновато и одновременно жалостно, заискивающе посмотрел в лицо военного и дрожащим голосом, рискующим оборваться в плач, затараторил:

– Командир, родной, не дай пропасть! Богом клянусь, ничего дурного за мной нет! Я просто бомжара и обитаю тут, в подвальчике, один. Никому обиды не делал, никого не обокрал. Менты местные меня давно знают. Хотите – к ним пройдём, там в дежурке кто-нибудь всяко сидит.

Военные переглянулись и неслышно для задержанного перекинулись парой фраз, после чего прапорщик обернулся уже с улыбкой, похожей на оскал всё ещё того же коварного волчары.

– Ну что ж, гражданин Истомин, есть только один вариант не попасть за колючую проволоку лет на пять-шесть за злостное нарушение паспортного режима в период военного положения.

– Согласен я, товарищ командир, шо скажете, то и сделаю. Проблем нема. Только вы уж меня не сажайте, а?

Прапорщик раскрыл офицерский планшет и, вынув из него два бланка, аккуратно вписал в пустые графы полностью имя, фамилию, отчество и дату рождения задержанного и дал ему на подпись. Бедолага трясущимися руками поставил подписи на обоих листках, только вскользь заметив, что на одном бланке вверху была надпись «Повестка», а на другом смог разобрать только два слова: «Предупреждение об ответственности…». Уже отдавая авторучку старшему комендантского патруля и обречённым взором провожая подписанные листки в утробу офицерского планшета, он вдруг понял всю несуразность оказии, в которую влип. Ещё теплилась внутри надежда, что сейчас военные уйдут и он просто убежит, а уже к вечеру поменяет место жительства на подвал в доме другого района, но тут заметил, как к соседней остановке подъехал жёлтый автобус, похожий на привычные городские маршрутки, набитый донельзя пассажирами исключительно мужского пола.

– Ну, вот тебе и решение твоих проблем, гражданин Истомин! – весело, уже почти по-доброму произнёс прапорщик и, подведя ошалевшего бедолагу к машине, доверительно продолжил, похлопывая того по плечу: – С сегодняшнего дня у тебя будет новая одежда и обувь на все сезоны, трёхразовое питание и хорошее жалованье. Ты вольёшься в дружный и здоровый мужской коллектив, где тебе дадут автомат и каску с противогазом. – Потом протянул руку для рукопожатия и заключил: – Служи Родине честно, и она тебя не забудет. Глядишь, и паспорт новый выдаст после войны… если повезёт, конечно…

Навернувшиеся на глаза слёзы не позволяли разглядеть лица стоящих позади прапорщика «комендачей», но их смех был до того издевательски громким, что от обиды он не сдержался и обречённо заплакал, стыдливо, тайком вытирая засаленным рукавом лицо, когда пробирался в тесноту набитого народом салона автобуса.

«Вот и сходил на опохмелку», – пришла в голову грустная мысль, только исправить уже ничего было нельзя.

* * *

Донецкий мясокомбинат перестал выдавать на прилавки магазинов мясные изделия задолго до возникновения республики. Там уже несколько лет как был организован мобилизационный пункт, где на конвейерном потоке шёл приём резервистов, которые только успевали заходить группами в горловину проходной, растворяясь в глубине этажей, коридоров и лабиринтов, постепенно загружаясь новым обмундированием, и в конце концов выходили с другой стороны громоздкого сооружения, облачившись во всё военное.

Можно приводить массу аллегорий для более ясного описания данного процесса, но почему-то большинству протоптавших этот, по сути, унизительный конвейер, приходит в голову в основном аналогия с технологическим процессом переработки мяса, когда с одной стороны завозят блеющее, хрюкающее и мычащее стадо, а с другой – вывозят тонны различных сарделек, колбас, окорочков, ветчины и прочей деликатесной вкусности, отправляемой в холодильники универсамов. Может быть, грустное и не совсем удачное сравнение, учитывая, что в нашей истории переодетые в военный антураж люди буквально через несколько дней и даже часов отправлялись не в супермаркеты, а на разгорающуюся с новой силой последнюю битву за Донбасс. И это была уже настоящая мясорубка, перемалывающая жизни и судьбы людей, согнанных в полки и бригады, когда смерть отдельно взятого солдата превращалась в кровавую и холодную трагичную статистику одновременной гибели отделений, взводов, рот и батальонов, а позднее и целых полков вместе с командирами и их штабами…

* * *

Как и обещал прапорщик из комендатуры, Витя получил добротную форму на лето и на зиму, армейские ботинки с высоким берцем, плащ-палатку, пару нательного белья, несколько пар летних и зимних носков, вещмешок с котелком и флягой, каску и противогаз. Долго не раздумывая над дилеммой, сдать ли на хранение гражданскую одежду или выбросить, новоиспечённый боец всё же решил избавиться от наследия бродячей жизни и торопливо, пока никто не видит, запихал ногой старые, провонявшие мочой и табачными окурками пожитки под скамейку.

Выходя наружу, он бросил взгляд на установленное на выходе зеркало и немало удивился своему внешнему преображению. Быть может, впервые за многие годы скитаний и жизни на самом дне социума ему вдруг показалось, что он снова вернул себе нормальное человеческое обличие, и это заметно успокоило душевные терзания, сопровождавшие его с самой посадки в автобус и до приезда в это странное место отправки людей на войну.

После утренних событий, внезапно вторгшихся в привычный жизненный уклад Виктора, вместе с шоком у него стих и похмельный синдром. Очень хотелось есть, но поблизости не было ничего съестного; единственное, что грело душу, – пять сигарет, вручённых патрульными. Ближе к ночи в составе своей команды рядовой Истомин отправился в район комплектования очередного стрелкового полка Народной милиции Донецкой Народной Республики.

Заброшенный интернат на окраине посёлка Ханжонково встретил толпу голодных и уставших резервистов выбитыми стёклами, отсутствием электричества и любых намёков на приличный ночлег. Это немного расстроило бывшего бродягу, так как ещё на подъезде к месту он узрел ряды сарайчиков с небольшими огородами, традиционно находящимися окрест рабочих шахтёрских посёлков и неизменно привлекающими бродячий люд. Одним словом, Витя Истомин в ту ночь спал в куда лучших условиях, нежели три тысячи мужиков, привыкших засыпать в чистой постели под убаюкивающий свет голубого экрана. Поесть ему также удалось…

* * *

Февральское небо, затянутое плотными серыми тучами, грозило разразиться снежным зарядом. Хмурое утро не сулило ничего радостного, и только привезённые ночью полевые кухни, вокруг которых уже суетились истопники и повара, давали надежду на получение горячей каши и кружки сладкого чая. Такого крутого поворота судьбы бывший бродяга не ожидал, хотя где-то в глубине утомлённой души всё же верил и надеялся, что в армии рано или поздно начнут кормить. Но только когда его котелок до краёв заполнила изрядная порция гречневой каши с тушёнкой, он наконец окончательно убедил себя в том, что встреченный накануне патруль был не чем иным, как добрым знаком судьбы, сулившим не просто манну небесную, но ещё и замешанную на говяжьей тушёнке. Ел он жадно, большими порциями отправляя в рот ещё горячую еду, прихлёбывая с шумным хлюпом из солдатской кружки сладкий армейский чай. Когда повар выкрикнул предложение добавки, Витя уже стоял первым в очереди…

В строю отдельного противотанкового взвода, состоящего из двадцати семи разновозрастных мужчин и юношей, Истомин занял место позади командира первого отделения и получил должность «помощник гранатомётчика РПГ-7» (ручной противотанковый гранатомёт), который ещё в Афганистане весело окрестили «шайтан-трубой». Надо сказать, что он является очень весомой добавкой к автомату, и носить это вооружение придётся постоянно, плюс три-четыре «морковки» (небольшие конусообразные осколочно-фугасные снаряды) и заряды к ним. Ручная артиллерия, иначе и не скажешь…

– Какие у кого есть позывные? – спросил новоявленный командир взвода, невысокого роста, со шкиперской рыжей бородкой, серыми весёлыми глазами и атлетическим сложением, со старообрядческим именем-позывным Петер (через «е»).

Из строя посыпалась разноголосица: «Чалый, Киря, Мэтр, Викинг, Гроз, Селя, Бомба, Бомбалелло, Техник, Лексус, Грек, Семен, Гур, Хома, Борода, Блондин…»

– Могила! – гордо прозвучало над строем взвода.

Буквально все удивлённо обернулись на голос и с любопытством начали рассматривать некогда высокого, но уже глубоко ссутулившегося, с вытянутым пропитым, испещрённым морщинами лицом рядового Истомина, смотрящего невозмутимо прямо перед собой.

– Шо так печально, военный? – спросил за всех Петер явно подчёркнутым суржиком.

– А шо? Я же на кладбище подрабатываю, могилы копаю. Лет двадцать уже, – спокойно и почти с достоинством ответил солдат.

– Этого ещё не хватало! – вскрикнул худощавый, не по возрасту лысеющий Коля Викинг. – Хреновый позывной, некстати, надо поменять.

– Поздно икру метать, – вставил кто-то из строя, – теперь его только так и запомним.

– Могила так Могила, шо пристали? – поддержал командир второго отделения Женя Селиванов. – Ему нравится, а кому не по себе, то у него имя есть. Зовите по имени.

– Могила, а копаешь ты быстро? – спросили из строя.

– Ну, стандартную могилку вдвоём за час-полтора, – с неподдельной гордостью заявил Витя.

– Врёт он всё! – не унимался Викинг. – Вы гляньте на него, это же дед трухлявый! Тоже мне воин! Мы ещё навоюем с бомжом этим! Прислали на нашу голову. Ха-ха!

– А вот зачем же ты человека обижаешь, не зная о нём ничего? – вдруг вступил в разговор самый возрастной из всех бойцов, заместитель командира взвода Чалый. – Ещё неизвестно, что ты за фрукт. Сам-то много навоевал?

От неожиданного отпора Викинг растерялся и только попытался что-то ответить, но Чалый подошёл к нему вплотную и, глядя в упор в глаза, тихо спросил:

– Тебе тридцать лет. Я слышал, что ты хвастал своей боксёрской карьерой. Но почему ты, презерватив штопаный, за восемь лет войны ни разу не пошёл хоть на годик или даже на месяц повоевать за народ и республику? Ждал, пока петух жареный за жопу засадит? Яйца свои вонючие чесал у телевизора? Бабу свою дрочил в тепле и уюте? Чего молчишь, писька поросячья? Больше таких разговоров не потерплю! Понял меня?

Не дожидаясь ответа от потерявшего дар речи Викинга, Чалый сделал шаг назад и уже обратился к Петеру:

– Разрешите обратиться к личному составу?

– Разрешаю, – коротко ответил также ошарашенный командир взвода.

– Пацаны, – чуть волнуясь, начал старый солдат, – во всём взводе кроме меня воевал только Руслан Гроз, и неизвестно, как каждый из вас встретит первые артиллерийские обстрелы. Никто даже на йоту не представляет, как это бывает стрёмно даже через два, три или четыре года войны. Вы ещё оружие не получили, а среди вас уже появились хвастуны и бравые вояки, готовые «рвать врага на куски, как Тузик грелку». Это вам не кино или компьютерная игра. Это война, а там убивают. Вбейте в свои бараньи головы, что вам надо сплачиваться в единый кулак вокруг командира и стать настоящими братьями, а братья не обсуждают изъяны друг друга. Я прошёл три контракта в армии ДНР, много лет назад два года отслужил в рядах Советской армии и знаю, что говорю. Кто из вас вообще служил в Вооружённых силах? Поднимите руки.

Поднялось три руки, и одна из них была рукой Вити Истомина – Могилы.

– Викинг! Оглянись, посмотри – и пусть тебе будет стыдно! – вскрикнул Чалый, видя, как хвастливый новоявленный призывник с багровыми щеками пристыженно опустил голову, пряча глаза.

Потом Чалый подошёл к Истомину и обратился уже к нему:

– Важно не то, как тебя называют, а кто ты на самом деле есть и как себя поставишь. Так что не подведи нас, Витя.

– Так точно, не подведу! – неожиданно для всех отчеканил ответ рядовой.

Да, Витя Истомин когда-то жил жизнью обычного советского гражданина: учился в средней школе, в отведённые традициями годы носил октябрятскую звёздочку, пионерский галстук и комсомольский значок, получил профессию слесаря в профессиональном училище, служил, как большинство советских парней, в армии. После увольнения в запас женился на соседской девчонке, которая в положенный срок родила ему сына. Были работа на металлургическом заводе, планы на будущую жизнь.

Что случилось потом и как Могила оказался среди изгоев и маргинальных элементов, никто не знал, а он был неохоч до рассказов о трагедии своей жизни. Иногда казалось, что он и сам уже не может объяснить истинных причин своего разложения, но оправданий и тем более виноватых в своей дегрессии не искал, отвечая на вопросы собеседников коротко и однозначно: «Дураком был».

* * *

У каждого человека своя судьба, и любого из тех, кто находился или прибывал в новое войсковое сообщество, собиравшееся в конце февраля 2022 года в разорённом комплексе бывшего интерната на окраине Ханжонкова, привела своя дорога. Но если с мужиками всё было предельно понятно, то присутствие представительниц слабого пола в военной форме среди тысяч разновозрастных, чаще небритых, временами хмельных и удручённых мужчин было событием, выходящим за рамки привычных правил. Конечно, за восемь лет войны на Донбассе девушка в ушитой по фигурке пиксельной форме со звёздами или лычками на погонах стала явлением обыденным и само собой разумеющимся. Однако в толпе добровольно или принудительно мобилизованных, оторванных от семьи, работы, гаражных собутыльников, любовниц и рыбалки седовласых дядек, восторженных юнцов, озабоченных обормотов, клинических алкоголиков, а также метросексуалов голубоглазая санитарка Настя занимала особое, весьма почтенное, место.

Её заметили ещё на мясокомбинате, где она вместе со всеми переодевалась и получала вещмешок с походными принадлежностями. Среди однообразной толпы обмундированных в новенькую зелёную форму она не сильно выделялась. Разве что предполагаемая пышная грудь, чуть заметная под мешковатой курткой талия и маленький рост выдавали в ней солдата немужского пола. Когда же Настя вдруг стянула вязаную форменную шапочку и по плечам рассыпались прямые русые волосы, стоявшие вокруг «мобики» ахнули, и началось тотальное подкатывание в виде конфеток, шоколадок, яблочек и осторожно-непристойных шуточек:

– Как же такую красоту муж на войну отпустил?

– Я бы согласился раненым побыть у такой сестрёнки!

– Медсестричка, а можно к тебе медбратиком устроиться?

– Ты ей глазки-то не строй, ты ей попку настрой – она тебе укол всадит!

– Ага! Клизму она ему всадит! Вся дурь через задницу вылетит!

– Дочка, померь давление, а то у меня рядом с тобой кругом голова ходит!

Настя поначалу смущалась, рдела и скромно хихикала в ладошку. Позже стала что-то отвечать, но в целом не обижалась. Да кто бы посмел даже подумать оскорбить её в такой ситуации, когда по чердакам, огородам, на выселках уже начали прятаться от мобилизации яйценосные особи призывного возраста, а тут простая девушка, ещё не побывавшая замужем, не рожавшая детей, стоит в полевой военной форме и готовится уйти туда, откуда многим вернуться уже не суждено никогда. Это ли не подвиг сам по себе, не пример настоящего самопожертвования ради спасения будущих однополчан на поле боя? Так думали все, а потому всякий считал своим долгом подойти и шепнуть ей на ухо: «Настюха, если кто обидит – мы за тебя любого на лоскутки порвём!»

Конечно, каждый батальон желал ей попасть именно к ним. Бывало, прямо из строя не стеснялись выкрикивать: «Эту девушку в наш батальон! Она нам талисманом будет! Мы её замуж выдадим за первого героя!» И как же радостно было узнать парням противотанкового взвода под командованием Петера на последнем построении перед отправкой, что Настя зачислена медсестрой медицинского взвода в роту управления их батальона.

Позже ребята узнали, что она добровольно приехала из Горловки, где работала медсестрой в психиатрической больнице. За плечами – школа при детском доме, медицинское училище, работа на одном и том же месте и жизнь на мизерную зарплату в маленькой хрущёвке на первом этаже, что досталась от давно умершей бабушки. В общем, самая «подходящая кандидатура» для городского управления здравоохранения, чтобы исполнить «под козырёк» распоряжение Минздрава ДНР: «Послать на фронт самых достойных медицинских работников» в таком-то количестве.

Исполнили. Всех бывших детдомовских, незамужних, бездетных, без роду и племени, чтобы потом не перед кем было стыдливо прятать глаза за преждевременно и безвинно убиенные души молодых девушек. За них просто некому заступиться, им не оставили выбора. Теперь за Настю и её подруг с похожей судьбой в других полках и батальонах готовы были на всё тысячи бойцов, как за родную сестру, любимую женщину или будущую мать. Может быть, это как раз и есть их судьба, проложившая жизненный путь по разбитым фронтовым дорогам и залитым кровью операционным полевых госпиталей? Кто знает, какое счастье или горе ждёт их впереди? Как же хотелось надеяться, что этой девушке не доведётся увидеть самое страшное и впереди её ждут семья, дети.

Разве не для этого Бог создал женщину?

* * *

В ожидании отправки на фронт батальоны полка без дела не сидели, занимаясь то перетаскиванием из помещения в помещение разнообразной мебели, то разгрузкой ящиков с боевыми комплектами, то копанием ям для уличных туалетов или уборкой территории от постоянно накапливающегося мусора. Но больше всего времени занимали частые и длительные построения личного состава, его пересчёт, переписывание, переформирование и пересортировка людей из подразделения в подразделение. К счастью, противотанковый взвод третьего батальона смог сохранить в своём составе всех, кто был в строю с первого дня, и время уже работало на сплачивание коллектива.

Нашёл своё место и Могила, которому, казалось, нравилась вся эта почти кочевая и почти привокзальная суета. Он находился будто в привычной стихии, но в куда более комфортных условиях. Крыша над головой не протекала. Спать на досках, покрытых плащ-палатками и матрасами, принесёнными населением, было для него вполне нормально, а ходить в туалет под открытым небом – давно привычно. Пища сильно отличалась в лучшую сторону от того, что он привык собирать по утрам в мусорных баках во дворах. На нём были тёплая, добротная форменная одежда и даже подштанники, заменявшие трусы, которых он не носил несколько лет.

А главное – привычное отсутствие денег, что на гражданке вынуждало Виктора ходить с протянутой рукой или временами подрабатывать на кладбище, здесь компенсировалось тем, что легко можно было стрельнуть сигаретку или даже поживиться несколькими пачками из автобусов с гуманитарным грузом, приезжавших ежедневно. А на что ещё солдату деньги? К тому же спиртное сразу попало под табу, так как командир взвода Бабонько Петер (в миру Евгений) в силу старообрядческих традиций и армейского устава был категоричным и ярым противником закладывания за воротник.

Тормозки и домашние припасы, взятые некоторыми бойцами с собой, к концу вторых суток закончились, а полевая кухня не особо баловала разнообразием, упорно предлагая едокам исключительно гречневую кашу с запахом тушёнки и некое подобие борща, а традиционный хлеб заменяли армейские галеты. Ещё через пару дней такое скудное меню стало раздражать. Однажды Могила подошёл к Чалому и, прильнув к уху замкомвзвода, заговорщицки спросил:

– Товарищ командир, разрешите обратиться?

– Давай. Что там у тебя?

– Можно мне в одно место сходить за территорию минут на двадцать?

– Поясни.

– Я могу всяких там солений притащить, тушёнки домашней, кровянки. Тут у меня тётка родная живёт. Сто лет не видел, а может, и не увижу больше. Заодно попрошу её харчей дать, она всегда меня подкармливала, а тут я в форме приду, она порадуется.

– Давно, говоришь, не видела тебя?

– Так от моей конуры пока до её дома пешком дойдёшь – дня два ковылять надо, да и не хотелось бы её лишний раз взывать к жалости в обмотках и тряпье. А тут по форме, всё чин по чину. Пусти, командир.

– Смотри, Могила, патрулю не попадись, а если встретишь, то так и скажи: мол, попрощаться. Не выдумывай глупых историй, только запутаешься. Тебе времени два часа – и чтоб не подвёл.

Солдат засиял широкой беззубой улыбкой и, сутулясь и немного прихрамывая, поспешил в сторону посёлка…

Когда бойцы, получив в котелки по порции опостылевшей гречки и галеты, начали располагаться вокруг вытянутого стола, за которым спокойно размещался весь взвод, на пороге столового зала появился Могила, нагруженный двумя объёмными сумками и рюкзаком за спиной. Уже через мгновение парни открывали банки с маринованными помидорами и солёными огурцами, разрезали на большие неровные куски кровяную колбасу и хлебные буханки, разливали по кружкам вишнёвые и яблочные компоты, руками ломали большой круг пирога с капустой. Лица бойцов повеселели, и каждый считал обязательным лично подойти к Истомину, похлопать по плечу или по спине и сказать что-то вроде: «Респект и уважуха тебе, брателло!». Не остался в стороне и Коля Викинг, видимо, пытаясь как-то загладить вину перед Виктором за грубость, проявленную ранее к нему.

Автор неожиданного пира, как хозяин доставленных яств, ходил вокруг стола и подкладывал в котелки и миски соленья из банок, колбасу, прочие вкусности и постоянно разливал компот в пустые кружки сослуживцев. Вся его суета вокруг стола была пронизана трогательной заботой, и уже было трудно увидеть в этом потрёпанном жизнью человеке спившегося вконец бездомного нищего. Впрочем, наверное, впервые за двадцать лет скитаний он не брал спиртного в рот уже более трёх дней, и это не замедлило сказаться на его лице, разгладившемся, несколько порозовевшем и начисто побритом дорогой бритвой, доставленной в гуманитарном автобусе.

– Эх, мужики, – кто-то громко вскрикнул с заметной досадой в голосе, – водки бы под такой закусон! Могила, сознавайся: принял по дороге?

Истомин бросил взгляд на Чалого, как бы оправдываясь именно перед ним, прижал левую ладонь к груди и, перекрестившись правой, с нескрываемым волнением прокричал:

– Вот вам крест, мужики, ни граммульки! Тётка-провокаторша хотела пузырь в дорогу сунуть, но я – как скала. И пока война не кончится, слово даю: ни капли. Вот вам крест! – клятвенно закончил он и перекрестился ещё раз.

И ему хотелось верить.

* * *

Однако, несмотря на уже налаженное питание и появление во взводе различных разносолов, с Могилой случился постыдный казус, а виной тому послужила как раз эта пресловутая кухня. Долгие годы Витя Истомин, ведя самый что ни на есть бомжовский образ жизни, и питался соответственно, крайне скудно, зачастую просто из помойки. Постепенно его желудок превратился в подобие механизма по переработке отходов и всяческой тухлятины, выработав устойчивый иммунитет к подобной «пище». И как только у него вновь появилась возможность кушать как нормальный человек, этот самый «перерабатывающий механизм» начал давать сбои. Учёные, например, давно доказали, что если взять, к примеру, жителя средней полосы России девятнадцатого века и покормить его какой-нибудь котлетой в булке и газировкой из «Макдоналдса», то с ним непременно случится заворот кишок и он, бедолага, скорее всего, отдаст Богу душу. С нашим героем, к счастью, летального исхода не случилось, но частое и длительное отсутствие рядового Истомина в строю после каждого приёма пищи стало настораживать сослуживцев.

– А если у него хронический понос и он в окопе проявится? Там ведь не набегаешься за угол, – говорили между собой бойцы.

– А вот на самом деле как быть в бою, если прижмёт некстати? Чалый, ты знаешь? – спросили как-то не служившие ранее солдаты, полагая, видимо, что старому вояке это должно быть известно.

– Да я ведь, пацаны, в артиллерии служил, в окопах сидеть не приходилось. Там всё больше вокруг гаубицы надо было бегать, да и туалетов в лесу хватает, если на выезде работали. А на постоянной огневой всё по культуре, со всеми возможными удобствами. Вы лучше Руслана Гроза спросите. Он у нас пехотинец со стажем, аж с четырнадцатого года. Наверное, не одну траншею обгадил…

Все с любопытством обернулись к пареньку небольшого роста, белёсому и коротко стриженному, с маленькими серыми глазками и всегда полушутливым взглядом на веснушчатом лице. Руслан в своей привычной манере бывалого сидельца по малолетке, жестикулируя руками и растопырив пальцы, начал объяснять, нарочито растягивая каждое слово:

– В общем, пацаны, в натуре всё очень просто, и, когда будем набивать вещмешки патронами, не забудьте положить пару рулонов туалетной бумаги и побольше пакетов для мусора. Захотел по-взрослому сходить – отошёл в сторонку прямо в окопе, развернул пакет и туда сделал своё грязное дело. А потом так скрутил, как на кассе пакеты закручивают, размахнулся и что есть мочи закинул в сторону укропов. Пусть их разведчики по нашему говну ползают.

В это время к смеющейся группе подошёл Могила и начал с любопытством прислушиваться к речи Гроза, пытаясь уловить суть рассказа, начала которого он не слышал. Тут его заметил наш рассказчик, как ни в чём не бывало повернулся к Вите и, положив правую руку на левое плечо Могилы, закончил:

– А тебе, Витёк, надо мешков накупить килограммов на пятьдесят и подкачать руки не помешает для силёнок. А то бросишь своё добро у себя под носом или впереди, скажем, командира взвода – и будет нам по всему окопу полная газовая атака.

Раздался дружный громкий хохот. Засмеялся и Могила, чем только раззадорил окружающих.

Шутки шутками, но приближался день отправки на фронт, а Виктор всё продолжал просиживать подолгу в кустах, так как не хотел вызывать справедливое недовольство у стоящих в очереди в туалет. Самое грустное то, что у него открылся сумасшедший аппетит, который он удовлетворял даже среди ночи, иногда съедая по целой трёхлитровой банке огурцов вприкуску с конфетами… А солений в расположении появлялось всё больше от сердобольных местных жителей, у которых наверняка где-то сейчас тоже служили и воевали сыновья, мужья, братья.

После очередного отсутствия в строю Могилы командир взвода приказал всем подключиться и совместно ограничить беспорядочную «обжираловку» ненасытного бывшего бича.

– Иначе он весь поезд засрёт, а нам в нём, по ходу, несколько дней трястись, – заявил Петер перед строем, а когда подошёл Могила, то уже обратился к нему: – Рядовой Истомин, с этого момента любое употребление пищи – только с моего разрешения. Никаких ночных перекусов всякого рода ассорти типа сала с шоколадом и селёдки с молоком. Понял?

– Есть, товарищ командир, – обиженно, глядя себе под ноги, пробубнил солдат. – Разрешите встать в строй?

– Разрешаю, но и ты не обижайся. Ты мне в бою нужен с гранатомётом, а не в кустах с голой жопой. Умерь жрачку – и всё будет нормально с твоим желудком.

И тут раздался голос Гроза, любившего подтрунивать по разным поводам:

– Всё, Могила, если ослушаешься, тогда и в туалет будешь ходить с разрешения комвзвода. Прижмёт так разок, а Петера нет. Будешь пулей летать по части, чтоб на очко отлучиться.

Строй грохнул мужским гоготом…

* * *

На следующий день, как часто бывает в армии, нежданно прокричали подъём в четыре часа и тут же объявили общее построение полка на бывшем футбольном поле напротив спортивного зала, временно превращённого в казарму. К обеду раздали по две упаковки суточного армейского сухого пайка и начали выдавать личное оружие без боеприпасов к нему. Истомину кроме автомата вручили обещанный согласно штатному расписанию гранатомёт.

– И как из него стрелять? Я автомат-то уже сто лет в руках не держал, а энту бандуру вообще в первый раз вижу, – вслух рассуждал Могила, пытаясь отрегулировать ремень гранатомёта под свой рост.

– Будет у нас время научиться, – успокоил всех Петер. – Никто нас в бой не пошлёт без подготовки и боевого слаживания – не сорок первый год.

– Дай бог, чтобы всё закончилось без нас, – прозвучал чей-то голос, – к восьмому марта, например.

– Ага, держи карман шире! Размечтался! Ты слыхал, как они наших десантников встретили под Киевом? А что под Мариуполем творится, знаешь? – раздалось в ответ из толпы.

– Да не будет же, в конце концов, Путин кота за яйца тянуть. Вон и авиацию ихнюю всю ещё на земле разгромили, ПВО туда же… Максимум – на месяц. Да и не будут нас в пекло посылать. У нас же в армии служивших три-четыре человека на полсотни, а остальные чем будут полезны?

– А под Мариуполем ведь оказались полезными. Не слыхали разве, что там мобилизованных вместе с девятой бригадой на штурм послали?

– Так это дома, а мы под Харьковом вместе с россиянами будем стоять. Вон и прикомандированные русские офицеры уже появились. Будут кураторами.

– Я слышал, что нас в бой не пошлют и будем мы в тылах охранять всякие социальные объекты. Там спецназ российский и наши кадровые части воевать будут. А мы – так, для массы.

– Было бы хорошо, если эдак, но давайте не будем забегать вперёд. Война план покажет, а наше дело – получить оружие и привести его в порядок, – мудро завершил обсуждение темы командир взвода.

Суета растянулась на весь световой день и продолжилась до самого дождливого утра следующих суток, когда упакованные оружием и всяким носильным скарбом, утяжелённые зимней формой, промокшей насквозь во время ночной погрузки эшелона техникой и боекомплектом, батальоны полка пешим строем вышли на железнодорожную станцию Иловайска и с удивлением обнаружили там состав из двадцати плацкартных свежевымытых серых вагонов с надписью «РЖД». Типичный гражданский поезд на обычном мирном вокзале выглядел непривычно для всех, кто уже восемь лет находился в воюющей республике, где не только забыли про полёты на комфортабельных самолётах с некогда шикарного аэропорта имени Сергея Прокофьева, но и не видели ни одного пассажирского поезда. У многих молодых солдат, которым в начале войны было только по десять лет и которые не выезжали за пределы Донбасса, вид поезда вызвал нескрываемый, почти ребячий восторг.

Шумная разноголосица, множественные команды офицеров подразделений и переклички личных составов перед посадкой в эшелон покрывали битком заполненный «зелёными человечками» перрон. Погрузка шла весело, и люди быстро определялись с местами, забрасывая оружие на самые верхние, третьи, этажи полок, а вещевые мешки – каждый под голову, как будущую «подушку» на несколько суток пути. После трёх с половиной дней, проведённых в жутких условиях, в заброшенных зданиях бывшего интерната на окраине Ханжонкова, плацкартные вагоны с мягкими спальными лежаками показались просто суперкомфортным жильём на колёсах, в котором хотелось ехать до самого Дальнего Востока.

Через тридцать минут посадка по всей длине состава была завершена, и по вагону послышалась команда:

– Внимание! Всем слушать сюда! – это прокричал маленького росточка молоденький капитан из числа российских сопровождающих, ещё на погрузке боекомплекта назвавший себя Ваня Нева. – Товарищи военные, наш полк направляется в зону проведения спецоперации на территории Харьковской области. Спешу вас успокоить: в контактных боевых действиях вы участвовать не будете, так как вам придётся заниматься комендантскими функциями на третьей линии от передовой. Ехать нам двое-трое суток, а потому прошу запастись терпением и соблюдать порядок и чистоту во всё время следования. Выход из вагонов на протяжении всего пути запрещён, да и станции в городах мы будем проезжать без остановок. Наш конечный пункт по железной дороге – Белгород.

– А как мы границу пересечём, если не у всех паспорта на руках? – задал кто-то вполне логичный вопрос и тут же продолжил: – И как мы обратно поедем, когда всё закончится?

– Все вопросы к Путину! – послышалось из другого конца вагона.

– А мы обратно, в Донецк, только через Киев вернёмся! – не унимались уже где-то в середине. – На победном поезде Киев – Донецк.

Капитану нечего было сказать и, уловив несколько весёлый настрой личного состава, он поспешил удалиться в офицерский отсек. И только когда народ, постепенно успокоившись, начал поудобнее устраивать спальные места, расположившийся рядом с Чалым черноволосый толстячок Андрюха Кибало со смешным позывным Бомбалелло, грустно смотря в окно, проговорил:

– Без документов, в чужой стране, без официального пересечения границ. Всё это значит, что нас тут официально не существует и наши правители в Донецке так и будут говорить: «Их там нет».

– Мы теперь «ихтамнеты»! – вдруг закончил мысль за Кибало Чалый, а потом продолжил: – Почему они так часто и почти все, начиная с военкоматов, говорят, что мы не будем воевать? Я помню из детства, как дед перед закланием коровы или быка всегда успокаивал скотину, нашёптывая всякие ласковые слова и молитвы в ухо, пока вёл к месту. Так у жертвы меньше адреналина в крови будет, и мясо вкуснее получается. Уж не везут ли и нас на убой? Не нравится мне всё это. Мясокомбинат, кстати, у нас уже был в самом начале всей этой кутерьмы…

– Теперь-то уж что говорить? Как суждено, так и будет, – вдруг послышался голос Истомина, занявшего боковое место снизу. – Меня и так никто не ждёт, кроме тётки, да и та только перекрестится, как за избавление меня от мучений жизненных.

– Я диплом должен был защищать в июне в архитектурной академии, – сказал Бомбалелло и спросил почему-то у Чалого: – А может, нам дипломы так раздадут, без защиты? Должны же они войти в положение, как думаешь? Нам даже бронь обещали, а потом декан вызвал весь поток ребят и направил всех в военкомат: мол, для формальности. Вот теперь половина тут, а другая половина на Мариуполь уехала. Там, говорят, жуть.

– Да-а-а, брат, подставил вас декан. Пацанов-студентов вместо преподавателей отправил на заклание. Сука он, Андрюха! – констатировал Чалый.

– Вот бля… ий потрох! Вернусь – первым делом ему морду набью! И не я один! – заключил Кибало.

– Помню, в институте у нас говорили: «Пошли декана матом – и познакомишься с военкоматом».

– Чалый, а ты-то чего пошёл, если тебе по возрасту уже дома сидеть положено? – вдруг оживился Могила.

– Понимаешь, соседи один за другим пошли, и я решил сходить в военкомат. А там вот такие пацаны, как Андрюха с Егоркой, и всякие инвалиды типа тебя. Куда, думаю, вы без меня? Надо вам подсобить, хотя с пятнадцатого года повоевать пришлось изрядно. Ничего, я крепкий. Не смотри, что шесть десятков в этом году покрываю.

– А я недолго думал и сразу, как объявили мобилизацию, мешок собрал, жену с сыном поцеловал – и до военкомата, – включился в разговор Руслан Гроз, уже расположившийся на верхней полке, лёжа на животе и глядя в окно. – Да и в забое сидеть, когда половина смены воюет, неудобно. Стыдно как-то, не по себе, что ли…

Появилась всегда красная и во всю ширь улыбающаяся рожа Виталика Семионенко:

– Мужики, не поверите! Мне на ДМ3 начальник цеха перед отпуском бронь выписал в военкомат, чтобы я, значит, смог вернуться через пару недель. Ну, мы там, в цеху, обмыли всё это дело как полагается. Я домой поехал на трамвае. Выхожу на остановке, а там у нас напротив дома «наливайка». Мне бы, дураку, сразу до хаты – и баиньки, чтобы наутро в военкомат бронь отнести, а тут губу так завернуло, что мочи нет, как выпить хочется. Ну и зашёл на рюмочку-другую…

Виталик замолчал, похлопал по нагрудным карманам. Вынул пачку сигарет с зажигалкой и направился было к тамбуру, как застывшие в ожидании продолжения рассказа парни хором вскрикнули:

– А дальше-то что было? Напился, что ли?

– А чего дальше? Вот с вами еду…

– А бронь?

– Видать, в потасовке потерял…

– В какой потасовке?

– Да я трезвый не всякому дамся, а тут пьяный. Вот и влепил одному военному с повязкой прямо в шнобель. Он обиделся, а дружки его меня не поняли… Да это всё херня. У меня вот мамка сейчас в России в командировке, а я ведь так домой и не попал, чтобы хоть записку оставить. Сгину – так и не узнает, под каким городом…

Семионенко направился к тамбуру, за ним последовала ещё пара курильщиков. Наступила неловкая пауза, которую не сразу нарушил Могила:

– Однако с вечера во рту ни маковки, а жрать-то хочется. Пойду командира поищу. Не зря же нам этот сухпай давали. Хватило бы на всех…

– Ну вот, – оживился Гроз, – кто о чём, а вшивый – о бане. Ты смотри, Могила, тут гальюнов только два на сто человек. Не подведи нас, братуха!

Не все, увлечённые общей беседой, и не сразу заметили, как за окном начал «отъезжать» опустевший перрон, на котором оставались два комендантских патруля и непонятно откуда взявшаяся девушка в короткой белой курточке, с растрёпанными тёмными волосами и сбитым на затылок синим платком. Она растерянно шла за уходящим поездом навстречу ветру, на ходу вытирая ладонью заплаканное и запачканное расплывшейся тушью лицо. Казалось, она разговаривает вслух с кем-то неведомым, обращаясь в сторону удаляющихся вагонов сквозь слёзы, не перестающие течь по покрасневшим щекам. Больше на перроне провожающих не было, а свинцово-серые тучи уже начинали выжимать из себя мелкие капли холодного мартовского дождя…

Плакало небо.

* * *

Уже почти трое суток эшелон вёз без малого полторы тысячи мобилизованных мужчин в далёкую неизвестность. За окном лежали российские заснеженные поля и придорожные населённые пункты, а по прямым столбам дыма из труб деревенских домов можно было догадаться, что на улице крепкий морозец. После уже наступившей в Донецке весны для пассажиров поезда было неожиданностью наблюдать зимнюю сказку под лучами яркого солнца.

Жизнь человека можно сравнить с поездкой в пассажирском вагоне, где главные этапы биографии похожи на станции. Короткие и длинные, беспосадочные и с пересадкой на другие поезда. Судьба ведёт нас по извилистому жизненному пути, как локомотив тянет по бесконечной хитросплетённой паутине железнодорожных путей сообщения согласно купленным билетам. Нас сопровождают попутчики до своих станций, кто-то едет дальше, кто-то сходит раньше, и его место занимает новый спутник. Рано или поздно доходит очередь и до вас. Новая остановка. Новый поворот судьбы – и пересадка в другой состав. Другие спутники, но вы ещё благодарно вспоминаете оставленных вами прежних товарищей по дороге. Вспоминаете, но уже знакомитесь опять и заводите разговор, задушевную беседу с новым человеком на вашем пути, в вашей судьбе. А как иначе? Как без задушевных откровений, если собеседник сойдёт на своей станции и вы с вероятностью до девяноста девяти целых и девяноста девяти сотых процента никогда не увидитесь? Ваши исповедания и задушевные байки останутся при вас, но пар выпущен, и вам намного легче двигаться дальше, до следующего попутчика, до следующей станции.

Но так бывает в гражданском поезде, где уровень цены и комфорта сводит в одном купе людей приблизительно равного достатка и социального положения. Солдатский эшелон не разделяет своих пассажиров по их общественноматериальному положению, нивелируя каждого с каждым как равного с равным. Все одинаковы, как братья, у всех один поезд, одна дорога, общая судьба. Общая до первого боя, до первого сражения, до первого снаряда. А дальше…

Дальше перст Божий каждому укажет свой удел.

* * *

Как выяснилось ещё до отправки эшелона, большинство новоявленных военных даже автомат Калашникова видели лишь на экранах телевизоров или мониторах компьютеров, поэтому было принято решение: предоставленное в пути время потратить на разборку-сборку и чистку «калашмата». Мобилизованные офицеры, впервые державшие в руках табельный пистолет Макарова, познавали его внутренности путём нехитрых манипуляций с затворной рамой, спусковой скобой и возвратной пружиной. Нужно ли было объяснять, что знакомство с личным оружием – дело важное и обязательное? Понимал это и Могила, старательно смазывая и насухо вытирая носовым платком детали своего калашникова. К слову сказать, в Советской

армии он служил в строительных войсках, а там, как известно, главным оружием солдата была лопата. Тогда шутили, что в стройбате служат настоящие «оторви головы», которым в бою даже автомат не нужен – достаточно лопаты.

Проявив недюжинное усердие в работе над своим новым «другом», Могила бережно отложил его в угол и аккуратно прикрыл курткой. Обратив внимание на это, Руслан Гроз спросил:

– Витя, ты лопату в стройбате так же лелеял? Чистил, точил, смазывал?

– А шо ты думаешь? – невозмутимо отвечал Истомин. – Если черенок не гладкий, то занозы с мозолями вмиг на руке нарисуются, а если штык не обточен, как нож, то работа будет идти в два раза медленнее. Лопата – инструмент! Это тебе не просто в земле поковырять. Без неё ты как проживёшь? Ни картошку посадить, ни землю вскопать, ни куст какой выкорчевать. Тебя даже на тот свет провожают с помощью лопаты. Куды без неё? А вот и никуды! И всех она равняет в конце жизни – будь ты хоть генерал, хоть бомжара типа меня.

Буквально все сидевшие рядом с Истоминым и слушавшие его солдаты разом обернулись, выразив общее изумление его философским толкованиям.

– Да-а-а, лопата – чисто пролетарско-крестьянский инструмент, ну и солдатский тоже, – продолжил рассуждения Могилы Серёга Мэтр, весь день тихо сидевший у окна в углу на нижней полке. – Если вы где-то увидели еврея с лопатой, то одно из двух: или это не еврей, или это не лопата.

Послышался сдержанный смех. Лежавший на своей верхней полке Гроз, повернувшись на бок и подперев правой рукой голову, вдруг заговорил:

– Одна баба подруге говорит, что муж её бьёт потому, что любит. А та ей отвечает: «А ты ему лопатой по хребту вломи наотмашь! Пущай почует, как ты без него вообще жить не можешь!»

На этот раз смех уже был пораскатистей.

И тут, как часто бывает в мужском коллективе, посыпались анекдоты ещё и ещё.

– Бабка пишет письмо Януковичу: «Уважаемый Виктор Фёдорович, мой дед постоянно приходит с дачи со сломанной лопатой. Пожалуйста, или хоть раз сделайте что-нибудь хорошее для людей, или перестаньте обклеивать бетонные столбы своими фотографиями…»

– А вот про нашу медичку. Значит, медсестра тащит с поля боя здорового мужика, надрывается. Он ей говорит: «Брось, сама спасайся». – «Не брошу». – «Да брось, тяжело». – «Ничего, дотащу». – «Брось, говорю». – «Нет». – «Ну тогда хоть с коня сними!»

– Бредёт мужик по пустыне, ему пить хочется, ему есть хочется, а вокруг один песок. Поднимает он голову и говорит: «Господи, как же пить хочется!» Сверху падает лопата и раздаётся голос: «Копай!» Мужик начинает копать и откапывает родничок. Попил, вроде жизнь налаживается, и тут голос сверху: «Лопату верни». Вернул он лопату, сидит, думает, как бы ещё и поесть. Решил опять подать голос: «Господи, как же есть хочется!» Все повторяется: падает лопата, и голос снова велит копать. Ну, откопал он съедобных корешков, наелся, и голос сверху: «Лопату верни». Посидел мужик и решил: а, была – не была. «Господи, как же потрахаться хочется!» Сверху опять падает лопата: «Копай!» Мужик час копает, два, наконец не выдерживает, весь мокрый, потный, утирает пот со лба и говорит: «Как же я зае…лся!» Голос сверху: «Лопату верни…»

– Идёт еврей по улице. Вдруг сзади – бабах! – лопатой по спине. Оборачивается – стоит русский работяга. «За что?!» – «А за то, жидовская морда, что вы Христа нашего распяли!» – «Так это когда было?!» – «Да мне по хрену, я про это только вчера узнал».

– Хозяйственные работы в армии – это когда берёшь лопату и идёшь рубить дрова…

– Старшина в стройбате ставит задачу: «Работать будем от забора и до заката. С лопатами я договорился. Самосвал приедет – всё объяснит…»

– Подходит офицер к машине и спрашивает у водителя: «Что, не заводится? Ладно, поехали уже, после заведёшь…»

Тут снова оживился Руслан Гроз:

– Приходит шахтёр с работы. Жена спрашивает: «Почему такой замученный? Расскажи, чем вы там занимаетесь». Муж высыпает два ведра угля под кровать, даёт жене лопату в руки и говорит: «Выгребай!» Лезет жена под кровать и начинает выгребать. Муж вылил ведро воды на кровать. Жена спрашивает: «Что это?» – «Вода с пластов закапала». Муж влезает на кровать и начинает прыгать. «А это что?» – «Кровля садится». Вылезает жена из-под кровати, держась за поясницу. Муж её раком ставит и всаживает по самые помидоры. «За что, дорогой?» – «За ранний выход из штольни… Теперь поняла, дура, почему я такой зае…ный с работы прихожу?»

Раздался оглушительный смех на весь вагон. Шахтёров здесь было более чем достаточно, и потому от лопаты и армии перешли на байки из нелёгкой рабочей жизни горняков. Так с шутками и прибаутками прошло несколько последних часов пути, когда наконец маленький российский капитан Иван Нева вышел в середину вагона и дал команду на сбор.

День быстро клонился к вечеру, и в окно можно было наблюдать, как поезд постепенно входит на окраину большой городской агломерации, ярко освещённой уличными фонарями, рекламными щитами и светом из тысячи окон целого микрорайона многоэтажек.

* * *

Белгород встретил обжигающим ноздри морозом и шумом скрипучего снега под берцами почти полутора тысяч солдат. И на этом перроне также не оказалось гражданских, хотя время было ещё не ночное. Быстро подали автобусы, и уже через четверть часа на вокзальной площади не осталось даже намёка на присутствие военных в радиусе визуальной доступности.

Ещё через пятнадцать минут часть полка, в котором оказался и отдельный противотанковый взвод, была построена во дворе некоего культурного комплекса, в спортзале которого предстояло провести ночь-другую, принять душ и просто отдохнуть перед уходом в зону специальной военной операции.

Объявили проверку личного состава по подразделениям. Вдруг оказалось, что Петера среди приехавших нет. Кто-то уточнил, что видели, как он и ещё двое (Серёга Блондин и самый молодой солдатик, студент-первокурсник Егорка) в общем потоке попали в другой автобус, и теперь, скорее всего, мы их не увидим по меньшей мере до завтра.

– Взвод! В колонну по три становись! – скомандовал Чалый, но взвод будто не слышал его…

Пришлось повторить уже громче и твёрже:

– В колонну по три становись, едрить вашу мать! Рав-няйсь! Смирно! Начинаю перекличку! – Чалый достал тетрадку со списком личного состава и начал читать фамилии бойцов, написанные его же почерком.

Закончив подсчёт, быстро сбегал к командиру батальона, доложил расход личного состава и так же быстро вернулся к взводу, который уже разбрёлся в некую безобразную толпу зевак.

– Становись! – скорее зло, нежели просто громко вскричал замкомвзвода. – Я разве давал команду на разброд и шатание?! Кто разрешил разойтись?! – Он говорил разгорячённо, но медленно и с расстановкой, обводя строгим взглядом первые ряды; сделал на миг паузу и уже спокойно продолжил: – Всё, пацаны, мы приехали, и шутки кончились. Завтра для нас начнётся война. Война для всех вас начнётся, и я не дам ломаного гроша за ваши жизни, если вы думаете, что на войне нет дисциплины. Когда нет командира, то его место занимает заместитель. Это важно помнить, особенно в бою. Уяснили?

Мужским хором раздалось:

– Так точно!

– Разрешите вопрос из строя? – раздался голос рядового Гурова, пришедшего в армию прямо из учительской средней школы, где ещё вчера сам строил учеников на занятиях по физкультуре.

– Разрешаю.

– А нам же говорили, что мы будем комендантскими патрулями в глубоком тылу стоять. Вы что-то знаете больше нашего? Скажите и нам.

– Я не могу знать больше вашего, так как я такой же солдат, только чуть старше. На войне, как и в армии, я не первый день. Просто жизнь знаю побольше, и есть у меня своё чутьё. Да и что такое третья или четвёртая линия? Это далеко от первой линии или рядом? Во время войны с фашистами глубина прифронтовой линии тянулась аж на триста километров, а нам до Харькова всего-то километров сто пятьдесят от границы. Ну что? Далеко мы будем от передка или близко, как по-вашему?

– Недалеко, – грустновато пробубнил Могила, стоявший первым в колонне.

С ним согласилось ещё несколько голосов.

– А ещё прикиньте, что привычной линии фронта не будет. Это не сорок первый год. Диверсионные мобильные разведгруппы как с их, так и с нашей стороны никто не отменял. Вот сами и представьте, какая вас ждёт служба в лесах Харьковщины, – мгновение помолчав, Чалый закончил: – Ладно, хватит на этом. Кто с вечера плачет, поутру засмеётся. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, и за семь бед один ответ. Потом поговорим. Всё. Разойтись и занять общее место в спортзале на весь взвод. Могила, Гроз, Семен, отвечаете за организацию ужина.

* * *

В просторном и светлом баскетбольном зале с высокими потолками разные подразделения уже поделили места обитания, и взвод противотанкистов расположился прямо по центру, образовав достаточно просторный круг, застланный плащ-палатками и развёрнутыми спальными мешками. Могила, как суетливая хозяйка, старался над импровизированным «дастарханом», нарезая хлеб, открывая привезённые им из Донецка банки с соленьями и раскладывая консервы из остатков сухих пайков, которые умело вскрывал Виталик Семен. Руслану Грозу не было места на «кухне», и поэтому он пытался просто удобно разложить снедь так, чтобы каждому было легко дотянуться до своего пайка. Эту процедуру солдаты проводили ещё в Ханжонкове много раз в день, окончательно превратив общую солдатскую трапезу в некий общинный ритуал братания и преломления хлеба между некогда совершенно чужими людьми.

Пока бойцы оставшихся подразделений обустраивались, в зале появились гражданские люди с большими коробами и белыми мешками. Это активисты собрали у местного населения гуманитарную помощь, что в положении бойцов оказалось весьма кстати. Тёплые вязаные носки, свитеры и кофты, сотни рулонов туалетной бумаги, мясные и рыбные консервы, десятки упаковок чая, соли, сахара. Позже завезли смотанные в тюки одеяла и матрасы. Но самым главным подарком, конечно же, был табак в различных интерпретациях: от пачек махорки до блоков иностранных сигарет с фильтром.

Когда всё это было сложено в углу спортзала, вперёд вышла невысокая миловидная брюнетка не старше пятидесяти лет и обратилась к бойцам, вставшим из уважения со своих биваков и оставившим на время каждый свою суету.

– Ребята, – с еле скрываемым волнением начала она, – мы знаем, как ваша республика уже восьмой год живёт под обстрелами этих фашистских и бандеровских нелюдей, как страдают ваши детки, жёны, мамы и старики. – На этих словах она внутренним усилием попыталась остановить выбивающуюся из глаз слезу и продолжила: – И мы понимаем, каково вам идти в логово врага, когда ваш дом находится под обстрелами украинских ракет и снарядов. Но мы знаем и то, что вы вернётесь с победой и живыми. – Тут уже эмоции вконец захлестнули её, и женщина расплакалась, не стесняясь, утирала глаза кружевным платком, который сжимала в кулачке с самого начала своей речи.

Мужчины дружно захлопали и вслух стали благодарить её за тёплые слова.

Несколько успокоившись и взяв себя в руки, она продолжила:

– Друзья, мы привезли вам от имени областной организации «Народного фронта России» нашу скромную гуманитарную помощь и просим принять её.

Теперь перед бойцами вышел маленький капитан Нева, успевший остаться в одной оливковой тельняшке, шароварах, при домашних тапочках, и громко скомандовал окружавшей его толпе:

– «Народному фронту» и женщинам славного города Белгорода наше гвардейское – два коротких, один длинный: «Ура, ура, ура-а-а!»

Народ дружно, в унисон проревел басами приветствие, и затем раздались ещё более дружные аплодисменты…

* * *

После преломления хлеба и обязательного «пойдём покурим» начали укладываться. Чалый осмотрелся вокруг и, про себя пересчитав людей оставшегося в его распоряжении взвода, понял, что двоих нет: Андрея Хоменко и Виктора Гурова. Можно было предположить, что вечно неразлучные Хома и Гур просто стоят на свежем морозце, курят и скоро вернутся, но старый служака всё же решил выйти и проверить. Странно, но возле курительной урны никого не было, как не было никого и за углом здания, куда они могли отойти, прогуливаясь. Вернувшись в помещение, Чалый спросил у дневального о двух парнях, возможно, выходивших или входивших через турникет.

– Были такие, они в малый зал пошли. Нам, говорят, поговорить надо, вот и попросили старшего открыть им дверь на время. Эта комната направо по коридору, за углом.

Чалого, конечно, учили ещё в детстве, что подслушивать чужие разговоры и лезть в отношения между людьми недопустимо и отвратительно. Но это на гражданке и в сугубо мирное время. А тут на пороге война – и вдруг какие-то «тайны парижского двора», которые понадобилось обсудить подальше от чужих ушей, да ещё в специальной комнате для аудиенций.

«Уж не мордобой ли там у этих дружков?» – с тревогой подумал Чалый и поспешил к ним.

Стараясь подойти, не издавая лишнего шума, Чалый ещё издали обратил внимание на узкую щель между косяком и дверью, которую, очевидно, не стали запирать изнутри, что его немного успокоило…

– Витёк, я понимаю, что место всякого мужика сейчас на войне, и знаю, что ты патриот. Но и ты пойми меня: я – не всякий мужик, и я не такой патриот, как ты, чтобы за здорово живёшь и за тридевять земель от родного дома и семьи сложить голову под укропскими бомбами, – горячо, но стараясь быть неслышимым за пределами комнаты, говорил Андрей Хома.

Гур ему отвечал таким же приглушённым голосом, но гораздо спокойнее:

– Андрюха, я тебя не тянул в военкомат, как бычка. Я пошёл сам и в соответствии со своими внутренними убеждениями. Да, я отказался от брони, и об этом мы всю ночь говорили с женой. Она меня поняла и даже годовалым пацаном не стала привязывать. Я, может, в первый раз в жизни настоящий поступок совершил и не жалею. А ты-то чего всю дорогу со мной не разговаривал? Перед тобой-то я в чём виноват? Я также считал, что будем служить или воевать рядом с Донецком. И что теперь? Будем брать обратный билет? Это глупо.

– Ты же знаешь, почему я пошёл в военкомат? Только не прикидывайся, что не знаешь…

– Неужели ты сейчас хочешь обвинить меня в том, что ты сам пошёл по примеру друга добровольцем на фронт?

– Я не думал, что это так далеко зайдёт. Я не собирался, как ты говоришь, воевать, да ещё в такой дали от дома.

– Ты ребёнок, что ли, дружище? Это армия!

Наступила пауза. Кто-то закурил, и по запаху Чалый понял, что это электронные сигареты, которыми часто пользуется Гуров.

Первым прервал паузу Хоменко:

– Мы с тобой работаем вместе в школе уже шесть лет, и я никогда не давал тебе повода усомниться в своей порядочности и правильности поступков по отношению к тебе, к семье, к делу. Это так?

– Так, – коротко ответил Гур.

– Я и сейчас, может быть, поступил правильно.

– «Может быть»?! – вскликнул Витя Гуров. – Ты сомневаешься, что защищать Родину является правым делом? Скажи сразу, что ты просто струсил. Хотя до сих пор с нами ещё ничего страшного не случилось. Включил заднюю? Так и скажи, что обосрался!

– Да пошёл ты, знаешь куда?! А если вправду, то мне до жути страшно! И я не для этого получал золотую медаль в школе и диплом красного цвета в национальном университете, чтобы сдохнуть, как бездомный Могила или Гроз, который из своего забоя никогда бы так и не вышел за всю жизнь! Да, я не такой герой, как Коля Викинг, который только и кричит всю дорогу о том, что готов зубами рвать всех нацистов! Я простой и скромный учитель программирования в обычной средней школе, а ты меня затащил в эту задницу и теперь ещё спрашиваешь, почему я с тобой перестал общаться.

Снова наступила тишина. Гур задымил опять, прохаживаясь по комнате, в которой, очевидно, не было мебели, так как шаги отдавали свойственным пустым помещениям эхом.

– У тебя получается, что все пацаны, которые сейчас там спят и завтра уйдут на войну, в том числе и я, достойны претерпеть все лишения и погибнуть в бою, а ты, значит, нет? И получатся, что вся моя вина заключается лишь в том, что ты считал меня другом, которому слепо верил, и слепо же за мной пошёл в этот водоворот? Вот это поворот, дружище! – Гуров громко хлопнул себя по коленям и задал вопрос Хоме: – А разве я, Андрюха, не простой, скромный учитель физкультуры в той же самой средненькой школе? Или я не оканчивал на отлично институт? И разве у меня нет годовалого пацана? А твоя мама, может быть, не давала нам обоим напутствие на дружную службу и взаимную поддержку? И ты должен был первым инициировать эту встречу, а не дуться, как обиженный ребёнок, у которого отняли любимую игрушку Я снова первый иду к тебе и прошу этого разговора. Спасибо, конечно, за откровенность, но теперь мне будет очень трудно с тобой общаться как прежде. Если есть что сказать, говори сейчас. Мне, как и тебе, пора спать… и подумать над тем, как теперь мы будем служить вместе.

– То есть о дружбе уже речь не идёт? – вдруг повысил голос Андрей Хоменко.

– Так ты сам к этому ведёшь.

– Хорошо, пусть будет так, – голос Хомы стал взволнованным. – Ты должен знать, что мне приснился ещё дома сон, который не даёт покоя с тех пор, как мы надели форму и попали в этот коллектив. Хочешь послушать?

– Андрей, ты программист, учитель с высшим образованием – и веришь во всякую чушь?

– Послушай и ты поймёшь, что это вещий сон. Дай мне минуту.

– Изволь. Слушаю.

– Так вот, мне накануне отъезда привиделось, как нас строят там, на интернате, как мы тупо таскаем и перетаскиваем мебель, роем туалеты, едем в этом дурацком поезде, который не остановился ни разу, ни на одной порядочной станции. Ты понимаешь? Я это всё видел заранее! И это сбылось наяву.

– И что ты увидел дальше в своём пророчестве? – усмехнулся Гур, по-видимому, не очень доверяя рассказу Хомы.

– Не смейся, Витя. Там и про тебя будет, – Андрей закурил и продолжил: – Мы будем рыть окопы. Много будем рыть. Будем строить блиндажи и прятаться от минных обстрелов. Мы с тобой будем стоять на одном блокпосту, и на наш взвод пойдут танки. Много танков и много солдат в чужой форме.

– И мы победим, конечно? – продолжал усмехаться Гуров.

– Нет, не победим. Многие погибнут, и многие попадут в плен. Не веришь? Но так и будет, и я этого очень боюсь. Вот что меня и оттолкнуло от тебя, Витя. Мне стало ужасно не от понимания пророческого сна, а от того, что я увидел в конце и отчего проснулся в поту.

Гур уже сам начинал верить в рассказ друга и вполне серьёзно спросил:

– И чем всё закончилось? Не тяни кота за свои же яйца. Говори!

После некоторой паузы Андрей досказал свой странный сон:

– Я упал ничком на дно окопа, и мне в спину выстрелил… свой! – слово «свой» он произнёс таким таинственным шёпотом, каким говорят обычно сумасшедшие, когда делятся «большим страшным секретом».

– Да ладно! Ну ты, брат, себе страхов нагнал! – начал успокаивать Гуров. – И что тебе мешало рассказать эту галиматью мне перед военкоматом? Да я бы сам тебя к психиатру отвёл, да и бронь-то твоя у тебя в кармане была. Надо было тогда же и свалить. Что мешало?

– Я боялся, что ты меня за труса примешь или за дурика. Вот и не стал никому рассказывать.

– Даже жене?

– Даже жене!

– Ну и хорошо, что всё прояснилось сейчас, – спокойно сказал Гур, и Чалому показалось, что он обнял Хоменко и даже похлопал по плечу. – Ты успокойся и держись меня, как всегда. Пацаны у нас подобрались хорошие. И не надо больше никому о них говорить плохо. Не надо их отделять от себя. Они тебе ещё жизнь спасут, если что.

– Успокоил, тоже мне, – уже несколько дружески ответил Андрей и тоже приобнял товарища.

Чалый понял, что разговор подходит к концу, и, решив не рисковать, чтобы не быть застигнутым на месте, поспешил удалиться к остальным. В спортзале горел только дежурный свет, а из разных углов какофонией плохо сыгранного оркестра доносился разнотонный храп уставших от долгого пути солдат. Стараясь не наступить на спящих товарищей, он пробрался к своему месту и тут же улёгся.

Думать об услышанном разговоре ему не хотелось уже только потому, что это его действительно не касалось, никакого мордобоя не состоялось, а дружба двух молодых людей не развалилась.

«Вот и слава Аллаху!» – заключил в мыслях Чалый и, несмотря на доносившийся со стороны Вити Истомина непрестанный свистящий кашель, всё же погрузился в глубокий сон.

* * *

Украина встретила морозным солнечным мартовским днём, когда колонна бронированной техники, военных грузовиков с личным составом и боекомплектом, вереницей полевых кухонь и разноцветных, некогда гражданских автобусов и пикапов въехала без особых преград по уже разбитым воронками дорогам Харьковской области. Трудно было не заметить последствий недавних боёв, оставивших после себя рытвины траншей и бомбовых разрывов, перебитую и сожжённую технику, разрушенные окраины придорожных сёл и хаотично разбросанные мародёрами вещи гражданского населения. Иногда на пути следования виднелись бугорки свежих могил с наспех сколоченными крестами и воткнутыми древками с растрёпанными кусками жёлто-голубой материи. Война, казалось, наследила буквально на каждом квадратном метре широкой округи, ещё покрытой снегом, перепачканным вывернутой снарядами землёй и уже забуревшей кровью.

Бойцы ехали, молча глядя по сторонам, всё отчётливее понимая умом и ощущая каждой клеточкой организма, что война становится болезненным этапом их жизней, из которого живым и невредимым выйти повезёт далеко не всем…

Страха как такового ещё не было. Он придёт позже, когда в двух метрах от тебя разорвётся «неожиданный» снаряд, опустошительно выпрямляя и без того прямую кишку и выворачивая напрочь всё органическое нутро человека. Единственное, чего он хочет в этот миг, – это зарыться в самую глубь земли, накрыться по самую макушку чем-нибудь большим, толстым, непробиваемым, непроницаемым, спасительным. Когда же проходит оцепенение и возвращается способность оценивать ситуацию вокруг, а мысли в голове всё ещё жужжат, как пчелиный рой в улье, ты вдруг впервые понимаешь, что твоя жизнь не прервалась случайно, но всё может повториться уже через мгновение, которое окажется последним. Молитвы, услышанные от бабушек в далёком детстве, чётким строем связанных чудесным образом словосочетаний начинают вырисовываться в памяти, вольно или невольно воспроизводясь вслух твоим же голосом, которого ты слышать не можешь по причине полной глухоты и контузии. Но и это ещё не страх… Его ты увидишь позже, когда после обстрела заглянешь в лица оставшихся в живых товарищей. Вот там и будет нарисован ОН: смертельный, бледно-синий, с вытаращенными наизнанку глазами и кривым оскалом застывшего ужаса на искорёженных и потрескавшихся бескровных губах. В твоём лице товарищи будут видеть то же самое, что и ты в их обескураженных физиономиях. Вот так впервые приходит страх на войне. Но всё это будет потом…

А пока в тентованном КамАЗе бойцы отдельного противотанкового взвода третьего батальона стрелкового полка мобилизационного резерва Народной милиции ДНР направлялись навстречу войне. Их головы нестройным тремором сбившегося с ритма барабанщика наполняли мысли о неопределённом будущем, и оттого на душе каждого было неуютно и до тошноты тесно.

– Чалый, скажи мне, только честно, – повернувшись лицом к заместителю командира взвода, спросил совсем безусый Егорка, отметивший свои восемнадцать годиков за две недели до мобилизации, – тебе-то самому не страшно?

Старого солдата этот вопрос не удивил, тем более что задавал его совсем мальчик, только вчера оторвавшийся от мамкиного подола.

– Разве я похож на полного идиота или дебила, чтобы потерять чувство осторожности, которое основывается именно на страхе? Не бояться на войне нельзя, иначе – всё, кранты! Надо беречь свою драгоценную жизнь. Только помни, что на войне твоя жизнь нужна в первую очередь не тебе, а твоим товарищам и командирам, если, конечно, они правильные командиры. Пока ты жив – ты воин с оружием. Иначе ты кусок говна бесполезного, уж извини за прямоту. Поэтому ты должен сохраниться, быть осторожным и, как бы это странно ни звучало, бояться умереть. Уловил ход моих мыслей, Егорка?

– Угу, – согласился салага и тут же добавил: – Непривычно всё это!

– Ещё бы война была привычным делом. Держись меня или вон, Могилы: он парень бывалый, окопы рыть тебя научит. Ведь в окопе твоё спасение, правильно я говорю, Витёк?

Истомин ничего не слышал из-за нарастающего лязга гусениц и рёва танковых дизелей, но, увидев, что Чалый кивком головы указал на него, ответил, так же дёрнув головой: а как же?

– Вот видишь, Егорка, Могила тоже согласен. Пойдёшь к нему вторым номером на гранатомёт?

– Ага, пойду! Только вы мне РПК на «калашмат» поменяйте, – уже прокричал в ответ Егорка, пытаясь перекрыть шум параллельно идущей колонны танков.

– А чем тебе ручной пулемёт не нравится? Тяжелее, что ли, автомата?

– Ну да, – ответил парень и, вполоборота повернувшись к Чалому, устремил свой взгляд за кузов, где за отброшенным на крышу тентом открывалось зрелище…

Следом за их КамАЗом, растянувшись чуть ли не до горизонта, по разбитой дороге, которую справедливее было назвать направлением, медленно и коварно, обползая ямы и воронки, юзом двигалась военная бронированная «змея-колонна», всё удаляясь от государственной границы России и всё глубже вгрызаясь внутрь неизвестности. Ползла грозно, шумно, тяжело, словно силище неуёмное, готовое размалывать в пыль на своём пути любые преграды, разрушая их до основания мощью своей артиллерии и раздавливая многотонной бронетанковой грудой любой намёк даже на попытку сопротивления.

Где-то низко над головами пара невидимых глазу боевых самолётов преодолела звуковой барьер, и внезапный мощнейший хлопок в небе заставил буквально всех дёрнуться к полу и даже упасть ниц. Егорка, к удивлению Чалого, остался невозмутим.

– Чего ты? Не испугался, что ли?

– Не успел, но ссыкнул, кажись, точно, – со смущённой улыбкой проговорил он по секрету на ухо старому сержанту.

– Штаны зимние, толстые – насквозь не пробьёт. Через час на тебе само просохнет.

– Это от неожиданности, а так-то я и не испугался вообще, даже ничуть. А вот вы только посмотрите, какая армада идёт с нами… Я даже бояться перестал… кажись…

– Ну вот и ладушки. – Чалый приятельски хлопнул слегка Егорку по колену и закончил: – Значит, к Истомину тебя и определим. На том и порешили. Быть посему, Витя?!

Истомин снова согласно кивнул, широко и весело заулыбавшись в ответ Чалому темнотой своего беззубого рта.

* * *

Разворачивались в посёлке городского типа с обнадёживающим названием – Отрадное. Трёхэтажное здание местной средней общеобразовательной школы, на фронтоне которой уже были водружены Герб Российской Федерации с триколором Государственного флага вместо сбитого трезубца, наполнялось, словно муравейник, сплошь «зелёными человечками» в одинаковой униформе, таскавшими туда-сюда ящики с боекомплектами и личное оружие. Вместо выселявшихся подразделений Луганской армии, уходившей на новые позиции, севернее Харькова, заезжали свежие силы армейского корпуса ДНР.

Учебные классы и спортивный зал оказались тесными для размещения всего личного состава, потому расселялись прямо на полу в коридорах и даже на лестничных пролётах. Уже в наступившей темноте народ, спотыкаясь о разложенные вещевые мешки и ящики, толкаясь, матерно выказывал неудовольствие свалившимися неудобствами.

Взвод разместился в классе украинского языка, где висел портрет Тараса Шевченко, а Руслан Гроз сразу обнаружил деревянный игрушечный автомат Калашникова.

– Вот к чему на уроках украинского языка нужен был этот предмет? – задал риторический вопрос Руслан.

– Готовили патриотов для защиты от Русского мира, – ответил Гур. – И через язык, и через мозги.

– Они тут укропских гитлерюгендов готовили, что ли? – не унимался Гроз.

– Да… промывали головы, видать, не на шутку, – произнёс, слегка заикаясь, Лёха Лексус, уже расположившись под столом у окна.

– Под окном спать опасно, – раздался голос внезапно появившегося Петера.

Народ радостно загалдел, увидев пропавшего из вида командира взвода, и принялся обнимать его, будто после долгой разлуки.

– Да я же под столом, если что, – ответил Лексус, улыбаясь, и, подойдя к Петеру, обнял его по-дружески.

Следом за командиром вошли ещё трое: пузатый командир батальона майор Фесенко, из донецких добровольцев первой волны, российский советник подполковник с позывным Близнец, а также младший лейтенант лет сорока, высокого роста и растерянного вида.

– Внимание, товарищи, – обратился Близнец, выдвинувшись вперёд. – Представляю вам нового командира взвода, младшего лейтенанта. – Чуть замялся, повернулся к новичку и спросил: – Как тебя пацанам называть?

– Дмитрий Николаевич, можно просто Димон, – еле слышно пробубнил новый командир.

Народ безмолвствовал недолго:

– А чем Петер-то вам не угодил?

– Нас не спросили…

– Братва привыкла уже к нему как к родному…

– Он же хороший командир, пацанов сплотил как надо…

Чалый поднял руку, пытаясь унять беспорядочный гвалт, а когда всё стихло, сказал:

– Тогда пусть замкомвзвода буду не я, а Петер. Мне эти должности ни к чему.

– Отставить разговоры, – возмутился командным голосом Близнец. – Вы солдаты или где? На войне или что? Приказы хором не обсуждаются. Мы на Петера другие виды имеем, да и звания у него армейского офицерского нет. Пока нет. А тут настоящий офицер, хоть и без опыта, но вы ему поможете, надеюсь. Что скажешь, замкомвзвода?

– Понятное дело, что поможем, но ведь и мы – человеки. Я бы всё же Петера вместо себя видел очень даже правильно.

Петер стоял, молча обратив взгляд в сторону окна, которое братва успела задёрнуть плащ-палатками. Снова наступила неловкая тишина, которую нарушил командир батальона:

– Пацаны, вам ещё не раз придётся менять командиров. Причин для этого будет достаточно, так как мы на войну приехали. Вот и научитесь адаптироваться к любым обстоятельствам. Приказы действительно не обсуждаются, а службу вашу никто не отменял. Петер пока побудет в вашем подразделении в качестве, так сказать, помощника командира взвода и передаст дела, а чуть позже и ему новое подразделение найдётся, – высказался наконец майор Фесенко.

Деваться было некуда. Старшие командиры вышли из класса, и Петер, чтобы не затягивать неловкий момент, подошёл к Димону, протянул руку, крепко пожал и, развернувшись, обратился к бойцам:

– Прошу знакомиться всему личному составу персонально.

Все по очереди начали подходить к новоиспечённому комвзвода, здороваться, называя имена и позывные.

– Чалый, я надеюсь, что вы мне поможете? – тихо начал разговор Дима, подойдя ближе к старому солдату. – Вы тут человек, я смотрю, уважаемый, а я в жизни даже пистолета не держал.

Чалый взглянул на него с высоко поднятыми бровями, с досадой покачал головой и ответил прямо:

– Дмитрий Николаевич, можете ко мне обращаться на «ты», а вот позывной вы себе выбрали неправильно. Вы не Димон для подчинённых, а товарищ лейтенант. Это ваша первая ошибка. То, что у вас нет опыта службы в армии к сорока годам, не добавляет чести, но понять можно, и дело это поправимое, как поправимо оно и у большинства личного состава взвода и даже полка. Главное – быть командиром, в чём я вам, безусловно, помогу. А позывной вам народ сам подберёт. Это уж как вы сами себя проявите. Может быть, и Димон станет героическим позывным, так как не имя красит человека, а человек – имя. Делами, конечно, и личным примером.

– Я вас понял, Чалый. Спасибо.

– Ну, мы будем сегодня жрать, товарищи?! А то у меня кишка кишке уже протокол пишет! – раздалось излишне громкое возмущение со стороны углового стола, где уже давно колдовал над остатками сухого пайка и раскрытыми банками солений Витя Истомин, озабоченный приготовлением ужина, пока народ размещался и знакомился с новым командиром.

Кабинет сразу наполнился громогласным гоготом, и обстановка разрядилась сама собой.

* * *

Было ещё темно, но на школьном дворе царило оживление. Полк впервые после долгой дороги и отдыха строился по батальонам, ротам и отдельным взводам. То там, то здесь слышались громкие команды, проводилась перекличка личного состава, над строящимися колоннами по-прежнему поднимался табачный дымок и, как в пчелином улье, гудели басы и баритоны бойцов полка.

– Слушай мою команду! – послышалось из центра построения. – Равняйсь! Смирно! Товарищ полковник! Личный состав полка по вашему приказанию построен! Начальник штаба…

– Здравствуйте, товарищи! – обратился к строю высокий человек в российской полевой форме без знаков различия на камуфляжной куртке.

Недолгая пауза – ив ответ разноголосицей с трёх-четырёх сторон совершенно невпопад прозвучало нечто похожее на мычание-блеяние сборного деревенского стада, бредущего с лугов на вечернюю дойку.

– Это что такое, вашу мать?! – разразилось откуда-то из центра перед строем. – Вас, ёп… ть, не кормили, ёп… ть, или, ёп… ть, тут передо мной быки с телятами стоят, ёп… ть?! А ну ещё разок, да веселее! Здравствуйте, товарищи!

В ответ прозвучало громкое, звучное, дружное, разносясь по всему утреннему селу и, возможно, его окраинам, «Гав! Гав! Гавищ! Гавковник!», что означало в переводе на спокойный и понятный гражданский язык «Здравия желаем, товарищ полковник!».

Дальше, как водится, командиры на полусогнутых, отдавая приветствие у правого виска, покрытого форменной вязаной шапочкой, стали подбегать, подходить, прихрамывая, подходили строевым шагом к командиру полка и докладывать о расходе личного состава; разворачивались через левое плечо и уже спокойно возвращались в строй. Комвзвода Дима, подходя для доклада и забыв переложить блокнот в левую руку, попытался отдать приветствие сначала левой рукой, а потом, замешкавшись, сунул список состава в карман куртки и всё же отдал честь правой.

– Эх, наслужимся мы с этим командиром! – высказался Гроз.

– Да ладно тебе, Руслик, растерялся пацан. Чего не бывает, – попытался разрядить ситуацию Серёга Мэтр.

Чалый молчал, хотя ему тоже было что сказать в унисон Грозу, так как, почитай, полночи слушал нытьё шептавшего прямо в ухо новоявленного комвзвода о том, что «Россия неправильно сделала, что послала нас сюда, и мы теперь оккупанты», что «под Мариуполем пипец, замес и трупы штабелями», что «местное население нас проклянёт», что «если и вернёмся, то не все…». Чалый не стал говорить ничего братве об этом, промолчал и в строю, решив пообщаться со взводным с глазу на глаз.

«Возможно, придётся бить морду, если сразу не уяснит, что дух командира прямо отражается на душевном подъёме или упадке личного состава», – думал про себя старый солдат.

Командир, нервно поправляя неудобно висевшую прямо на мошне кобуру пистолета, подошёл и объявил, что сейчас начнут раздавать патроны, гранаты, заряды к «морковкам» гранатомётов и прочую «хрень», которая в армии называется коротким словом БК (боекомплект).

* * *

К радости не только Могилы, но и всего проголодавшегося состава, появились полевые кухни, задымившие на всю округу, разнося аппетитные запахи солдатской горячей еды.

Поступил первый наряд, который поручили возглавить Чалому: выкопать окоп под очередной блокпост вдоль центральной улицы посёлка, у въезда в школьный двор. Сержант принял приказ под козырёк и отобрал в команду Серёгу Мэтра, Виталика Семена, Руслана Гроза, Андрюху Кибало и, куда уж без него, Витю Могилу.

«Что за хрень такая: луганчане в этом селе почти неделю стояли, войдя вместе с россиянами, а никаких окопов, блиндажей или хотя бы элементарных постов со шлагбаумами так и не оставили? – с недоумением спрашивал себя Чалый. – Неужели так и сидели? Чего или кого ждали? А может, мы чего-то не знаем? Может, уже армия в Харькове и скоро конец войне? Не может быть, чтобы так быстро…» Он шагал, и рассуждения, роившиеся в голове, не вселяли оптимизма, однако вслух это говорить было категорически нельзя. Категорически!

– Вот, Могила, сейчас будет твой звёздный час, и ты всем нам продемонстрируешь свой непревзойдённый талант копателя и землероя, – весело заговорил сержант и хлопнул по-дружески по плечу Истомина.

Гроз не остался в стороне:

– Меня аж трясёт, жуть как хочу глянуть, как Витя за полтора часа сам за всех ямку выроет. А то я этой лопатой в очистном забое за свою молодую жизнь накидался так, что лучше бы отдохнул, пока Могила нам цирковой аттракцион показывает.

– Ты, Русланчик, за меня не боись. У меня с этим нема проблем. Но только когда мины полетят, то уж извини – место для тебя будет в последнюю очередь. Хотя так и быть, могилку тебе опосля я самолично выкопаю. Увидеть, однако, тебе этого уже не доведётся.

– Эх, Витя, мрачно шутишь, – не унимался Руслан. – Я росточком малой, и мне окопчик для себя рыть недолго. А если ты не пустишь, то я к Андрюхе Бомбалелло занырну. Он вон какой пузатый! Там места таким, как я, ещё двоим хватит. Что, Андрюха, пустишь?

– Пустишь, когда штаны спустишь! – весело ответил Кибало, и вся группа дружно захохотала.

Работали весело и с настоящим огоньком, поочерёдно перекуривая и часто очищая лопаты от налипавшей земли и глины. Так учил и за этим строго следил «старший копатель» взвода, рядовой Виктор Истомин, по-наставнически показывая, как удобнее держать инструмент на разных стадиях углубления, и своим примером демонстрируя действительно непревзойдённое мастерство и высокую профессиональную квалификацию. К обеду работа была завершена, а принимавший объект российский советник Близнец тут же приказал сопровождавшему его комвзвода Диме составить список для поощрения за быстрое и добросовестное выполнение задания.

– Нам бы, товарищ подполковник, – вставил Гроз, – вместо поощрения сигарет или махорки какой. Ведь ещё в поезде всё закончилось, а в Белгороде гуманитарка не всем досталась.

– Хорошо, солдат, – тут же ответил советник, всегда ходивший в спортивной шапочке и гражданской чёрной куртке поверх военной формы, – этим займётся ваш командир взвода. – И, бросив приказной взгляд на Диму, отправился восвояси.

Народ синхронно повернул головы в сторону командира, на что тот только пожал плечами и развёл руками.

– Вот вам и благодарочка, как от барана ярочке, – пошутил Виталий Семионенко и, подобрав свою лопату, двинулся вслед за группой товарищей, устало зашагавшими в направлении полевой кухни…

Быстрее всех, естественно, затопал Могила, усталость с которого слетела вмиг, как только со стороны очереди за обедом послышалось волшебное слово «борщ».

* * *

В конце дня взводу была показана позиция на северо-западной окраине села, где предполагалось построить укрепления с окопами в полный рост, блиндажом под бетонным перекрытием, гнёздами-бойницами для пулемётов, выступами в траншеях для работы противотанковыми гранатомётами. Лопаты и ломы раздобыли в пустых хатах и брошенных дворах, где ко всему прочему провели расселение личного состава. Решили: чем ближе жилище к позиции, тем чаще можно будет менять дозоры на постах, а в случае внезапного нападения или наступления – как можно быстрее вступить в бой.

Ещё стояли морозы, и земля, особенно ночью и на окраине, в поле под метровой толщиной снега, не хотела сдаваться за здорово живёшь, сопротивляясь усилиям бойцов, терзавших почву штыковыми лопатами, ломами, топорами и разжигавших костры по контуру будущего укрепления. Люди менялись каждый час, отогреваясь в занятых избах, где уже вовсю пылали угли в печах, возле которых можно было просушить стельки ботинок и запотевшие от работы бушлаты. Там же поили горячим чаем с откуда ни возьмись появившимся мёдом.

На том же рубеже кроме противотанкистов поставили по отдельному взводу снайперов и гранатомётчиков, собрав, таким образом, в одном месте чуть больше восьмидесяти человек на ширину обороны в километр.

К утру всё было выкопано. Не хватало лишь бетонного перекрытия над блиндажом. Этим вопросом занялся Петер, и вполне быстро на позиции появился какой-то импортный трактор на колёсах, притащивший за собой две дорожные плиты. Ещё день ушёл на затаскивание двух бетонных тяжестей поверх бруствера блиндажа, и уже с наступлением темноты внутри укрытия начали давать тепло две печки-буржуйки, что сразу же увеличило и количество личного состава в дозоре, и продолжительность его пребывания на посту.

* * *

Так в первых числах марта 2022 года в заснеженных полях Харьковщины началась и по своим законам потекла прифронтовая жизнь бойцов отдельного противотанкового взвода третьего батальона стрелкового полка мобрезерва Первого корпуса Народной милиции ДНР.

Уже который день всё сильнее разгорался адский огонь войны, пожиравший на своём пути всё, что ещё вчера казалось незыблемым и вечным, оставляя за собой опалённую землю и разорванные человеческие судьбы, как вызов всему живому, как вызов самому Богу, сотворившему жизнь. Отец наш, прости нам грехи наши тяжкие!

Никто не мог знать, что ожидало впереди этих вчера ещё мирных людей, одетых в военную форму и получивших в руки оружие. Не знал этого и рядовой Виктор Истомин с позывным Могила, вчерашний бездомный бродяга и маргинал, волей судьбы ставший воином Донбасса, получивший доброе признание равного среди равных в дружной семье боевых товарищей, с которыми предстояло уже в ближайшем будущем хлебнуть не только похлёбки из одного котелка…

Глава вторая

Друзья лейтенанта Рейнера и другие действующие лица

В первую же ночь после окончания сооружения оборонительного рубежа старшим первой смены был назначен Чалый, в команду которого определили по четыре человека из трёх отдельных взводов. Старый солдат сразу же каждому указал боевое место, объяснив порядок действий в случае какой-нибудь «войнушки». Это оказалось очень кстати, когда уже через пару часов на позицию прибыл Близнец, на левой скуле которого белел лейкопластырь, еле закрывавший расплывшийся и уже изрядно потемневший синяк.

– К бою! – смешно выскочив из кабины синего «москвича-каблучка», завизжал советник с подбитой рожей.

– Блокпост, к бою! Занять позиции согласно расписанию! – жёстко скомандовал в свою очередь Чалый и сам же бросился к гранатомёту.

Через мгновение командир батальона Фесенко вслед за Близнецом спустился в укрытие и прошёл по всей позиции, одобрительно похлопывая по спинам бойцов, занявших боевые стойки бульдогов в готовности открыть огонь на поражение предполагаемого противника.

– Отлично! Просто молодцы! – прокричал Близнец и тут же добавил: – Всем медали! Буквально всем по медали! Представить список к награждению.

– Служим Донецкой Народной Республике! – за всех бодро ответил Чалый.

– Воевали? – задал вопрос командир батальона.

– Так точно! В Первой Гвардейской Славянской бригаде, три контракта, – отчеканил сержант.

– Запомни его, – повернулся Близнец к майору, – он нам завтра будет нужен.

Чалый как бывалый гвардеец ничего хорошего в этих словах для себя не услышал, а лишь мысленно с досадой заключил: «Кто везёт, на том и возят. И чего я тут выдрючивался?»

* * *

Утром командир Дима, стыдливо отводя глаза в сторону, объявил Чалому, едва сменившемуся с поста, что тот по приказу комбата и указанию комполка убывает в составе сводной группы из шести человек ближе к переднему краю, на элеватор, где расположены наблюдательный пункт и центр оперативной связи командования ударной армии союзников.

Нагрузившись оружием, боекомплектом, суточным провиантом и баклажками с водой, отряд из шести бойцов, включая сержанта, выдвинулся пешком к указанной точке. Уже через три километра пути по разбитой гусеницами и воронками дороге парни не на шутку начали материть командиров, «катающих свои задницы на отжатых машинах» и «забивших на простого солдата, навьюченного, как верблюд, и вынужденного так топать от позиции к позиции».

Протащившись ещё столько же, миновав российский блокпост, команда вошла на территорию элеватора, с облегчением скинув с себя тяжести. Чалый попросил показать старшего. Увидев в группе офицеров нужного майора, подошёл и доложил по всем правилам о прибытии.

– Здравия желаю! Майор Ксенофонтов, Тигр, – представился в ответ невысокого роста, гимнастического сложения офицер.

Серый «стеклянный» взгляд его говорил, что война сидит у него прямо в печёнках и не первый год.

Чалый тут же получил вопрос от Тигра:

– Задачу свою знаете?

– Прошу уточнить, товарищ майор.

– Задачу уточнит Кострома, то есть лейтенант Рейнер, к которому вас проводят. От себя скажу лишь одно: от вас зависит жизнь моего батальона. Вам понятно, сержант?

– Так точно. Разрешите продолжить движение до позиции?

Только тут майор, которому, по всей видимости, было не более лет тридцати пяти, протянул руку Чалому и, крепко пожав её, добавил:

– Спасибо, отец. Приступайте.

* * *

– Георгий, он же Гоша, он же Гога, он же Жора, – улыбаясь толстыми румяными щеками, шутя, представился молодой лейтенант и, протянув обветренную и покрытую плотной копотью руку, пригласил Чалого с компанией присесть прямо на палеты, расставленные вокруг палящего жаром костра.

– Мы тут сборная солянка, – подбрасывая щепки в огонь, начал он неторопливо. – Я из-под Питера, из Гвардейской мотострелковой бригады. Арсений с Русланом из Таманской дивизии. Валентин – из Кантемировской. Вовка с Артёмом из моей части, но из другого батальона.

Чалый оживился, когда услышал название дивизии, в которой служил ещё мальчишкой в начале 80-х годов.

– Я срочную в Таманской проходил, противотанкистом на «Рапире», – и тут же протянул поочерёдно руку Арсению и Руслану. – Чалый – мой позывной, зовут Альберт Асфанович, но это для командиров и студентов.

– Вы кто по национальности? – спросил смугловатый кареглазый паренёк, которого Рейнер представил как Руслана.

Даже короткая солдатская стрижка не могла скрыть изрядную природную кучерявость этого юного брюнета.

– Татарин. А что?

– Так и я из Татарстана. Из Булгара. Знаете?

– Ничек белмим? Туган як бит ул, – ответил Чалый и широко заулыбался, надеясь услышать от Руслана такую же родную речь.

– Ой, вы извините, но я не понимаю языка. Мы туда переехали из Туркмении лет пять назад, и ни я, ни сёстры так и не научились татарскому. Родители говорят, конечно.

Старый солдат не удивился и не стал досадовать, просто перевёл только что сказанное им на русский язык:

– Как не знать? Это же моя родина!

– У меня ротный был из Казани, – вдруг включился в начавшийся разговор лейтенант Рейнер. – Ринатом звали. Мировой мужик. Танковое училище оканчивал у вас там. Говорил, что в этой танковой школе немецкий фельдмаршал Гудериан стажировку проходил в тридцатых годах. Это правда? – Георгий с вопросом поднял взгляд на Чалого.

– Да, правда. А почему о таком хорошем командире в прошлом времени?

Наступила пауза.

– Убили его… 24 февраля. Тридцать километров до Харькова наша колонна не дошла. Он с комбригом в авангарде среди первых шёл. Командир бригады жив… Говорят, что жив… С остатками роты управления окопался на высотах восточнее Харькова и координирует нашу арту и ракетчиков.

– А как же «стремительный удар»? А разгромленная авиация ВСУ? А что там президент говорил про то, что в плен брать не будем и пусть, мол, украинские военные идут домой к жёнам? – опередил Чалого вопросом встревоженный Андрюха Кибало, который сам напросился к старому солдату в группу, к удивлению оставшихся бойцов, пригревших в посёлке тёплые спальные места у печек.

– Ага! – послышался резкий насмешливый возглас из-за спины Рейнера, откуда выглянуло веснушчатое лицо пулемётчика Валентина, покрытое многодневной сажей от костра, к которому по мере общего разговора местная братва несколько раз обратилась с позывным Француз. – Нам такие песни пели забавные наши отцы-командиры: мол, позавтракаем в Харькове, пообедаем в Киеве, а утром – парад на Крещатике…

– Вот-вот, – поддержал сарказм Валентина Арсений, задумчиво рассматривавший горящие головёшки в глубине костра, – и пообедали, и позавтракали, и «парадным строем» прямо в этот элеватор пришли. Вот уже вторую неделю тут сводным батальоном сидим, связь, рембазу и наблюдательный пункт караулим.

Неожиданный душераздирающий свист пролетевшей мины заставил Чалого и пацанов его группы броситься ничком на бетонный пол во все стороны от костра, что вызвало дружный смех хозяев, оставшихся на местах. После свиста никакого взрыва или даже хлопка не последовало, и до Чалого наконец дошло, что сработала сигнальная ловушка из тех, которыми обязательно обкладывают периметры охраняемых объектов. Отряхнувшись от пыли и налипшего снега, бойцы снова расселись вокруг костра, и тут же раздался оглушительно-резкий звук разорвавшейся мины. Парни снова бросились на землю, и вновь раздалось дружное ржание российских солдат и лейтенанта Георгия Рейнера.

– Да это самоликвидатор сработал на мине. Привыкайте. Они тут постоянно неожиданно взрываются, через двадцать четыре часа каждая. Без осколков, естественно.

– Так предупреждать же надо! – заново отряхивая куртку и штаны, обиженно и с нескрываемой досадой возмутился Виталий Семионенко, которого также не пришлось уговаривать идти в группе Чалого. – Эдак и обосраться можно невзначай…

И тут уже эхом по бывшим цехам некогда огромного элеватора волнами разлился многоголосый смех всех собравшихся у очага солдат.

– А вы, пацаны, откуда сами-то будете? – задал вопрос всем пришедшим бойцам остроносый и щербатый на один передний верхний зуб Вовка из бригады Рейнера. – Мы слыхали, что белгородских добровольцев на днях целый полк завезли в Отрадное. Не про вас ли разговор шёл?

– Нет, мы из Донецка. То есть из Донецкой Народной Республики, – ответил за всех Руслан Гроз, успевший настрелять целую кепку сигарет и папирос, пока шло шапочное знакомство.

– Странно… Странно, что про вас ничего нам не сказали, – проговорил Гоша Рейнер, задумчиво всматриваясь в огонь костра. – Про кого-кого, а вот про вас уж должны были сообщить в первую очередь, ведь весь сыр-бор из-за ЛДПР…

– А нас тут вообще нет! – с нескрываемой досадой вскрикнул Андрюха Бомбалелло и, ударив вязаной шапкой о колено, резко, глядя почему-то с вызовом прямо в глаза Рейнеру, добавил: – Мы въехали в Россию инкогнито

целым полком, выехали из неё так же инкогнито на броне танков, никому не показывая своих паспортов, которых у двух третей просто нет… Нас почему-то даже союзники принимают за тех, кого тут нет… А может быть, что это нас тут нет? Нас нет в Донецке, нас нет под Харьковом, возможно, что также нет наших ребят под Киевом, Сумами, Черниговом, Херсоном, Николаевом, Запорожьем. Нас нет там, их нет тут, но мы есть, и они есть… Знаете, кто мы такие для наших властей в Донецке?

Парни возле костра почти синхронно, как послушная паства на проповеди, подняли головы в ожидании той самой тайны, которая, возможно, для них только сейчас станет откровением…

– Мы – «ихтамнеты»! И знаете ещё, почему? А я скажу…

– Да ладно уж, не надо, Андрюха, – пытался успокоить молодого бойца Чалый.

– А почему не сказать? – он набрал воздуха в лёгкие (лучший способ подавить волнение) и продолжил: – Я спросил замначштаба нашего третьего батальона, как будут доставлять груз-200, если что-то случится.

– И что тебе ответил этот старый боров? – поинтересовался Семионенко.

– Так и сказал, что будут хоронить под номерками, а после войны выгребут и перезахоронят. А сейчас, мол, не до этих сантиментов…

– А мне по хрену, где меня закопают! Чего от этого плакать? – с усмешкой махнул рукой Виталик.

– Мне не по хрену! – резко ответил Андрюха. – Меня мама в сорок один год родила, и ребёнок у неё только я один. Да я в могиле вертеться не перестану, пока она меня искать будет. Не по-человечески они с нами как-то, не по-людски…

* * *

Элеватор, стоявший на заметной высоте, в шести километрах от посёлка Отрадное, действительно был огромным, и каждая сторона квадратного периметра тянулась не менее чем на пятьсот метров. Две огромные башни, не уступающие городским двенадцатиэтажкам, вытянулись вверх и соединялись многооконным переходом почти на самой высоте. Всё это могло бы слегка напоминать Лондонский мост через Темзу, если бы вокруг основания башен не стояли чудом сохранившиеся цеха с пробитыми крышами, рваными стеклянными «ранами» в окнах, болтающимися разносортными проводами и кабелем вдоль стен. Все ворота, как ни странно, висели на своих местах, издавая жуткий скрип царапающего железа, когда резким порывом мартовского степного ветра приходили в движение. Внутри цехов, оборудованных транспортёрными лентами, царил бедлам: кучи битого шифера и стекла, разбросанные трубы и остатки разнообразного оборудования. В западной части элеватора, в остатках его основного цеха, и разместились начальник караула наблюдательного пункта ударной армии гвардии лейтенант Георгий Рейнер и группа солдат-контрактников, собранных, как лоскутное одеяло, из разных частей и подразделений, от Питера до Урала.

Кроме группы Рейнера на крышах, продуваемых страшными свистящими мартовскими сквозняками, как зоркие глаза, располагались снайперы, к которым и отправились на посты бойцы отдельного снайперского взвода, пришедшие вместе с Чалым из Отрадного. Сержант так и не успел с ними познакомиться поближе, удовлетворившись тем, что они сами его знали достаточно хорошо. Поднявшись в сопровождении Арсения наверх, парни открыли для себя, что кроме двух башен и разбитых цехов внизу на земле размещены два широких длинных бетонных ангара (очевидно, для хранения зерна или удобрений), контрольные грузовые весы под намётом, некогда служившие выездными воротами с элеватора, а сейчас – укрытием для командно-штабной машины, из которой и велось то самое координирование войсками группировки. Одноэтажное административное здание с двумя входами-выходами, вокруг которого, как мелкие букашки, сновали туда-сюда «зелёные человечки», служило штабом сводного тактического мотострелкового батальона под командованием того самого майора Ксенофонтова.

По четырём углам элеватора располагались огневые точки, укреплённые мешками с песком и землёй, а также толстыми бумажными куль-пакетами по пятьдесят килограммов, набитыми импортными фиолетовыми семенами подсолнуха и розовыми зёрнами кукурузы. Иностранное происхождение содержимого было указано на самих пакетах и лишний раз подтверждало тезис, что западным хозяевам Украины будущее этой страны, как и её сельских угодий было, как говорится, «до фонаря».

– С таким зерном можно получить огромный урожай, раза в два больше обычного, но только два года кряду, а потом земельку можно списывать навсегда, – сказал как-то в разговоре российский контрактник Сашка-снайпер из Уфы.

Как оказалось, после Второй чеченской кампании Сашка умудрился недолго поработать на земле в родной Башкирии, но армия взяла верх, когда жена неожиданно обеспечила пополнение личного состава семьи старшего сержанта Хотина Александра Ивановича. На Украину он поехал, не сомневаясь ни в себе, ни в успехе спецоперации.

Упаковок с «суперсеменами» было достаточно, чтобы ими не только укрепить огневые гнёзда, но и разбросать их под спальные места на бетонных полах продуваемых цехов. Сверху плотно сведённые кули-пакеты накрывались плащ-накидками, на которые люди укладывались, предварительно упаковавшись в спальные мешки, сохранявшие тепло даже при тридцати градусах мороза. Когда рядом полыхает незатухающий костёр, жить можно. Спать тоже получается, правда, вдыхать носом морозный воздух – не сказать, что приятно. Главное – чтобы костёр не погас и спальный мешок (хотя бы один на двоих) был…

В группе Чалого спальников не оказалось. Их почему-то российский куратор с подбитым глазом решил передать в распоряжение отделения управления, которое обслуживало и охраняло его персону вместе с группой быстрого реагирования на всякие неожиданные выпады украинских диверсантов. Россияне не бросили ребят на произвол, заметив попутно, что штабных хомячков и тыловых крыс, обирающих солдат, надо расстреливать при первом появлении на подступах к передовой. А Руслан Гроз справедливо подчеркнул: «А в задницу им кол осиновый по самые, сука, гланды!»

* * *

Основным преимуществом элеватора, безусловно, была высота самого холма, позволявшая, находясь на вышках, наблюдать горизонт в хорошую оптику и в ясную погоду на расстоянии до тридцати километров. Пылающие и коптящие цеха харьковских заводов, расположенных на окраине миллионного города, снайперы и наблюдатели могли рассматривать постоянно, с утра до утра. Остальная прилегающая территория, пока лежал снег, была словно на ладони. Однако с быстрым весенним таянием возможности ухудшались, тем более что обеспечение тепловизорами и приборами ночного видения оставалось на весьма низком уровне, и тогда приходилось оборудовать ими лишь верхние посты, предоставляя бойцам внизу не очень эффективную альтернативу – прислушиваться и таращиться в бездонную темноту.

Говорить о хотя бы бытовых беспилотных аппаратах в войсках союзников для ведения круглосуточной видеоразведки было плохим тоном, и разговор всегда заканчивался примерно так: «Мультики, бл…ь, про супербомбы всему миру показывал, а собственную пехоту копеечной игрушкой снабдить не смог!» Кто показывал и кто не смог, народ понимал без излишних намёков.

Георгия Рейнера бесила такая беспечность командования не меньше остальных бойцов, но он не имел права раскисать и вёл себя более чем сдержанно, пытаясь достать в проезжавших мимо колоннах российских войск всё, что могло как-то облегчить службу вверенного ему сводного подразделения. Не раз он доставал переносные рации, а однажды приволок пару запечатанных спальных мешков, почти ежедневно приносил десятками суточные пайки и, наконец, всем на радость, широко улыбаясь пухлыми румяными щеками и озорным прищуром голубых глаз, вытащил из-за пазухи прибор ночного видения в картонной упаковке.

* * *

– Всё детство хотел быть военным, а когда в лоб столкнулся с реальностью, так сильно разочаровался, даже обидно, – начал Рейнер неторопливо разговор с Чалым, переворачивая над костром ветку с насаженными кусками хлеба. – Если бы не эта операция… Уже рапорт хотел подать – не успел. А тут ещё большего бардака насмотрелся.

– Но ведь нас всех уверяли, что наша армия находится на самом высоком уровне подготовки, а учения по переброске с запада на восток и с севера на юг проводились на всех федеральных каналах?! – то ли спросил, то ли возмутился Чалый.

– Я тебя умоляю! Именно что «на каналах»! Я на этих учениях «Армату» ни разу не видел, а вот разваливающиеся «мотолыги»[1] по всем полигонам разбросаны в разобранном виде.

– Да, я видел много «мотолыг» по дороге ещё до границы. Получается, что они не дошли своим ходом?

– В том-то и беда, Чалый. Но «Армату» я всё же видел три раза… на параде в Москве. Одни и те же десять штук. Выкрашенные, но под теми же номерами на всех трёх парадах.

Закурили. Помолчали. Костёр горел, но ветер отводил тепло, исходившее от него, в сторону.

– Почему у тебя позывной «Кострома»?

– Когда сюда направляли, меня замполит спросил насчёт позывного, а я даже в детстве на клички не откликался. Он говорит, что так положено для конспирации.

– Так ты же из Сибири. Мог и Сибиряком назваться.

– Сколько их, таких сибиряков, будет ещё?

– Так у тебя имя как позывной звучит: Рейнер, Вагнер.

– Фамилию нельзя. Она редкая, а семья моя без защиты и в Питере. Враз найдут. Вот я и решил назваться Костромой, так как военную академию там оканчивал.

Наступило неловкое молчание, которое прервал Рейнер, переворачивая поджаренный кусок хлеба:

– Вот ты мне, уважаемый аксакал, скажи: каким дурным ветром тебя в таком возрасте сюда занесло?

– Ты «Белое солнце пустыни» помнишь?

– Помнишь.

– Саида помнишь?

– Помнишь.

– Стреляли!

Пламя костра чуть притухло, и Рейнер, улыбаясь ответу Чалого, подбросил пару коротких дощечек в огонь.

* * *

Если проблемы со связью и видеонаблюдением в ночное время были более-менее решены, то пронизывающий мороз, которого никто не ожидал в этих местах в первой декаде марта, вынуждал постоянно заботиться о дровах для костра, не только согревавшего, но и дававшего бойцам горячую пищу и кипяток. Палеты, на которых некогда были сложены кули с импортными цветными семенами, быстро превращались в щепки и исчезали в пламени незатухающего костра. По всему периметру началась нещадная рубка оставшихся деревьев и сбор любого горючего материала. По сути, каждая свободная смена должна была заниматься поиском и заготовкой дров, если не поступала, как всегда, неожиданная боевая вводная.

Сводный батальон под командованием майора Ксенофонтова-Тигра, удерживавший позиции западнее Отрадного, где размещался штаб стрелкового полка Народной милиции ДПР, часто выполнял задачи мобильно-тактического назначения, выезжая небольшими моторизированными группами на зачистку окрестных посёлков, вплоть до объездной харьковской трассы. Группы состояли в основном из отделений, включавших в себя трёх стрелков, пулемётчика, гранатомётчика, снайпера и огнемётчика. Как правило, семь бойцов размещались на броне танка или в десантных отсеках «мотолыг». Часто к моторизированной группе придавались боевая машина пехоты или бронетранспортёр.

Любая операция такой группы, по сути, очень похожа на сафари, когда вооружённые люди на колёсах мчатся по степям и полям, отстреливая на ходу всякого зверя. Там, под Харьковом, на «сафари» выезжали диверсионно-разведывательные группы и со стороны украинской армии и всякого рода националистических батальонов. Так что на этой охоте зверь имел привычку не только хитро путать следы и прятаться, но и сам профессионально искал, находил и уничтожал охотника, внезапно становившегося жертвой.

«Тигрятам», как называли подопечных майора, везло, и практически все вылазки проходили на пятёрочку. Из сухих докладов командиров групп можно было догадываться, что враг непрост и коварен, но бить его можно и нужно. Чалый, видя, что в группах участвуют те же пацаны, что стоят по ночам в дозорах, начал запрашивать подкрепление в охранение из резервов своего батальона, который уже вторую неделю прокладывал в окрестностях Отрадного рвы, блиндажи, окопы.

«Вон как комполка свою задницу решил обороной обложить! Страшно ему, паскуде, а тут парни ночь у костра, день на броне», – подумал и злобно отшлифовал в заключение отборным трёхэтажным матом старый солдат.

Всё же он добился своего, и к концу первой недели жизни у костра на элеватор пришла свежая группа снайперов в составе полувзвода во главе с командиром, который постоянно ёжился от холода и всегда ходил с накинутым капюшоном.

– На нашего комвзвода Димона похож, – презрительно процедил Руслан Гроз, цыкнув слюной сквозь почерневшие от табака зубы.

– Ага, – поддержал его Виталик Семионенко, осторожно прихлёбывая из горячей алюминиевой кружки кипяток. – Наверное, такой же, как наш Димчик, «очковая кобра».

Комвзода, дрожа и держа руки в карманах куртки, подошёл к Чалому и спросил:

– Кто тут старший? Кому передать группу сапёров?

– Каких сапёров? На кой хрен мне тут сапёры? Мне стрелки нужны с оптикой!

– Извините, – продолжая кукожиться, залепетал лейтенант, – я хотел сказать «снайперов».

– Ты хоть для себя определись сначала, кем командуешь, – усмехнулся Чалый.

– Ладно, так и быть. Проходи со своими парнями к костру. Всех расставим, всем работа найдётся, – по-хозяйски заговорил Рейнер и протянул руку для знакомства: – Лейтенант Рейнер, Гоша.

– Дима, лейтенант из мобилизованных…

Противотанкисты удивлённо переглянулись, и лишь Гроз полушёпотом заметил:

– Это же надо… его даже зовут как нашего цуцика…

Ночи практически всегда продолжали оставаться тревожными, и основным объектом наблюдения с башен и угловых постов оставалось небо, где уже трудно было разобрать, чей армейский беспилотник светится в темноте на фоне звёзд и беспилотник ли это вообще. Даже расчёты российской ПВО, обладавшей для этого специальным оборудованием, нет-нет да и сбивали свои дроны и коптеры. Тем не менее за всё время дежурства сводного караула ни один чужой летательный аппарат так и не пробился к позициям над элеватором. Может быть, противнику и удалось издалека сделать какие-то снимки, но сбросов гранат или налёта дронов-камикадзе не случилось ни разу. Это правда, что на войне выживает не тот, кто ловчее, сильнее, хитрее и юрче. Там выживает тот, кому повезло. Группе Рейнера откровенно фартило.

* * *

Люди Чалого стали привыкать с устоявшемуся режиму: ночь с ружьём, день с топором, иногда провожая мобильные группы на «охоту» за вражеской группой диверсантов. В один из уже потеплевших от солнца мартовских дней, когда в поле ещё дотаивали островки снега, Андрюха Кибало – Бомбалелло, устало отложив в сторону ножовку и сняв зимнюю куртку, затеял разговор с Чалым.

– Вот ты мне скажи, батя: когда мы возьмём этот долбаный город хорьков?

– Интересная интерпретация названия Харькова, – отозвался старый солдат, также убирая подальше топор и вытирая пот с лица вязаной форменной шапочкой.

– А что тут не так? Засели, понимаешь, как хорьки, и не хотят сдаваться. Вот чего дядя Володя по ним «тополями» на жахнет? Мы бы тогда и зашли по тёплому пеплу. Народ-то наш так и гибнет на подступах. Я про пехоту говорю.

– Тебе гражданских там не жалко? Люди-то при чём?

– А наши семьи в Донецке, Горловке, Луганске – не люди? Или ты не слышал, как бабулька в одной деревеньке, тут недалеко, наш блокпост компотиком напоила?

– Это когда пацанов отравили?

– Ничего себе – «отравили»! Пять «двухсотых» из одного бидона! Они нас ненавидят. Научились ненавидеть за эти восемь лет и превратились в настоящих врагов.

– Ты прав, когда говоришь, что они для нас – заклятые враги. Но ведь сейчас мы их делаем ещё злее, ещё беспощаднее к нам. Ты видел опущенные лица гражданского населения Отрадного? Знаешь, почему они нам в глаза боятся смотреть?

– Страшно им. Чего тут не понять?

– Ничего ты не понял, Андрюха. Они опасаются, что мы в их глазах увидим не просто ненависть, а настоящее остервенение к русскому солдату.

– Так ведь они нас все восемь лет бомбили, а не мы их…

– Андрюха, дружище, ты видел на выходе из села в сторону элеватора пограничную заставу?

– Это там, где наши весь их гарнизон за пятнадцать минут «задвухсотили»? Так чего они в позу встали? Им же предложили сдаться и разойтись по домам…

– Как же им сдаваться, если они пограничники и присягу давали? Или ты считаешь, что подвиг защитников Брестской крепости – это только наша героическая история? Нет, брат, шутишь! Их деды и прадеды вместе с нашими дедами и прадедами в одном окопе с сорок первого по сорок пятый вместе сидели и по опалённой Европе в одном строю протопали. Генетика у нас с ними одна, сила духа и верность Родине в крови из поколения в поколение передаются. Помню, как под Дебальцево в феврале две тысячи пятнадцатого экипаж окружённого украинского танка, оставшись без хода, начал петь «Три танкиста», а как закончил, так взорвал себя и машину изнутри… Не все на стороне ВСУ нацисты и фашисты, бандеровцы и «азовцы». К сожалению, там воюют и нормальные военные, для которых сейчас Родина, то есть Украина, в опасности.

– Глупо эти пограничники поступили. Сейчас другие времена.

– Возможно, что ты и прав, но им теперь этого не объяснишь, как не вернёшь пограничников заставы домой, к детям и жёнам. Кстати, все они были родом из этого самого села. Целая рота пограничников-контрактников. Так что мы ещё не один бидон компота можем получить, если чего хуже не придумают…

Тут Чалому вспомнился случай, когда проезжавшая по окраинной улице Отрадного группа российских разведчиков, увидев, как бойцы набирают воду из местного колодца, остановились и объяснили, что только самый конченый кретин будет пользоваться на территории противника источником питьевой воды без предварительных мер безопасности. Двухдневная дохлая кошка, брошенная в невидимую глубину лопани, может стать источником чумы, холеры и какой-нибудь Эболы, способных массово и без единого выстрела отправить целую армию к праотцам. После этого случая колодцы были взяты под охрану, а люки к ним – закрыты на замок. Местные жители пробовали возмущаться. Тогда один из разведчиков предложил самому ретивому весёловскому старожилу отвернуться, налил в две разные кружки одной и той же воды из ведра и предложил выпить на выбор, сказав, что в одной вода из колодца, а в другой – техническая. Народ разошёлся без дальнейших вопросов. Урок оказался полезен и для бойцов батальона.

– Если так, то и думать нечего. Если все они нас ненавидят, то их остаётся только сжигать «Градами», «Ураганами», «Солнцепёками» – и сразу пепел в грунт!

Андрюха не на шутку разгорячился, и Чалый решил придержать его пыл:

– А вот ты знаешь, сколько стоит такая бандура, как «Тополь»?

– Ну, миллион, наверное, стоит… долларов, конечно…

– Вот ты и ответил на свой вопрос. Пехотой дешевле побеждать. А ракеты ещё могут много раз пригодиться. Чуть позже. Помнишь, как в фильме «ДМБ»?

– Это когда прапора спрашивают: «А может, жахнем?»

– Вот-вот. «И жахнем! Весь мир в труху! Но потом!»

«А ведь Андрей правильно вопрос ставит, – задумался Седой. – Иезуитская философия государственных мужей, ведущих войну, когда самое бесценное из созданного Всевышним на этом свете – человеческая жизнь – девальвировано так, что судьбы десятков тысяч солдат приравниваются к стоимости ракеты или орудия. К этим инструментам смерти маршалы и генералы относятся куда бережнее, нежели к сыновьям простых матерей, отцам обычных семейств, братьям рядовых граждан страны, поднявшимся на выполнение приказа Верховного! Приберегая дорогостоящие ракеты к будущим победным наступлениям, кладут жизни безусых мальчишек, спелых парней и бывалых мужчин. А ведь каждый из них, ожидая конца артподготовки (если она вообще есть), надеется, что снаряды уничтожат вражеские окопы и сохранят их жизни ещё в одной атаке. Неужели даже в инновационном веке цифровых технологий наши правители могут себе позволять досужие рассуждения о том, что “баб на Руси много, ещё нарожают”? От кого нарожают? И чьими руками эти верховоды собираются запускать заводы и фабрики, чтобы снова вооружить армию? А экономику кто поднимать будет? Чужие дяди из Средней Азии или китайско-корейский пролетариат? Так много вопросов без ответа появилось на этой войне. А ведь она только начинается…»

Андрей снова взялся за ножовку и продолжил распиливать принесённые с утра сухие стволы деревьев, как вдруг снова отложил работу и неожиданно прервал философский внутренний монолог Чалого:

– Ты в сны веришь?

– Верю. Я даже тебе могу сказать, что недавно мне пришло некое откровение…

– В смысле?

– Не поверишь, но именно данную ситуацию я уже видел во сне… правду говорю.

– Это как дежавю?

Сержант прикурил, спрятал зажигалку в боковой карман и продолжил:

– Я уже видел, как мы с тобой сидим вот так, на завалинке, разговариваем, вопросы философские обсуждаем, дрова пилим, солнце греет…

– Так мы с тобой знакомы меньше месяца. Как ты мог меня видеть?

– А вот когда видел, то я не знал, кто ты такой. Теперь вот вспомнил сон и точно знаю, что это был ты.

– Ну ладно. И что там дальше?

Чалый глубоко затянулся.

– Дальше какая-то хрень типа кипежа вокруг. Не помню, как и что, но знаю, что всё обойдётся.

– А я, между прочим, тоже сон видел с тобой. Ей-богу, вот тебе крест!

Андрюха перекрестился и хотел было договорить, но тут откуда-то сверху прокричали:

– К бою! Танковая атака с направления 10.45! Постам занять боевые позиции!

* * *

Уже через мгновение распахнулись двери и ворота западного цеха, из которого, спотыкаясь о недорубленные по ленья и валяющийся сухостой, побежали бойцы, держа в руках автоматы, гранатомёты, ящики с боекомплектом. Чалый и Кибало также кинулись за своими РПГ-7 с «морковками». Через минуту практически весь личный состав, остававшийся в периметре элеватора, находился в окопах, блиндажах и на огневых точках, подготавливая личное оружие к боевому применению. Через фронтальные ворота выехал Т-72 и, хлёстко сделав девяносто градусов влево, резко рванул в направлении предполагаемого прорыва украинских танков. Шумно завелась боевая машина пехоты с укреплённой на броне системой ПТУР^2. На крыше штабного корпуса два бойца лихо разворачивали станковый противотанковый гранатомёт «сапог» и затаскивали к нему ящики со снарядами.

Чалый заранее выкопал себе окопчик с учётом возможного быстрого перемещения в ближайшее укрытие, которым служил ангар с бетонными стенами. Андрюха укрылся в пяти метрах позади и должен был сделать выстрел первым, быстро соскочив за высокий бруствер блиндажа слева. На следующий выстрел из гранатомёта у Чалого оставалось всего пять секунд.

«Всё рассчитано. Лишь бы пацан не дрогнул», – нервно думал он про себя.

Вся западная сторона элеватора ощетинилась стволами, а со стороны Отрадного на помощь уже летели два Т-80 с пехотой на броне.

Майор Ксенофонтов, подбежав к укреплениям группы Рейнера и убедившись в боевой слаженности российских контрактников и донецких резервистов, хлопнул по плечу Гошу и, пытаясь перекричать шум разворачивающейся техники, как всегда, лаконично пожелал:

– Удачи, пацаны!

Наступило напряжение, и даже шум работающей дизелями брони не мог заглушить поступательные удары пульса в висках. Пот на ладонях, мелкий тремор в коленях, впившийся в загоризонтную даль взгляд и сумасшедший калейдоскоп беспорядочных кадров из далёкого и совсем недавнего прошлого – из всего этого состоит человек в ожидании страшной неизвестности.

«Главное – чтобы не наступило оцепенение от страха у неопытных, а бывалые помогли новичкам сделать первый выстрел по цели», – говорил Рейнер себе своим же внутренним голосом.

Он спокойно начал заново оглядывать позиции и вдруг обратил внимание, что из ворот западного цеха, открывавших подход к рубежу обороны, задом, нагнувшись перед собой и тяжело волоча зелёный ящик, пробирается недавно приданный его отряду свежеиспечённый огнемётчик, рядовой Окороков. Огромный увалень с простодушным лицом деревенского свинопаса из-под какой-то рязанской глубинки, чудом попавший в контрактники и сразу же оказавшийся на войне, с самого начала не вызывал здорового оптимизма у командира огнемётного взвода лейтенанта Георгия Рейнера, но, как говорится, дарёному коню зубы не пломбируют, тем более что силища, хоть и малоразумная, в этом бугае была.

– Ты-то куда эту хрень тащишь?! – крикнул сквозь шум дизелей Гоша. – Да ещё раком! У тебя, что ли, глаза на жопе установлены?

Окороков выпрямился в полный рост, уступавший разве что фонарному столбу на деревенской улочке, и, растерянно-глуповато оглядывая происходящее вокруг то с одной стороны его широченной спины, то с другой, выдал гнусавым баском:

– Дык я давеча проснулся, а никого у костра нету… Глянул в окошко, а вы все тута… Вот и подумалось, что и мне нужно вылезать туды…

– Куды – «туды»?

– Сюды – «туды»!

– А ящик с инструментами зачем нам тут? Ты хоть глянул, что в коробке-то?

– Не-а…

– Там ключи и всякая хрень с инструментами, что танкисты вчера бросили у ангара.

– Да-а-а?! – протянул вопрос солдат и уставился в ящик тупым взором удивлённого носорога.

– Так ты мне скажи, мил человек, ты это им вернуть хочешь или гайками да болтами начнёшь укропскую броню крушить?

– Вот попутал-то я чагой-то, – опустив виновато голову, пробубнил Окороков.

– Тащи ящик обратно, придурок! Там другой возьми, что поновее и возле стены. Это пороховые заряды и боекомплект от РПГ. Оттащи его к донецким пацанам, Руслану и Виталику. Они в угловой амбразуре. Время пошло, солдат!

«Пришлют же на мою голову дебила, а потом удивляются, что я из него солдата не могу сделать», – выговорился мысленно Рейнер, злобно сплюнул и поднял к переносице бинокль.

* * *

– Слышь, Чалый, – крикнул Бомбалелло в сторону переднего окопчика, – так ты такой кипеж во сне видел или ещё пострашнее?!

– Уже не помню, но знаю точно, что всё будет на мази. Не ссы, Андрюха! Мы ещё с тобой водочку под селёдочку на ставке в парке Щербакова употребим на День Победы! Веришь?! – громко и с задором отвечал сержант.

– А я и не боюсь! Ты же не знаешь, что мне за сон приснился с тобой…

– Только не говори, что ты меня голым в бане парил…

– Почти угадал… Там мы втроём с батей моим водку пили и какой-то праздник отмечали…

– Так я же тебя только на войне встретил и отца твоего не знаю… С чего это он меня к вам в баню звать будет?

– Так это же сон… Сон! Понимаешь?

– А жаль, что только сон… Я баню люблю ужас как!

– Понял! Замётано!

Пока бойцы перекрикивались из своих окопчиков, Окороков подтащил на угол позиции ящик с боекомплектом и начал неуклюже, высоко подняв задницу, отползать в сторону блиндажа, где Валентин Француз настраивал крупнокалиберный пулемёт «Утёс», а Арсений аккуратно разложил у ног пару трофейных «Джавелинов», взятых на недавней «охоте».

В рации Рейнера что-то щёлкнуло и послышалось шипящее: «Внимание постам! Глаз-2 всем постам! Вижу противника на 10.45. Расстояние – тысяча – тысяча триста. Четыре танка. Похожи на семьдесят вторые. Пехота на трёх БМП. Количество – до взвода. Разворачиваются в цепь…»

Тут же заговорил Тигр: «Плюс. Принято. Продолжайте наблюдение. Старшему группы снайперов взять на кукан главную машину».

«Глаз-2 принял. Полкан взят на кукан. Куда бить прикажете – по калгану-барабану или по яйцам-нанайцам?»

«Саша, не засоряй эфир всякой х…нёй. Ты мне результат покажи. Как принял?»

«Ничего я ещё не принимал с утра, а тут сразу – “на кукан”. Сегодня, между прочим, выходной, и вы мне отпуск ещё в январе обещали дать. С таким настроением я даже по танку не попаду».

«Я тебе дам “не попаду”! Только попробуй не попасть. Обещаю, что за этого пана офицера представлю тебя к ордену за мужество. Все слышали?»

Эфир наполнился смехом и шуточками: «Ну вот и выклянчил-таки Сашка себе орденок…», «Ага, орден замужества… ха-ха-ха! Бабе его своей подаришь!», «Да пусть ещё попадёт», «Сашка попадёт. Он не промах. Ему орден “Отец-герой” быстрее дадут», «А такой бывает?», «Настругаешь – узнаешь!», «Орден сутулого третьей погибели называется!».

В эфир ворвался резкий голос Ксенофонтова, словно рык тигра: «Отставить хлам в эфире. Глаз-2, что видишь? Приём».

«Движение продолжается. Замедлили ход».

«Приготовиться к обстрелу! Купол, купол, купол!»

Команда «купол» всегда подавалась, если над позицией возникало непонятное летающее «нечто» или начинался артиллерийско-минный обстрел. Главное тут, как в детской игре, – вовремя оказаться «в домике», говоря проще, как можно глубже врыться всем телом в самое дно окопа и застыть там в позе зародыша в период его самого раннего созревания. Бывало, что это иногда спасало, особенно если снаряды или мины просто летели поверх твоего укрытия.

У Рейнера не было своего окопа, и он запросто упал на землю, накрыв кевларовую каску руками в тактических перчатках. Мгновение, второе, третье.

Нет, не воздух, а вся окружающая пространственная атмосфера, от нижайшего травяного стебелька до самой высочайшей облачной вершины, внезапно наполнилась плотным громыхающим, сверлящим, гудящим ужасом. Спиной и кончиками пальцев лейтенант ощутил еле заметное прикосновение теней: сначала штурмовиков, пролетевших над позицией, и сразу, следом, нескольких вертолётов. Лёжа животом на земле, Георгий в буквальном смысле слова нутром насчитал как минимум два десятка мощных ударов в почву, хотя находился не меньше чем в километре от места падения авиабомб и ракет. Где-то справа от элеватора гулко заработала батарея «гвоздик», выбросив в сторону украинских танков около тридцати снарядов беглым огнём. Самоходки были подменены шестью пакетами «градов», прилетевших снова из-за спины защитников элеватора.

Тишина ещё не наступила из-за возвращающихся в периметр винтокрылых «монстров», но люди уже поняли, что внезапно появившийся враг так же нежданно истребился экспромтом русской авиации, обратился в ничто, рассеялся в дым, исчез… Слава лётчикам и артиллеристам России!

«Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец», – прошумел Тигр-Ксенофонтов во всех рациях периметра. – «Тигр, ответь Глазу-2». – «Слушаю, Саня. Если ты насчёт ордена, то сегодня суббота». – «А при чём тут суббота?» – «Рыбный день в четверг, а в субботу даже не клюёт».

Эфир вновь заполнил здоровый мужской смех…

* * *

Командир снайперской группы старший сержант Хотин Саша был родом из Башкирии, а дворовое детство, спортивную юность и пэтэушную молодость провёл в пригороде башкирской столицы, в огромном районе частных застроек, где буквально все знали и понимали друг друга, потому что говорили на различных языках тех, кто проживал в интернациональном посёлке. Когда Чалый услышал из его уст чистейшую татарскую речь, он проникся ещё большим уважением к этому сорокапятилетнему мужчине, имевшему за спиной последнюю чеченскую кампанию, десятки нерусских и русских врагов России, отмеченных засечками на снайперских прикладах, пару не очень серьёзных, но и не шуточных ранений и, самое главное, добрую и дружную семью.

Боевыми инструментами на эту операцию он традиционно выбрал снайперскую винтовку Драгунова и противотанковое однозарядное ружьё образца 1941 года системы Дегтярёва (ПТРД), оснащённое современной многократной оптикой, пробивающее на расстояние до восьмисот метров броню бронетранспортёра. Попадание же из ПТРД в живую мишень за километр сулило всегда только одно: хоронить нечего, всё размётано на мелкие частицы. Стрелял Александр Иванович очень метко.

* * *

Российский контрактник ефрейтор Валентин имел позывной Француз, и неспроста. Дело в том, что ещё в его малолетнем возрасте родители распрощались в аэропорту Шереметьево-2, и Валик вместе с мамой улетел из заснеженной Москвы, чтобы через четыре часа приземлиться в аэропорту Орли в окрестностях столицы Франции. Так начался французский этап в жизни русского мальчика.

Пока мама раскручивала бизнес и устраивала личную жизнь с каким-то виноделом из Бордо, Валя учился сначала в русской, а затем во французской школе. В семнадцать лет, получив аттестат зрелого члена французского общества, Валентин начал самостоятельную жизнь, работая в различных барах и кофейнях на Promenade des Anglais^3в Ницце. Его старания были достойно оценены отчимом, который уже видел в повзрослевшем симпатяге, отдалённо напоминавшем актёра Пьера Бриза в роли Виннету – вождя апачей, своего наследника и продолжателя семейного дела. Однако сам парень, ни на минуту не забывавший о своих русских корнях, заявил матери и её monsieur mari, что всю жизнь мечтал приехать в зимнюю Москву, обнять родного батю и получить паспорт гражданина великой России, какой бы «немытой» она ни была в представлении любителей лягушачьих лапок, заплесневелого сыра и рогаликов из слоёного теста.

Препятствия чинить ему было бесполезно, и Валя отправился на генетическую Родину, где его ждал не только отец, но и его огромная семья, включая новую жену, единокровных братишек и сестёр, а также бабушка, уже не чаявшая увидеть любимого внука. Паспорт он получил быстро, как не заставила себя ждать и повестка из военкомата, где ему было предложено увлекательно и насыщенно провести ближайший год в одной из частей столичного гарнизона. Парень был не из трусливых и даже нашёл поступившее предложение достойным и в некотором смысле возбуждающим любопытство, поэтому в армию он пошёл преисполненный патриотического настроя честно отдать конституционный долг Отчизне.

Российская армия встретила его на контрольно-пропускном пункте легендарной Гвардейской Кантемировской дивизии, куда тут же приехали офицеры из различных подразделений с ещё более интригующими и увлекательными предложениями на предмет заключения с первых же дней контракта на военную службу. Выбор здесь был прост как три копейки: или служить один год в казарме с минимальным содержанием, которого хватит на дешёвые сигареты, или – два года по контракту с неплохой зарплатой и проживанием в общежитии либо в арендованной квартире. Тяготы армейской службы, учения, наряды и боевое дежурство никто не отменял, но второй вариант самостоятельному парню, привыкшему к материальной независимости, показался более приемлемым.

Через два года, как и предусматривалось контрактом, возмужавший и окончательно вошедший в зрелый возраст Валентин прибыл в штаб за выпиской из приказа об увольнении в запас. В кабинете заместителя командира части по работе с личным составом сам гвардии полковник объявил ему об отсутствии преград на пути к дембелю, но, как оказалось, на внеплановых учениях, которые срочно объявлены где-то в Белоруссии, как назло, недостаёт штатного пулемётчика и ещё пары-тройки боевых единиц, и если ефрейтор Валентин согласится поехать, то армия обязательно выплатит ему соответствующие премиальные надбавки и командировочные, а также уволит из своих рядов немедленно по прибытии с учений.

Интуитивно понимая, что полковник в чём-то лукавит, солдат согласился съездить на полигоны дружественного государства, тем более что на дорогу до Парижа деньги были бы нелишними. Подвох раскрылся на следующий день, когда на плацу перед строем бойцов и офицеров, стоявших в полной боевой выкладке, было объявлено о начале специальной военной операции на Украине.

Через несколько часов, кое-как разместившись на броне «мотолыги», Француз, вооружённый модернизированным пулемётом Калашникова, в составе взвода огневой поддержки ехал по Белгородской области в сторону украинской границы. Так для парня, выросшего среди виноградников в окрестностях Бордо, успевшего погреться на пляжах Лазурного берега Средиземного моря, начался новый этап его молодой жизни – война с украинским неофашизмом.

Валентин был неразговорчивым малым, старался больше спать, если не «прилетали» задачи и до его очереди на пост было хоть немного времени. Чалый обратил внимание, что во время последней объявленной тревоги Француз как-то уж слишком спокойно, без дёрганий вылез из спального мешка, поднял пулемёт, вставил патронную ленту в зарядный коробок, укрепил его на оружии, без суеты вышел и занял свою боевую позицию. В лице его не было ни смятения, ни эмоций беспокойства, ничего, кроме индифферентного отношения к происходящему вокруг. Это не было похоже на хладнокровное мужество, так необходимое в бою. Его взгляд выражал эдакий пофигизм, апатичную прострацию, безучастность, хотя все его действия на боевой точке были чётко выверены и безошибочны, как это может делать только профессионал.

* * *

Рядом с Французом всегда находился Арсений из Курска, ставший отцом буквально перед началом операции. К своим двадцати пяти годам он успел прослужить по контракту почти шесть лет, побывать в Сирии, дослужиться до звания сержанта и получить несколько боевых медалей. В отличие от Валентина, Арсений мог поговорить по душам, не боялся покритиковать «отцов-командиров» и чревовещателей главных каналов телевидения, часто открыто выражал своё непонимание абсурда начала операции, когда после первых же контрударов украинской артиллерии на подступах к Харькову бравада от ожидаемых победных реляций быстро превратилась в депрессивное отчаяние и панический абдраган.

– На что надеялись наши генералы, когда уверяли, что мы сильнее и что война закончится сразу после её начала? Вы видели, сколько заброшенных тягачей по обочинам дороги до границы? – обратился он к Чалому и тут же продолжил: – Этот хлам в шестидесятых годах делали, а они у нас до сих пор на вооружении. Самая сильная армия мира, бля…?! Нам сигареты с консервами гуманитарные организации привозили под Белгород, когда мы последний член без хрена доедали. Вот вы, Чалый, приехали без бронежилетов, в кастрюлевидных касках времён Очакова и покорения Крыма, без гранат и даже без сухого пайка. Может, вы думаете, что мы форму и броники на своих складах получали? Мы это сами покупали из своей же зарплаты. Спасибо, что гранаты с патронами выдают бесплатно, хотя и они не всегда взрываются и не каждый раз выстреливают.

– А нам и это не сразу выдали. Одному так и всучили автомат без магазина и ремня. Прямо как весло, – ответил Чалый. – Много бардака, как оказалось. На Мариуполь с «мосинками» в атаку шли, которые ещё от Второй мировой остались, с гнилыми прикладами и парой десятков патронов. И кто за это ответит?

– Никто и не ответит. А если и понесёт наказание, то простой солдат, который всегда без вины виноватый. Мы вообще ехали на эту войну как на обычные учения. У нас среди генералов по пальцам пересчитать тех, кто имеет представление о войне. Сплошь одни «паркетники», умеющие только требовать чистоту в казармах, натянутые одеяла, до блеска начищенные сапоги и выбритые подбородки. В общем, только и умеют, что ковыряться в чужом носу. Хорошо, что среди контрактников много «сирийцев», а без них кто бы сейчас воевать пошёл?

– Всё дело в том, что в армии не хватает кадровых военных, – вдруг вклинился в разговор Кострома, вернувшийся с обхода постов. – Я уж вставлю, мужики, в ваш трёхдолларовый разговор свои три гривны.

– Как это, «не хватает кадровых военных»? – удивлённо спросил Андрюха Кибало, поддерживавший дровами костёр. – А кто же сейчас в армии служит?

– Был такой Александр Утвенко, который в начале Великой Отечественной войны был майором, а закончил её генерал-лейтенантом. Я книжку его читал ещё в военном училище. Так вот, он говорил, что в мирное время все офицеры были обычными школьниками в погонах, не более того. Только на войне они стали настоящими кадровыми военными. Война – вот настоящий университет.

– И это справедливо сказано, товарищ лейтенант, – согласился Арсений.

– В середине тридцатых годов советские специалисты сотнями ехали в Испанию, помогать республиканцам. Обратно в СССР вернулось несколько тысяч опытных военспецов – с пониманием тактики и стратегии современного на тот момент боя. Свой опыт они позже использовали уже на советской территории. Теперь наши «сирийцы» или, например, частная военная компания «Вагнер» – те же советские «испанцы». Получили опыт в Африке и на Ближнем Востоке и стали чуть ли не самыми способными вооружёнными людьми в России.

– И какой же вывод? – спросил Георгия Чалый, подбросив поленце в костёр.

– Отсюда примитивный вывод, – улыбаясь, ответил Кострома, влезая в спальный мешок. – На данный момент Вооружённые силы похожи на огромный механизм, в котором одни шестерёнки исправно работают вследствие их регулярного использования. Например, ВКС, артиллерия, спецназ, которые воевали в Сирии. Вот и среди ваших бойцов, которые ещё с четырнадцатого на Донбассе, есть немало с опытом. А другие покоятся под толщей пыли.

– Например? – снова задал вопрос Чалый.

– Так вы же сами сказали про «мосинки» и плохое обмундирование. То есть плохо настроено снабжение, военкоматы в спящем состоянии, логистика хромает, когда гуманитарные грузовики от гражданского населения приходят чаще наших интендантов.

– Да ещё беспилотная авиация у нас в полном отстое, – снова согласился с Георгием Арсений. – Укры нашу пехоту постоянно гранатами забрасывают прямо с дронов, а я ни разу не видел здесь ни одного оператора, хотя в Сирии спецназовцы применяли иногда.

Постепенно народ улёгся на отдых.

>к * *

У костра остались сидеть двое. Арсений курил много, закуривая новую сигарету от окурка предыдущей. В его лице Чалый не видел мандража, но всё же взгляд его отличался от индифферентности Француза, и в нём действительно читалось очень важное на войне невозмутимое присутствие духа и умение владеть собой. Сослуживцы уважали Арсения и в отсутствие командира Георгия беспрекословно выполняли его распоряжения. К слову сказать, воспитание Арсения так и не позволило ему перейти на «ты» в общении с Чалым, что тут же переняли и остальные бойцы его отделения, обращаясь к старому сержанту с заслуженным уважением, на «вы».

– А вот у меня к вам такой вопрос, Чалый, – обратился Арсений. – Вот почему Россия восемь лет ждала и смотрела, как Украина вооружается, строит укрепления, обучает армию, а мы только и твердили о Минских соглашениях? Почему сразу после Крыма не пошли на Донбасс? Почему этого нам никто не объяснит? В чём секрет?

– Это, брат, большая игра и политика, где нам с тобой многого не понять и не узнать. Нам только и остаётся, что воевать и побеждать. А иначе всей стране хана.

– Это-то я понимаю. Я не понимаю, зачем ждали так долго. Вот он говорит, что нас водили за нос Минскими соглашениями. Хотя на самом деле дурили не нас как народ, а лично его самого. Он же на вершине, и ему должно быть видней. А видней было нам, но мы ждали его отмашки. Дождались, да похоже, что поздновато. И кто за это будет отвечать?

– Вот опять вопрос в тупик. Солдат будет за всё отвечать. Простой российский солдат и наш брат, ополченец Донбасса. Ну не он же…

– Именно что российский мужик, а не узбекский или таджикский, – вдруг вставил своё слово Арсений, вороша и переворачивая дрова в костре.

– А эту тему можно вечно разжёвывать, и ничего толкового не получится, – снова включился в разговор Рейнер. – Никто не даст их ни в обиду, ни на убой. Они не России, они олигархам нужны, чтобы бабло колотить на их дешёвой рабочей силе.

– Так они же гражданство тут получают, а в армию их не призывают. Материнский капитал соседка-джамшутка уже в четвёртый раз получает. Бля…, рожает как пулемёт, а ни дня в России не работала. Как Мехмет её притащил с выводком из Андижана, так та и не вылезает из роддома. Им здесь можно всё, а мы терпеть должны. Вот они и хамят, наглеют, девок наших насилуют, на армию давно клали с прибором, как и на Россию. А мы тут защищаем их спокойный сон. Приеду домой, обязательно разберусь! – зло произнёс Арсений.

– Чего так? – спросил Чалый. – Достали сильно?

– Да напротив моего двора устроили шаурму и давай каждый вечер там устраивать буйное обсуждение чего-то на своём тарабарском. Сколько раз люди и травились этой гадостью, и полицию вызывали, чтобы разогнать хамьё, но они как были там, так и стоят, смеются, издеваются…

– Мы умрём, а они останутся. Будем сверху наблюдать, как они в наших домах живут, нашу землю окучивают, наших дочерей в гаремы берут и делают им Равшанчиков, Джундубов и Хаттабов, – поддержал Арсения Чалый. – Обидно. Ох как обидно!

Чалый взял уголёк на лопатку и прикурил от него сигарету, подумал и добавил:

– Как бы не вышло так, что они нам ещё претензии по территориям начали предъявлять.

– Да как же это? Чего у них тут есть своего?

– Помнишь, как у Сербии Косово отобрали?

– Да я ещё малой был. Не могу я об этом знать. А что там такое было?

– В своё время Иосии Броз Тито, руководитель Югославии, пустил на исторические сербские земли мусульман-албанцев, которые бежали от дикого режима тогдашней Албании. Приютил, обогрел, защитил, гражданами Югославии сделал, а они, твари, в период развала федерации взяли и предъявили свои «исконные» права. Теперь их НАТО защищает. Так вот у этих, которые из Азии к нам лезут, аппетиты куда больше. А ведь они в начале девяностых в своих кишлачных республиках орали: «Русские – в Рязань, татары – в Казань!» Самая слабая и опасная черта характера у россиян – это близорукое благодушие, которое мы называем бескорыстной добродетелью. Только и успеваем просирать всё заработанное веками и подставлять рожу после каждой оплеухи от своих же соседей и якобы друзей.

– Да, грустно говорите, товарищ сержант, – ответил на сказанное Арсений. – Неужели у нас так и нет друзей в мире?

– Затёрто звучит, но факт остаётся фактом. Только Российская армия и четырёхкратный Военно-морской флот.

– И ещё войска радиационной, химической и бактериологической защиты, – прозвучал голос Рейнера, который так и не смог заснуть.

За стеной выл ветер. В пламени костра потрескивали дрова. Молчали, размышляя о сказанном и каждый о своём.

– Как думаете, война долго ещё будет длиться? – вдруг послышался голос Бомбалелло. – Мне бы диплом успеть получить. Поеду в Россию, на работу устраиваться.

– А тут нет работы? – спросил Гоша. – Вон сколько у вас разрушено. Строителям самое место здесь.

– Пока до этого дойдёт! А если и дойдёт, то не про нашу честь. Опять узбеков нагонят, как до войны четырнадцатого. Я на стройку не пойду. Меня тётка в Воронеже в торговый центр обещала устроить менеджером.

– Вот это поворот! – удивлённо произнёс Рейнер и поднял голову, уставившись в лицо Андрею Кибало. – А зачем же ты на строителя учился? Там же наука серьёзная!

– Да какая там наука?! – воскликнул тут же Чалый. – Одна фанаберия и спесивый гонор! Сейчас нигде ничему не учат. Можно прийти два раза в институт: заплатить в кассу за «обучение» и потом ещё забрать корочку. Именно «корочку», а не диплом об образовании.

Рейнер устроился поудобнее, и на лице у него нарисовался интерес к поднятой теме.

– Я вот уже слышал по телевизору или по радио, как кто-то так жёстко критиковал нашу систему образования, что я прямо-таки даже испереживался. На самом деле так хреново, Альберт Асфанович?

– Не то слово, дружище, просто очень тяжёлый случай!

– А как же «самое лучшее образование в мире»?

– Это когда было? При Советском Союзе! А теперь, видишь ли, пришёл как-то один хрен с бугра на должность министра образования и говорит: мол, если раньше в СССР готовили «человека-созидателя», то в современных реалиях нам на хрен в стране такой труженик не нужен. Нам, говорит, теперь необходимо учить «квалифицированных потребителей». Вот, сука, так и ляпнул с самой высокой трибуны!

– А президент?

– А он его и привёл на эту должность. У нас ведь как в стране-то? Если видят, что главный одобряет, то и всем лизоблюдам так и хочется ещё больше одобрить даже самую гнилую и никчёмную идею… Вот так наше «самое лучшее» превратилось в фикцию. Как результат: ни тебе рабочих с умелыми руками, ни тебе инженеров с думающими головами, ни тебе квалификации, ни тебе профессионализма. Сегодня в системе образования России нравственность будущих поколений воспитывается на примитивности и вульгарности, безразличии и часто элементарном непрофессионализме. В результате получаются люди нового потребительского типа: пустые, алчные, злобные и жестокие. Они даже в институты поступают не для того, чтобы потом что-то создавать, а где больше бабла хапнуть и ничего не делать. А работают пусть кишлачники, которым научно-технический прогресс не нужен на простейших работах за три копейки, где и обезьяна справится. Где же место российскому мужику? Кукиш с хреном и в лучшем случае вахта на Крайнем Севере. Да и работа там не столько обогащает рабочего, сколько сокращает его жизненный путь.

– Если эта война затянется, то кто же потом экономику поднимать будет?

– Если кончатся узбеки, приедут негры. Грустно, но так и будет. Это, брат, история показывает. Ты на Европу глянь… Вот то-то и оно…

Тут снова оживился Бомбалелло:

– Ну так скажите кто-нибудь: война скоро закончится?

– Когда заваривается война, люди обычно говорят: «Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо». И действительно, война – это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго, – подытожил разговор философским опусом Рейнер и натянул капюшон спальника на голову

Сухие дрова трещали в разгоравшемся пламени костра, обдававшего жаром спящих вокруг солдат, а за стенкой занятого ими ангара порывами поднимался весенний ветер, несущий тепло и новую жизнь на смену несправедливо задержавшейся зиме.

* * *

Наутро было объявлено о бане… Парням из донецкого корпуса, оказавшимся на позиции с российскими контрактниками, просто повезло. Они и мечтать не могли, что в полевых условиях будет возможность просто помыться целиком с горячей водой. Необычным было увидеть и саму полевую баню, представлявшую собой комплекс из трёх КамАЗов, плотно стоявших друг к другу и соединённых между собой различными шлангами. Крайняя машина справа, как оказалось, была раздевалкой, где могли свободно разместиться человек двадцать. В корпусе кузова средней машины размещалась душевая на столько же персон. Машина с левого края выполняла функции насосной станции и котельной, подававшей пар и горячую воду. Как таковой привычной парилки не было, как не было и веников, но солдаты после помывки под горячим душем выходили румяными и распаренными, будто побывали в жаркой русской бане.

До группы Рейнера очередь на помывку не дошла, так как поступил приказ выдвигаться в полной выкладке на выручку попавшим в окружение донецким резервистам. Колонна из двух танков, двух «мотолыг» и десанта на броне в составе неполного взвода гранатомётчиков и автоматчиков отправилась в сторону Харькова. По переданной из

штаба донбасского полка информации, в посёлке городского типа Ольховка подверглись нападению две роты третьего батальона. Боевая стрельба была слышна ещё с утра, но пока разобрались, в чём дело, времени ушло много, и ничего другого не оставалось, как срочно просить мобильную группу российских мотострелков прийти на помощь союзникам..

Вернулись парни через четыре часа, когда «банный комплекс» успел убыть в расположение соседнего танкового полка.

– Ну вот, опять не помылся, – с досадой произнёс самый молодой из команды Рейнера, кучерявый Руслан, прикомандированный из Таманской дивизии. – Когда теперь следующая баня приедет?

Руслан был призван лишь за три месяца до начала операции, но, не дожидаясь приглашения, сразу после курса молодого бойца пожелал заключить контракт с армией. Он уже успел побывать в жёсткой перестрелке с украинскими пограничниками ещё 24 февраля и по праву мог считаться бывалым воином.

– Ладно, не бухти. Молись, что живыми вылезли из этой Ольховки, – попытался успокоить младшего товарища питерский контрактник Володя Щербатый, отстёгивая тяжёлый бронежилет-разгрузку и сбрасывая его на пол.

– И не говори, Вован. Помоемся ещё через недельку. Зато пацанов вытащили из такого дерьма, что мама не горюй, – поддержал однополчанина Артём.

Всегда молчаливый Француз свалил пулемёт рядом с бронежилетом, потянулся и устало сел на скамейку поближе к костру. Арсений, оставив трубу гранатомёта в углу помещения и уложив рядом с ней сумку с боезарядом, последовал примеру Валентина и дрожащими пальцами попытался выбить сигаретку из помятой и промокшей пачки «Примы».

Наконец в цех элеватора ввалился Гоша Рейнер, а следом, как верный Санчо Панса, – увалень Окороков, тащивший на плече два термобарических пехотных огнемёта «Рысь», так и не использованных в последнем бою.

Андрюха Бомбалелло занимался дровами, Чалый распаковывал сухпай и раскладывал его содержимое на импровизированный стол – ящик из-под гранат.

– Ну как, мужики, сладили? – обратился сразу ко всем Кибало.

Первым отозвался Арсений, нервно потягивая сигаретку:

– Ещё бы на минут пять позже – и братве точно трындец, капец и карачун с хандыком пришёл бы.

– Мы ещё на подходе к Ольховке поняли, что бьют из крупнокалиберных пулемётов, – вступил в разговор Рейнер. – А потом танкисты погнались за украинским танком, который дал заднюю.

Лейтенант прикурил от горящей головёшки и продолжил:

– Кто-то ещё до нашего прихода их «Козака» поджёг. Это у них бронетранспортёр такой хохляцкий. Ну, наши танкисты и дали прямой по их отползающей броне. Тот, видать, без боекомплекта был, потому что только скривился набок и еле-еле загорелся, но не взорвался.

– Народу они там положили нашего много, – заговорил Руслан. – Я две головы оторванные видел, а тело одно только лежало рядом, в дэнээровской форме с белой повязкой на рукаве.

– Но мы тоже покромсали укропов на славу. Посчитать не успели, но точно не меньше двадцати. Ещё и БТР с танком, – как бы оправдывался Артём, устанавливая кружку с водой на горящее поленце.

Арсений, бросив окурок в костёр, взялся за новую сигарету. Помял её в руках и, сначала зло выругавшись отборным матом, выдал:

– Они, суки, уже раненых добивать начали, когда мы подоспели. Те, которых мы на броню успели поднять, потом нам сказали, что укропы шестерых в плен утащили, пока наши, оглушённые после минного обстрела, на снегу лежали. Танкисты командира роты подобрали, переломанного и в крови, а комбата вашего, который ехал на помощь другой дорогой, подорвали. Ногу ему выше колена оторвало. До Отрадного повезли вместе с ротным. Может, ещё выживет?

– А сколько ребятишек вывезли? – спросил у всех сразу Чалый.

– Да кто их считал-то, брат, сами еле успели от хохляцких миномётов свалить из села, – ответил за всех Рейнер и продолжил: – Там ещё одна рота в переделку попала, в другой школе, на дальнем конце посёлка, но вроде они без нас справились.

В цех вбежал запыхавшийся, с радостным лицом Сашка уфимский:

– Братва, айда на пленного глянем. Там пацаны одного на «мотолыге» привезли…

В центре шумного круга из российских и донецких солдат на коленях стоял грязный, бородатый человек, в замызганной вязаной шапочке и покрытой бурыми пятнами крови натовской форме болотного цвета. Спереди руки ему стянули солдатским брезентовым брючным ремнём, обут он был только на правую ногу, на левой оставался наполовину стянутый мокрый носок. Нос разбит, лицо изрядно окровавлено, что, очевидно, стало результатом близкого знакомства пленного с кем-то из разведчиков, участвовавших в рейде на Ольховку.

– Он у них корректировщиком был, – весело делился впечатлениями молодой веснушчатый крепыш с явным рязанским выговором. – Я его сразу распознал, что живой. Он, сука, лежит, будто мёртвый, ничком так в сугробе, а я его за пятку пощекотал стволом автомата, вот он и дёрнул ножкой-то, гнида паскудная. Ну чё, тварь бандеровская, доскакался на Майдане?! – парень было размахнулся прикладом, но тут же отвёл оружие и перекинул ремешок автомата через плечо.

В этот момент подошли Ксенофонтов и офицер с шевроном ФСБ.

– Отставить балаган, – резко приказал Тигр, назвал двух бойцов для конвоя и продолжил: – Берёте этого – и в распоряжение товарища капитана. Морду военнопленному помойте, хотя бы снегом вытрите.

На этом цирк закончился, и все разошлись по местам. День клонился к вечеру, и люди уже начали занимать посты, наблюдательные пункты и огневые точки. После случившегося в Ольховке солдаты мобилизовались, особенно дэнээровские резервисты, хотя никто пока не мог толком рассказать, что за трагедия приключилась в этом посёлке городского типа, откуда даже без бинокля были видны окраины Харькова.

* * *

В середине следующего дня поступила команда на полную передачу объекта «Крыша», то есть элеватора, под караул стрелкового полка армии ДНР. Расставались без лишних слов, не без труда скрывая эмоции, но крепко обнимаясь и пожимая друг другу руки.

– Жаль, Чалый, что так быстро расстаёмся. Вы нам как родные уже стали, – грустно улыбаясь, сказал Георгий Рейнер и крепко обнял старого солдата.

– Даст бог, увидимся, брат, – отвечал Чалый. – Не будем прощаться, война не завтра закончится. Главное – берегите себя, пацаны!

Тигр лично нашёл Чалого и, поприветствовав рукопожатием в две руки, спросил:

– Вам и вправду уже шестьдесят лет?

– А что тут удивительного? У нас не я один такой.

– Вот за это двойное спасибо: и за помощь, и за пример, который я теперь молодым солдатам приводить буду Спасибо, отец. Дай бог всем дожить до победы.

Боковым зрением Чалый увидел, что к нему приближается Руслан, земляк из Татарстана.

– Это тебе, абый, на память от нас. Пусть тебя бережёт эта штука, – с волнением обратился к Чалому кучерявый парень, передал в руки сержанту совершенно новый бронежилет «Ратник» российского образца, форменную кепку с прошитой кокардой российской армии и протянул руки для пожатия.

Чалый взял молодого солдата за плечи, притянул к себе и крепко, по-братски обнял.

– Берегите себя все, вернитесь домой живыми и на своих ногах, парни! – выкрикнул старый солдат, пытаясь проглотить досадный комок в горле, давно мешавший спокойно говорить.

Бойцы разместились на броне и в кузовах «Уралов». Колонна двинулась, разрывая воздух резким рычанием дизелей и разметая снежно-грязные комья из-под гусениц танков и «мотолыг».

С территории охраняемого периметра не уехал только подвижной пункт связи Р-166 на базе КамАЗа, которым командовал лейтенант Рома с позывным Акула. Элеватор продолжал выполнять функции главного наблюдательного пункта армейской группировки и обеспечивать связью мобильное управление союзными войсками. Кроме того, ещё оставался подбитый украинский бронетранспортёр «Козак», который накануне на жёсткой сцепке притащили танкисты. Колёса его были превращены в груду лапши, но внутри обнаружили небольшой боекомплект для крупнокалиберного пулемёта и два сильнейших аккумулятора, столь необходимых в сложившихся условиях.

Виталика Семионенко и Руслана Гроза отозвали в Отрадное. Кибало уговорил Чалого не отдавать его обратно в подразделение. На следующее утро вдобавок к ранее приданному взводу снайперов прибыл остаток потрёпанной под Ольховкой второй роты третьего батальона во главе со старшиной в лице старшего прапорщика Андрея Гавриленко. К полудню подъехали два жёлтых автобуса неполной первой роты первого батальона, состоявшего в основном из бывших донецких налоговиков. Прибывшие офицеры сразу отказались брать общее командование на себя и, посовещавшись, решили, что лучше всего с задачей начальника караула справится Чалый. Последовавший почти уже ночью визит командира полка с позывным Волга и заместителя начальника штаба с позывным Шаман поставил на этом точку: сержант стал командиром над старшим прапорщиком, лейтенантом и капитаном, в подчинении которых находилась ещё масса сержантов и рядовых солдат общей численностью сто десять человек. Опытных не хватало и среди офицеров, да и у них были потери после Ольховки: командир третьего батальона майор Фесенко не смог пережить болевой шок после того, как оторвало ногу взрывом, и скончался через час после ранения, уже в санчасти; командир второй роты Влад с переломанными ногами и тяжёлой контузией отправлен в госпиталь, в глубокий тыл. На войне как на войне…

* * *

После обхода постов Чалый решил пообщаться с оставшимся за командира второй роты Андреем Гавром (Гавриленко). Ребята первыми приняли бой, и начальник караула счёл необходимым понять настроение бойцов и, если понадобится, побеседовать с ними. К его удивлению, ребята совершенно спокойно рассказывали о произошедшем и часто винили себя за допущенную беспечность, не греша на командиров. Более того, о ротном Владе Десантнике говорили с уважением и восторгом, как о настоящем герое, начавшем первым ответную стрельбу по нацистам и сразу же подбившем круживший вокруг здания и поливавший страшным непрерывным огнём украинский бронетранспортёр. Только после взрыва боеприпасов его выбросило из окна второго этажа. Но и тогда, с переломанными ногами и контуженный, Влад продолжал прикрывать безоружных подчинённых, лежавших хаотично во дворе местной школы, где накануне рота разместилась на ночлег.

Во время своего рассказа старший прапорщик Андрей Гавр постоянно демонстрировал собственную каску образца 1943 года, пробитую в двух местах. Отверстия были разные: одно – рваное, размером со средний мужской кулак, другое – в виде прокрученной изнутри большим штопором скважины. Андрей был уверен, что каска спасла его от снайперской пули, но кто-то из снайперов обескуражил счастливчика, заметив, что отверстия просто оказались выше предполагаемой макушки и если бы Гавр посадил железный шлем плотнее к черепу, то сейчас ему не довелось бы сидеть и курить с ними папиросы. Ему вообще повезло, ведь, пролежав почти восемь часов на снегу, под постоянным минно-снайперским обстрелом, он не получил ни одного ранения, а в капюшоне куртки после боя насчитал ещё четыре одинаковых отверстия диаметром 7,62 миллиметра. Никудышный оказался снайпер, а Гавру просто подфартило.

С приходом помощи, группы Рейнера, на броне смогли выехать три десятка бойцов из семидесяти шести, прибывших в посёлок с вечера. Семерых взяли в плен, тридцать пять погибли или пропали без вести. Судьба четверых выяснилась только через три дня, когда сначала, в форме и с оружием, вышли отец и сын Кравчуки, а позже, уже без оружия и в гражданской одежде, – ещё два бойца. Все четверо стояли на двух разных блокпостах на окраине села, слышали бой, но не подвергались нападению и только вечером, когда уже ушли и свои, и украинцы, начали прояснять ситуацию. Кравчуки прибыли первыми к месту прежней дислокации роты и, сразу смекнув всю опасность положения, решили самостоятельно выдвигаться в сторону предполагаемого штаба полка. Двое других даже не успели дойти до школы, как их остановил местный старик и, рассказав, что произошло за день, предложил оставить оружие, сменить форму на гражданскую одежду и точно показал нужное направление. Через трое суток все четверо почти в одно время вышли на блокпосты на окраине Отрадного…

* * *

Весна всё активнее вступала в свои права. Снег окончательно сошёл с полей, что только затрудняло несение службы в ночное время, тем более что россияне увезли с собой свои приборы ночного видения и тепловизоры. Пришлось уплотняться, роя дополнительные окопчики, ложементы и траншеи между угловыми окопами и постами. Боевой техники не было, кроме украинского «Козака», и по предложению российского связиста, лейтенанта Ромы Акулы, решили вытянуть его за периметр и установить на переднем блокпосту в качестве «пугала» и оборонительного сооружения на случай стрелкового боя или попытки вражеской техники прорваться внутрь периметра на большой скорости. Оставалось только найти для этого тягач.

Активно окапывались все. «Ольховские» ветераны не нуждались в поучениях и инструкциях. Они в течение светового дня соорудили на своём участке периметра оборонительные редуты, будто ожидали наступления целой танковой армии фельдмаршала Манштейна под Сталинградом. Траншеи вырыли под два метра роста. У каждой бойницы, обложенной мешками с землёй, установили ящики под ноги и вырыли «лисьи норы» для укрытия от мин. От траншей бойцы провели сапы – отходы в тыловую зону элеватора, где находились подвалы, которые пригодятся при возможном обстреле противником из тяжёлой артиллерии. Для гранатомётчиков подготовили отдельные выходы для стрельбы и быстрой ретировки. Вот так на войне в течение одного боя, ценой неожиданных и невосполнимых потерь ещё вчерашние сугубо гражданские люди становятся бойцами, способными грамотно и технично встретить врага.

Не отставали и бойцы первой роты первого батальона, где среди невоевавшего большинства оказалось несколько мужчин, имевших боевой опыт в армии ДНР до спецоперации. Особенно колоритно выделялся седовласый бородач невысокого роста, с добрым прищуром серых глаз, по имени Юрий Иванович. Народ его называл проще – Юрваныч. Ему было пятьдесят пять, и за плечами – полтора года в Афганистане. Его никто не тащил в военкомат под мобилизацию, просто совесть не позволила оставаться дома, когда почти все коллеги мужского пола в течение одного дня отправились на сборный пункт. В принципе, так и сформировалась первая рота первого батальона стрелкового полка, куда были зачислены исключительно офицеры Министерства доходов и сборов ДНР. Поговаривали, что какая-то часть мобилизованных этой роты самовольно отправилась в Донецк, пеняя на тяготы службы и риски погибнуть вдали от дома. Чалый не привык копаться в чужом белье и был доволен тем, что к нему пришли именно те бойцы, которые не сломались и остались в строю. А копали и строили они свою оборону не хуже «ольховцев».

Рядом с Юрванычем постоянно находился Роман, парень чуть за сорок, самостоятельно изучивший устройство автоматического гранатомёта на станке (АГС-30). За это его и прозвали Роман Агээсник, чтобы не путать с Романом Акулой, связистом. Как-то этот Роман и предложил поднять свой гранатомёт на крышу складского ангара вместе со станковым противотанковым 73-миллиметровым гранатомётом, который в армии часто называют «сапогом». Затащили, замаскировали вместе с боекомплектом и установили рядом ночное дежурство.

Роман же познакомил Чалого с худощавым, весьма интеллигентным и очень обходительным очкариком с не соответствующим внешнему виду баритональным баском. Обращались к нему все одинаково – Дим Димыч, подчёркивая особое уважение к неформальному статусу заместителя командира роты по работе с личным составом. По всей видимости, Дим Димыч неплохо справлялся с функцией инженера человеческих душ, облачённых в военную форму. При этом ему не были чужды и вполне приземлённые инициативы, весьма необходимые в боевом коллективе. Так, однажды именно Дим Димычу пришла в голову мысль собрать весь имевшийся внутри периметра металлолом и выложить его по обочинам перпендикулярно краям дороги на участке проезда транспорта. Такая нарочитая помеха не могла стать препятствием для танка, но как баррикада создавала серьёзные осложнения для проезда колёсной техники. Четыре горы железа сложили в течение двух часов, чем вызвали восторг российского генерала…

* * *

После ночного бодрствования и обхода постов Чалый прилёг у костра, укутавшись раскрытым спальным мешком, но заснуть не дал резкий сигнал рации.

– «Крыша» на связи, – ответил сержант, с досадой понимая, что поспать ему уже не дадут.

– «Дом» вызывает. Чалый, к тебе сейчас проверяющий едет. Ты там встреть как положено. Понял?

– Плюс. А кто такой?

– Тебе какая разница? Ты встреть и не облажайся, – резко ответил голос заместителя начальника штаба Шамана.

Через полтора часа к первому блокпосту подъехал «УАЗ-патриот», цвет которого было сложно определить из-за густой грязи, облепившей кузов с колёс по самую крышу. Не открывая двери, лишь опустив водительское окно, военный без опознавательных знаков отличия тихо спросил о чём-то подошедшего Чалого.

– Не понял вас, товарищ… Не вижу звания. Говорите громче.

Военный недовольно открыл дверь и соизволил выйти из машины. Это был высокий молодой (лет тридцати пяти) человек с гладко выбритым холёным лицом и пренебрежительно-надменным взглядом. Аромат дорогого парфюма никак не вязался ни с грязным «патриотом», ни с образом человека на войне. Он был, скорее, в стилизованной под хаки камуфляжной одежде, лишь отдалённо напоминавшей военную полевую форму. Разгрузочный жилет напоминал «свирепые» образцы из американских боевиков о спецназовцах, хотя рожков с патронами в кармашках не наблюдалось, как, собственно, и ручных гранат. Автомат, оставшийся в машине, не был похож на привычные «калаши», которыми воевала приземлённая штурмовая пехота. На кожаном сиденье внедорожника с подстёгнутым магазином лежал матово-чёрный новёхонький АК-12. Особым шиком смотрелась прикреплённая к нему навеска, состоящая из оптического тепловизорного прицела и прибора бесшумной и беспламенной стрельбы, проще говоря, глушителя.

Многие бывалые воины уже давно знали, что АК-12 больше для понтового куража, чем для реальной «войнушки». Воды и пыли боится, часто перекашивает патроны, греется гораздо быстрее, нежели привычный АК-74, и после длительной стрельбы просто начинает плеваться вместо убойного огня. В общем, с таким пестиком на войну не ходят…

«Вот так павлин! – подумал Чалый. – Даже не павлин, а прямо петух гамбургский. От такого добра не жди».

«Павлин», не глядя на сержанта, лишь направив отрешённый взгляд поверх его головного убора, задал вопрос:

– Кто такой? Почему одет не по уставу?

Солдат не растерялся:

– Начальник караула сержант Чалый. Прошу показать документы и представиться по форме.

Военный наконец соизволил обратить взор на Чалого. Опешившие глаза его показывали, что «павлин» не ожидал столь непривычного к себе обращения.

– Вы меня не знаете? – удивлённо спросил он, сделав ударение на слове «меня».

– Прошу предоставить документы и сообщить мне, кто вы такой, – жёстко повторил свои требования начальник караула, одновременно махнув рукой в сторону бойцов с блокпоста.

Через мгновение «павлин» был взят в кольцо, и на него смотрело четыре ствола не таких модных, но вполне конкретных «калашматов». Чалый нарочито придал своему взгляду более угрожающий вид и уже повышенным тоном, резко и безоговорочно отрезал:

– Сдать оружие! Арестовать!

Спесь с военного слетела как по команде, и так же мгновенно надменность сменилась оторопью. Юрваныч, подоспевший первым, ткнул стволом автомата ошалевшему «павлину» под лопатку, отчего у последнего подогнулись колени. Его прижали лицом к грязному кузову внедорожника, завели руки за спину. Только сейчас открылась задняя дверь, и из неё попытался высунуть автомат сопровождающий солдат. Плотно тонированные стёкла не позволили разглядеть пассажира сразу, но реакция Романа Агээсника оказалась мгновенной, и охранник, даже не вылезая из машины, просто бросил ствол перед собой, прямо в лужу из-под талого снега.

– Что вы себе позволяете?! – не то от боли, не то от досады взвыл расфуфыренный. – Я советник-наблюдатель от армии России при вашем командире полка.

– Звание, позывной, пароль на дневное время суток! Быстро! – чётко скомандовал Чалый.

– Подполковник. Позывной – Фураж. Пароль – Электросталь. Отзыв – Мытищи. Документы в бардачке в салоне, – продолжал стонать от боли под лопаткой подполковник.

Один из бойцов взял пакет в целлофане, раскрыл и передал командиру. После внимательного осмотра содержимого Чалый вызвал по рации «Дом» и доложил о «тёплой встрече» проверяющего.

– Ты там точно всё нормально сделал? – спросила рация по громкой связи.

– Так точно. Всё согласно Уставу караульной службы. Фураж прибыл. Начинаем обход территории, – отчеканил Седой и, прикрыв ладонью мембрану трубки, с хитрой улыбкой спросил «павлина»: – Вы ничего не имеете добавить, товарищ подполковник?

Фураж взял рацию и коротко сквозь зубы процедил:

– Всё нормально. При выезде сообщу.

Когда он обернулся к Чалому, тот уже отправил бойцов на блокпост и стоял навытяжку, а на чёрном закопчённом лице сияла добродушная белозубая улыбка.

– Товарищ подполковник, разрешите показать позиции и места отдыха личного состава?

– Вы не кадровый офицер?

– Никак нет, товарищ подполковник. Мобилизованный из добровольцев Донбасса. Воюю с две тысячи пятнадцатого. Имею награды, в том числе Георгиевский крест ДНР, – Чалый выдержал паузу и уже совсем тихо обратился к проверяющему: – Вы уж, товарищ Фураж, не обижайтесь за нашу дерзость, но у нас тут среди бойцов много прожжённых и получивших очень жёсткий опыт.

– Ладно, проехали. Что это за агрегат там стоит? – спросил проверяющий, указав рукой на расчехлённый и обезоруженный украинский «пленный» бронетранспортёр.

– Это «Козак». Мы пулемёт сняли. Только патронов маловато. Аккумуляторы под зарядку раций отдали. Солярку танкисты слили, чтобы не пропадала. Вот думаем для пущего страху за периметр вытянуть. Пусть пугает хотя бы издалека.

– Отставить! – отрезал подполковник, постепенно приходящий в себя от недавнего шока и входящий в роль проверяющего начальника. – Эту технику отправим в Москву, на выставку боевых трофеев, к 9 Мая.

– Кто же её оттянет и куда? Тем более что я с комполка согласовал, – соврал бывалый начальник караула.

– Хорошо, я сам ему доложу. А пока же прошу не трогать до вечера. Что там у вас по периметру?

Подошли к окопам «ольховцев», где уже ожидал Андрей Гавр. Он выглядел старше своих тридцати семи приблизительно лет на десять. Будучи из шахтёрских энергетиков, работал мастером на шахте имени Засядько и растил пятерых детей, старшему из которых было десять, а младшей дочке – всего полтора года. Лёгкий тремор головы выдавал последствия контузии, полученной под пробитой каской в Ольховке.

– Здесь блокпост «Запад». Ребята боевые. Только что из полымя.

– Зачем же такие глубокие окопы рыть? Как же вы воевать будете? – задал вопрос удивлённый Фураж.

Ответил уже Андрей:

– Нам сначала неплохо бы артобстрел пережить и живыми самое начало боя встретить. Видать, не были вы в бою, товарищ подполковник, – сказал старший прапорщик, глядя отрешённо в сторону и потому не видя, как побагровело от смущения лицо проверяющего.

В продолжение всего обхода по периметру обороны элеватора подполковник старался уже меньше задавать вопросы, дабы не рисковать ещё раз попасть в неудобное или глупое положение. Когда, совершив круговую прогулку, Чалый и Фураж подходили к фронтальным воротам, где оставался внедорожник с охранником, заработала рация:

– «Крыша», ответь «Калитке». Приём.

– Слушаю, «Калитка». Приём.

– Сейчас мимо вас пройдёт бронированная колонна. Обеспечьте проезд. Четыре танка и сзади «Тигр». Как принял?

– Плюс. Встретим.

Чалый обернулся к подполковнику и сразу понял: тот знает, что за фигура едет в бронемашине. Фураж не на шутку засуетился, достал из бокового кармана «разгрузки» пакет влажных салфеток и, подойдя к машине, начал усиленно вытирать лицо, осматривая его в зеркало заднего вида на двери. Затем повесил модный автомат на грудь, поправил кепку и принялся отчаянно тереть чёрные ботинки с высокими берцами обувной губкой.

Начальник караула, не обращая внимания на «павлина», побежал к первому посту и выдал инструкцию:

– Сейчас наши танки пойдут. Предупредили с «Калитки». Один боец выйдет на дорогу и перекроет движение собой. Шлагбаума у нас нет, а остановить надо. Для порядка, но надо. Старший колонны едет сзади. Пока я до него не добегу и не махну рукой, с дороги не сходить.

– Так он же нас раздавит, – усмехнулся совсем юный солдатик, пришедший с группой Гавра из Ольховки.

– А ты гранатомёт заряди, поставь на предохранитель и положи так на бруствер, чтобы его было видно. Мол, если что, то можем и жахнуть напоследок.

Танки уже вывернули из-за лесопосадки на прямую, пыля и разбрасывая ошмётки подсыхающей грязи по разбитой дороге, ведущей от Отрадного до элеватора. По запаху только что разбрызганного одеколона Чалый понял, что Фураж тут как тут и уже стоит за спиной.

– Я лично встречу старшего колонны, – заметно волнуясь, проговорил запыхавшийся подполковник.

– Не положено. Оставайтесь на месте. И это приказ! Здесь я начальник, товарищ Фураж, – подчёркнуто не по званию, а по позывному обратился к проверяющему Чалый.

«Павлина» начало распирать от негодования, однако злобная желчь так и осталась изжогой в горле, и он беспомощно уступил начальнику караула в силу его безусловной правоты. У каждого на войне свои зона ответственности, вес обязательств, мера риска и значимость долга. Как говаривал незабвенный Аркадий Райкин, «мягко говоря и грубо выражаясь, всяк сверчок знай свой шесток».

* * *

Танки подошли с лязгом гусениц и диким рёвом двигателей. Первая машина резко остановилась и немного качнула стволом, как цирковые слоны, размахивая хоботами, приветствуют зрителей. Чалый побежал в конец колонны, где стоял броневик в зелёно-бежевой пятнистой окраске. Дверь открылась со стороны водителя, и сержант сразу увидел на пассажирском сиденье огромного человека в уставной форме российской армии с погонами генерал-лейтенанта.

– Электросталь, – вежливо предложил игру в города Чалый.

– Мытищи, – отозвался генерал, ловко покинул глубокое кресло «Тигра», мгновенно оказался вне машины и встал во все свои три русских аршина. – Докладывайте.

– Начальник сводного караула сержант Чалый. Товарищ генерал, приказано обеспечить проход вашей колонны по направлению Отрадное – Циркуны. Сапёры ещё рано утром вышли к нам. Доложили, что чисто. Вчера вечером выходила мобильная разведгруппа. Вас встретят по пути до Циркунов.

– Доложите расход личного состава караула.

– По списку сто десять человек, включая двух младших офицеров и одного старшего прапорщика. Все в строю.

– А это кто там модный такой стоит?

– Подполковник Фураж из группы советников при командире полка.

– Что он у тебя может проверять? Он же старший по продовольствию. Пойдём глянем, как ты устроился.

– Прикажете построение?

– Брось, сержант. Не на плацу, – словно отрезал генерал и широко зашагал прямиком к фронтальным воротам элеватора, размахивая длинными ручищами, подчёркивая всем своим высоченным ростом положение командира очень высокого ранга.

Проходя мимо подполковника, вытянувшегося, как струна, в армейском приветствии, генерал остановился, поприветствовал в ответ и неожиданно для Чалого обратился к Фуражу:

– А, это опять ты под ногами вертишься. А почему в советниках у резервистов, а не в командном составе бригады?

– По приказу командующего группировкой… – начал блеять ошарашенный подполковник, но тут же застыл в оцепенении.

– Вернусь обратно в штаб армии – жди перевода в свою бригаду. Командиром батальона пойдёшь. Хватит болтом груши околачивать. А пока пошли с нами. Периметр осмотрим. Показывай, сержант.

В отличие от Фуража, генерал не задавал глупых вопросов, молча спускался в окопы, примеряя по своему росту глубину траншей. Поинтересовался наличием оружия и боекомплекта. Осмотрел места отдыха личного состава и уже на выходе продиктовал под запись Фуражу задачу:

– Передать два крупнокалиберных пулемёта с тройным запасом патронов. Обеспечить максимальным количеством подствольников и гранатами к ним. Заменить подвоз пищи на передвижную полевую кухню и направить штатных повара и кочегара. «Пленный» бронетранспортёр вывезти на передний блокпост и оснастить пулемётом. Завезти спальные мешки из резерва бригады в количестве ста десяти штук. Срок исполнения – немедленно. Лично проверю в семнадцать ноль-ноль. Повторите приказ.

Пока Фураж пытался повторить приказания генерала, тот, слушая вполуха подполковника, повернулся к Чалому и спросил:

– Как с оптикой у вас дела обстоят?

– Ночью – никак, товарищ генерал.

Генерал подозвал водителя-охранника «Тигра» и приказал принести его личный прибор ночного видения. Прощаясь, протянул для рукопожатия ладонь размером с лопату и, широко улыбаясь, пробасил:

– С металлоломом и «Козаком» это ты здорово придумал. Благодарю за службу. Жаль, что не офицер, я бы тебе прямо сейчас его звёздочки перекинул, – сказал генерал, кивнув головой в сторону Фуража.

– Хватит с меня офицерства. Солдатом как-то спокойнее.

– Что значит «хватит»? Были офицером? – удивлённо вопросил генерал.

– Теперь уже ничего не значит. Всё было когда-то… давно – и самому не верится, что было.

– Жаль, что так… Всё равно молодец, сержант!

– Служу народу ДНР! Служу Отечеству!

Генерал снова ловко занырнул в кабину «Тигра», и машина резко рванула с места вслед за уходящими от блокпоста громыхающими танками, оставляющими за собой тучи пыли вперемешку с клубами чёрного дыма.

– А кто это был? – спросил Чалый у Фуража, когда немного притих грохот.

– Заместитель командующего армией, – грустно смотря вслед удаляющейся колонне, пробубнил теперь уже будущий командир какого-нибудь штурмового мотострелкового батальона.

Но не был бы Фураж штабным паркетчиком, если бы не воспользовался своим пока ещё не совсем рухнувшим авторитетом. Поэтому, уже усевшись за руль грязного «патриота», включил важность и выдал:

– И напоследок, сержант, главное – завтра вам привезут огневую поддержку для противотанковой борьбы. Мы своих не бросаем.

Чалый несколько удивился и даже хотел поблагодарить подполковника, но тот молодцевато улыбнулся и, еле коснувшись пальцами правой руки козырька, рванул с места сразу на второй скорости. Сержант махнул вслед рукой и отправился к своему костерку в надежде хоть чуток урвать недостающего сна.

Настроение тем не менее было приподнятое. А как же? Огневое подкрепление обещали, и сам заместитель командарма руку пожал!

«Не буду её мыть неделю», – решил про себя сержант и вспомнил, что воды для помывки всё равно нет, а снег в округе почти полностью растаял.

* * *

– Командир, разрешите обратиться, – услышал Чалый прямо над ухом то ли шёпот, то ли сиплый голос.

– Ну вот, бляха-муха, хоть бы днём дали вздремнуть. Чего там ещё?

Над ним полусогнувшись стоял командир снайперов Дима. Он, как всегда, ёжился от холода, держа руки в боковых карманах куртки, и часто перетаптывался с ноги на ногу, как обычно бывает, когда приспичило по малой нужде.

– Командир, тут у меня снайперы с вышки хотели тебе информацию донести. Вот Женя Борода, он сам всё расскажет.

Позади командира снайперского взвода действительно стоял моложавый бородач невысокого роста. Во взводе снайперов вообще все были не старше двадцати двух лет. Объяснялось это просто: все бойцы, в недавнем прошлом студенты последнего курса дневного отделения архитектурной академии, получили повестки в один день в кабинете ректора. Снайперами их просто назначили ещё на сборном пункте при формировании. Удобно же, когда сразу взвод из двадцати семи человек во главе с командиром (молодым преподавателем) строем стоит. Надо было только назвать им их военную специальность и выдать соответствующее оружие. А то, что никто в руках оружия не держал, – так это ерунда. Им ещё повезло… Вот назначили бы их, скажем, сапёрами или гранатомётчиками, было бы куда петлявее и геморройнее быстро создать из них боевое подразделение. Правда, как успел заметить на построении Чалый, из двадцати семи новоявленных снайперов пятеро или шестеро стояли в строю в очках. То есть надевали они сей атрибут не только при чтении книг и написании рефератов, но в постоянном режиме. В общем, радостного было всего ничего. А что делать? Так уж получилось.

Чалый протянул руку Бороде и указал на пенёк рядом со своим лежаком.

– Говори, но коротко и ясно.

– В общем, так. Ночью с двух вышек одновременно видели зелёные огоньки в лесопосадке в направлении 05.00. Двигались хаотично. Заметили три огонька. Мигали минуты три-четыре. Потом исчезли разом, как по команде.

– Почему сразу не сообщили? В какое время это было?

– От двух до половины третьего ночи. А чего будить? Они же исчезли. Если бы ещё появились, то, конечно, подняли бы.

– Пойдём на вышку. Будем посмотреть, что там за ползуны объявились. А на будущее тебе скажу: миномёты и ночью могут работать. Тем более что на таком близком расстоянии применяют маленькие трубы, которые не шумят. Понял меня?

Поднялись быстро. Чалый долго всматривался вдаль через окуляры оптики. Сплюнул с досадой и, прикурив папироску, приказал:

– Борода, возьми двоих посмышлёнее из своего взвода и огляди там место. Может, лёжку какую обнаружите, окурки свежие, остатки еды и прочие следы.

– Может, там растяжку оставить? – сразу предложил Женя Борода.

– Я тебе оставлю. Вдруг это наши дозоры из Росгвардии ползают? Сначала определимся сами, потом сообщим в штаб. Они разберутся.

* * *

После полудня группа вернулась.

– Лёжка там была однозначно. Вот нашли окурки украинских сигарет и ещё прикопанную банку из-под тушёнки. Пустая уже, но ещё пахнет.

– Допустим, что трофейных сигарет у нас навалом во всех подразделениях. А вот банку покажи.

Один из бойцов протянул целлофановый пакет с банкой, на этикетке которой чётко было написано: «ТОВ “Харківський м’ясокомбінат” (ХМК)».

– Вот бляха-муха, – выругался Чалый и, дав команду на отдых, сам отправился звонить в штаб.

Ближе к вечеру на позицию прибыла группа быстрого реагирования для проведения осмотра местности и укрепления на всякий случай. Но, просидев до поздних сумерек, группа во главе с неким шустрым армянчиком, ничего не говоря, снялась и укатила подальше от элеватора. Чалому доложили не сразу, но он не стал поднимать шум.

«Сами разберёмся, без хитрожопых», – решил начальник караула и приказал отобрать пять человек из группы «ольховцев».

– Андрюха Гавр, возьми самых опытных, и в полной темноте выйдите слева к началу посадки. Дальше идти не стоит, чтобы не попасть в зону стрельбы нашего снайпера. Притаитесь и ждите, пока не услышите одиночный выстрел или не увидите красную сигнальную ракету. Это значит: мы засекли огонёк. Рации для тебя у меня нету, брат, поэтому брать эту суку будешь наугад. Фонарики включать только после сигнала. Ну а если всё пусто, то я тебе своим фонариком помаячу – пять включений…

Вспомнились стихи Пушкина:

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звёзды блещут…

В ту ночь было так же тихо, только небо затянуло тучами, звёзды не блестели и луны не наблюдалось. Самая что ни на есть ночка для тёмных делишек. Огонёк появился, когда стрелки циферблата показали без четверти полночь.

– Командир, – Борода шёпотом окликнул Чалого, – воот он блеснул, на том самом месте.

Чалый приставил к переносице прибор ночного видения, подаренный генералом, и согласился:

– Вижу. Где там ваш самый крутой снайпер?

За спиной уже стоял на изготовке полноватый паренёк с позывным Стриж, успевший показать накануне отменную стрельбу, попав по плафону на фонарном столбе со ста метров подряд десять раз и без оптического прицела. Сейчас прицел был прилажен. Главное – поймать блуждающий в кустах зелёный лучик на расстоянии около пятисот-шестисот метров.

– Братишка, возьмёшь шельму – напишу рапорт на медаль, – сказал Чалый и, хлопнув по плечу Стрижа, пропустил его вперёд, на позицию стрельбы.

Секунда, две, три… Звонкий и резкий, как хлопок хлыста, выстрел – и зелёный огонёк исчез. Красная ракета. В стороне засады одновременно загорелись тонкие лучи фонариков группы захвата. Два-три выстрела из пистолета и одновременный ответ со всех автоматных стволов. Стрельба закончилась быстро. С башни было видно, как несколько раз просигналил чей-то фонарик: «Возвращаемся» – и группа двинулась от края посадки вдоль открытого поля в сторону элеватора.

– Вовремя накрыли, – начал запыхавшийся Андрюха Гавриленко, – двоих прикончили. Трупы накрыли ветками и гранатки им за пазуху оставили. Завтра сам сниму утречком, когда из штаба приедут. Кстати, одного ваш снайпер ухайдокал с единственного выстрела.

– Разведчики? – коротко спросил Чалый.

– Миномётчики. Вот и трофей принесли.

На развёрнутой брезентовой накидке лежала конструкция длиной чуть меньше метра, с ремнём для переноски, состоящая из огневого ствола, рукоятки и небольшой опорной плиты. Рядом положили ящик с боеприпасом.

– Кто знает, что это такое и с чем этот фрукт едят?

– Я знаю, – отозвался знакомый голос Ромы Агээсника, – хобби такое у меня.

– Оружие собирать?

– Если бы я его собирал, то с собой на войну забрал бы. Кто же знал, что нас сюда с вёслами воевать пошлют…

– Объясни, что это за оружие, – чётко спросил начальник караула.

– Чешский лёгкий миномёт ANTOS калибра 60,7 мм. Дальность – до тысячи двухсот метров. Переносится одним бойцом и весит чуть больше пяти килограммов. Второй номер мины таскает. Сколько снарядов у них было?

– Шесть штук приготовили.

– Всех бы не убило, но шороху нам наделать могли.

– Ага, если бы ещё по газовой цистерне попали, – добавил Гавриленко. – Командир, она хоть пустая?

Тут Чалый впервые вспомнил про белую цистерну с подведёнными к ней трубами, стоящую на бетонных быках с тыльной стороны элеватора. Россияне про неё никаких инструкций не давали, и он решил, что они уже обезопасили себя в первые дни караула.

Воцарилась пауза, и Чалый даже в темноте почувствовал встревоженные взгляды бойцов.

– А ведь я и не знаю ничего. Россияне передавали без инструкций. Подумал, что они сами уже скачали. Это я лоханулся, мужики.

Тут же проверили давление и успокоились. Цистерна была пустая. Но стало и понятно, почему украинцам понадобилось рисковать жизнями двух диверсантов с маленьким пехотным миномётом. Они сочли, что цистерна находится под давлением и любая хорошая искра может превратить в пепел половину периметра со всеми бойцами в окопах и укрытиях. Боеприпасы, лежащие тут же, не заставили бы себя ждать. В общем, воронка диаметром с футбольное поле и глубиной метров на пять – всё, что могло остаться при всех иных обстоятельствах. Снова повезло? Пусть и так! Главное – что все свои живы…

Ближе к вечеру на элеватор приехал грузовичок с низкими бортами и привёз обещанную Фуражом «огневую поддержку» против танков: десять ящиков зажигательной смеси под известным названием «коктейль Молотова».

– Вот табе и противотанковое оружие, – с ухмылкой констатировал Гавр и добавил: – И шо он нам какой-нибудь средневековый пращемёт или катапульту не прислал? Эдак мы точно усе танки подожжём, и укропы побегуть пятки задрав!

– Они же дурни, Андрюха! – поддержал саркастически Кравчук-отец. – Непременно сначала подъедуть, встануть рядышком бочком и будут ждать, пока мы эти склянки поджигать станем и стараться добросить. Я её даже на десять метров не смогу кинуть. Какой же гребанутый эту хрень нам прислал?

– Подполковник российской армии Фураж, сто х…в ему в рот и якорь в жопу! – зло выругался Чалый и отправился разводить посты.

* * *

Утром приехала кухня во главе с толстым, необъятных размеров, поваром с грязнущими от копоти и пыли руками, который громогласно объявил, что гранатомётчики и противотанкисты ушли на Суворовку, которая в трёх километрах от объездной трассы вокруг миллионного Харькова. Там уже больше недели стояла неполная рота третьего батальона и потихоньку окапывалась вокруг села, одновременно ведя комендантскую службу. Доходили тревожные вести и оттуда, хотя панических настроений никто не сеял.

День за днём прошла очередная неделя. Противник больше не хулиганил, он уже просто наглел день ото дня. Дроны и прочая летающая нечисть чаще пытались подлететь к периметру, а рядом расположившийся расчёт ПВО еле успевал чистить небо. В сторону Ольховки, Суворовки, Горяновки раз в сутки проходила какая-нибудь техника с бойцами на броне и в кузовах грузовиков. Горячее питание отладили, хотя норма оставалась небольшой, что никак не способствовало сытности гречки, разбавленной в котле на сто литров десятью пол-литровыми банками тушёнки. Народ на глазах сбрасывал «гражданские» оплывшие бока и пивные брюшки, чего нельзя было сказать о тюленеобразном поваре с постоянным самогонно-чесночным амбре и торчащим из-под задранного нательного белья рыхлым мамоном.

Оборону укреплять не переставали, подтаскивая к уже вырытым окопам всякий строительный и металлический хлам, повсюду валявшийся внутри периметра. Несколько раз провели учебную тревогу и, к изумлению командиров, ни один из бойцов не показал своего равнодушия к тренировкам, выполняя поставленные задачи с усердием, достойным боевого применения.

И всё же холодные ночёвки на постах и в ангарах, беспрестанное чувство беспокойства, сопряжённое с задавленной в себе тихой паникой в предощущении непоправимого, начали сказываться на здоровье некоторых бойцов и командиров. Свистящий непрерывный кашель по ночам от спальных мест стал привычным явлением, хотя никто не выпрашивал час-другой, чтобы сходить в медсанчасть померить температуру и принять микстуру. Пневмония переносилась на ногах и даже без температуры. Так бывает. Редко, но бывает. Особенно такое встречается на войне, когда стресс включает дополнительные резервы иммунной системы человека. В один из дней даже бывалый сержант Чалый с двадцативосьмилетним стажем купания в ледяной воде вдруг начал резко терять голос, выговаривая слова с усилием, предварительно сглатывая некую образовавшуюся внутри горла опухоль. Было больно даже просто глотать слюну.

* * *

По рации объявили благодарность за ликвидацию диверсантов с чешским миномётом и дали команду готовить на отправку «ольховцев» во главе со старшим прапорщиком Андреем Гавриленко в посёлок Шестаково, что расположился на перекрёстке дорог на Старую Салтовку и Суворовку. Там уже три недели стоял стрелковый взвод музыкантов. Не музыкальный взвод, а именно подразделение, состоящее из самых настоящих профессиональных музыкантов, но без инструментов.

Волна мобилизации внезапно окатила не только простых работяг, вузовскую молодёжь, инженерную интеллигенцию, аппаратных разночинцев и колоритное маргинальное сообщество. Не обошла стороной она и большой симфонический оркестр Донецкой государственной филармонии, забрав на фронт весь цвет музыкального профессионального бомонда города и республики. Заслуженно-народные и признанно-заслуженные, лауреаты с дипломантами всевозможных музыкальных национальных и международных конкурсов имени именитых композиторов – так выглядел незадолго до 24 февраля 2022 года коллектив оркестра, где творили и радовали искушённого любителя симфонической музыки мастера струнно-смычковых, медных и деревянных духовых и ударных инструментов. Одних скрипачей в двух составах оркестра было восемнадцать человек плюс пять-шесть виолончелистов. Теперь вся эта музыкальная артель «играла» на других инструментах: автомате Калашникова и разнообразных модификациях пулемётов с той же фамилией, ручных, станковых, автоматических, противотанковых и противопехотных гранатомётах, снайперской винтовке Драгунова и, наконец, пистолете Макарова взамен дирижёрской палочки. Вместо нот – тактические карты, барабанщикам – гранаты, а чувак с камертоном теперь сидел на «тапике»[4]: «Аллё, барышня, я Первый, дай Второго…».

Знающие люди говаривали, что после войны оркестр придётся набирать заново, а тем, кто даже останется в живых, надо будет искать новую работу. Дело в том, что руки музыканта да и в целом тело – это ещё один инструмент, который надо беречь. Руки и музыкальный инструмент связаны одним нервным импульсом от мозга через уши, плечи, локти, кисти, кончики пальцев, в этом процессе участвуют спина, корпус и даже ноги, а заканчивается этот импульс на дне клавиши как конечной точки приложения усилия при извлечении звука. Так что руки музыканта – не молоток, который физически ударяет по струне. Они требуют бережного обращения, иначе всё закончится потерей не только мастерства, но и вообще умения играть, тем более в симфоническом оркестре. Едва ли разрывы бомб и близкая работа артиллерии способствуют сохранению филигранного слуха, так необходимого профессиональному музыканту. Сомнительно, что обмороженные, перебитые осколками пальцы повторят виртуозную работу по струнам скрипки или арфы. И всё это даже при условии, что солдат вернётся с обеими руками и десятью пальцами.

Так и хочется вспомнить, что музыкантам во время Великой Отечественной войны полагалась бронь. Да, многие уходили добровольцами, и наша страна, возможно, потеряла десятки новых Чайковских, Стравинских, Рахманиновых, но она потеряла бы гораздо больше, если бы не сохранила многих в тылу. А кто бы тогда играл «Вставай, страна огромная» или «Ленинградскую симфонию» Шостаковича? Не одними снарядами и гранатами приближалась Победа. Музыка была нужна на войне, она понадобилась и сразу после первых победных залпов в Берлине.

Так кому же понадобились три десятка скрипачей, виолончелистов, флейтистов и барабанщиков, никогда в жизни не стрелявших из оружия и вместо убийства умеющих профессионально и талантливо дарить людям божественную красоту и природу музыкальной фантазии? Взвод солдат можно подготовить к бою за неделю-другую. А чтобы собрать симфонический оркестр из профессиональных музыкантов, способных слышать друг друга и играть в полный унисон, не хватит и нескольких месяцев, а до этого им нужно учиться десять лет в училище и консерватории. Не слишком ли велика и бездарна потеря?

Как же нужно было низко пасть перед лицом народа, чтобы в порыве плебейского угодничества: «Чего изволите, Ваше Высокородие?» – послать в топку войны цвет и без того потрёпанной культуры Донбасса, не говоря уже о почти готовом отряде без пяти минут молодых инженеров-строителей, технологов-металлургов, горных дел мастеров с высшим образованием? А может, это новый вид пирамиды успеха, которую так рьяно втюхивал в массы второй глава республики незадолго до 2014 года, где вместо невозвращённых народных денег в конусообразном многограннике теперь уже складывались черепа без разбора мобилизованных граждан ДНР? Будущее обязательно даст честный ответ и строго спросит с виновных. Жаль только, что матерям, жёнам и детям павших от этого не полегчает…

Вот на поддержку и укрепление позиций взвода менестрелей и уходили парни в количестве тридцати шести стрелков под командой Гавра, старшего прапорщика Андрея Гавриленко, чудом уцелевшего под прицельным огнём украинского снайпера в Ольховке. Он уводил самую боевую честь караула, и Чалого это совсем не радовало.

На войне так часто бывает: только складывается ратный коллектив, и вроде боевое взаимодействие согласовано и отработано, но тут обязательно найдётся кто-нибудь «наверху» и решит судьбу подразделения по своим личным тактическим или стратегическим соображениям. Так случается, как правило, там, где в штабах неразбериха, толковых офицеров кот наплакал, а вместо них сплошные строчкогоны и очковтиратели, козлы и пид…ы. Прости меня, Господи…

>к * *

Взамен прислали взвод ещё не тронутого и до сих пор прохлаждавшегося вокруг штаба пятого батальона, составленного из горняков одного шахтоуправления. Поговаривали, что само угольное начальство взяло обещание с руководства республики не посылать шахтёров именно этого управления на передовую, дабы не оставить забои без опытных специалистов. Резон в этом был, хотя с 2014 года на полях войны сложили голову сотни горняков, ушедших добровольцами защищать Донбасс. Кто-то даже утверждал, что в окопах намного веселее погибать, чем в шахте-могиле, на глубине нескольких сот метров. Да и по сравнению с нежными музыкальными натурами мужики из забоев могли не особо заботиться о контузиях и треморе в пальцах. Такие штучки у шахтёра квалификацию не отбивают. И вообще всем когда-то надо начинать ратную службу поближе к передовой.

А с ближних подступов к Харькову доходили не очень весёлые вести…

Из Суворовки мимо поста провезли одного «двухсотого», а также двоих тяжелораненых, которые и сообщили, что беспорядочные миномётные обстрелы участились и передвигаться по занятому селу приходится на полусогнутых и короткими перебежками от укрытия к укрытию. Диверсанты обнаглели, но российская артиллерия пока кроет окрестности Харькова, хотя и чисто по своему собственному графику, не особо прислушиваясь к просьбам ополченцев Донбасса.

Сводный батальон Ксенофонтова, усиленный двумя танками, «мотолыгой» и двумя самоходными «Гвоздиками», стойко держится в окрестностях Ольховки, зачистив её буквально в тот же день, когда колонна покинула элеватор. Бой был скоротечный, но крови пролилось немало. В небольшой группе Рейнера безвозвратных потерь не случилось, если не считать тяжёлую контузию кучерявого Руслана из Таманской и искромсанную левую руку Саши Хотина, которую он чуть не потерял в прямом контактном бою с автоматчиками из националистического батальона «Кракен». Противнику не удалось безнаказанно уйти из села. Два сожжённых танка, развороченный бронетранспортёр «Козак» и десятка два раскинутых в беспорядке убитых фашистов ждали российскую моторизованную группу на окраине Ольховки, при выезде в сторону Харькова. Случайно или нет, но пленные от Ксенофонтова в тыл не поступали. Раненые привезли трофейный смартфон с видеозаписью, которая быстро разошлась среди бойцов полка…

В кадре громко слышались откровенный русский мат, ор и крики обезумевших от боли раненых бойцов в российской форме, с завязанными синей изолентой глазами. Руки у всех были сцеплены сзади, они извивались, лёжа прямо на асфальте и бетонном покрытии какого-то ангара. Их грубой силой выкидывали из кузова грузовика, пинали ногами, били прикладами по голове, посылая самые страшные проклятия с чёрной, непотребной бранью, оскорбляющей их матерей, жён и детей. В самый разгар всего этого шабаша двое из наиболее озверевших нацистов начали стрелять сначала по коленям связанных пленных, потом один из карателей направил ствол пистолета ниже паха одного из российских парней и дважды выстрелил. Кто-то за кадром, производя дикое лошадиное ржание, объявил, что так они будут кастрировать всех «москалей» и «русских свиней». Кровь стыла в жилах, и было страшно подумать о дальнейшей судьбе несчастных.

Бешеные, одурманенные наркотиками и алкоголем нацисты заставляли лежащих и искалеченных военнопленных

исполнять гимн Украины с самыми гнусными и унижающими саму украинскую нацию словами. Боже мой! Как можно так опуститься до состояния тупого быдла-стада целой нации, имевшей некогда славные традиции побед над оккупантами в нескольких веках, чтобы теперь жалостно ныть о том, что страна ещё не сдохла, целовать флаг, заимствованный у международной организации даунов, и носить на кокардах герб с изображением трезубой вилки?

Они требовали назвать офицеров, но никто не сдавал своих командиров. Вакханалия на записи длилась не менее часа, и тем, кто смотрел это с горечью в горле и наворачивающимися слезами, казалось, что прошла вечность.

Такую жуть нормальный человек не может воспринимать спокойно, и кто-то из командования в штабе хотел было запретить просмотр, но всё же было принято обратное решение, и материал продолжали прокручивать вновь и вновь, наливаясь беспредельной ненавистью с кровью в глазах к выродкам шакальих стай с крысиными оскалами, бесновавшимся на экране. Этих в плен брать было нельзя! Никогда и ни при каких обстоятельствах! Убивать! Только убивать! Как бешеных шакалов! Как самую грязную и гнусную сатанинскую замуту во Вселенной! И все понимали, почему Ксенофонтов так и не прислал в тыл ни одного пленного.

Можно судить-рядить о том, что профессия военного должна опираться на непоколебимый кодекс чести. Иначе те, кто следует за барабанами, будут всего лишь кучкой наёмных убийц. С этим сложно поспорить, но честное отношение применимо лишь тогда, когда перед тобой равный тебе воин с оружием в руках. Кровавый и беспощадный палач, сердце которого давно обросло мхом, а обездушенная пустота в груди бурлит сатанинским пламенем человеконенавистничества, заслуживает только одного – немедленного истребления на месте без суда и следствия, уничтожения до состояния растёртого сапогом пепла. Так думал каждый солдат, увидевший страшные кадры пыток, последних мгновений жизни и мучительной смерти своих товарищей.

* * *

Один из сожжённых танков в Ольховке был на совести Рейнера Костромы, который смог вовремя взять на прицел своего ручного огнемёта «Рысь» украинский танк, пытавшийся задом сманеврировать в укрытие. Второй сгорел от выстрела уже нашего танка. Бронетранспортёр заполыхал благодаря прицельному выстрелу Арсения из РПГ-7. Пехоту добивали снайперы и автоматчики, которым пришлось пойти на ближний стрелковый бой с противником.

Александр Хотин, оказавшись на линии огня, заскочил в ближайшие ворота и успел заметить, что в гараж забежал украинский солдат. Не теряя времени, Саша проследовал туда же и сразу столкнулся лицом к лицу с бойцом с жёлтой повязкой выше локтя. Они стояли, наведя друг на друга оружие. Украинец держал автомат со снятым предохранителем на уровне груди. Вытаращенные глаза на мокром грязном лице выражали бесконечный животный ужас. Хотин, прошедший кромешный ад Второй чеченской кампании, был хладнокровен и потому просто покачал головой: «Не надо парень, поживи ещё». Старый солдат не хотел убивать совсем мальчишку, хотя винтовка была наготове. Мгновение – и жгучая боль пронзила левую руку, и, прежде чем отскочить за угол, Сашка нажал на курок. Короткой очередью отбило несколько осколков бетонного пола, и Хотин услышал падение тела. В предсмертных конвульсиях солдат лежал на спине, с широко открытыми глазами. Изо рта выкашливалась бурая кровь.

– Больно? Дурак ты, парень. Мог бы жить. Ладно, не мучайся, – сказал снайпер, поднял глаза к небу, глубоко вдохнул и выстрелил умирающему в лоб.

Затем сорвал жетон убитого, вынул из кармана военный билет и обнаружил там фотографию женщины лет сорока. «От мамы сыночку на память», – было написано на русском языке позади карточки. Парню было всего восемнадцать…

Через полчаса боя группа из остатков карателей «Кракена» засела в здании и в подвале поселкового магазина. Было предложено сдаться, но в ответ послышались площадная брань и проклятия на украинской мове. Когда Ксенофонтову принесли злосчастный смартфон и он увидел запись, он вызвал оба экипажа на связь и приказал превратить последнее укрытие боевиков в братскую могилу. После двух выстрелов из танков уже Рейнер подбежал со своим верным «Санчо Пансой» – рядовым Окороковым, и вместе они выдали два выстрела из «Шмелей» по образовавшимся проходам в подвальное помещение. Сладковатоприторный запах горючей смеси, палёного пороха и сгоревшего человеческого мяса не заставил себя долго ждать. Кто с мечом к нам пришёл, тот от огня и погибнет. Как-то так, наверное, говорят огнемётчики…

* * *

Через пару дней после отбытия группы старшего прапорщика Гавриленко в Шестаково на элеватор пришла целая рота пятого «шахтёрского» батальона. Так началась ротация личного состава, и все, кто ещё вчера строил укрепления, не только нёс охрану, но ещё и проводил разведку боем в ближайших окрестностях, по мнению командования, оказались больше не нужны. Теперь армия нуждалась в них на новых, необжитых и опасных, направлениях. К слову сказать, опять кому-то на войне повезло. На этот раз это вновь оказались шахтёры пятого батальона, которые не пошли вперёд, оставшись на уже обустроенных квартирах, подальше от стрельбы.

Старый, слаженный состав вывезли в расположение штаба, где и построили перед припаркованным десятком «патриотов» и «хантеров». Штабные были в отглаженной форме, начищенных берцах, пострижены и чисто выбриты.

– Глянь, мужики, а командиры-то прямо расцвели, пока мы там в окопах мёрзли и гнили. Машинами новенькими обзавелись, – прокомментировал кто-то с ехидством происходящее вокруг.

К Чалому подошёл замначштаба батальона, пожилой подполковник, мобилизованный, по всей видимости, прямо с кафедры во время лекции, скажем, на тему «Роль окружающей среды в формировании личности индивидуума в условиях постиндустриального социума и технологического вакуума». Он приготовился оголить руку для рукопожатия, но, увидев въевшуюся под ногти почву и чёрные от копоти руки сержанта, передумал это делать и протянул к открытой ладони Чалого свою, не снимая перчаток.

«Вот нами уже и брезгуют», – грустно подумал сержант и, чётко приставив ладонь к виску, развернулся кругом и зашагал прочь, строить оставшийся от караула отряд.

Перед строем появился Близнец.

– Равняйсь! Смирно! Товарищ подполковник, караул выполнил поставленную задачу. Пост сдан. Прошу предоставить двухдневный отдых личному составу и организовать помывку в бане, – говорить Чалому было ещё труднее, как и дышать горлом.

– Щас! Придумал мне тоже! Хорошая шутка на первое апреля. Враг не дремлет! После тебя и помоют, и в чистое переоденут.

Российский дублёр-советник погибшего комбата, Близнец, был выбрит, модно подстрижен, благоухал французским парфюмом, одет в новенькую форму, модернизированный бронежилет, кевларовую каску и весьма категоричен в собственном самодурстве и волюнтаризме в отношении к простым солдатам.

«Мне солдат дороже себя», – сказал великий генералиссимус Александр Суворов. Подполковник Близнец так не считал, и сержант Чалый с горечью убедился в этом в очередной раз, вспомнив, что сегодня действительно первый день апреля – всемирный День дурака…

Грязных бойцов, пропахших порохом, гарью костров, смесью месячного пота и мочи, наспех покормили уже остывшей гречкой без тушёнки, сухарями и простой водой из баклажек. Дим Димыч, Рома Агээсник, Юрваныч с остальными бойцами своей роты отправились на Рогань контролировать трассу Чугуев – Харьков. Взвод снайперов в полном составе, с ними Чалый, Андрюха Кибало и ещё несколько гранатомётчиков, утрамбованных вместе с вещами и оружием, в тесном кузове «газели» под рваным тентом выехали в сторону Суворовки.

Глава третья

Суворовский тупик

Серёга Савин родился и всю сознательную жизнь прожил в Донецке. Военным человеком себя он не видел, вложив свои ученические усилия в копилку инженерных компетенций. Сразу после школы отучился на регулировщика радиоэлектронной аппаратуры. Потом поступил в политехнический университет и на военной кафедре получил армейскую специальность инженера связи. Дальше всё просто: инженер-конструктор, ведущий конструктор. Семья, жена, дочь и мирная жизнь. Когда Донбасс накрыло войной в 2014 году, Сергей не стал брать оружие и становиться в ряды ополчения. Созидатель по своему внутреннему устройству, он считал более важным и правильным оставаться в мирной профессии. Однако, получая повестки из военкомата, безоговорочно отправлялся на различные командно-штабные учения и сборы, которые в республике периодически проводили для мобилизационного резерва. Учеником лейтенант запаса Сергей Александрович Савин был прилежным, азы и теорию военного ремесла усвоил неплохо и, когда война постучала в дверь его дома, без колебаний отправился на мобилизационный пункт.

В 100-й бригаде в условиях хаоса, неразберихи и отчаяния первых дней мобилизации формирование полков, батальонов, рот и взводов шло нервно и не всегда конструктивно. Если с самого начала в приоритете были запасники с боевым опытом, то уже к концу второго дня офицерские штаты комплектовали теми, кто под руку попадёт. «Мужики, кто хочет стать офицером? Подходи! Есть две должности комвзвода и одна – ротного!», «Есть желающие на прапорщика?! Подходи, я записываю!» – «А рядовые подойдут?» – «Подойдут! Лишь бы срочная служба была!» Можно было наблюдать, как рядовые становились взводными, прапорщики – заместителями начальников штабов полков на майорских должностях и так далее, и тому подобное.

Невероятно, но именно в этом ералаше никогда не служивший в армии и даже не принимавший в своей жизни военную присягу лейтенант запаса Сергей Александрович Савин неожиданно для себя и знавших его друзей стал заместителем командира роты. Командиром был назначен настоящий офицер с успешным боевым опытом и позывным Феликс, что соответствовало железному характеру и некоей внешней схожести с первым красным чекистом Дзержинским. Но уже через пару дней мужиков, имевших боевое прошлое, собрали в один ударный кулак и отправили в район Трудовских, в штурмовые отряды. Так Савин начал исполнять обязанности командира роты и заодно приобрёл позывной Сава. Через день был сформирован стрелковый полк, и Савину буквально всучили на очередном (сотом за день) построении списки личного состава сразу двух рот третьего батальона, и до появления российского советника подполковника Близнеца Сава стал командиром батальона в составе двух рот. Такие вот перипетии судьбы в течение недели довели бывшего запасного «пиджака» до старшего командира пусть не полного, но боевого подразделения.

В первой роте командиром одного из взводов поставили некоего Александра Всякого. Не у всякого такая фамилия, которую можно свободно использовать в качестве позывного, но этот взводный назвался Сентябрём, что в дальнейшем стало поводом для разного рода насмешек.

Сам он утверждал, что пришёл из МЧС, где занимал должность круче варёного яйца, соответствующую званию полковника. Позже, рисуя портрет данного персонажа, Сава изображал его весьма подлым, скользким, тщеславным ужом-карьеристом. Ничтоже сумняшеся Сентябрь прилюдно заявлял, что уже готовился стать президентом Украины и только события на Майдане подпортили ему многоходовую партию с самим Ринатом Ахметовым. К подчинённым такие люди по определению не могут относиться по-людски, считая любого ниже себя по званию недостойным не только уважения, но и элементарного снисхождения. Стоит ли сомневаться, что личный состав до последнего старался брезгливо устраняться от общения с этим недоразумением? Даже патологические стукачи-осведомители и подлипалы, умеющие лизнуть вышестоящее анальное отверстие ради близости и особого расположения, во взводе Саши Всякого воротили от него свои подхалимские сусала.

Он умудрился испортить отношения не только с подчинёнными, но и с командиром параллельного взвода Олегом Малым, который не являлся Сентябрю ни подчинённым, ни начальником, ни любовником его секретарши, которой всё равно не было. Малой был непререкаемым авторитетом, что вполне соответствовало его жизненному опыту и возрасту далеко за шестьдесят. Доброволец, отец добровольца, любящий дед и верный семьянин оказался достойным командиром, за которым готовы были идти на смерть. Рассмотрев всю «сучность» натуры Сентября, Олег первым переиначил этот позывной на Долбоябрь. Почин был принят с воодушевлением, и вскоре до уха командира первого взвода Александра Всякого дошла информация, что за глаза почти весь личный состав батальона ассоциирует его совершенно с другим месяцем в году, где традиционно не хватает пары дней. Так он стал Февралём – с явным намёком на хронический дефицит мозгов.

* * *

Но вернёмся к Серёге Савину… Ещё по прибытии полка в Отрадное российский советник Близнец, не дававший настоящему комбату от ДНР майору Фесенко самостоятельно принимать решения и руководить своими донбасскими парнями, поставил задачу всем командирам рот и отдельных взводов начать окапывание и подготовку к обороне по всему периметру посёлка. Вся эта возня вокруг вчерашнего тылового населённого пункта противника вызывала откровенное недоумение у российских союзников из питерской мотострелковой бригады, захватившей все оперативные высоты вокруг Отрадного за неделю до прибытия стрелкового полка из Донецка. Но делать нечего, и Сава, не имевший ни малейшего опыта и даже мизерной практики в постройке огневых точек и блиндажей, обратился к знающим бойцам, прежде всего к Васе Тутову, знатному забойщику и добровольцу ещё с 2014 года.

Ребята не подвели: быстро обустроили земляные огневые точки, пулемётные гнёзда, позиции для гранатомётов, включая АГС и «сапог». Уже к вечеру рота Савина могла держать полноценную оборону, стоя в полный рост на дне окопа. Одновременно, по классике пехотной прозы, были вырыты соединительные сапы, «лисьи норы» по бокам траншей и, наконец, сам блиндаж, где могли находиться командир, связисты, медперсонал и отдыхающая, отогревающаяся смена бойцов.

И вот, казалось бы, всё «ништяк» и «кучеряво», ан нет… Приехал вездесущий, ко всему принюхивающийся Близнец, и ожидания всяческих похвал накрылись медным тазом и матерным многослойным глаголом этого неутомимого «хрена моржового» и «козла вонючего», как «ласково и с любовью» его называли бойцы батальона. Бывало, что и сомнениями делились: «А не является ли Февраль близнецом Близнецу, который Сентябрь? Уж слишком одинаково у них шарики крутятся, если, конечно, они у них есть…»

– Бл…ь, твою душу мать! – кричал фальцетом Близнец, как недорезанный свинтус. – Я приказал рыть блиндажи! Вон первая рота уже кофе в тёплой землянке пьёт и даже готова там на ночь укладываться. Ты должен людей спать уложить, а уже поутру начать окапываться. Кто на такого задрыгу ночью нападать будет? Только такой же недоумок!

Кричащая некомпетентность Близнеца потихоньку начинала пугать не только простых солдат, но и офицеров батальона.

Ещё солнце не встало над горизонтом, как последний брус-накат блиндажа был засыпан землёй, и бойцы наконец были отпущены спать к печкам рядом стоящих деревенских домов, которые Сава со своей ротой заселил сразу по прибытии на рытьё оборонительных укреплений. Близнец ночью этого не знал, и весь его бешеный ор на бойцов был не только напрасен, но и просто смешон. Когда же ему доложили в штабе полка, что самые лучшие позиция и расположение личного состава в роте Савина, то Близнец со свойственной трусам и подонкам манерой не обратил внимания на замечание и без объяснения причин заменил Саву Сентябрём. Так Серёжа Савин был понижен с должности комроты до комвзвода и отправлен с бойцами на самый сложный, незащищённый и предательски опасный участок оборонительных позиций полка – на окраину Суворовки.

* * *

Буквально через несколько дней после того, как сводная рота из остатков третьего батальона зашла в Суворовку и приступила к рытью окопов на всех выездах из посёлка, всем блокпостам была поставлена задача досмотра въезжающих автомобилей. Машин было немного, всего два-три транспорта с гражданскими за день со стороны Харькова. В первые же сутки после вводной на первом посту стояло отделение Александра Красногудого, некогда оперативного работника МВД в звании майора. В армии специальные звания не в счёт, поэтому Красногудов с позывным Красный числился по армейской табели о рангах сержантом.

Сава решил поддержать бойцов и прибыл на позицию. «Всех впускать, никого не выпускать!» – такой поступил приказ.

Ближе к восьми утра, как только произошла ротация ночной и утренней смен, в трёхстах метрах от поста появился белый грузовой микроавтобус «ниссан». Он медленно двигался со стороны окружённого миллионного города и вдруг резко остановился буквально за сто метров до позиции. Так бывает, когда водитель неожиданно встречает пост автоинспекции и вспоминает, что водительские права остались дома, а вчера он хорошо приложился к бутылке. Стало ясно, что ни водитель, ни те, кто находился в салоне, совершенно не ожидали встретить на въезде в посёлок вооружённых людей, к тому же в форме армии противника.

Нетрудно предположить, какое смятение охватило людей в машине. Первое, что хочется сделать в такой момент, – это резко развернуться и дать дёру на всех парах. Но дорога была недостаточно широкой, чтобы такому грузовичку совершить манёвр в один разворот. Через мгновение к машине вдоль обочины двинулась тройка бойцов, вскинув автоматы к бою, а Красный резким взмахом руки дал однозначную команду: «Продолжать движение!». Блокпост ощетинился двумя пулемётами ПКМ, показался ствол РПГ-7 с заряженной «морковкой». Пауза… Машина медленно покатилась навстречу неизбежности.

Из грузовичка-автобуса сразу вылезли два бойца с поднятыми руками, в чёрных бронежилетах образца армии НАТО и фуражках с кокардой в виде трезубца. Парни были крайне испуганы и тут же сообщили, что в салоне ещё три вооружённых человека, которых не было видно ввиду отсутствия окон. Открыв задние двери, Сергей с Красногудовым приняли остальных, которые также не стали оказывать сопротивление и сразу побросали свои «калаши».

Пленные не искушали судьбу и не пытались играть в супергероев, готовых под пытками сохранить ценою жизни главную военную тайну своего «буржуинского» войска. Они без лишних вопросов, исключительно по собственной инициативе, как на духу и даже перебивая друг друга, рассказали, что являются разведчиками полка связи, в задачу которых входило прослушивание и пеленг радиопереговоров противника в эфире. Правда, какого-либо соответствующего оборудования бойцы блокпоста не обнаружили, если не считать электромагнитный взрыватель в кармане одного из задержанных.

Из пятерых сразу выявили старшего, который отличался и возрастом, и явными повадками командира. Говорил он на чистейшем русском языке, даже без малейшего намёка на малороссийский суржик. Опытный оперативник Красный сразу определил, что перед ним бывший советский офицер, оставшийся служить на Украине после развала СССР, однако язык аборигенов для него так и не стал родным. Явление, к сожалению, очень частое в диверсионных группах ВСУ. Возраст нисколько не удивил бывшего оперативника, так как в частях Народной милиции ДНР отставников Советской армии также хватало. Остальные были слишком молоды, чтобы считать их матёрыми диверсантами. Такие же пацаны, как и основная часть подразделения Савы. Старший группы сразу сообщил, что мальчишки просто мобилизованные и он как кадровый офицер всю ответственность готов взять на себя.

Пока ехала группа быстрого реагирования, с пленных поснимали импортные бронежилеты и разгрузки, никогда не виданные во всём стрелковом полку просто по определению. Забрали кевларовые каски, которые вряд ли уже могли пригодиться бедолагам с трезубцами на петлицах. «Поменялись» берцами и «позаимствовали» пять трофейных укороченных автоматов Калашникова со складным прикладом. Так вместе с первыми трофеями группа Савина – Красногудова без единого выстрела взяла в плен вооружённых разведчиков противника. Такое бывает далеко не каждый день.

* * *

Злость и ненависть к врагу естественны на войне, не требуют объяснений и уж тем более оправданий перед кем-либо. Особенно отвращение и презрение обостряются, когда становишься невольным свидетелем проявления самых чудовищных приёмов инквизиции и глумления над твоими товарищами, попавшими в плен. В сердцах бойцов батальона ещё клокотало жгучее, нетерпимое желание найти, схватить и покарать паскудных тварей нацистской шайки «Кракен», избивавших, кастрировавших и зверски убивавших связанных по рукам и ногам раненых российских и донецких пленных солдат, записывая всё это на видеокамеру. Любое рукоприкладство и даже короткий полосной мах лезвием ножа по горлу такого недоноска были бы оправданы и по Божьим, и по человеческим законам, если бы это случилось в бою.

Однако наступают обстоятельства, диктующие совершенно иное поведение по отношению к побеждённому врагу. Перед тобой солдат противника, взятый в плен не в сражении, не оказавший никакого сопротивления, и никто вообще не видел, чтобы этот человек целился в тебя или твоего товарища. Он – жертва собственной трусости, слабодушия, нижайшей безграмотности и высочайшей же глупости, пошедший на войну не по убеждениям, а по приказу вооружённой оголтелой, звероподобной своры, захватившей власть в его стране. Без вины виноватый, вынужденный отвечать за преступления тех, кто послал его в братоубийственную мясорубку.

Именно такими предстали перед Савой те четверо юных, почти безусых пацанов, волей судьбы втянутых в шпионскую авантюру. Поступок офицера ВСУ даже восхитил Сергея, и потому решения его были достойные и соответствовали духу и букве той самой Женевской конвенции, которую он вряд ли читал или вообще когда-либо держал в руках. Он просто поступил как воин, не уронив достоинства солдата-победителя. Пленных никто и пальцем не тронул.

Не успели отогнать «Ниссан» в укрытие, как у блокпоста резко остановилась «Газель» под синим тентом с группой из шестерых бойцов. За ней скрипнула тормозами красная «восьмёрка» с тонированными стёклами, и из неё выскочил маленький косолапо-кривоногий чернявый вояка в солнцезащитных очках на переносице большого горбатого носа. Старший группы быстрого реагирования с позывным Ара сам себя относил к армянской национальности, хотя повадками был больше похож на изгоя цыганского табора, а привычка манипулировать кончиками указательного и большого пальцев под ноздрями выдавала в нём явного «нюхача» белого порошка. Всегда взвинченный, нервно подёргивая правым плечом, Ара обычно выпрыгивал из машины на ходу с короткоствольным автоматом на боку и сразу начинал процедуру осмотра поста и «обнюхивания» личного состава, подозрительно всматриваясь в лицо каждого сквозь непроницаемые черные стёкла очков.

Шимпанзе в цирке смотрелся бы куда милее и забавнее, нежели эта жалкая пародия на героев «Книги джунглей» Киплинга, возомнившая из себя чуть ли не начальника контрразведки целой бригады. Он старался как можно чаще примыкать к командованию полка, держался подальше от огневых позиций, часто зависал вблизи развалов гуманитарки. Не было вечера, чтобы Ара не подъезжал в расположение отдыхавших смен и не продавал бы сигареты из расчёта по… пятьсот (!) рублей за пачку. При этом он, совершенно не стесняясь, горячо убеждал, что за курево отдал свои личные деньги «по четыреста пятьдесят проклятым су… ам спекулянтам», которые, кровопийцы, «засели на складах и наё… вают нас с тобой, брат, мамой клянусь!». Все знали, что это откровенная ложь и полный багажник «восьмёрки» набивался блоками бесплатных сигарет в пунктах гуманитарной поддержки прямо на границе с Белгородской областью. Далековато от боевых позиций, но чего не сделаешь ради дела да на казённом бензине.

Верный прихвостень и водила Лёха Механик был под стать своему маймуноподобному начальнику и даже признавался, что прадед его бабки по мамке был из конокрадов, а сам он вырос среди «ветковской» шантрапы, промышляя с детства по карманам зевак на железнодорожном и крытом рынках Донецка. Лёха по прибытии противотанкового взвода (а он был изначально из этого взвода и даже числился гранатомётчиком) в Суворовку лихо пропетлял между штабистов и вылизал себе местечко при командире группы быстрого реагирования, что было гораздо безопаснее, нежели стоять днём и ночью на самом переднем рубеже, в окопах, в обнимку с гранатомётом.

Ара в привычной манере, размахивая руками, принялся кричать на оторопевшего Савина:

– Ты чё творишь, брат, в натуре? Эй! Ты чё их не раздел догола?! Ты чё их татушки не проверил?! Они, может, «азовцы» или фашисты голимые, брат, а ты их сразу русским передать хочешь?!

Сава, дождавшись окончания слюновыделений из металлозубой полости рта командира ГБР, спокойно парировал, что он свою задачу выполнил и Ара может забирать пленных на своё усмотрение, пока не испортилась погода и не начали летать натовские мины разного калибра. Последняя ремарка оказала отрезвляющее воздействие на наркозависимый рассудок, и группа быстрого «ретирова-ния» спешно покинула пост, предварительно усадив военнопленных в кузов грузовичка.

* * *

Не оставив на пленных даже исподнего, Ара с Механиком начали деловито и почти с лютым наслаждением изучать тела обречённых на позор людей. Старика перехватила русская контрразведка, чем лишила доморощенных горе-дознавателей дополнительного садистского кайфа. Из-за дверей подвала, куда завели оставшихся задержанных, доносились непотребный мат на уровне фальцета шестой октавы, различные требования, от «как тебя имя зовут, пидарас, твой мат е…ал» до «назови часть, номер твой и командирский позывной…». Послышались удары, и кто-то со вздохом грохнулся на груду поддонов, наваленных в углу «пыточной». Экзекуция длилась недолго, и, к великому расстройству двух отпрысков кибиточных кочевников, из штаба полка сообщили, что пленных необходимо немедленно эвакуировать в Отрадное, где их уже ожидает конвой ФСБ.

Саве было противно узнать о том, как повели себя Ара и Лёха Механик. Особенно омерзительной представлялась картина отвратительного измывательства над уже опущенными до рабского состояния людьми. Власть всегда сопровождается насилием. Насилие над беззащитными рабами превращает человека в сатанинское чудовище, неспособное к элементарной жалости, жаждущее возвыситься силой над беспомощным, стремящееся подчинить душу сломленного физически. Особенно изгаляются в своей властной безнаказанности люди садистского склада. Они, как правило, завистливы и жадны до власти ради своих несбыточных чаяний встать выше над толпой. Именно над толпой или над стадом, а не над нормальными людьми в обществе, направлять и вести которых к созиданию и развитию могут только избранные, компетентные, достойные. В мирной жизни ни Ара, ни Лёха Механик к категории достойных не относились, а война им предоставила уникальную возможность вывернуть своё трухлявое нутро наизнанку, напоказ. В тот день у них всё получилось. Народ стал относиться к ним ещё брезгливее, еле скрывая откровенное презрение. Сава вообще начал избегать встреч с Арой, дабы не искушать себя выпрямлением горбатого носа последнего собственным кулаком или прикладом автомата.

К слову сказать, на этом история с пленными для Савы и Красногудова не закончилась. Чуть позже бойцов блокпоста вынудили вернуть все трофеи под предлогом демонстрации пленных разведчиков по телевидению во всей боевой амуниции. Затем отобрали и трофейные стволы. Конечно, на словах вышестоящих командиров солдаты отделения Красногудова были героями, и всех представили к заслуженным наградам. Громкие слова остались словами, а медали оказались более нужными кому-то в штабах.

* * *

Александр Красногудов слыл человеком крайне эмоциональным и как настоящий командир отделения всегда отстаивал своих бойцов, не давая в обиду «отцам-командирам», которые повыше. Бывало, что и Серёге Саве перепадало от Красного, когда они оставались с глазу на глаз и переходили на повышенные тона.

Несмотря ни на что, Савин прислушивался к мнению товарища, имевшего за плечами не только более солидный жизненный опыт, но и хорошую школу оперативной работы в офицерской должности. Для подразделения, выполняющего комендантские задачи на вновь занятой территории противника, такой багаж знаний полезен и всегда применим. Надо отдать должное Саве, он никогда не строил из себя всезнающего командира-начальника и всегда видел в каждом мало-мальски в чём-либо грамотном бойце помощника и советника, понимая, что на этой войне общее дело – одно на всех и победить живыми можно только сообща, когда знания, навыки и опыт каждого становятся в общем котле подразделения одной большой компетенцией – компетенцией выживания ради победы. Красногудов, по мнению командира взвода лейтенанта Сергея Савина, занимал очень важное место внутри личного состава и относился к выполнению задач не просто ответственно, но и профессионально. А это дорогого стоит.

* * *

Война по неписаной традиции забирает тех, кому не повезло, но чаще всего – лучших. Каждый день в шесть утра проводилась смена на позициях. Это уже давно просекли украинские наблюдатели-корректировщики и потому не упускали случая запустить пять-шесть мин в сторону блокпостов в момент пересменки. Во избежание неоправданных потерь было решено меняться не группами, а по два человека, как можно незаметнее пробираясь к месту. Позже обстрелы стали проводиться нерегулярно и в один из солнечных, погожих дней совсем прекратились. Бойцы уже начали привыкать к отсутствию потенциальной опасности, постепенно наступило чувство успокоенности, перешедшее незаметно в беспечность.

Мина в то утро прилетела только одна, разорвавшись прямо на асфальте между блиндажом и огневой позицией гранатомётчика. Красногудов в компании Миши Ковальчука и спецназовца Василия Тутова – Сокола только поменялись и ждали подхода остальных бойцов в десяти метрах от эпицентра взрыва. Мгновение – и всех отбросило под ворота гаража, где хранились боеприпасы. Самым тяжелораненым оказался Красный, которому разорвало правую ступню и локтевой сустав левой руки. Остальные получили небольшие осколочные ранения, но сразу же смогли передвигаться на своих ногах.

«Тапик» на посту не работал из-за перебитого кабеля. Послали СМС (пешего посыльного) в штаб за транспортом. Оперативно перевязали, а единственный шприц-тюбик с дозой «Промедола» вкололи Красногудову, который начал терять сознание и с трудом пытался что-то выдавить из себя немеющим языком.

Приехала «восьмёрка» от ГБР с Лёхой Механиком за рулём. Загрузили только Красного, и машина умчалась в сторону Волчанска, где можно было получить помощь квалифицированных врачей. Бойцы долго всматривались вслед уезжавшему от них командиру отделения, и каждый в душе надеялся, что этот сильный и мужественный человек стойко перенесёт ранения, вполне совместимые с жизнью. Самое главное – что осколки прилетели не в живот и не в голову. Да и протезы сейчас делают такие, что от здоровой ноги не отличить.

Вечером заехал Близнец и на вопросы взволнованных бойцов отвечал с нахальной улыбкой на лощённом от крема лице, что все живы-здоровы, идут на поправку, а Красногудова вообще эвакуировали в Белгород для дальнейшей доставки в Москву… Спустя два-три дня кто-то из штабных ездил на перевязку в больницу Волчанска, где узнал, что туда действительно привозили труп с перебитыми ступнёй и локтем. Врач ещё сокрушался, что на теле несчастного насчитали три следа от укола «Промедола», а это никак не вяжется со временем наложения первой повязки и приезда в больницу. Такое обезболивающее средство вкалывают один раз в полтора-два часа, а машина ехала от позиции не больше часа. Пусть будет полчаса на ожидание транспорта, но даже при таком стечении обстоятельств и потере времени уколов должно было быть не более двух. А их было три… И откуда они появились у водителя ГБР Лёхи Механика, коли даже у санитара роты не было элементарного «Спазмалгона»?

Намного позже, во время дознания уже в прокураторе Донецка, этот ушастый потомок вечно испуганного лемура божился, беспрестанно осеняя себя фигурой, похожей на крест, что «не было у меня тюбиков-шприцев, а валить на человека без резонных аргументов грешно и постыдно. Бог вам судья! Вот!».

Оставалось догадываться, что шприцы в запасах ушлого воришки Механика были наверняка. Ведь недаром он ездил каждый день по гуманитарным пунктам, где с начальником Арой набирал сигарет для спекуляции среди своих же однополчан. Да и уколы сделал, скорее всего, от страха, что привезёт в госпиталь труп и с него спросят. Красногудов, вероятно, начинал засыпать при малом пульсе и ровном дыхании, а водитель принял это за наступление смерти и вколол раз, а потом и второй. Сердце раненого не выдержало. Получилось как в русской пословице: «Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт». К сожалению, лоб в данном случае расшибся не у дурака. Крайнее тупоумие шустрого прохиндея, помноженное на его же трусость, стало причиной гибели одного из первых ополченцев Донбасса.

Савин переживал смерть Красного тяжело, но глубоко в себе. Он сокрушался из-за того, что познания бойцов в элементарной медицинской помощи близки к нулю, что санитарные сумки совершенно бесполезны при осколочных ранениях, что допотопная связь через «тапики» обязательно и всегда подводит первой, что нет транспорта для экстренной эвакуации раненых… И ещё он не мог забыть, как за день до гибели Александр Красногудов в разговоре один на один, глядя прямо в глаза Саве, уверенно заключил, что большая часть взвода именно на этом проклятом участке погибнет, если не поменять тактику обороны и несения дежурства на блокпосте. После случившегося Савин даже испытал жуткую оторопь от прикосновения холодного ветерка к спине.

Точно так же первый комбат майор Фесенко, не просыхавший от постоянного допинга из коньячной фляжки, на совещании полка, когда принималось решение занимать Ольховку и Суворовку, сидя на стуле у подоконника и часто затягиваясь папироской, закинув правую ногу на левую, подёргивал правым носком вверх и всё приговаривал как мантру: «Нам там всем пиз…ц. Думать надо, что там нас ждут. Россияне говорят, что нет смысла». Близнец и зам-начштаба полка Шаман его успокаивали и требовали не сеять панику прежде времени. Но Фесенко не унимался до тех пор, пока его не выставил из кабинета комполка Волга. На следующий день Фесенко умер от болевого шока, когда его с оторванной правой ногой уложили на операционный стол в эвакогоспитале. «Промедола» для него в момент ранения не оказалось вообще, и он терпел ужасную боль без малого три часа. Так долго потому, что половину дороги майора несли по сугробам на руках. Единственный на весь полк рабочий «москвич-каблучок» смог подобрать группу с раненым только у самого въезда в Отрадное. А на дворе штаба стояли трофейные внедорожники и «патриоты», присланные по гуманитарной линии от президентского Народного фронта.

Через неделю после гибели Красного на позицию Савы пришёл Близнец, только что вернувшийся из столицы ДНР, и с бодрым настроем начал рассказывать, что Красному уже подбирают протез… Он не знал, гад, что за три дня до его появления парни смогли связаться с жёнами в Донецке, которые им и сообщили, что командира отделения сержанта Александра Красногудова с позывным Красный похоронили даже без воинских почестей.

Жёны в тот долгожданный за полтора месяца войны сеанс связи рассказали о том, как собрали большую делегацию из донецких баб и пошли «штурмом» к главе, дабы выяснить, где находятся их мужики. «Уж не под Харьковом ли чи под Херсоном?» Ответ был ошеломляющим: «Их там нет! Они все на территории Донбасса!» От кого нужно было скрывать этот секрет Полишинеля, тем более что к тому времени враг на подступах к Харькову, Херсону, Запорожью знал наверняка, что напротив него стоят вместе с российской армией дончане и луганчане?

* * *

К приезду группы усиления, снятой с охранения на элеваторе под Отрадным, Серёга уже командовал усиленным взводом, оборонявшим западную окраину посёлка. Подразделение состояло из двух десятков бойцов его бывшей роты и такого же количества гранатомётчиков, приданных из остатков отдельных гранатомётного и противотанкового взводов. К концу марта Савин организовал сносную оборонительную позицию с глубокими и извилистыми траншеями, пулемётными гнёздами и укреплённым блокпостом вдоль дороги, где находились гранатомётчики с РПГ-7 и был установлен «сапог».

Практически всех снайперов, приехавших с элеватора с Чалым, отправили на участок села Мамонтово – лесистое предместье севернее Суворовки. Чалому и Кибало было предписано выдвигаться к своему противотанковому взводу, который был придан Савину.

С самого прибытия на позицию Чалому показалось странным то обстоятельство, что под жилое помещение отведён огромный трёхэтажный коттедж с верандами на дворе и двумя объёмными гаражами, выходящими воротами на основную дорогу, прямо к блокпосту. Своей громоздкостью строение было не просто приметным, оно бессовестно и кичливо бросалось в глаза любому артиллерийскому корректировщику. Нелепость заключалась ещё и в том, что буквально все бойцы жили под одной крышей прямо у своих оборонительных позиций. В окопы можно было запрыгивать непосредственно от самой калитки. Конечно, спать на кожаных диванах, расположенных по периметру огромного зала с двумя массивными рабочими каминами, было комфортно, однако совсем не соответствовало правилам обустройства жития-бытия на передовой. А позиция была действительно передовая, так как впереди до самого Харькова своих не было. Была зона, усеянная минами и диверсионно-разведывательными группами, знавшими свои карты минных полей и свободно перемещавшимися между посёлками по неведомым противнику тропам. Они были на своей земле, а донецкая братия и российская армия – нет.

* * *

Взвод в большей степени был укомплектован молодёжью, но задачи командиров нарядов выполняли мужчины старшего возраста, имевшие за плечами срочную службу до войны и определённый боевой опыт в армии ДНР. К сожалению, их на всех не хватало. Красногудов к тому времени уже погиб, и его место занял худощавый высокий брюнет с неуставными длинными волосами, которые можно было не только прихватить в хвостик резинкой на затылке, но и заплести в косичку. Звали его Дмитрием Славочевским, чему Чалый уже не удивлялся, только думая про себя: «Что за напасть такая? Как чудаковатый командир, так сразу Дима».

На гражданке он работал то ли программистом, то ли системным администратором. В общем, тридцатилетний айтишник, попавший на войну совершенно неожиданно для себя, коллег по работе, родителей, жены и даже домашнего кота Васьки. Он отчётливо понимал всю нелепость своего положения в роли командира, но сопротивляться назначению в силу врождённой интеллигентной бесхребетности был не в состоянии. Командовать Славочевский не умел, и все его приказы звучали, скорее, как «будьте любезны». Даже матерных слов от Димы услышать было почти немыслимо. Страшно ли ему было? Безусловно, но он скоро научился прятать свои мурашки очень глубоко за пазухой бушлата. Во-первых, было крайне неудобно перед бойцами. Во-вторых, он старался хоть как-то показать свою полезность в общем окопе. И, в-третьих, кому нужны твои страхи в трёх километрах от окраины осаждённого и ощетинившегося танковыми и артиллерийскими стволами вражеского города? Тут каждый остаётся в пределах своей судьбы и мыслями, и молитвами.

Единственным, с кем Славочевский мог себе позволить говорить в некотором назидательном тоне, был такой же выходец из окружения редмайнов, сисадминов, ворнингов и дропдаунов по имени Денис Конанчук. Разница почти в десять лет делала Диму в глазах Дениса реально уважаемым человеком, тем более что последний ещё только учился на начальных курсах национального университета, в котором по совместительству преподавал его новоявленный командир. Денис беспрекословно выполнял просьбы старшего коллеги, по-товарищески поддерживая в нём скромные задатки командирских амбиций.

Парни почти никогда не разлучались, дежуря в блиндаже в одну смену и разделяя один широкий лежак на полу. Рядом с ними почти всегда находился высокий сухощавый и деловито-молчаливый Саша Нигайло. В крепких мозолистых и жилистых руках бывшего рабочего кузнечного цеха автомат казался лёгкой игрушкой. Александр действительно был абсолютно неразговорчив и в основном включался в беседу, только отвечая на вопросы, обращённые конкретно к нему. В полемику не вступал, комментариев не давал, просьбы-приказы командира Димы выполнял с еле заметным сарказмом на губах, но размеренно, не спеша, беспрекословно и точно. Не сказать, что он пользовался каким-то особым уважением или отдельным признанием. Его просто не замечали и вспоминали чаще во время переклички при раздаче курева: «Рядовой Нигайло, получи свою парочку сигарет».

С Димой Славочевским, Денисом Конанчуком и Сашей Нигайло в одно и то же установленное графиком время на блиндаж выходил Артёменко Андрей с позывным Бомба. Если трое первых состояли некогда в роте Савина, то Бомба пришёл в группу из отдельного противотанкового взвода с целью усиления огневой позиции «шайтан-трубой». Ночевал и харчевался он от этих ребят отдельно и потому не слишком воспринимался своим в доску, хотя службу нёс исправно и без нареканий.

* * *

Противотанкистов, вооружённых РПГ-7, распределили по два-три человека на каждую из трёх смен на позициях Савина, а также создали отдельный пост из одних гранатомётчиков противотанкового взвода юго-восточнее первого поста, в коровнике некогда крупнейшего на Украине животноводческого комплекса. Перед самым началом военной операции хозяева пытались эвакуировать племенных молочных длинноногих бурёнок голландской породы подальше от войны, но что-то не срослось, и, бросив семь тысяч голов подопечных тёлок с выводком, украинские «ковбои», задрав портки, галопом ускакали в обделанных штанах на запад…

Оставшись без должного и привычного присмотра, чёрно-белая пятнистая рогатая животина, похлёстывая бока хвостами, громко и жалобно мыча, понуро брела меж домов по переулкам и улицам посёлка. Можно было видеть, как огромное, тугое вымя чуть не тащилось по земле за каждой из взрослых коров. Не доенные больше полумесяца, без доступного водопоя и корма, бедные животные были обречены. Разбросанные вдоль дорог и в полях противопехотные и противотанковые мины усугубляли эту обречённость до фатальности. Там и тут время от времени слышались резкие хлопки минных разрывов, ставивших окончательную точку в череде мучений бедных животных. Некогда элитное стадо, буквально кормившее, одевавшее и обеспечивавшее всем жизненно необходимым местное население в течение многих десятилетий, постигла жуткая трагедия, вызывавшая мрачную сокрушённость и отчаяние.

Каково же было выносить весь этот кошмар в самом коровнике, где расположились четверо бойцов противотанкового взвода: Руслан Гроз, Коля Викинг, Андрей Хома и Витя Гур? Недовольства из-за оторванности от основного личного состава взвода никто из них не выказывал. Быт создали самостоятельно и с максимальными удобствами, когда и служба, и житьё устроились буквально в одном месте. Раз в сутки в порядке очерёдности по двое ходили за горячим супом и сигаретами. Ночью стояли парами через каждые четыре часа. Днём умудрялись укладываться на боковую втроём, оставляя одного «на глазах», чтобы не проморгал проверку из штаба. Парням место службы нравилось, и многие с первого блокпоста реально завидовали их положению «раскрепощённых» солдат, освобождённых от надоевшего немигающего взора «якобы» командиров из состава «якобы» офицеров, мобилизованных с граждански. Были и те, кто устроился при штабе.

От противотанкового взвода, сформированного в Ханжонкове, осталось ещё трое бойцов, не попавших на блокпосты. Бывший командир взвода Дима – Кобра Очковая – устроился у «тапика» в штабе в должности «аллё, барышня, дай Смольный…». Оставили при штабе и Женю Селиванова с позывным Селя, которого коллектив противотанкового взвода единогласно поставил на должность командира, дружно сместив трусливого нытика Кобру в рядовые. Третьим был тот самый скользкий лопоухий Лёха Механик, о котором и так незаслуженно много сказано. Все трое находились при штабе, расположившемся в центре посёлка, в бывшей дирекции племенного животноводческого комплекса.

Где-то в отрыве от взвода воевал первый его командир Петер, которого ещё в Отрадном перевели возглавить одну из рот другого батальона. Доходили противоречивые слухи то о героизме, то о подлом предательстве Жени Бабонько, но бывшие подчинённые на верили досужим россказням, надеясь когда-либо где-нибудь увидеть своего командира живым и невредимым.

* * *

Несмотря на некоторую отдалённость командного пункта от передовых траншей и блиндажей, украинские мины целенаправленно и весьма исправно долетали до некогда центральной усадьбы бывшего советского совхоза-миллионера, хотя «декоммунизация» давно снесла напоминание о светлом прошлом – памятник Ленину. Конечно, сейчас украинские артиллеристы целились именно в штаб, тем более что расположение его было очевидно, как «ясен перец», а простые схемы местности без топографических уточнений позволяли любому малоопытному наводчику направить ствол миномёта не в бровь, а прямо в зрачок наблюдателя из ДНР. И здесь снова у нормального человека, не потерявшего способности мыслить логически, возникал вопрос: «Чья дурная голова и по какому абсурдному идиотизму решила, что командованию батальона безопаснее всего находиться на самом лобном месте и в самой середине малоэтажного посёлка?».

И вновь вставала фигура Близнеца, так и не избавившегося от привычки носить свежий лейкопластырь то под левым, то под правым подбитым глазом. К слову сказать, именно этого чинодрала и карьериста должны были благодарить бойцы остатков третьего батальона, занявшие оборону вокруг Суворовки. Именно по его инициативе, без должного изучения оперативной обстановки, вопреки предупреждениям российской войсковой разведки уже в середине марта двести шестьдесят слабо вооружённых и плохо подготовленных вчерашних гражданских обывателей были доставлены сюда на покалеченных драндулетах, «мобилизованных» с автобусных маршрутов Донецка. Не успел транспорт исчезнуть за горизонтом, как площадь накрыл плотный миномётный «ливень», унеся в первые минуты пребывания на «освобождённой» территории жизни двух бойцов и нещадно изуродовав ещё пятерых.

Тогда налёт навёл шороха не только среди людей, но и среди своры местных барбосов, оставшихся без присмотра. Собаки от страха с щенячьим визгом вьюнами втискивались под лежащих солдат, надеясь спасти свои жизни под защитой незнакомых парней, по сути, оставивших их без хозяев. Так для отдельного противотанкового взвода третьего батальона стрелкового полка Народной милиции ДНР состоялось первое боевое крещение. Именно тогда Селя, Гроз, Гур, Хома, Егорка, Могила, Мэтр, Блондин и многие другие по-настоящему испытали первый животный страх, после которого начинает формироваться солдат на войне. Или ты его проглотишь и сможешь идти дальше, или он съест тебя сам живьём изнутри, а это сродни тяжелораненому или, что хуже, погибшему бойцу.

Произошедшая «горячая встреча» на боевой позиции в момент прибытия – плохая примета и ясный знак для командира, что тут точно ждали и дальше будет только хуже. Но это знак для хорошего командира, а не для паркетного штабиста, жаждущего скорее отчитаться в верхние эшелоны командования о занятии новых населённых пунктов. Большие звёзды на погонах, правительственные ордена, ветеранские льготы, продвижение по ступенькам на новые высоты власти, расширяющие доступ к великолепию генеральского благосостояния, – вот единственный мотив, которым руководствовался этот человек, готовый ради достижения своей мечты положить не один десяток донецких парней и взрослых мужиков, желания которых были куда прозаичней: просто вернуться живыми домой.

Первые месяцы специальной военной операции, к сожалению, показали, что подобных «советников» было более чем достаточно. Дальнейшие события по всей линии боевого соприкосновения стали тому откровенным доказательством, когда тысячи мобилизованных мужчин, так и не научившись правильно держать автомат, погибли, пропали без вести, были искалечены и оказались в страшном нацистском плену. Но никто никогда не слышал, чтобы хоть один из так называемых военспецов-советников оказался в мрачном списке потерь. Никто и никогда!

И тем не менее Близнец был поставлен сверху дублёром командира батальона, а после гибели майора Фесенко, несмотря на назначение нового комбата от ДНР, сконцентрировал всю власть в своих руках, и его приказы, даже несуразные, приходилось выполнять беспрекословно, как и положено по уставу.

Прошёл слушок, что Близнец чуть ли не кандидат наук… Как из дюжины матерных плевков и четырёх слов, отпущенных в словарный запас этого так называемого офицера: «есть», «так точно», «никак нет» и «ура» – можно было сделать кандидатскую диссертацию, любому здравомыслящему человеку было невдомёк. Хотя ещё древние говорили, что многие всезнайки не имеют ума.

* * *

В подчинении Сава имел ещё двух командиров отделений: Сеню Семёнова и Артёма Астахова. Парни бывалые, обоим за сорок с небольшим. В мирной жизни горняки, которым в окопе погибать веселее, чем на дне глубокой шахты. У обоих семьи со стандартным «детским набором»: мальчик и девочка. Оба имели непререкаемый авторитет, у обоих на малых позициях и в отделениях установлена жёсткая дисциплина и беспрекословно соблюдалась субординация.

Диме Славочевскому было труднее ввиду отсутствия авторитета, и появление Чалого на позиции вселило в него надежду на понижение до самой безответственной должности простого стрелка. Дима бросился сразу к Савину с пересказами чужих баек, дошедших до Суворовки из Отрадного, что «это тот самый Чалый, который командовал тремя (четырьмя, пятью) офицерами на элеваторе, когда был там начальником караула на армейском НП… К тому же он замкомвзвода по штату у гранатомётчиков… и вовсе не сержант, а офицер, только скрывает своё истинное (“белогвардейское”) прошлое… В общем, отличная замена и мне, и, царство небесное, Саше Красногудову…».

Подкат Сергея к Чалому сразу упёрся в гранитную стену совершенно безнадёжного отказа, правда, с пожеланиями успехов Диме Славочевскому в карьере ратного командира.

– Держись, сынок! Это командиры взводов на фронте в Великую Отечественную не больше двух дней жили, а ты только командир отделения. Всё у тебя ещё впереди, – с трудом преодолевая боль в горле, прохрипел сержант.

– Очень смешно, – грустно ответил Славочевский и побрёл досыпать последние полчаса до смены.

Оставшись наедине с Савиным, Чалый добавил:

– Сергей, ты бы лучше из него начал строгать командира, а не пытался подменить старой клячей типа меня. Я ведь, слышишь, даже говорю уже с трудом.

– Ответственности боитесь?

Чалый сделал паузу, затем медленно и глубоко вдохнул воздуха и так же медленно, чтобы не раздражать горловые связки, сказал:

– Есть две категории людей: те, кто выполняет чёрную работу, и те, кто берёт на себя ответственность за работу первых. Я по жизни побывал в обеих группах. В первой конкуренции было меньше, а во второй приходилось всегда жить как эквилибрист под куполом цирка. Если работу сделали хорошо, то ты молодец, а если плохо – полёт вниз головой тебе обеспечен.

– Слишком мудрёно сказали, чтобы понять с ходу.

– Тогда ещё проще: кто из нас лучше бьёт из РПГ, «калаша», «сапога»: я или Славочевский?

– Вы, конечно.

– А теперь представь, что я вынужден буду бросить всё и руководить бойцами, вместо того чтобы вести сосредоточенно огонь по врагу. Кто будет из моего гранатомёта стрелять точно в цель? Дима?!

– А командовать ведь тоже не так просто, – попытался возразить Савин.

– Если у него в отделении пятеро из семерых – бывалые бойцы, где каждый имеет профессиональный опыт работы с личным оружием, то ему и командовать не придётся. Мы его ещё своими спинами прикроем. Пойми ты, командир: в бою каждая боевая единица важна, а Дима с оружием – совершенно бесполезный пятый элемент в телеге, – закончил речь Чалый и, взявшись за горло рукой, начал скрипуче кашлять, появилась кровь.

Прошло минуты две, пока старый солдат откашлялся и отдышался.

– Теперь я начинаю вас понимать, – продолжил разговор Савин. – Но хотя бы советом поддержите, уважаемый Альберт Асфанович?

Чалый, услышав непривычное к себе обращение, по имени-отчеству, с изумлением поднял глаза на Савина и вежливо ответствовал скрипучей гортанью:

– Отчего же, сударь? Буду весьма рад помочь, Сергей Александрович.

– Будьте любезны, а я уж буду премного благодарен вам, сэр…

Так и подружились…

* * *

В действительности молодых и просто неопытных в окопах на передовой позиции Савина было больше, чем седовласых бывалых мужиков, что поначалу создавало некоторую суетную канитель и неустроенность. В отличие от взрослых отцов семейств, юное поколение вчерашних тинейджеров очень плохо ориентировалось и приспосабливалось в полупервобытных условиях, под открытым небом, где «под каждым кустом» вам может быть «и стол, и дом». Копать окопы, бдеть в окопах, жить в окопах, спать в них, есть и даже справлять малую и большую нужду. И при всём при том вам тут же, не отходя, как говорят, от кассы, иногда приходится воевать, включая приёмы минных и более мощных артиллерийских обстрелов. Жуть! А как иначе? Какие уж там быт и комфорт, когда руки опускаются сами по себе, на душе кошки скребут и ёжики ноют, в голове одна мысль, «Где вздремнуть?», постоянно перебивается другой – «Чё пожрать?». Всё время хочется курить. Даже тем, кто до войны не сделал в жизни ни одной затяжки.

И что же делать бывалым? Не тащить же все заботы на своих покатых плечах с одышкой и скрипом в суставах! А тут, как назло, в боевом коллективе проявился Вадим из Енакиева. И не просто проявился, а в девчачьих розовых шлёпанцах да весь манерный такой, прямо как женщина на паперти. Казалось бы, чего думать? За шиворот – и вон из хаты!

Да не всё так просто…

Вадим этот имел бронь от мобилизации как редкостный мастер дамского маникюра-педикюра с признанными в Европе степенями и лауреатскими дипломами различных уровней. Но отмазываться не стал и добровольно отправился в военкомат с рюкзаком, куда положил тёплое бельё, пару шерстяных носков, термос и ножницы для ногтей и кутикул, кусачки с трёхгранными кончиками, щипцы и пилки для ногтей, пилки и тёрки для кожи, щётку, скребок, пушер и ещё множество мелких аксессуаров, входящих в стандартный набор профессионального «визажиста» по человеческим ногтям на руках или ногах.

Поначалу Вадим раздражал Савина, который даже не старался скрывать своего брезгливого отношения к подчинённому. Не замечал его, когда парень пытался поздороваться или поприветствовать кивком. Наверное, это обидно, если тебя негласно объявляют изгоем, даже не узнав толком, кто ты есть на самом деле. Но Вадим оказался, к удивлению всех, человеком уравновешенным, умеющим (или научившимся) занять своё место в компании мужчин в военной форме.

С самого первого дня пребывания в Суворовке Сава решил определить постоянные группы на посты и дежурства. Вадиму с его, прости господи, эдерастическими повадками готовили участь при расположении «на калитке». Ну не видел Серёжа Савин этого «визажиста» дамских ручек в общем окопе среди гранатомётов, пулемётов и уже заросшей недельной щетиной братвы. И каково же было удивление командира и многих в строю, когда Вадим нежным голосом с мелодичной интонацией спокойно пропел, что по штату он назначен пулемётчиком, на нём записан ПКМ 7,62 миллиметра, он умеет с ним обращаться лучше, чем сам Сава, так как тот вообще никогда пулемёта в руках не держал…

Больше никогда иронического сарказма по отношению к себе со стороны сослуживцев Вадим из Енакиева не слышал.

Правда, как-то Чалый оказался свидетелем разговора между нашим обладателем розовых тапочек и Савой. Последний утверждал, что мужские руки должны быть грубыми и уметь делать любую тяжёлую работу. Например, он делает мебель от самого полена до его места в гарнитуре в столовой или на кухне. Красиво, добротно, и чувствуется мужская сила искусства в предмете. Причём на долгие времена. Вадим ответил:

– Вот вы красоту из дерева делаете. Продаёте. Жена рада. В семью доход. А потом она идёт ко мне. Я делаю красоту её рукам. Она снова рада и несёт эту радость к вам домой. И чем чаще она ходит ко мне, тем дольше её руки будут оставаться красивыми. Пальчики супруги вам нравятся?

– Ну, нравятся. А где же доход в семью?

– Ваш доход в семью несёте вы как мужчина. А я как мужчина несу доход в свою семью. И какая разница моей жене или семье, как я заработал эти деньги? Я же их не украл, не отнял. Я продал вашей жене или другой женщине своё искусство. Правда, заплатила он мне из дохода, заработанного вами на мебели.

Вадим говорил с искренней убеждённостью, но при этом в тихой и ровной манере, как это делает Николай Дроздов в своей передаче «В мире животных». Дроздову веришь, и хочется взять под защиту всех краснокнижных зверюшек планеты. Вадим был логичен в своей аргументации не меньше ведущего популярной телепередачи.

– Сергей Александрович, а ведь парнишка-то прав, и тебе нечем крыть. А если ты хочешь завести разговор на предмет, мужская работа или немужская, то я тебе так скажу: мы тут все до единого на мужской работе, и Вадим сам от брони отказался и на посту стоит, как те мужики, что с шахты на войну поднялись. – Чалый снова начал откашливаться, держась рукой за горло.

Савин смотрел в пол и молча улыбался. Получалось, что он сам себя загнал в конфуз. Бывает. Только вот открыто признать свою неправоту не каждому дано.

* * *

Больше всего безусых пришло прямо со студенческой скамьи, не дождавшись дипломов, как Андрей Кибало, Егорка или Никита Никитенко, который даже среди сверстников выглядел мальчишкой, хотя гранатомёт в руках держал уверенно. Всегда вместе держались горловчане Сашка Александров, Андрюха Бесфамильный и Шура Гарбуз.

Парами несли службу противотанкисты. Семионенко Виталий дежурил в паре с Лексусом на крайнем правом фланге окопа и любил пройтись очередью из автомата по густому кустарнику, возвращаясь со смены. Егорка держался лучше бывалого Серёги Мэтра, который старался оберегать младшего товарища от тлетворного влияния некоторых злобных индивидов типа Валерки Дорошилова с его тайным собутыльником и сослуживцем по срочной Славиком. Бородатый Ювелир, получивший позывной ещё на зоне за ограбление ювелирной лавки, тянул лямку автомата на одном посту со всезнающим Серёгой Блондином, получившим львиную долю совокупных сведений о мироздании, истории и обществе из отрывных календарей, которые ежегодно всё его детство, вплоть до взрослой поры, дед, а потом и отец вывешивали над кухонным столом. Каждый боец, как и любой мирный человек, имел свои окрас, миросозерцание и просто понятия. Каждый отличался чем-то и одновременно был похож на всех. Особой незаурядностью выделялся талантливый, хоть и молодой снайпер Саня Семиволос…

* * *

«Немцы», как иногда противника называли бойцы союзнических войск, приступили к обстрелу позиций Савина, не дожидаясь, когда парни окопаются по самую макушку. Рыли по ночам, иногда сразу после утреннего получасового «моциона» из 82-го калибра. Редко, но бывало, что на штык-другой вгрызались в землю во время обеденного перерыва, который устраивали укропы в чётко обозначенное время: с двенадцати до тринадцати. А может, это и не украинцы были вовсе, а действительно педантичные фрицы из наёмников? В общем, в полный рост ушли только дней через пять. К тому времени уже погиб Красногудов, двоих тяжелораненых увезли за ленточку в Белгород, пару ребят ранило легко, и потому они оставались на позиции. Как оставался на месте и Сашка Семиволос, который однажды… В общем, всё по порядку…

После каждодневных пристрелок из 82-го миномёта одним солнечным мартовским деньком со стороны Харькова прилетели «гостинцы» увеличенного калибра. Сначала накрыло парой десятков 120-х, а на десерт – пакет из БМ-21 «Град». Налёт, даже если ты привык ждать его каждый день, в одно и то же время, всегда происходит неожиданно. Так и тогда налетело, нагрохотало, обсыпало, завалило… Даже оглушённые и напрочь контуженные бойцы пытаются услышать крики раненых, чтобы успеть подбежать и жгутом или чем-то ещё помочь братьям. Искорёженные до жути лица снуют по окопу в поисках, чем подсобить, кого откопать, кому, не дай бог, остекленевшие глаза прикрыть… Старший смены кричит что есть мочи, пытаясь ором пропороть пробки в собственных барабанных перепонках:

– Погибшие есть?! Раненые?! Правый фланг?! Левый?!

– Один на левом фланге! Осколочное в грудь! Срочная эвакуация. Сообщи санитарам. Пусть машину шлют.

– Блиндаж! Докладывай!

– Все целы, не беспокойтесь, пожалуйста, – интеллигентно доложил Славочевский.

– «Двухсотые» есть?! – кричит Сеня.

– Есть «двести»! – слышится ответ.

И вот тут наступила действительно внезапная тишина. Жизнь остановилась у одного навсегда. Жизнь остановилась у всех на мгновение.

– Кто?!

– Санька Семиволос, земля ему пухом.

Кто-то снимает головной убор, кто-то крестится и что-то причитает одними губами: молится.

Старший смены Сеня Семёнов, расталкивая бойцов в узком коридоре окопа, спотыкаясь о ящики, путаясь ногами в разбросанных расчехлённых спальных мешках и плащах-накидках, запыхавшись, наконец добирается до тела убитого товарища…

«Эх, Сашка, Сашка! Такой парень был! А снайпер-то! Стрелок от бога!»

Все видят, как вздрагивают плечи Сени, стоящего на коленях перед прикопанным телом ничком лежащего убитого товарища. Словно невидимая холодная костлявая рука проводит по устам оторопевших от испуга солдат. Тишина. Необъявленная спонтанная минута молчания…

Вот он, товарищ по оружию. Несколько минут назад у него всё было впереди: учёба, любовь, радости, жизнь… А сейчас он лежит, уткнувшись лицом в сырой замес глины, песка и чернозёма… Каска откинута недалеко от головы, накрытой капюшоном зимней форменной куртки, залепленной плотной весенней грязью. Ноги присыпаны землёй с бортов окопа…

– Эх, Саня, – начинает причитать Семёнов, одновременно покачиваясь телом то вперёд, то назад, – как я твоей матери-то в глаза погляжу? Она же просила за тебя… Ох! Как бы я много сейчас отдал, чтобы ты встал, братишка!

И тут… земля, свалившаяся на половину туловища Семиволоса, начинает как будто шевелиться. У стоящих ближе к телу непроизвольно открываются рты в форме буквы «о». Глаза их потихонечку норовят вылезти из орбит. Лежащее тучное тело издаёт отчётливый бесцеремонный слоновый храп, а левая рука произвольно вылезает из-под живота и начинает рыскать в поисках, видимо, отлетевшей каски. Неведомая сила отшвыривает Сеню от тела Семиволоса, и он, не успев найти опору позади себя, падает навзничь, пытаясь одновременно осенить себя святым знамением и набрать побольше воздуха ртом.

– Вот су-у-ука! – почти фальцетом вскрикивает Семёнов, набрав достаточно воздуха. – Так он же спал! Он всё время обстрела, дрянь такая, харю мочил! Мы тут за него слёзы, бл… ь, льём, а он храпака втыкает!

– Слышь, командир, успокойся. Он, кажись, до сих пор дрыхнет. А ну глянь получше.

Да, Саша Семиволос действительно обладал уникальным даром – засыпать крепчайшим сном во время налёта. И если достаточным условием для этого был сам артобстрел, то обязательным – нахождение Саши в это время непременно в окопе. Причём близость прилётов его абсолютно не трогала. Такая вот защитная функция организма…

Кстати, снайпером он был действительно от бога.

* * *

Большинство же бойцов маленького гарнизона Сергея Савы сон даже в свободную от вахты смену начал посещать лишь на третьи сутки, когда организм стал сдавать, а его энергетический заряд садился, как прохудившийся аккумулятор. Вместе с усталостью приходила сначала лёгкая апатия к окружающей суете, потом – пассивная безразличность, и наконец – полнейшая индифферентность к тому, что ты на войне, рядом ложатся снаряды и тебя может просто разметать ошмётками на корм для хищников.

«Да пофиг! Я спать хочу!» – именно эта мысль берёт верх над твоей волей, и суметь встряхнуть себя, выйти из аморфного состояния импотентной хандры в такие мгновения может не каждый. Единственное, что спасает, – ты не один. Есть кому прийти тебе на помощь, растормошить, найти резкие слова, дать в морду, в конце концов. И ты будешь после подобного мордобоя всю жизнь благодарить Бога, что послал тебе в бою такого товарища.

Говорят, при укусе змеи лучшее средство – отсосать яд из места укуса. Если оно недоступно, может помочь товарищ. А если укус придётся в самое сокровенное для мужчины место?..

Вот тут и проявляется настоящая дружба…

Успокойся, дорогой товарищ. Серпентологи и медики категорически запрещают делать подобные спасательные отсосы по причине того, что в месте укуса элементарный яд. А вот трахнуть по засыпающей физиономии во время обстрела или начавшегося боя будет даже очень спасительно и отрезвляюще.

* * *

Ранним утром в самых первых числах апреля, когда в расположение подразделения Савы явились Чалый с Андреем Кибало, шикарный коттедж, стоявший на выезде из Суворовки, был битком набит двумя спящими сменами. Бойцы отстояли ночь и только завалились на разбросанных там и сям матрасах со спальными мешками, на кожаных диванах и прочих лежаках.

Это был день личного знакомства Чалого с Сергеем Савиным. Ещё не было разговора о командирской судьбе Славочевского, диспута о месте мужчины в мироздании с Вадимом из Енакиева, не было для Савина и Альберта Асфановича. Были вновь прибывший заместитель командира противотанкового взвода и бывший начальник караула на НП ударной армии на элеваторе в Отрадном сержант Чалый, а также его верный помощник и добровольный ординарец Андрюха Кибало.

Чалый тут же выказал недовольство местом располаги. Особенно не понравилось, что все гуртом в одном месте, которое слишком открыто для корректировщиков противника. Савин отмахнулся, хотя признал, что в последнее время мины стали ложиться как-то всё ближе к зданию и даже разок прилетело в маленький дворик с фонтанчиком, где некогда плескались карпы и караси.

– А куда нам ещё было селиться? Вы видели по дороге огородные нарезы с погребами и сарайчиками? Так их укропы ещё до нас порушили, хотя некоторые погреба до сих пор могут служить хорошими бомбоубежищами. А к местным по квартирам селиться командование запретило. За мародёрство уж очень они переживают.

Перекинувшись ещё парой фраз, решили, что Андрюха пойдёт в другую группу, а Чалому придётся сразу заступать на позицию и принимать курирование левым крылом обороны прямо там, где проходит трасса до самого Харькова и где ещё дней десять назад смертельно ранило Красногудова.

Пытаясь не упасть в разрытые воронки от «Града» и не задеть какой-нибудь хвост неразорвавшегося реактивного снаряда (старьё с советских времён), Чалый с сопровождающим Димой Славочевским в полусогнутом положении подтащили ящик с боезапасом для РПГ-7 к стене высоченного гаража. За ним, метрах в двадцати, – лёжка для гранатомётчика, а рядом – земляная огневая точка для пулемётчика.

– А за этой стенкой что? – поинтересовался, переводя дыхание, хриплым голосом Чалый.

– Так это же гаражи, которые вы видели со двора. Мы просто обошли кругом.

Сержант почуял лёгкий тремор в коленях, и его вытаращенные от удивления глаза даже смутили командира отделения Диму Славочевского.

– Я не понял, воин! Там что? Снаряды и всякая хрень, которая может жахнуть в любой момент?

– Да вы не беспокойтесь. Мы самое опасное положили в смотровые ямы. Они глубокие. Это же была станция техобслуживания КамАЗов.

– Вы меня не поняли, Дима. У меня огневая позиция тут, сразу за углом. Рядом – пулемётчик. Дальше – блиндаж с боекомплектом для «сапога» и ещё четыре стрелка. Самое дальнее расстояние от этой пороховой бочки до края блокпоста – всего двадцать – двадцать пять метров. Разлёт осколков минимальный от РГД-5 – всего двадцать пять метров, от Ф-1 – целых пятьдесят… Я уже не говорю о чём-то более весомом. Может, там и мины противотанковые припасены?

– Привозили пару десятков на прошлой неделе. Не помню точно, но вроде вывезли…

– «Вроде вывезли»?! Твою же мать! Какой дебилоид это всё придумал? Не поверю, что Сава – такой идиот. По крайней мере, на лице интеллект нарисован. Или я ошибаюсь? Только не говори, ничего не говори…

– Понял, понял…

Пауза.

– Бляха-муха! Вот кобелина вражеская! Неужели опять и тут Близнец распорядился?

Дима молча, закрыв глаза, два раза согласно качнул головой, будто артист поблагодарил зрителей.

Чалый почувствовал холодок в спине и пот на ладонях. Плохая примета для человека с хорошей интуицией…

Быть одновременно оборонительной преградой и арсеналом – беспечнее и глупее ситуацию представить на передовой было сложно. Но самым необъяснимым оказалось то, что всё было не просто одобрено, но и сделано по настоянию того самого российского подполковника Близнеца, рассказывавшего на всех углах о «четырёх войнах за плечами». Так и хотелось спросить: «На какой из этих войн в бою прикрывались пороховой бочкой?».

* * *

– Чалый, – вместо приветствия сказал сержант и протянул руку бойцу, расположившемуся в некоем подобии земляной огневой точки, среди ящиков с патронами.

– Валера, – ответил воин и протянул руку в ответ, отложив в сторону ПКМ.

– Твоя лёжка? – указал стволом автомата Чалый на место, откуда встал пулемётчик.

– Ага, она самая, – улыбаясь, ответил Валера.

Чалый осмотрел «лежбище» и перевёл взгляд на небольшую ямку левее, в которой при обстреле возможно скрыться от осколков, но взрывная волна могла бы вырвать лежащего вмиг, случись она метрах в десяти, не больше.

– Это что же за выемка такая вдоль асфальта? Неужто ячейка для гранатомётчика? – уже открыто смеясь, спросил Чалый.

– До тебя тут Сашка был. Так он не успел дорыть. На похороны в Донецк свалил. Мамка у него умерла, – ответил Валера, раскладывая какой-то дежурный бушлат, чтобы, очевидно, улечься на него.

– И что? А в других сменах гранатомётчиков нет? Или все этого Сашку ждут, когда он докопает?

Валерка уже лёг на спину, заложив ногу за ногу и руки за голову, и, кажется, не обращал внимания на вопросы Чалого.

Сержант, не дожидаясь помощи, на карачках затащил заряды в борозду, задуманную, скорее всего, как соединительный окоп между пулемётным гнездом и ячейкой гранатомётчика. Зло сплюнул и коротко выругался в сторону неведомого и незнакомого ему Сашки-гранатомётчика, наверняка заливающего сейчас водкой семейную драму где-то в Донецке.

«Это же надо так покуистически относиться к собственной жизни», – подумал старый солдат и принялся высматривать поблизости лопату и что-то наподобие кирки или лома.

Каска всё время сваливалась набок, бронежилет также не очень способствовал работе, но уже через полчаса выемка вполне себе углубилась ещё на полметра, и это оказалось весьма кстати.

Чалый присел на дно окопчика и уже достал изрядно помятую и подсыревшую сигаретку «Примы», как услышал звук выстрела из чего-то, похожего на миномёт.

– Выход! – крикнул кто-то с противоположной стороны дороги и тут же добавил: – Мины!

Раз, два, три, четыре… Свист, бах!

– Выход!

Раз, два, три, четыре… Свист, бах!

– Ещё выход!

Раз, два, три, четыре… Короткий свист, ба-ба-бах!

И как это в такие минуты в уже немолодом человеке проявляется талант гуттаперчевости, позволяющий ему свернуться не то что в бараний рог, а прямо-таки в положение самого раннего созревания, называемого эмбриональным?

Чалому это удалось, несмотря на бронежилет поверх зимнего бушлата и ещё достаточно небольшое по глубине и ширине земляное укрытие. Вспомнил, что автомат остался где-то в стороне от окопчика, когда он пытался зарыться глубже буквально за мгновения до обстрела. Мысленно поблагодарив себя за службу, Чалый принялся вспоминать молитвы, которым ещё с детства его учила бабушка. К его удивлению, сам вспомнил с десяток сур из Корана и начал их читать не переставая, одну за другой, не забывая отсчитывать про себя секунды после каждого выхода. Главное – чтобы после выстрела послышался свист: это не твоя мина, верхом пошла. Худо дело, когда без свиста шандарахнет в нескольких метрах. Если к следующему выстрелу прицел вражеского миномёта не собьётся, то жизнь твоя будет висеть на соплях, и никто гроша ломаного не даст за твоё спасение. Вот тут начинаешь верить неистово в Спасителя, и других шансов у тебя нет по определению.

«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Прошу прощения у Аллаха и приношу Ему своё покаяние! Я прошу помощи и защиты у Аллаха от шайтана-сатаны, далёкого от милости Его! Нет сохранности и силы, кроме как от Аллаха! О Аллах, прими нашу мольбу! Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар. Нет Бога выше Бога, и Мухамед – его пророк!..» Ничто другое уже не может прийти в голову, но где-то в самой глубине твоей мозговой микросистемы неведомый метроном продолжает отсчитывать такт бьющихся о землю, об асфальт, о бетонные стены непрестанно подлетающих и тут же разрывающихся мин.

Сначала идут восемьдесят вторые, следом – сто двадцатые. Небольшая пауза – и новая партия вперемешку.

– Чалый! – кричит, не вылезая из своего пулемётного гнезда, Валерка. – Валить надо! Сейчас нас точно накроет!

– Лежи, блаженный! Осколками посечёт! А так хоть шанс есть! – так же истошно кричит в ответ Чалый и тут же добавляет скрипучим голосом: – Ты молись лучше!

– Да я ни одной молитвы не знаю! – продолжает кричать оглушённым тоном Валерка.

– Кричи: «Боже, спаси и сохрани!»

– Думаешь, поможет?

– Если не поможет, то хоть с этими словами на тот свет попадёшь. А это там вместо пароля, и кому надо разберётся, куда тебе дальше ехать: в райские кущи или на сковородку!

И снова прилёт, и прямо в закрытые ворота гаража, которые не выдерживают прямого попадания фугасного снаряда 122-миллиметрового калибра.

«Гаубица, сука!» – догадался старый артиллерист, начинавший войну ещё в 2015-м заряжающим на Д-30.

Мощнейший взрыв внутри склада, снизу доверху набитого боекомплектом, развалил вмиг бетонные стены, обломки которых вместе с осколками снаряда пролетели со свистом, как ураган, над окопами. «Эмбрионы» превратились в мышей, лихорадочно ищущих хотя бы крохотную щель, в которую можно втиснуться и уберечься от неминуемой смерти. Горячая волна обдала жаром со спины и прижала Чалого плотно ко дну окопа.

Патроны, гранаты, боезаряды гранатомётов даже после основного взрыва продолжали хлопать, ухать и грохать ещё минут десять, которые Чалому и Валерке показались вечностью.

– Может, уже хватит?! Зае… ли, твари! – кому-то угрожающе, зло проорал Валерка.

Стрельба по позиции действительно закончилась, но ещё что-то продолжало трещать позади окопов. Это выстреливали патроны прямо в цинковых коробах.

– Братан, ещё чуток полежи! Дима не уверен был, что сапёры вывезли противотанковые мины, – наконец прохрипел Чалый.

– Е…ть-копать! Я подыхать тут не хочу! Давай свалим! Стрельбы больше нету!

– Куда ты свалишь? Справа – мины, слева до пацанов – метров десять под прицелом, сзади – сам посмотри…

Валерка перевернулся на спину, приподнялся на локтях и после продолжительного удивлённого свиста, поправляя сбившуюся набок каску, произнёс сакраментальное:

– Это просто пи…ец!

>к * *

То, что ещё менее получаса назад выглядело железобетонным гаражом, способным уместить целых два КамАЗа и где было сложено боевого комплекта на двое суток боя целой роты, просто исчезло, как исчезают декорации в театре после антракта. Даже не так… Декорация поменялась кардинально, и теперь на заднем плане, за спинами бойцов блокпоста, дымилась чёрной копотью свалка битого бетона, из-под которого ещё вырывались большие языки пламени.

Чалый приподнялся и высунул голову на полкаски из окопа. Прямо перед глазами стоял остов некогда белой «пятёрки».

– Вот блин! Как я её не заметил, когда сюда пришёл? Может, она прилетела на взрывной волне? А, Валерка?

– Да ты в окоп почти ползком причухал прямо мимо неё, – уже смеясь, ответил Валерка и достал из бокового кармана брюк мятые полпачки «Примы». – Курить будешь?

Чалый потянулся за подброшенной сигареткой. Помял, не отводя удивлённого взгляда от прогоревшего скелета «жигулей».

– А багажник-то целый. Как это так получилось? Всё спалило, а сзади только дырки от осколков. Откуда машина-то?

Валерка тоже вдруг уставился на испещрённый осколками багажник и чуть слышно, медленно произнёс:

– Вчера на двух машинах сапёры приезжали за минами. Точно! Эта «пятёрка», кажись, ихняя. А чего она тут осталась, хрен его знает.

В это время от Савина в окоп Чалого приполз другой Валерка, Дорошилов и, естественно, начал клянчить курево. Ему дали. Тёзка не отказал.

– Сава просил узнать, как вы тут. Живы? Не сдрейфили?

– Да есть чуток. Как без этого? Штаны точно надо постирать, – ответил шуткой пулемётчик, продолжая смотреть на машину.

– А вы чё? Про этот «жигуль» интересуетесь? Так это сапёры вчера приезжали. А пока грузились, колёса спустили. Кругом осколков и стекла с гвоздями понакидано. Немудрено.

– А груз они весь увезли? – спросил Чалый, уже вылезая из окопа.

Пулемётчик полез следом. Всегда чересчур осторожный Дорошилов остался наблюдать из укрытия, на всякий случай присев на ящик из-под гранатомётных зарядов.

Чалый передал свой автомат Валерке и, надавив одной рукой на крышку багажника, нажал на замок… В заднем «кармане» изувеченной «классики» в два ряда аккуратненько было уложено шесть противотанковых мин.

– ТМ-62Т. Мина противотанковая, – почти без эмоций, тихо, с ровной интонацией, будто боясь вызвать звуковое раздражение детонатора мины, произнёс Валера.

– Ты откуда знаешь? – так же спокойно, еле сдерживая подступивший кашель, прохрипел Чалый.

– Яс четырнадцатого сапёром служил. Там, в «Востоке» у Ходаковского, – ответил пулемётчик и почему-то махнул рукой в сторону Харькова, хотя Донецк находился в совершенно противоположном направлении.

– Чего ещё интересного скажешь? – спросил Чалый, не отводя взгляда от содержимого багажника. – Может п…дануть?

– Мины без взрывателя, но взрывчатого вещества не менее семи кило в каждой, а их шесть. Шесть на семь. Это что же выходит? Это же… А выходит полцентнера в одном лукошке. В общем, если бы рвануло, то наша декомпозиция могла выглядеть как миллион микронов, повисших в воздухе. И заметь, Чалый, ты бы даже дристнуть не успел. Даже подумать не успел бы. До нашего окопчика, братуха, всего-то метров пять. Всё равно что в эпицентре потенциального взрыва мы тут сидели.

– Валера, а ты молитву успел почитать?

– Да какая там молитва? Только и кричал: «Боженька, спаси».

– Видишь! А говоришь, в Бога не веришь. Это Он нас спас. А точнее, наши с тобой молитвы к Нему, – произнёс Чалый и ткнул пальцем в небо.

Валерка сунул автомат Чалого ему в руки. Свой отнёс к лежанке, вернувшись к багажнику, взялся за одну из мин и оттащил её подальше от позиции, вперёд, где потенциально могла пройти вражеская броня. Чалый также сбросил автомат и принялся помогать Валерке. Дорошилов продолжал сидеть в окопе на ящике, глубоко затягиваясь почти докуренным бычком и иногда выглядывая на поверхность. Когда он увидел, как парни таскают мины, поспешил вернуться к Савину, чтобы доложить: «У пацанов всё нормально, все живы, хоть и обосрались. Мины вот переносят противотанковые…»

* * *

Время дежурства прошло достаточно быстро. Можно сказать, с огоньком и задором. Особенно «повеселились», когда подползли Сава с Женей Сергием и сказали, что с правого фланга блокпоста после обстрела пацаны свалили назад, к полуразрушенным погребам и сарайчикам. Раненых прихватили и ушли.

– Я им кричу, что сейчас укропы могут на позиции прийти, а они не слышат будто, – сразу начал сокрушаться Савин.

Рожа его вся была в саже, в ушах – засохшая кровь, руки тряслись в треморе, а в глазах слезилась жуткая обида на случившееся.

– Прямо так все и ушли? – удивлённо спросил Чалый.

– Вот Сергий Женька остался со мной. Две «трёхсотые», но не сильно. Что там за мины, про которые Дорошилов мне говорил?

Чалый изложил ситуацию и в конце добавил:

– Чудом вместо нас тут воронка не образовалась. Ты в следующий раз, Сава, когда меня в окопы посылать будешь, уже сразу покажи, где вы тут позабыли мины, сколько оставили боекомплекта прямо под жопой. Я хоть письмо предсмертное жене напишу, а ты его лично отвезёшь.

– Да я понимаю, но что я мог поделать, когда склад тут решили ставить? А с сапёрами мы разберёмся.

– Ты с собой сначала разберись. Близнец дурак, и люди верят именно тебе. С кого спросят их бабы? С тебя!

– Сава, а располага как? Цела? – перевёл тему Валерка.

– А ты чё, не слышишь, как шифер постреливает, и запаха не чуешь?

– А вещи, спальники? – вдруг вскочил пулемётчик. – Там у меня смартфон в сумке и денег была малость…

Сава несколько успокоился и, разглядывая останки бывшего склада, ответил Валере, будто сам себе:

– Нету у нас ни располаги, ни склада, ни вещей, ни смартфона с твоими деньгами, Валера. Забудь. Аминь и царствие небесное.

– А зачем тебе здесь деньги и смартфон? Магазинов нет, связи нет, – попытался вставить слова успокоения Женя Сергий.

– Да на курево оставил. Ара, что старший в ГБР, обещал вечером сигареты подвезти.

– И где он их берёт? – спросил Чалый. – Тут курева километров на сто в округе нет ни в одном магазине.

– Этот черножопый с Лёхой Механиком за ленточку почти каждый день ездит. А там гуманитарщики разбили лагерь со всякой всячиной. И всё бесплатно. И тушняк, и мыло, и сигареты. Вот он и привозит, а тут за пятихатку отдаёт своим. Сука!

– Вот мразь конченая! – зло сплюнул Женя и добавил пару этажей отборного мата с самыми грязно-смачными эпитетами в сторону хапуги и пройдохи Ары.

* * *

Через полчаса-час к позиции вернулись ушедшие бойцы. Струхнули не на шутку. Это понятно. Зачем же командира бросать было? Думали, что всё, крышка, но потом вроде стихло, да и вещи кое-какие захотелось отыскать. Да какой там! От шикарного теремка с бассейном во дворике, сауной и диванами осталась груда испепелённого бруса и измельчённого горелого шифера. Ночлега у личного состава, стоявшего на самом западном участке обороны посёлка Суворовка, в трёх километрах от харьковской кольцевой, не было. Не было ещё много чего из одежды, еды, спального барахла (матрасов и спальных мешков). Но главное – не было боекомплекта и дополнительного вооружения из семейства ручных и станковых гранатомётов. Воевать, случись чего, было нечем, а боевой дух был ниже нулевой отметки по образной шкале храбрости и стойкости воина. Грустно с такими исходными данными выходить на врага, который, кстати сказать, защищает собственную страну, то есть дом родной.

Командование батальона приняло решение поделиться кое-каким скарбом от штабных и группы быстрого реагирования: спальными мешками, плащ-накидками, боеприпасами, парой гранатомётов и пулемётом. Был выделен и сухой паёк на сутки с обещанием доставить дополнительное питание к следующему дню. К вечеру приехала полевая кухня.

Селиться пришлось в пустых квартирах в близлежащих трёхэтажных многоквартирных домах. Быстро нашли ответственных из местных, которые обеспечили доступ в жильё. Провели беседу с бойцами на предмет сохранности личных вещей, и было доведено, что за чистоту и порядок в квартирах отвечают командиры отделений. Воды в домах не было, но завезли достаточно быстро.

С наступлением темноты выдвинулась укреплённая смена, и спать пришлось меньше, а стоять – дольше.

Тогда же у Савы, Чалого и Димы Славочевского состоялся разговор, закончившийся, как известно, отказом Чалого занимать место командира отделения. Несколько позже Савин вызвал остальных старших смен и Чалого на совещание.

– Что делать будем, братва? – Сергей говорил тихо, дабы не разбудить спящих в соседней комнате. – Если эти твари раньше вокруг да около клали мины, то сегодня чётко по располаге и складу жахнули. Эдак можно и наступления ожидать.

– Причём в любой момент, – согласился Сеня Семёнов. – Надо бы до сведения Близнеца довести наши опасения.

– А что мы ему скажем? – включился Астахов Артём. – Мол, страшно подыхать, верните нас домой к жёнам?

– Оружия кот наплакал, боезапас минут на десять боя, – вновь добавил реплику Семёнов.

– Это если нас сразу минами точным попаданием не накроют, – поддержал коллегу Астахов.

– А накроют они нас как пить дать. Столько времени пристреливались, а сегодня они празднуют достаточно весомую удачу. Вы думаете, что у них тут стукачей нет? – Чалый с трудом говорил хриплым, но тихим голосом. – Я вот только не пойму, как наши штабные с артиллерией общаются? Неужели нельзя было ещё в самом начале договориться о корректировках и начать накрывать укропов?

Наступила пауза. Курили все, кроме Савы. Сигареты держали в кулаках, по привычке пряча огоньки под бушлатами, хотя разговор шёл в комнате, при свечке, установленной прямо в солдатской кружке на полу. Снайперов боялись даже в закрытом помещении.

Чалому ответил Савин:

– Тут такое дело, Альберт Асфанович: нет у нас никакой связи и взаимодействия с союзниками. По «тапику» много не наговоришься, постоянно провода рвутся, а рация – только у комбата Близнеца. Может, он и докладывает куда-то в полк там или прямо россиянам, но пока ещё по тем, кто нас уже несколько дней лупит, ответки ни разу не было.

Астахов затушил бычок о подошву ботинка, зло сплюнув, смачно выругался и добавил к сказанному Савой:

– Недавно в Суворовку разведгруппа российская заезжала. Пацаны в штабе слышали, как их старший кричал на Близнеца по поводу нашего тут сидения. Не было, говорит, такого уговора, чтобы мы в этой дыре круговую оборону держали. Не согласовано, значит, и требовать от них мы ничего не можем. У них свои тактические задачи, и арта работает по координатам своих корректировщиков. Там и шифр свой, и цели. А мы как заноза в жопе. Слышали даже, что их командир предлагал сняться отсюда и валить к ядрёной матери, поближе к штабу полка.

– А что же Близнец? – спросил Чалый, предварительно сглотнув накопившуюся слизь в горле.

За Артёма ответил Сава:

– Я, говорит, занятый рубеж без приказа не оставлю. Пусть, мол, их командование с нашим свяжется и скоординирует работу.

– И что дальше? – обратился уже к Савину Чалый.

– А потом они двери плотно закрыли и давай шептаться. Ничего больше и не слышали. Но группа большая была. Человек десять на «Тигре» и «патриоте». Потом уехали в сторону объездной. Дня два назад было.

– Вчера в стороне Харькова ночью бой был стрелковый. Гранаты были слышны. Пару мин жахнуло. Полчаса стрельба слышна была. Уж не они ли в засаду попали? Обратно-то оттуда никто не выезжал, – закончил за командира Сеня Семёнов.

Наступила ещё одна пауза. Сава достал из-под подушки пачку «Донтабака» и протянул Астахову. Все знали, что Сергей не курит, но запас всегда у него был на всякий случай. Разговор предстоял долгий, значит, и причина раздать курево была оправданная и самая подходящая.

Проговорили до следующей смены и разошлись по постам уже до самого утра. Сава остался в комнате в надежде урвать часок-другой на давно потерянный сон, но в голове роилась кутерьма тревожных мыслей, сбивавших одна другую. Сон не приходил. Тревога сменилась душевным томлением, а предчувствие близкой опасности – смятением и тоской. Незаметно потяжелевшие веки смокнулись, а вместо хаотичных мыслей вдруг вспомнились жена и дочь.

«Как вы там? Наверное, думаете обо мне, дорогие мои Алинка с Даринкой. И я о вас думаю, родные мои. Я вернусь! Обещаю…»

* * *

Ночь прошла подозрительно спокойно, а утром, наскоро позавтракав рыбными консервами, галетами и запив остывшим чаем, Савин, Сеня Семёнов, Астахов и Чалый отправились к Близнецу…

Капитан Витязь (от имени Витя) был направлен в полк мобилизационного резерва из дивизиона противовоздушной обороны, хотя ещё в пятнадцатом прошёл боевое крещение в составе мотострелкового взвода командиром. В ночь отправки эшелона в Иловайске Витязь с Чалым чуть было не подрались из-за слишком ретивого поведения офицера в отношении уставших от погрузки и промокших до последней нитки солдат. Он кричал, требовал закончить погрузку без отдыха и перекура, не разобравшись в том, что взвод и без того более десяти часов грузил боекомплект и оружие на весь полк в гордом одиночестве, без помощи и подмены. Витязь попытался взять горлом, но Чалый молча снял мокрую шапку и показал молодому зарвавшемуся офицеру штаба свою седую голову, добавив, что годится тому в отцы, а воюет с самого пятнадцатого года. Витя был обескуражен, запнулся, мгновение спустя извинился и протянул руку из уважения к старому солдату. Потом они ещё долго общались в эшелоне, пока ехали в Белгород. Там и завязалось приятельство.

В штабе батальона в Суворовке они встретились более месяца спустя, когда Витязь был назначен комендантом посёлка в помощь местной жительнице, настроенной пророссийски и помогавшей с расселением личного состава гарнизона. Витю было не узнать. Точнее, его можно было узнать, но предварительно сняв с него каску, балаклаву, бронежилет, наглухо закрывающий горло выше подбородка, и жёлтые тактические очки. Приметной родинки на левой щеке не было видно, а голос из-под материи звучал глухо и неясно. Будучи по совместительству ещё и заместителем начальника штаба батальона, Витязь часто находился в кабинете комбата. В сущности, своего кабинета у него и не было, как не было и отдельного жилья. Он жил прямо тут, разворачивая для отдыха скрипучую раскладушку в углу, рядом с буржуйкой и подальше от окна, заложенного мешками с песком. Это было удобно по соображениям безопасности и оперативности принятия решений, так как только кабинет командира был оснащён рацией, а самого Близнеца чаще видели на совещаниях в штабе полка, в тридцати километрах от передовых позиций.

«Вперёд, орлы, а я – за вами. Я встану грудью за вашими спинами», – ехидно подшучивали бойцы.

Сава с делегацией только успели заскочить внутрь штаба, как послышался свист пролетающей мины и вслед за ним – оглушительный хлопок-разрыв в сквере, прилегающем к усадьбе со стороны окраины посёлка.

Витязь вышел навстречу. Поздоровался с каждым за руку, а когда увидел Чалого, обнял его по-братски. Тот, не узнав Витязя в «доспехах», несколько смутился, но когда замначштаба опустил балаклаву ниже подбородка, Чалый уже сам ответил крепким двойным рукопожатием.

– Не узнал, чёрт старый, – весело заговорил Витязь. – Рад видеть живым и невредимым.

– Не ожидал, честно скажу. Говорили, что где-то здесь, а уточнить времени пока не было. Значит, судьба такая – тебя тут встретить.

– А что с голосом? Ты же скрипишь как наждачная бумага.

– Просился у Близнеца ещё после элеватора в санчасть, но он посчитал, что я пропетлять хочу от боевых, и не пустил. Теперь только хуже стало, но на ногах стою, как видишь. Тут дело поважнее моего горла.

– А вы чё, мужики, гуляете под обстрелом? Чего не сидится?

Вперёд вышел Сава и начал почти по уставу:

– Разреши, командир, доложить обстановочку и свои соображения на предмет, как дальше жить при таком отношении. Мы тут целой делегацией к комбату.

– Так его нет пока. Может, позже подъедет.

– Вот и хорошо, что ты за него, – проявил активность Сеня Семёнов. – Мы тебе спокойно всё объясним, а ты уж нас поддержи при разговоре с ним.

Витязь толкнул дверь, указал рукой на вход, и все прошли следом за ним. Разместились по стульям и столам. Витязь разрешил курить.

Начал снова Савин:

– Больше месяца нас обстреливают по два раза в день.

– И нас обстреливают, – весело ответил Витя.

– Вы – за нашими спинами, а мы – на передке. Чуешь разницу?

– Есть немного, – так же весело продолжал отвечать заместитель начальника штаба.

– Они, пока нас не сокрушат, до вас не дойдут. Нам надо перестроить дежурства и укрепить оборону западной части. Она прямо на Харьков смотрит, и самая короткая дорога оттуда через нашу позицию. Ни один пост так не кошмарят, как нас, а от русских артиллеристов ни ответа, ни привета. Мы же прицеленные давно. Уверен: когда решат пойти, сначала минами забросают и с первого раза всех накроют. Некому будет оборонять, в том числе и ваши задницы.

Сергей говорил горячо и убедительно. Сидевшие по стульям и столам командиры отделений и Чалый одобрительно кивали, иногда поддакивая и вставляя короткие реплики: «точно», «абсолютно», «как пить дать», «к бабке не ходи».

Включился Астахов:

– Да чё вокруг да около, Серый? Говори суть и наше предложение. Тянешь тут кота за причиндалы, будто Витязь – дитё малое. Офицер же, небось?

Сава собрался с мыслями, взял в руки карандаш, нагло пододвинул к себе чистый листок бумаги, который лежал под рукой Витязя, и начал рисовать, поясняя каждую отметину и каждый штрих на предполагаемом «плане захвата Парижа», то есть на карте боевого расположения личного состава, а точнее, того, что от него осталось за последние недели.

К тому времени не только во взводе Савы, но и во всём батальоне было более пятнадцати процентов потерь без вступления в прямое столкновение. «Трёхсотых» больше, чем «двухсотых», но много тяжёлых. Если так будет продолжаться, то через неделю останется ещё меньше, а людей на ротацию пока никто не обещал, тем более что дошли слухи о приостановке мобилизации. Стреляют укропы всё точнее и кучнее. Будто играют в игру «прятки-жмурки», когда сначала нашим приходится прятаться от мин и снарядов, а потом самим же собирать своих жмуриков…

– Тут два пути к спасению, – продолжал горячо Савин, – или попросить русскую артиллерию «Градами» и «Ураганами» сжечь всю эту бля… кую компанию за окружной дорогой, или самим пойти на хитрость, дабы не попасть врасплох однажды ранним утром или тёмной ноченькой.

– Серёга, – Витязь положил доверительно руку на плечо Савы, – ты не понимаешь кое-чего.

– Поясни всем. Неглупые люди собрались.

– Нет у нас никакого взаимодействия с россиянами. Ни по арте, ни по танкам, ни по разведке. Всё там, – он указал пальцем в потолок, – решается уже месяц с лихуем.

– Так нам здесь что делать? Подыхать прикажешь?

– Не я, а тот же комбат, а ему – комполка, а тому – комкорпуса, и так далее, и так далее, и так далее, до самого хрен знает кого.

Чалый откашлялся скопившейся слизью и сплюнул в стоявшее в углу ведро. Закурил и предложил просто обсудить предложение, которое выработали в спорах и табачном дыму с командирами отделений.

Доложил суть Савин:

– С наступлением темноты предлагаем оставлять на постах не всю смену, а по два бойца, исключительно для ведения наблюдения и дозора. Можно менять чаще, чем через четыре часа. Остальные будут находиться на сто – сто пятьдесят метров позади, в новых укрытиях и дзотах, которые нужно начинать копать уже сегодня, после захода солнца.

Сава говорил, изображая карандашом дзоты, окопы и смешных человечков в виде четырёхлапых ёлочек с кругляшом на макушке вместо головы.

– В случае бомбометания укропы будут применять старые, выверенные цели, по которым тренировались последние недели. Отработают и пойдут в наступление. А там нету никого. А там растяжки и гранаты, – вступил с азартом в разговор Астахов. – Они в ямку, а та-а-ам… бабах и трахтибидох!

– Остальные, – продолжил прерванный Астаховым Сава, – ждут прихода группы быстрого реагирования из состава отдыхающей смены – и сразу на отражение натиска. Гранатомёты должны быть уже заряжены. Погода невлажная, пороховые заряды к «морковкам» внутри труб не успеют совсем отсыреть. Если не пригодятся ночью, то утром заменим новыми, а эти подсушим для следующей ночи.

– А утром как всё будет выглядеть? – спросил Витязь, явно увлёкшийся идеей и следивший за манипуляциями карандаша в руках Савина.

– Утром всё как было. Ландшафт прежний. Люди на месте. Никаких изменений.

Витязь упёрся обеими руками о столешницу и буквально вцепился взглядом в «панораму» предстоящего поля боя, которую только что набросала рука мастеровитого художника по деревянной мебели. Думал недолго:

– Хорошая идея. Да и нам будет время подорваться и занять оборону во второй линии.

– Скорее, круговую оборону, – твёрдо поправил Чалый.

Сава поднял тревожный взгляд и, прищурив глаза, согласился:

– Товарищ замначштаба, надо так же подготовиться и другим постам по квадрату. Кстати, а Мамонтово, которое справа и севернее от нас, укрепили?

Витязь скривил лицо в кислую рожицу, как-то зло взял сигарету со стола и закурил, сразу глубоко затянувшись.

– Укрепили, вашу мать! – ответил он Саве. – Там, бл… ь, двадцать семь снайперов в одном окопе с «эсвэдэш-ками» и «мо синками» сорок первого года выпуска, прицелы оптические через одного и треть очкариков с последних курсов институтов.

– А Дима, их командир, где? – тревожно прохрипел Чалый. – Они вместе со мной стояли в карауле. Там есть несколько пацанов стойких и метких, но как же без пулемёта и хоть одного АТС?

– Дима в штабном резерве, как и ваш бывший Очковый Кобр. Сидят на «тапике» телефонистами.

– Как же так? – тут уже не выдержал Сеня Семёнов. – Это же сопливые мальчуганы! Им бы подмогу из бывалых подослать. Сгинут пацаны. Ни за грош погибнут.

– Самые старые да опытные на вашем, самом опасном, участке. И много вас, таких ветеранов, там набралось? Собрали то, что было, по сусекам да по кафедрам, мать их через бедро. Ещё бы по детским садам прошлись, вот бы смеху-то было…

– Ну, что скажешь, командир? – наконец спросил Астахов, доставая из отгиба шапки мятую сигарету. – Можно нам такую сегодня ротацию провернуть?

Витязь ещё даже не набрал воздуха, чтобы ответить, как дверь резко и широко открылась, и в комнату влетел Близнец, за ним – новый дэнээровский комбат необычайно высокого роста в десантной тельняшке. С ними по комнате сразу разошёлся редкий на войне запах французского дорогого одеколона. Российский подполковник был одет в новый бронежилет, в руках модная кевларовая каска (без ушей), голова с модельной стрижкой, свежевыбритое лицо горело весёлым оптимизмом. Ни под левым, ни под правым глазом в этот раз лейкопластыря не было.

«Видать, давненько по хлебалу не получал», – подумал с ехидством Чалый и вместе со всеми встал для приветствия старшего по званию…

* * *

– Чего тут собрались, военные воины? – с ходу спросил Близнец, вешая АК-12 на гвоздик, вбитый в стене прямо над его столом.

– Обсуждаем сложившуюся обстановку и вчерашний обстрел, – быстро ответил Витязь.

– А что там обсуждать? Прилетело, разбомбило, погорело. Так это каждый день на войне. Или убило кого-то? Так и это случается.

– У нас к вам предложение, товарищ подполковник, – переминаясь с ноги на ногу и глядя в пол, начал говорить Савин. – Надо обсудить.

– Что? Какое такое предложение? Рационализаторское? Я четвёртую войну топчу, а ты меня воевать хочешь научить? – Близнец явно был возмущён вообще постановкой вопроса. – Что вы тут делаете, командиры? Почему оставили позицию? Кто вам дал право? Лейтенант Савин, я тебя спрашиваю! Хочешь в комоды перейти?

Все знали, что Близнец – эпатажный, норовистый позёр. Догадывались, что и «четыре войны» – явное преувеличение, в которое верить не получалось: слишком уж часто этим выёживается. Но субординация и выслуга лет в армии вынуждают смиряться с прихотями и капризами сумасбродных командиров. Понимал это и Савин, и без того несколько раз пониженный и снова повышенный в должностях за короткий срок его военной карьеры. Но он понимал и то, что на позиции вчерашние дети и мужики, у которых, быть может, жизни осталось на сутки или меньше, а он ничего не сделает, чтобы предотвратить катастрофу. И всё только из-за того, что смалодушничал и промолчал? Испугался? Чего и кого ты испугался? Эту «муху в кедах»? Этого козла, надушенного ароматами из парикмахерской?

– Товарищ подполковник, – дерзко повысив голос, обратился он к командиру-советнику, – я на войне не четыре раза, но людей потерять успел достаточно, чтобы смириться с дальнейшими потерями, а потому прошу выслушать наши соображения относительно укрепления позиций и подготовки к возможному наступлению или прорыву со стороны противника.

– Какое наступление? Какой прорыв? Савин, ты с дуба рухнул? Российская армия под Киевом и Черниговом хохлов за все яйца держит вот так, – Близнец помахал сильно сжатым кулаком перед лицом Савы и продолжил, брызжа слюной и постепенно повышая тональность до фальцета: – Откуда такой умный взялся? Иди и уведи своих балбесов на позицию, и стойте там до моего приказа.

– Тогда можете снимать с меня офицерские звёзды и переводить хоть в командиры отделения, хоть в рядовые. Я на себя ответственность за гибель парней брать не собираюсь. Дайте бумагу, напишу рапорт прямо здесь.

Близнец не успел снова разразиться угрожающей тирадой, как вдруг в разговор вступил Чалый, скрипучий, посаженный голос которого вынуждал замолкать собеседника, дабы услышать и понять сказанное:

– Товарищ командир, я понимаю, что вы много знаете, и мы хотим верить, что у вас информации больше, чем у нас, но я на этой войне с пятнадцатого и не стал бы приходить сюда с мужиками, чтобы поддержать их. Сава прав, и я прошу послушать хоть меня.

– Я тебя знаю, – обернулся Близнец лицом к Чалому. – Это ведь ты командовал там, на блокпосту, и в карауле на элеваторе? Тебя ещё россияне хотели наградить и с собой забрать на контракт.

– Не знаю, что там и кто хотел, но я тут, рядом со своим взводом, и очень хочу порадовать жену, вернувшись домой живым и здоровым.

– Ладно. Тебе разрешаю, – смилостивился Близнец, и все с надеждой обернули взоры на Чалого…

* * *

В эту ночь на позиции Савина действовал новый график, а первая смена ушла на дежурство, вооружённая не только штатным оружием, но и штыковыми и совковыми лопатами. Первой парой на левый край в качестве наблюдателей пошли Чалый и его дневной напарник, пулемётчик Валерка. На правом краю за обгорелыми останками некогда шикарного коттеджа и развалинами гаражей разместились Виталик Семионенко и Серёга Мэтр. В двухстах метрах позади, и справа, и слева, началось окапывание на запасных позициях.

Очень кстати начались безлунные тёмные ночи, но ещё лучшим подарком для бойцов стала неожиданно начавшаяся

контрбатарейная дуэль между российскими и украинскими расчётами, где Суворовка со всеми её блокпостами и штабом гарнизона оказалась между дуэлянтами посередине, прямо под линией огня. Свистело и летало где-то высоко над головой, создавая шевелящийся купол мечущихся туда-сюда боеголовок разного калибра и кучности. Россияне крыли чаще и громче. Огонь на окраинах Харькова разгорался новыми всполохами от реактивных ударов. Ответы были, но реже, хотя нужно полагать, что прилёты по российским позициям имели не менее разрушительные последствия. Враг силён, и с этим нельзя не считаться. Да и огневая техника со школой артиллерийской подготовки родом из одного Советского Союза. Вот такой исторический хариентизм, или, по-русски говоря, мрачная насмешка скорбной судьбы одной славянской семьи.

Под грохотание «бога войны», занятого более важными делами, нежели позиция Савина, и под покровом ночи в течение двух суток вторая линия обороны была готова и замаскирована. Днём, когда украинские дроны-разведчики подлетали к позиции, они могли наблюдать ту же картину, что и всегда: линия обороны прежняя и никаких изменений в расположении редутов и дзотов нет. Ночью проходила рекогносцировка и начинался другой режим работы подразделения.

Кому-то вспомнился анекдот о том, что якобы Суворов в ночь перед боем выводил солдат на предстоящее поле сражения и те лопатами и кирками меняли ландшафт. Утром враг приходил, не узнавал местности, терялся, входил в ступор и получал по сусалам…

Распределив солдат по квартирам согласно графику боевого дежурства, Сава принял решение выставлять по одному человеку из отдыхающих на час у подъездов. Всегда спокойнее спится, когда кто-то снаружи стережёт твой покой и короткий сон.

За полночь Сергей набрасывал на плечи и голову плащ-накидку и отправлялся на позиции – проверять работу копателей и дежурство наблюдателей.

– Славянск, – произнёс Чалый навстречу двигающейся в темноте между кустов полусогнутой фигуре.

– Одесса, – отозвался на пароль Сава.

Сполз в окоп, пожал руку седому сержанту, и оба скрылись в блиндаже. Валерка остался снаружи, продолжая сверлить непроглядную темень глазами и чутко вслушиваясь в тишину украинской ночи. «Тиха украинская ночь… Но сало надо перепрятать», – вспомнился ему шуточный перевёртыш пушкинского стиха из «Полтавы». Вот стоит в окопе солдат, прильнув к заряженному и взведённому пулемёту, всматриваясь в чёрный горизонт вражеской стороны, и улыбается чёрт-те чему. Смешно и глупо, ей-богу. Хорошо, что никто не видит.

– Спасибо тебе, Альберт Асфанович, за поддержку у Близнеца. Я ведь уже хотел махнуть рукой и уйти, а тут ты заговорил и всё поставил на свои места. Прямо как громоотвод сработал. Спасибо, брат. Да и Сеня с Астаховым попросили передать благодарность. У них сейчас пацаны хоть отдохнуть могут нормально. Этот ежедневный безответный расстрел из миномётов уже не просто изматывает людей. Они верить перестают в адекватность командования, которое просто сажает народ в окоп для методичного его уничтожения. И это называется «держать оборону»? Дали бы сюда роту танков, шибанули бы для начала часовой артподготовкой – да я бы первым на броню заскочил. А тут поддавки какие-то получаются. Только и оттаскиваем то «двухсотых», то «трёхсотых». А взамен? Хрен, завёрнутый в газету, заменяет сигарету! Вот пусть они мне скажут, как я против танков стоять буду? Вон она, заработала арта! А чё раньше молчали? А что мы тут, мины должны считать и людей хоронить, не имея возможности отомстить? Молчишь, брат? Вот и я не знаю ответов на многие справедливые вопросы…

Сава не на шутку разошёлся, и Чалому стало понятно, как много ещё невысказанного осталось в душе этого давно небритого, исхудавшего, с впалыми глазами, честного, доброго, сильного и стойкого человека. Как много обиды набралось в его ещё молодом сердце, не за себя, а за напрасно убитых, покалеченных телом и душой безусых мальчишек и отцов семейств. Савин был точно уверен, что смерти этих парней не столько на совести противника, потому что не он к нам, а мы к нему пришли с оружием. Виноваты в загубленных жизнях, по его глубокому убеждению, были в первую очередь те, кто бездарно завёл целую армию на огромную территорию чужой страны, как на прогулку, и теперь не знает, что делать с неожиданно возникшим сопротивлением украинской стороны. Да и народ местный, переставший верить в освободителей из России, сам начинает своё противодействие.

Чалому и самому давно не давала покоя мысль о целесообразности нахождения донецкого полка так далеко от самого Донецка в то время, когда к нему каждый день начали прилетать всё новые и новые убийственные образцы безумной гениальности творцов оружия. Так не били никогда за все годы независимости. Никогда! Даже когда глава республики за две недели до объявления спецоперации с пеной у рта врал на всех федеральных каналах России, что дончан терроризируют украинские «Грады» и американские ракеты. Что это было тогда? Ведь было всё иначе. Люди спокойно ездили в общественном транспорте, гуляли по бульвару Пушкина и аллеям парка Щербакова, пили кофе в уютных кафешках, школы и детские сады были наполнены, комендантский час действовал только в рабочие дни… Почему так произошло? Кто кого и к чему готовил? Ответ будет дан когда-либо, только узнать или услышать его теперь уже не суждено будет многим. А сколько ещё впереди тех, кто так и не увидит мирного неба над Донецком, Горловкой, Макеевкой, Луганском?

– Ты успокойся, Серёга. – Чалый приобнял за плечи друга и тихо, по-заговорщически хрипло прошептал: – Выпить хочешь?

– Шутишь? Откуда? Магазинов нет. У местных достал? Так на тебя непохоже, чтобы ты с ними контактировал.

– Ты можешь просто ответить: «да» или «нет»? Спирт медицинский из моей аптечки. Я из Донецка везу. Немного, но по полтиннику на двоих хватит, – ответил Чалый и достал из-за пазухи стограммовый пузырёк с прямым указанием на этикетке названия содержимого: «Этанол 96».

Сделали каждый по глотку. Чалый закурил. Сава, отдышавшись от крепкой жидкости, обжёгшей глотку и спустившейся внутрь груди радующим теплом, спросил:

– Что с горлом делать будешь? Голос твой уже скрипит и сипит. Видел, как кровью харкал. Так нельзя, Чалый. Давай мы тебя в санчасть определим.

– Вы тут будете подыхать, а я, значит, в постели яйца чесать? – с обидой снова проскрипел глухим шёпотом Чалый. – Плохо же ты меня знаешь, дружище. Обижаешь!

– Ладно, проехали. Извини, – Сергей положил руку на плечо товарища и похлопал по нему. – Всё будет хорошо.

– У кого-то будет, у кого-то нет. Война, брат, сама выбирает, кому какую судьбу определить. Пока мы в её планах вместе идём, а там…

Молча и крепко пожали друг другу руки, и Сава, быстро выбравшись из окопа, мгновенно исчез в темноте, тихо прошуршав ветками кустарника.

* * *

Коля Викинг был в радостном расположении духа. Кто-то в штабе слышал, что Украина согласилась на условия России и теперь стороны готовятся встретиться в Турции, где укропы готовы подписать что-то типа капитуляции.

К вечеру того же дня об этом говорили даже в окопах. Люди жили надеждой, что скоро домой и каждый вернётся живым. Наутро, когда из Отрадного приехала кругленькая во всех отношениях санитарка Настюха, слухи уже стали правдой, подтверждённой в «Ютубе». В Суворовке Интернета не было, а вот в штабе полка, где у всех были смартфоны, а граница с Россией – рядом, новость была известна уже более суток.

Почти праздничное настроение передалось и сослуживцам Викинга, стоявшим на территории брошенного животноводческого комплекса. Их было всего четыре бойца, которые прямо там и жили, устроив нечто вроде бивака или небольшого становища. Набросали матрасов, накрыли их плащами-накидками, расстелили спальные мешки, а по центру установили буржуйку. В глухом углу, подальше от окон, в бывшем кабинете отдела кадров, который размещался на первом этаже, устроили нечто похожее на кухню, где и харчевались. Сами же окна закладывать мешками не пришлось, так как это за них сделали украинские военные, рассчитывавшие, по-видимому, на долгую оборону от российской армии. Не срослось.

Старшим был назначен Руслан Гроз, который хотя и не вышел ростом, но боевой опыт которого с четырнадцатого года воспринимался как непререкаемый авторитет среди остальных бойцов, никогда не служивших в армии.

В заложенных окнах бывшей проходной сделали бойницу и установили ПКМ. Гранатомёты РПГ-7 с пороховыми зарядами и «морковками» были заготовлены заранее и лежали наготове в открытых ящиках в коридоре, уходящем вглубь здания.

Обзор был достаточно хорошим для того, чтобы полностью видеть полотно дороги, шедшей с юго-восточной стороны в Суворовку. Магистраль на протяжении всего пути от Отрадного до самого коровника контролировалась союзными войсками. Такое дело придавало спокойствия и немного расслабляло парней. В принципе, это была единственная трасса, по которой мог передвигаться транспорт из Суворовки и обратно, как последняя ниточка, связывающая гарнизон со своими. Правда, она была и под наблюдением украинских корректировщиков, не упускавших возможности навести свою артиллерию по более-менее серьёзному двигающемуся транспорту типа бронированной техники или военных грузовиков под тентом, – а вдруг там снаряды. В батальоне чисто военной техники не было, а вся транспортировка личного состава или боекомплекта осуществлялась на жёлтых гражданских автобусах, мобилизованных на улицах Донецка, или на легковом транспорте, «отжатом» у местного населения. Была ещё и «Газель», приехавшая на платформе в Белгород из какого-то шахтоуправления ДНР. В общем, какое-то время ездили спокойно, но вскоре и эта благодать прошла: укры начали бить по всему, что шевелится и движется. Хорошо, что иногда вражеские расчёты вычислялись россиянами и враг получал «по соплям». Тогда можно было пару дней как-то проскакивать с минимальным риском оказаться на хирургическом столе или в чёрном полиэтиленовом мешке для перевозки груза «двести».

Парням ездить было некуда. Главная задача – не дать врагу пробиться на данном участке вглубь посёлка. Пулемёта, трёх гранатомётов, трёх автоматов с кучей патронов и десятка гранат Ф-1 могло вполне хватить на первое, пусть даже внезапное, нападение. В свободное время укреплялись, наваливая на проезды всякий металлический хлам, как это видел и делал Гроз в составе караула на элеваторе.

Служба шла по накатанной, и жаловаться не приходилось, тем более что прилётов мин и снарядов сюда приходилось меньше всего: обычный коровник, что с него взять? Единственной проблемой, не дававшей поначалу спокойно переносить тяготы службы, были сами коровы и телята, беспрестанно мычащие от голода и жажды, умирающие на глазах от истощения и мастита, подрывающиеся на минах в поле по пути к неведомому водопою и, самое страшное, разлагающиеся прямо на территории коровника и вокруг. Со временем и эта проблема решилась, когда местными тракторами растащили падшую скотину подальше от села, в близлежащий овраг, а ещё живую, но уже обречённую и больную просто отправили на минное поле.

Несколько коров выпросили местные жители, работавшие некогда на комплексе. Позже даже принесли на позицию Савина и группе Гроза по эмалированному ведру шашлыка. Руслан есть не стал. В горло не лезло, слёзы не давали. Сердобольный был парнишка и чересчур сентиментальный, хотя ведь и убивать приходилось ещё в четырнадцатом. Но не коров, а вооружённых людей, стреляющих в тебя. Это не в счёт.

«От людей на земле главным образом все беды. Иной человек – как сатанюка бесовская, и разве убийством такого можно остановить всё плохое, что от него может исходить? А животное какой имеет злой умысел, если само к человеку тысячи лет назад пришло на услужение и достойно всякой защиты и уважения? А мы её – на мины…» – выговорился с горечью в голосе Руслан братве, которая только что принималась за поедание той самой пожаренной на углях животины.

Но в тот день настроение у всех было приподнятое. Весна несёт тепло вместе с апрельским солнцем, уже стелются местами коврики зелёной травы, птицы поют веселее навстречу приближающемуся маю. И главное – запахло концом войны. Победным концом! Верилось охотно, хотя какая-то толика сомнений ещё ёрзала в душах солдат. Хотелось домой, к жёнам и детям, к мирной и спокойной жизни в лучшем городе на земле – Донецке…

Гур и Хома уже давно стёрли сомнения в своей мужской дружбе и прочно знали, что дальше будет только лучше. Они обязательно сделают по ещё одному детёнышу и непременно станут крёстными друг другу. А может, в будущем ещё и породнятся через дочерей и сыновей. Как же хорошо, что скоро всё это закончится! На календаре началась последняя декада апреля двадцать второго года, а вокруг бурно принимала новую весну благодатная Харьковщина. Хотелось жить по-новому и дышать полной грудью…

Глава четвёртая

Разгром

Артиллерия союзников стала работать интенсивнее. Каждую ночь раздавалась двухсторонняя пушечная канонада, но с востока били чаще и громче, а на западе больше взрывалось и ухало от прилётов. Новый порядок ночного дежурства стал привычным, а минные обстрелы со стороны укропов утром и вечером продолжались с завидной регулярностью в установленные ими часы.

Изменилось настроение и у местного населения, которое в большей своей массе с самого начала осторожно контактировало с донецкими ополченцами, однако пообвыкло и пригляделось к парням, и к нему пришло ощущение мирного и позитивного настроя бойцов вражеской, казалось бы, армии.

Мирный народ также не хотел дальнейшего кровопролития, а соседские бабульки, усевшись на скамеечках у подъездов, желали проходившим мимо солдатам с Божьей помощью вернуться по домам и к семьям живыми и здоровыми. К слову сказать, маленький жилой комплекс трёхэтажных многоквартирных домов, в которых разместились «савинцы», как-то всегда оставался вне зоны обстрелов. Мины чаще падали далеко за периметром квартала. С одной стороны, радовало наличие подобного «демилитаризованного оазиса», но с другой – настораживало и наводило на мысль, что по месту живёт и работает информатор или резидент СБУ. Вполне возможно, что и не один, а целая группа или даже семейка. В отличие от жилого массива, центральная усадьба бывшего агрокомплекса, где размещался штаб, блокпосты по окраинам и частные погреба оставались местами с самой плотной сеткой воронок, разбитых строений и прочих разрушений. Украинская артиллерия работала явно избирательно, и это принималось во внимание Савиным.

«Если придётся выбираться с боями, то лучше идти по жилому сектору. Так будет больше шансов сохранить личный состав», – заключил он однажды для себя, очень сильно сомневаясь в скором завершении военной операции.

– Почему ты так скептически относишься к тому, что уже 25 апреля укропы подпишут капитуляцию в Стамбуле? – спросил его Чалый в одном из разговоров по душам.

– Ты, брат, сед, а я, брат, сер, – с ухмылкой отвечал Сергей и продолжил: – Не знаешь ты настоящей хохляцкой натуры.

– А ты просвети. Может, и у меня сомнения возникнут.

– Ты знаешь, что у истинного хохла всегда на уме? Не знаешь? А я тебе скажу. Это непреложное и зудящее желание сделать какую-нибудь подлянку ближнему, даже если он ничего с этого не поимеет. Вот так запросто и ни за что. А ещё ты даже представить себе не можешь, какие они лгуны и хвастуны, до самой беспредельной наглости. И садизм… Когда ещё в девяностых началась вся эта украинизация Украины и Донбасса в том числе, я стал зачитываться русскими классиками, чтобы, наверное, укрепить свой иммунитет, что ли, от внешней заразы, которая вовсю тогда лезла в наши уши, глаза, души через газеты, телевизоры, радио, репродукторы, утюги и скороварки. И вот тебе слова Максима Горького, которые я запомнил накрепко: «Наиважнейшею приметою удачи хохляцкого народа есть его садистская жестокость». Увидев кровавую вакханалию и майданные скачки в конце тринадцатого и в начале четырнадцатого, я пришёл к окончательному выводу: они не только изуверы, но и безграмотные, тупые убожества. Кто-то, кажется, Чехов, писал, что дружить с хохлом нельзя, так как он самую искреннюю дружбу, которую ему предлагают, обязательно будет рассматривать как слабость.

– Но ведь я видел украинцев на Донбассе, где живу с начала пятнадцатого, и там они не такие страшные, как ты мне описываешь.

– Так ведь это не хохлы в принципе и по крови. Результат демографического мошенничества республиканского масштаба, когда взяли и обозвали русских украинцами, и вот тебе массовость титульной нации. Многие уже и забыли, что их предки некогда были Степановыми, Ивановыми, Николаевыми, а не Степанко, Иванько или Николаенко. Спасибо, кстати, дедушке Ленину, а они его памятники сносят, свиньи неблагодарные!

– Если так, то, значит, снова будет обман или ловушка? Но президент же не дурак. Наверняка всё продумал, как думаешь?

– Ага! А что же он себя за нос позволил водить с этим грёбаным Минским договорняком? Чует моё сердце, опять лоханётся ваш ВВП!

– А для тебя он не «ваш»?

– А по мне, любая власть – тёща. Лишь бы моя семья жила в достатке, дети росли под мирным небом и жена настоящим тылом была. Разве не это главное, Альберт Асфанович?

Чалый вместо ответа откашлял скопившуюся в горле слизь и, выплюнув сгусток крови, закурил. Выдержав короткую паузу, сделав всего три затяжки, затоптал окурок в землю и заключил:

– Главное, Сергей Александрович! Именно это и есть самое главное!

* * *

В тот день Чалый с группой заступал на вечернюю смену ровно в шестнадцать ноль-ноль. Валерка, как всегда, со своим пулемётом справа, – рядом. По примеру Чалого он за прошедшую неделю хорошо углубился в своём дзоте. И почему другая смена не копала? Видимо, посчитали, что о них другие позаботятся. Вон соседи тоже не стали на блиндаж дополнительную крышу накладывать, хотя вокруг всякого металлического барахла и досок навалом. Там Славочевский Дима, деликатный интеллектуал, вежливо расставил свою группу по местам, отправив Андрея Артёменко с РПГ на прямую наводку, на трассу, Сашу Нигайло и Дениса Конанчука посадил в блиндаж, где была устроена ещё одна пулемётная бойница, а сам, как галантный кавалер, остался снаружи с биноклем, несмотря на крапающие осадки.

– Галантерейный он какой-то, чересчур услужливый, – оценил Славочевского Валерка, наблюдая за происходящим в соседнем окопе с верхним укрытием, – субтильный какой-то. В общем, шляпа. Не выйдет из него командира. Как думаешь, Чалый?

Старый солдат только улыбнулся и промолчал.

Пять минут семнадцатого, и до наступления сумерек ещё есть время, как и до привычного минного обстрела оставалось не менее полутора часов. После сытного стола с борщом, который приготовила соседская толстозадая и полногрудая Наталья, хотелось спать. Предупредив пулемётчика, Чалый улёгся на дно своего укрытия, накрылся плащом-накидкой, потом легко и незаметно отключился в полное состояние покоя.

* * *

Ох уж эта Наталья! Как только «савинцы» разместились по новым квартирам, она сразу появилась на пороге комнаты командира. Вся такая тормошливая, озорная. Всё ей неймётся поиграться с молодыми парнями. Самой-то уж давно за сорок пять, но, как говорится, если женщина хочет, ты её не тормози. Соседи из гражданских поговаривали, что эта Наталья любой частокол разберёт на щепочки, но нужного мужика себе под бочок на ночь-другую по-любому затащит и уж так его «засовокупляет», что мало какой мужичок без раскорячки после неё ходит. Некоторые и по два-три дня… А может, это были досужие слухи завистливых бабулек?

Женщина она была русская, говорила по-русски «г», редко «шокала» и никогда не произносила «ихний». Откуда это чудо дивное взялось в трёх километрах от Харькова, да ещё в селе, было трудно понять, а выяснять времени недоставало. Никто её не просил готовить, но она это делала с удовольствием. Борщи были отменные, каша на солдатской тушёнке всегда подёрнута смальцем, компоты – как в детском саду. Конечно, продукты выделялись из рациона роты, а он пополнялся каждые три дня. Батальонному повару Василию, волосатый мамон которого всегда свисал над приспущенными трико с оттянутыми коленями, было как раз с руки не ездить на блокпост Савина, обстреливаемый чаще и громче других.

Были ли у Натальи когда-то семья, муж, дети? Никто не рассказывал, она молчала, но жизни в ней радовалось столько, что хватало каждому солдату от её лучезарной и озорной улыбки. Возникала ли с кем-то любовь из парней роты или штабных? Трудно сказать, но по ночам из её однокомнатной квартирки иногда слышались томные вздохи, запах терпкого табака и даже приглушённый мужской говорок. Умеют же люди скрываться от чужих глаз. А ведь бояться ей было чего. Никто не гарантировал, что союзные армии пришли навсегда, а множественные соседи-хохлы могли в дальнейшем подпортить, если не загубить жизнь этой замечательной русской бабы с шикарной толстой косой через плечо. Вот не боялась Наталья этого, и всё тут. Плевала она на соседей, и нечего глазеть на неё исподлобья. Живёт как нравится, и война ей не указ!

А бойцы её любили и в обиду не давали, даже некоторым штабным офицерам, иногда наезжавшим из Отрадного и попадавшим за обеденный стол к Савину. Не цапай! Не куплено! Наша баба! И нечего тут!

«Но кто же всё-таки курит у неё в постели по ночам? Ведь это наверняка не местный? – засыпая, задал себе вопрос Чалый и услышал, что кто-то ломится в дверь их комнаты, тарабаня кулаком барабанной дробью. – Как это у него получается так барабанить? И что это там за ударник? Стучит и стучит. Ав дверь ли это стучат и кулаком ли?»

* * *

Комки сухой земли упали на лицо Чалому, и он окончательно проснулся. Внутри окопа гудело, осыпались стенки укрепления. Он прильнул ухом к земле и явственно услышал ход гусеничной техники. Броня! Прильнул ещё раз. Броня, и не одна! Вот откуда идут – понять трудно. Вдруг он услышал крики сверху и, высунув голову из окопа, увидел, что пацаны из блиндажа повылезали из укрытия, машут руками и что-то орут.

– Ура-а-а! На-а-аши! Давай, давай, давай! – неуклюже прыгал прямо на асфальте Андрюха Артёменко с соответствующим его комплекции позывным Бомба.

Денис Конанчук вытащил из блиндажа флаг ДНР и начал его разворачивать. Саша Нигайло как старший по возрасту вёл себя весьма спокойно, но Чалому рукой показал сжатый кулак с выставленным вверх большим пальцем: мол, здорово, наши едут!

Чалый повернулся в сторону тыла и действительно увидел, что из-за угла со стороны коровника на расстоянии метров пятьсот выдвигалась пара: танк Т-80 и ТОС, который в армии России называли когда «солнцепёком», а когда «Буратино» из-за характерной формы реактивного снаряда, имеющего тонкий и острый обтекатель-детонатор, очень напоминающий нос главного героя известной сказки. Русские оружейники – вообще эстеты со здоровым и тонким чувством юмора. Самоходки – «Акация», «Гвоздика», «Пион», «Гиацинт», «Тюльпан». А баллистические ракеты – «Тополь». Не названия, а сплошной цветочный сад. Но что они делают с противником? Да просто перепахивают всё, неся панический ужас, коллапс и разрушение.

– Дима! Славочевский! – с трудом преодолевая боль в горле, хрипло вскричал Седой. – Отводи всех в укрытие! Они сейчас работать будут!

Парни, поняв серьёзность момента, не стали дожидаться повторения приказа и мигом бросились в блиндаж.

Машины остановились в ста – ста пятидесяти метрах от позиции и приступили к маневрированию, очевидно, выбирая удобную точку для стрельбы. Мгновение, другое. Началось!

Танк выдвинулся несколько дальше огнемётной системы и, не дожидаясь «коллеги», начал палить в сторону объездной вокруг Харькова. Уже были слышны гулкие хлопки взрывов танковых снарядов, как в том же направлении полетели с огоньком первые восемь реактивных «карандашей». Их полёт можно было отчётливо наблюдать сбоку, и, будь сейчас фотоаппарат, запечатлеть миг их движения не представляло бы проблемы. Не успел грохот первых выстрелов танка и «солнцепёка» приглушить радостные крики бойцов на позиции, как вновь раздалась пальба из танка и следом из системы. Ещё пакет из восьми реактивных снарядов ушёл на Харьков. Танк начал частить, выбрасывая из ствола ещё и ещё снаряды. У «солнцепёка» оставался последний пакет, который недолго заставил себя ждать, со свистящим грохотом вылетев в сопровождении шквала жёлто-красного огня. Мощнейший шум выстрелов снова накрыл и без того оглохших бойцов, которые пытались представить себе, какой ад творится за пять-шесть километров от них, на окраинах Харькова, когда на площади до сорока тысяч квадратных метров мощный огневой, испепеляющий ураган пожирает всё и вся, не оставляя никаких шансов на выживание даже мухе или муравью. Название оправдывает себя – испепеляющий всё «солнцепёк».

Чалый снова услышал восторженное ликование со стороны блиндажа. Теперь уже Славочевский наполовину вылез из окопа с широченной, глуповатой улыбкой на чумазом лице, что совсем не соответствовало статусу университетского преподавателя. Он по-дурацки подрыгивал и одновременно поднимал вверх руки, грозя своими тонкими кулачками в сторону миллионного города, где окопался враг, который так долго не отпускает донецких парней домой.

– Во дебил! Чалый, скажи этому придурку, что укрываться надо. Сейчас прилёты начнутся! – вдруг послышался крик сзади.

На Валеркином лице Чалый ликования не увидел. Тревожное беспокойство, граничащее с паническим волнением, отражалось в глазах пулемётчика, знавшего войну не первый год. Он указал рукой в сторону российского «солнцепёка», который уже закончил манёвр и вслед за танком начал очень быстрый отход в сторону коровника. Через три секунды можно было только слышать удаляющийся шум дизелей, а ещё через мгновение неожиданно наступило беззвучие…

«Вот и повеселились», – только успел подумать Чалый, как услышал до боли знакомый звук залпа гаубицы Д-30 со стороны города.

– Ложись! В укрытие! – сквозь режущую боль во всём горле выкрикнул сержант и тут же рухнул на дно окопа. – Вот тебе и «уря»! Вот тебе и «наши пришли»!

Шесть снарядов кряду накрыли участок дороги от блокпоста до поворота на коровник, упав гуртом на асфальт, на обочину, на край поля, и без того усеянного противопехотными и противотанковыми минами. Чалый вспомнил, что после залпа начинается стрельба беглым огнём, когда выстрелы исходят по мере заряжания. Скажут пять – будет тридцать прилётов, как и положено, из шести стволов одной батареи. И это, конечно, произошло, а Чалому оставалось считать, стараясь не сбиться на молитве, которую он уже читал про себя: «Аллахум-мя, атиня фид-дунья хясаня-тан, уа филь-ахырати хясанятан уа кыня азабяннар! О Аллах, вознагради нас добром в этой жизни и в вечности и упаси нас от мук ада! О Аллах, воистину, я взываю к Тебе за спасением от бессилия, и небрежности, и бездушия, и присущей пожилым немощи, и жадности, и я обращаюсь к Тебе за защитой от могильных мук, и я ходатайствую к Тебе за спасением от трудностей земной жизни и кончины!»

Всё вокруг сотрясалось и грохотало, земля ещё активнее начала осыпаться со стенок окопа, а маленькие трещины, куда и мышь не могла бы втиснуться, вдруг показались Чалому расширяющимися на глазах, словно предлагали спасение.

«Уже с десяток прилетело, и вот ещё выстрел… Летят без свиста. Значит, будут рядышком ложиться… и мы рядышком ляжем друг с другом… Не хочу умирать! Не хочу! Не имею права! О Аллах, даруй прощение моим грехам и невежеству, непомерности в моих деяниях и тому, о чём Ты сведущ лучше! О Аллах, прости мне то, что было совершено мной до этого, а также то, чего я ещё не сделал, совершённое скрытно и явно и то, о чём Ты сведущ лучше! Ты – двигающий вперёд, и Ты – отодвигающий, и Ты способен на всё!» – мысли хаотично прыгали, истерически скакали, нервно ёрзали по внутренним стенкам черепной коробки Чалого, который уже потерял счёт прилётам, сопровождаемым армагеддонским разломом почвы и сотрясанием воздуха, наполненного едко-кислым, до изжоги, пороховым дымом и палениной. Невольно чувствуешь себя крохотным муравьём, оказавшимся на барабане, по которому без устали колошматит какой-то псих и никак не хочет остановиться.

«Ба-ба-бах!» Ещё взрыв! Пошла детонирующая реакция с менее сильными хлопками. Чалому показалось, что где-то среди громыхающих фугасов как будто послышался короткий, но отчаянный человеческий вопль, но в это время он только успел сообразить, что крыша его окопа странным образом резко сдвинулась в никуда, а на спину обрушилась непомерная тяжесть. Дальше – темнота и ни-че-го…

* * *

Чего больше всего боятся люди на войне? Большинство думает, что смерти. Но смерть и на войне бывает очень разной. Как? От чего? Где? Похоронят ли тебя дома с героическими почестями или ты так и останешься лежать в зарытом танковыми гусеницами окопе либо в обвалившемся блиндаже?

Но Чалого до этого всегда беспокоило совсем другое. Первое, чего он боялся, – это остаться живым трупом, как тот мальчишка в госпитале в пятнадцатом году, не помнивший своего имени, не имевший вокруг знакомых, обитавший в одиночной палате без обеих ног и рук. Его нашли ещё в четырнадцатом, пролежавшего под завалом в окопе несколько дней без сознания, но дышавшего.

Второе, чего он не мог допустить даже в мыслях, – это плен, где ему при любом раскладе светили двадцать тоскливых лет украинской тюрьмы как иностранному наёмнику или танталовы муки бандеровской инквизиции перед банальным расстрелом на камеру. Эти твари даже мать не пожалеют, обязательно пошлют ей видео – «полюбоваться» агонией сына перед смертью.

Ещё перед отъездом из Ханжонкова Чалый познакомился с парнем, который рассказал о пережитом состоянии, когда умирал на операционном столе: «Не поверишь, но полный пофигизм ко всему, что происходило в палате, в коридоре, где рыдала жена, а дочку трясло от страха. Легко и не хотелось возвращаться. Все для тебя уже чужие и как будто совсем незнакомые люди. Ничто не болит, ничто не тревожит. Красота вокруг, поляны в цветах и какая-то благодать во всём. И вдруг ты видишь, что какой-то козёл совершает манипуляции над твоим телом, и тебе вдруг больно, страшно, и сразу свет в глаза. Это ты вернулся к жизни. Вот почему я не боюсь войны. Я видел тот свет, и там, скажу тебе честно, намного лучше, чем тут…»

Есть ли жизнь после смерти? Это никем и не доказано, и не опровергнуто, как и тезис о том, есть ли жизнь на Марсе. Но жить, чёрт побери, всё равно хочется! И жить счастливо, без болезней, нужды, в любви и радости!

«Я не хочу умирать! Братцы, раскопайте меня! Я живой! – неистово закричал, придя в себя, Чалый, тут же осознав, что окружающая темнота – это груда земли, свалившаяся сверху или сбоку, а плотная тишина оттого, что он просто оглох. – Я контужен?! Почему не слышу собственного голоса? Так меня никто не сможет услышать сверху. Значит, надо собраться с силами и встать. Непременно надо встать, чёрт побери, и попросить помощи. Боже, как же хочется пить! Полный рот земли и крови. Спина как кол и болит жёстко. Ногу напрочь свело. Больно, бл… ь! Не ной! Ну, солдат! Прикажи себе! Прикажи себе встать, сука! Ну, тварь, вставай же!»

Он собрал все силы, какие ещё мог мобилизовать и, превозмогая резкую ломоту в спине, судорогу в ноге, грозно рыча грудью и упираясь о стенки осыпающегося окопа, поднялся на колени. Земляная куча свалилась со спины, и Чалый почувствовал облегчение. Резко запрокинул голову назад и увидел серое дымящееся небо. Вокруг всё кружилось. Затылок пронзил острый прострел. Он схватился за виски, опустив голову. Оторвав ладони от висков, обнаружил на них кровь. Это из ушей. Неожиданный приступ рвоты выплеснул наружу алую жидкость с землёй, жёлтую слизь и что-то, напоминающее Натальин борщ. Блевал долго и много. Стало легче дышать. Чалый с трудом встал на подкашивающиеся ноги и попытался осмотреться вокруг своего окопа.

Ничего не слыша, он всё же почувствовал на себе взгляд справа. Обернулся. Валерка ошалело смотрел на Чалого и широко открывал рот, очевидно, пытаясь докричаться до сержанта.

«Рот открывает, а слова наружу не идут. Наверное, тоже контузило?» – пришло в голову Чалому.

Повернул голову налево… От того места, где только что был блиндаж, не осталось ничего. Точнее, оттуда поднимался густой чёрный дым, сопровождаемый жёлто-красными языками пламени. Ни накатанной крыши над укрытием, ни «сапога» рядом не было. Где-то далеко за окопами, среди множества новых дымящихся воронок, догорали клочья брезентового тента и валялась чья-то «шайтан-труба». Впереди, в нескольких метрах от блокпоста, лежала искалеченная, кровавая туша коровы, голова которой неестественным образом была вывернута к спине, а ноги застыли в позе невероятного шпагата, раскинувшись на все четыре стороны. По асфальту текла бурая жижа, смешанная со всем содержимым огромного коровьего нутра.

Валерка, пошатываясь, подтянулся к Чалому и потряс его за плечо. Тот посмотрел напарнику в глаза и увидел по их краям запёкшиеся следы тонких красных струек. Вокруг ушей была похожая картина. Пулемётчик подал Чалому правую руку, предлагая окончательно вылезти из обвалившегося окопа, а левой махнул в сторону разрушенного блиндажа.

Под сваленными в беспорядке брёвнами, присыпанные землёй и глиной, лежали три изуродованных тела, одно из которых начиналось с верхней части окровавленного бронежилета. Голова лежала метрах в трёх, на дне окопа. Это был Саша Нигайло. Денис Конанчук и Андрей Артёменко застыли с обожжёнными лицами и пробитыми бронежилетами. Ноги и руки у всех были сильно искромсаны осколками. Чалому показалось, что у Бомбы один глаз открыт. Он медленно спустился и трясущейся ладонью прикрыл его.

Снова его потревожили за руку. Чалый повернулся, полагая, что это опять Валерка, но удивился, увидев Сеню Семёнова, очевидно, пришедшего со своей группой на помощь. А Валерка, мыча и широко открывая рот, уже волок за плечи с левого края окопа Диму Славочевского, из правой ноги которого обильно сочилась кровь, а сам он материл всё подряд, даже санитарку Настю, которая была тут же и торопилась к раненому, на ходу разматывая жгут и разрывая зубами бинтовой пакет. Кто-то уже суетился вокруг разбитого блиндажа, разбирая завалы и пытаясь поднять наверх тела боевых товарищей, которым спешить уже было некуда и не к чему…

Сумерки полностью покрыли округу. Глубоко втягивая в себя дым сигареты в дрожащих пальцах, Чалый сидел на бруствере уничтоженного окопа, где уже не было тел погибших, и оцепенело смотрел в никуда. Голова гудела. Тело ломило. Руки тряслись. Слёзы текли сами собой. И было очень больно в груди от щемящей тоски и скорби по парням, с которыми и подружиться-то как следует не успел. А ведь все, кроме Артёменко, жили с Чалым в одной комнате и спали на одном лежаке. Ещё утром говорили, что скоро домой, и делились планами на мирную жизнь.

Всё. Теперь для них война действительно закончилась. Они на самом деле скоро поедут домой. Навсегда…

* * *

Чалого с Валеркой транспортировали в районную больницу в Волчанске, где после осмотра было принято решение эвакуировать сержанта в глубокий тыл, так как у него кроме сильной контузии констатировали подозрение на онкологию горла. Валерку направили в Старый Салтов, где временно разместился эвакогоспиталь. Славочевского Диму прямо от позиции увезли на скорой в Отрадное, сделав на дорожку обезболивающий укол. Осколочная рана ноги выше колена требовала срочной операции и дальнейшей передачи военным хирургам в Белгороде. Больше эти трое между собой уже не виделись.

Тем временем на позицию Савина прибыло начальство из Отрадного в лице заместителя начальника штаба полка Шамана в сопровождении Близнеца и нового комбата. Ходили, смотрели, спрашивали о настроении бойцов. Стоя у разгромленного блиндажа, где ещё были видны бурые пятна запёкшейся крови на разбросанных брёвнах и ящиках, Шаман поинтересовался, обращаясь к Савину:

– Где разбитый станковый гранатомёт? Почему не переписали всё выведенное из строя оружие? Где акты списания?

– Мне никто не ставил такую задачу, товарищ майор. Да я и не собирался это делать. Мне бы сейчас думать, как брешь залатать. Шесть минусов сразу за час.

– Доложите расход личного состава.

– По списку на утро было во взводе всего тридцать семь человек, из них четыре – на коровнике, двадцать четыре – на данном участке, девять человек – на различных местах при штабе. Сейчас имеем троих «двухсотых», троих «трёхсотых», которые уже не вернутся. Необходимо подкрепление на первый блокпост людьми и оружием.

Шаман, не оборачиваясь к Близнецу, приказал:

– Из штаба сюда поставишь шесть человек, на коровник переведи ещё двоих. Укрепи вторую линию обороны и заведи туда ночную смену, оставь здесь только «глаза». Из Отрадного к вечеру привезут один АГС и с десяток РПГ-7. Но всё покалеченное собрать, составить акт списания и отправить обратным рейсом в штаб полка. Повторять не надо?

– Так точно. Никак нет. Будет исполнено.

Саве было смешно наблюдать, как сам российский подполковник под козырёк рапортует майору ДНР, который к тому же намного ниже его ростом. Субординация, она ведь по должностям строится, а не по звёздам на погонах. Такова реальность фронтовой иерархии, когда, бывало, рядовой командовал офицерами и старшим прапорщиком. Сергей вспомнил про Чалого и не заметил, как на лице появилась улыбка. На это обратил внимание Шаман:

– Чего веселишься, Савин? Что смешного я сказал?

Сергей не сразу понял, что обращаются к нему, но быстро вышел из раздумий и ответил:

– Да вспомнил одного хорошего человека, который давеча предлагал то же самое товарищу комбату.

– А где он, этот твой товарищ?

– «Трёхсотый». Увезли уже. Но комбат так и сделал. Хотя думаю, что нам теперь вообще надо бы заново окапываться, и очень глубоко. Неплохо бы экскаватор какой и плит бетонных штук пять из коровника перетащить. Реальный дот построили бы.

– Отставить, старлей. Это уже лишнее. Нам тут недельку продержаться. Потом будем двигаться.

– Вперёд?

– Тебе какая разница? Я и так много наговорил. Кстати, а про кого это ты мне сейчас говорил? Ну, «трёхсотый»?

– Сержант Чалый.

– Так он здесь окопался? Вот шельма! А я его на элеваторе думал искать. Он же приказом командира полка там начкаром был поставлен. Россияне очень хвалили, просили к медали «За боевые заслуги» представить.

Снял кепку, достал из загиба сигарету, закурил.

– И кто его оттуда снял без нашего ведома? Кто, я спрашиваю? – спросил наконец Шаман и тут же посмотрел буравящим взглядом в лицо Близнецу.

Тот понял, что сейчас может получить новую словесную оплеуху от старшего по должности, но младшего по званию, и постарался сгладить свой ляп:

– Товарищ майор, я и сам нуждаюсь в квалифицированных воинах, вот и решил, что он тут пользы больше принесёт. Как видите, оказался прав.

– Ладно. Считай, что отмазался. Напиши представление на награждение всех шестерых сегодняшних и тех, кого ранило и убило с самого начала твоего стояния здесь.

– Есть! Будет исполнено! – снова козырнул Близнец.

Шаман попрощался со всеми, приложив руку к козырьку кепки, но руку для пожатия протянул только Саве.

* * *

Прибыли люди со штабных. Вернулся Могила, которого за неделю до трагедии с парнями в блиндаже отправляли в медсанчасть – провериться на предмет его чахоточного кашля. Велели ожидать результатов анализов на передке. Если убьют, то и лечить не придётся. А если заразит кого, то их тоже могут приложить до полного абзаца…

Вместо Славочевского никого назначать не стали, так втроём и решили командовать. Просто Сергей сам взялся за отделение и сам же начал ходить на дежурства в окопы.

Трагедия в блиндаже на фоне растущих слухов о скором конце операции посеяла боязливые настроения и нерешительные колебания в личном составе. Понятно: скоро домой, а тут можно и в ящик сыграть. Первым сорвался Андрей Кибало, открыто отказавшийся идти на смену на бывшую точку Чалого. Даже напоминание, что Чалый, уезжая, лично ему передал свой бронежилет как талисман, не подействовало. Сава приказал Андрею двигаться на укрепление группы Гроза в коровнике. Виталик Семионенко не проявлял робости и считался достаточно весёлым бойцом, не унывавшим никогда и ни при каких обстоятельствах. Савину не хотелось с ним расставаться, но желание действительно укрепить Гроза не только оружием, но и реальной боевой единицей привело к решению отправить вместе с Кибало и Виталика с двумя гранатомётами в придачу.

Близилось 25 апреля, которое каждый ждал как некую великую дату разрешения всего конфликта. Весна. Домой. Скоро лето.

Утренние и вечерние обстрелы дня за два до ожидаемой даты были прекращены. А почему бы и нет, если капитуляция на носу? Русская артиллерия также молчала. Дошли слухи, что по трассе мимо Шестакова на Отрадное и далее на Белгород прошла очень большая колонна российских танков и артиллерии то ли из-под Киева, то ли из-под Сум, то ли из-под Чернигова… Кто-то слышал, что в сторону Изюма выдвинулся ещё один полк мобилизационного резерва из Донбасса, который держал Харьков с южной стороны. О возможных телодвижениях в родном полку ничего не было слышно. Слухи и предположения, которые каждый пытался истолковать, как бы там ни было, обязательно в пользу возвращения хотя бы на территорию ДНР или ЛИР. А как иначе? Нам ведь в республиках ещё ой какую зачистку от всякой нечисти придётся делать…

– Командир, вижу движение от города прямо к нам! – прокричал Женя Сергий в «тапик». – Прошу подкрепления…

– Какое движение?

– Чи танки, чи самоходки… Много и громко!

– К бою! Выходим на поддержку! – Сава бросил трубку и скомандовал: – Все к бою! Дежурным останется Семиволос. Звони в штаб и поднимай ГБР. Скажи, что движение техники со стороны Харькова на первый блокпост.

Когда добежали, увидели, как у оторванного во время последнего обстрела шлагбаума уже стоит зелёный уазик, накрытый камуфляжной сеткой. В распахнутую водительскую дверь курит солдат, а перед машиной разминает ноги старший группы. Позади к блокпосту стягивалась сама колонна, состоявшая из трёх самоходных артиллерийских орудий разного калибра, топливозаправщика на ЗИЛе и «Урала».

Сава представился. Попросил документы. Спросил, кто такие, откуда и куда путь держат.

Подполковник не старше сорока, изрядно испещрённый глубокими морщинами, но с ясным, молодым взором представился начальником штаба артиллерийской бригады, выходящей с южной территории Харьковской области. С ним следовала сборная батарея самоходного артдивизиона. Прошли через Ольховку полями по просёлочным дорогам. По пути вышли на группу российских разведчиков, которые попросили доставить к границе девять тел наших бойцов, погибших больше десяти дней назад в районе объездной. Савин попросил осмотреть трупы. Астахов Артём, стоявший рядом, узнал в двух из них десантников из диверсионной группы, заезжавшей к ним по пути в сторону Харькова.

– А командир их тут есть? – спросил Артём. – Я помню этих ребят. Там капитан был бравый. Он с нашим комбатом покусался. Говорил, чтобы мы уходили подальше отсюда. Мы ещё бой их слышали позже. Недолго шёл. Видать, сразу их накрыли.

– Те парни сказали, что командир подорвался гранатой и везти уже нечего. Похоронили. Место отметили и на карту занесли. Обещали вернуться.

– Когда?

– Позже. Когда победим, наверное… А сами они лесополосой ушли. Мы им предлагали, но те отказались. Задание, видать, ещё какое.

– Так их всего десять и было. Эти-то откуда? – задал вопрос Сава.

– Эх, брат, вроде офицер, а вопросы задаёшь обывательские. Ну, давай! – Протянул руку подполковник, крепко пожал и вдруг добавил: – А капитан-то прав был. Может, и вы с нами? Сзади никого больше нет. Мы и сами чудом вышли.

– У нас своё командование. У них голова пусть болит.

– Смотри, пока у них болит, как бы у тебя не слетела. Но будем надеяться, что всё обойдётся. Держи краба! – И снова пожал руку.

Колонна, грозно ревя моторами и маневрируя между воронок, двинулась дальше, оставляя позади едкий, смрадный дым, выходящий из-под машин.

Савин глянул на часы и нажал кнопку справа на циферблате. Высветилась дата: 25.04.2022.

«Сегодня же в Турции капитуляцию подписывать должны…» – вспомнил Сергей, но в голове всё настойчивее повторялись слова подполковника-артиллериста с предложением уехать на их броне.

* * *

День надежды на скорый конец войны прошёл, не принеся никаких новостей. Обыденно и без активности ВСУ прошли ещё два дня. Со стороны Харькова больше движения не было. Российские войска уходили восточнее. Артиллерийские дуэли стихли окончательно. Ни утренних, ни вечерних минных «приветов» от укропов не было…

В двенадцать ночи на «тапик» Савину сообщили приказ: «Поднять всех и занять оборону в двух линиях. Приготовить всё имеющееся оружие к бою, включая резервные гранатомёты и оставшиеся запасы противопехотных гранат». Он глянул на часы: 28.04.2022.

Гроз с поста в коровнике сообщил, что бойцы слышали отдалённый рокот двигателей, но позже шум исчез.

В штабе началась суматоха группы быстрого реагирования, выполнявшей, по сути, задачу по охране командования батальона. На поддержку блокпостов с их стороны рассчитывать не приходилось.

Обе линии обороны, по правому и левому флангам, заняли быстро, молча продвигаясь по лабиринтам траншей, приводя в готовность боезапасы и заряжая каждый свой гранатомёт, пулемёт или просто автомат. Никакой тревожной сумятицы. Всё чётко, ровно, как неделями отлаженный механизм, где каждый винтик на своём месте, без суеты и лишних дёрганий парни становились по своим привычным местам для того, чтобы, быть может, принять свой последний и решительный…

Рассеялись как дым иллюзии о приближающейся победе и мечты о скором возвращении домой. Вокруг ночь, впереди враг, позади жизнь, под ногами окопная осыпь земли, оружие в руках, пот на ладонях, хаос бегающих в разные стороны мыслей в голове. И ожидание, сосредоточенное и бесконечное ожидание неизвестного…

Командиры разделились. Сеня Семёнов возглавил левый фланг, где так и не успели восстановить разбомблённый блиндаж. Артём Астахов отправился поднимать боевой дух на противоположном участке, где перед позицией лежало поле, а через пятьсот метров прямо растянулась густая лесопосадка длиной с километр. Сергей Савин руководил всей второй линией и координировал действия по обороне со штабом батальона.

* * *

– А м-месяц-то с-совсем уже закрылся. Ещё пару дней – и насступит темень, – сказал, заикаясь, Лёха Лексус Серёге Мэтру, стоявшему, как всегда, рядом и сосредоточенно смотрящему в темноту впереди лежащего поля.

– Дай так ни хрена не видать. Так нам и не дали тепловизоры и всякие там ночники, – не отрывая глаз от поля, ответил Мэтр.

– Серый, я тебя всё с-спросить хотел: п-почему ты т-такой позывной себе взял?

– Так я в «Донецкстандартметрологии» работаю. Слыхал про такой научно-производственный центр?

– Так ты учёный?

– С чего ты взял? Это название такое, а работают там не только учёные. Я вот просто инженер и проверяю всякие счётчики замера воды на водоканале, чтобы их вовремя менять и ремонтировать.

– Наверное, много п-п-получал?

– Не всё деньгами меряется, но я не жаловался. А ты чем на гражданке занимался? Машинами торговал?

– С чего ты в-вз-зял? – спросил Лёха, продолжая заикаться.

– Так позывной такой, как у машины…

– Меня з-зовут Алексей, а фамилия Суслов. Вот и думай, г-голова.

Подошёл Астахов. Коснулся плеча Серёги Мэтра и тихим голосом предупредил:

– Внимательно гляди справа. Там заброшенные старые сады. Густые, и «зелёнка» уже пошла листочками. Так что сам знаешь, как поступить. С той стороны никаких наших быть не может. Только чужие. Это по «тапику» из штаба передали только что.

– Понял, командир, – так же тихо отвечал Сергей, – будем смотреть в оба.

Лексус поинтересовался временем. Астахов на вопрос ответил вопросом:

– А какая разница, братан? Нас никто менять не будет. Сегодня смена бессрочная, если не последняя, – мрачно закончил Артём и быстро двинулся в обратную сторону.

– Вот ч-чёрт! П-п-пришёл и ж-жути нагнал, – расстроился Лексус. – Т-тут не знаешь, как страх унять, а он нам про п-п-последнюю смену говорит.

– Успокойся, Лёха, и давай помолчим. Если не увидим, то, может, услышим что-нибудь?

* * *

Бомбалелло стоял у входа на бывшей проходной коровьего хозяйства, когда услышал отдалённый, даже еле слышный рокот дизельного двигателя.

– Руслан, я что-то слышу там, в темноте, – с волнением в голосе обратился он к Грозу.

– Надо в штаб сообщить, – ответил командир поста и потянулся к «тапику».

– Чего паникуешь зря? – прозвучал грубый ответ дежурного. – Вся область российскими разведгруппами кишит, а ты тут кипежуешь и спать не даёшь.

– Да пошёл ты! – нахамил в свою очередь Гроз, когда уже положил трубку на аппарат вызова, и бросил Андрею Кибало: – Говорит, что это россияне ездят. Пойди разбери их…

– Чё, больше не докладывать?

– Да говорю тебе: пусть идут на три буквы!

Проснулся Хома. Заёрзал под спальным мешком Гур. Викинг вышел во двор по нужде и мигом забежал обратно. Бросился к автомату и коротко бросил Грозу:

– Чего сидишь? Звони в штаб! Там много голосов за забором. Там! – выговорил Николай и выкинул руку в сторону высоких бетонных ограждений.

В это мгновение все услышали взрывы со стороны са-винской позиции. Били 120-ми минами, много и часто. Это было похоже на последний обстрел, и сомнений не оставалось, что заварушка будет серьёзной.

Без излишней команды парни бросились каждый к своему месту согласно расписанным точкам, и тут же произошёл мощный разрыв прямо за внешней стенкой, обложенной мешками. Взрывная волна буквально ухнула внутрь помещения, снеся в противоположный угол Андрея Кибало с гранатомётом и Викинга, не успевшего даже пристроить оружие в бойнице. На них упали разодранные мешки, засыпав парней земельно-глиняной смесью.

Гроз подскочил к образовавшейся бреши в стене и открыл беспорядочный огонь очередью в ночную мглу. Патроны кончились, но за ним уже пристроился на колено Семионенко, тут же поддержавший товарища, пока тот начал перезаряжать автомат.

Хома, взяв заряженный гранатомёт, бросился в смежную комнату, и бойцы услышали через миг мощный детонирующий выстрел и увидели, как укладываются назад огромные транспортные ворота коровника.

Гроз снова начал стрелять, когда Виталик Семен вернулся внутрь в поисках гранат. В дальнем углу, среди сваленных мешков и матрасов, сквозь густую стену медленно оседающей пыли и повалившего с улицы дыма он вдруг разглядел сжавшегося и накрывшегося спальным мешком Витю Гурова.

– Ты чё тут делаешь? Там пацаны бьются! Вставай! Гранаты потащим! – орал во всё горло Семионенко, тормоша оцепеневшего от страха Гура.

Тут подбежал Андрей Хоменко и, толкнув в спину Виталика, крикнул прямо в ухо:

– Брат, нам хана! Забирай этого, и валите отсюда, пока целы! Мы сами разберёмся!

– Ты чё, охренел?! Я так не могу! – крикнул в ответ Семен.

Хома отодвинул за плечо Виталика и обратился уже к Гурову:

– Витёк, без обид! Уходи и дойди до моих. Скажи жене, как всё было, – он обнял друга одной рукой и, резко подскочив, скрылся в дыму комнаты, откуда только что вёл огонь из РПГ.

Гроз успел отойти в смежную комнату и начал перезаряжать автомат, как за спиной снова оказался Виталий Семионенко.

– Кто приказал уходить, Руслан? Ты? – громко спросил он и тут же открыл огонь в ту самую непроглядную темноту, откуда пока не последовало ни одного автоматного выстрела, но были видны движения теней.

– Ты уводи пацанов. Всех. А я с Хомой останусь. Так нам легче будет выбраться. Пока не стреляют из автоматов, валите в дальний коридор. Он выведет через всё здание на дорогу до площади перед штабом. Заодно проверишь, нет ли окружения, и к нашим прорвётесь.

Не успел Руслан отдать последние распоряжения, как новая ударная волна влетела в помещение, и огонь охватил вход, всё ещё заваленный снизу мешками. Страшнейший грохот поглотил последние слова Гроза, и густейший смог смеси цементной пыли и порохового дыма накрыл всё беспросветной мглой…

* * *

На передней позиции первый удар пришёлся по ещё не восстановленному блиндажу, и сразу стало понятно, что укропы работают по уже давно отработанным целям. После первой волны из десяти прилётов 120-миллиметровых мин Сава скомандовал срочную эвакуацию с передовой линии окопов на вторую.

В темноте было сложно посчитать людей, но и так стало понятно, что личный состав поредел на трёх-четырёх человек.

– Серёга, – обратился к Саве Сеня Семёнов, успевший запыхаться, переползая из одной траншеи в другую, – следующий прилёт нас разнесёт, и оборону держать будет некому. Погибли Бесфамильный и Александров. Никитенко очень тяжёлый. Не вытащить парня. Что думаешь делать?

– Думаю, надо нам занимать оборону вокруг квартала трёхэтажек. Они по ним бить не будут, а мы тем временем подтянемся к штабу.

– Думаешь, нас окружают?

– А ты не слышишь, что творится в коровнике? Это, между прочим, наши тыловые ворота в сторону Отрадного. Если там бой – значит, мы в жопе.

На одной из крыш коровника полыхало пламя. С двух сторон слышались взрывы и автоматные очереди. В сторону посёлка ошалело неслось несколько бурёнок, одна из которых сначала заваливалась набок, а потом просто рухнула на подкосившихся ногах.

– Срочно покинуть линию обороны и тремя группами марш к первым трёхэтажкам! – резко скомандовал Сава и тут же, постаравшись взять себя в руки, уточнил: – Семёнов, ведёшь своих пацанов к дому вдоль дороги. Астахов, перекрываешь со своими подход со стороны старых садов. Остальные, за мной к первому дому!

Группы разделились и стали спешно покидать второй окоп. В это же время на передовую позицию уже заезжал украинский БМП-1, одновременно расстреливая путь перед собой из крупнокалиберного пулемёта. Пригнувшись и выставив автоматы вперёд, за бронёй осторожно двигалась пехота противника, которая вела беспорядочный огонь, поливая перед собой очередями остатки зарослей, отдельные кусты, бугорки и выступы. Чтобы не оставить шансов случайно выжившим, кто-то из наступавших бросил гранату в первый окоп.

Началось движение и со стороны заброшенных садов. Разламывая ветвистые старые яблони, подминая гусеницами густые заросли сирени, с правого фланга, грозно рыча двигателем, выполз Т-72 с десантом и флагом на броне. Было ещё не так светло, но Астахов с парнями поняли, что это не российский триколор.

– Гарбуз, – Артём взял бойца под локоть и, смотря прямо в глаза, тихо обратился: – Саша, очень тебя прошу остаться и, когда мы отойдём к сарайчикам метрах в ста отсюда, сделать этой бандуре фейерверк. Я тебя очень прошу, брат!

Александр молча перехватил из рук Астахова уже заряженный РПГ-7, закинул автомат за спину, обнял командира, не сказав ни слова, круто развернулся и исчез в темноте.

Что должен чувствовать командир, когда посылает подчинённого на смерть? Что должен ощущать в душе человечный командир, а не начальник из семейства «ать-два левой» с отсутствующими сердцем и состраданием? Но идёт война, и нет другого выбора, как именно сейчас поставить на самый страшный и ответственный участок боя того, кто выполнит приказ, заранее зная, что он погибнет. И здесь не может быть обид и пререканий: «Почему я, а не он?», «Ты хочешь от меня избавиться!», «А чего ты сам не сделаешь?». Настоящий командир знает, кому поручить дело. Настоящий командир верит в тебя и доверяет жизни товарищей. И вот тогда это уже не просто приказ идти умирать. Это доверие, за которым стоят подразделение, коллектив, пацаны, братья… А за братьев и голову сложить необидно.

Думал ли так Саша Гарбуз, когда ушёл во мглу ночи, сопровождаемую вспышками взрывов, пушечной стрельбой и освещаемую длинными полосами трассеров, рассеивавших смерть по всей округе?

Он не сказал ни слова, а когда отряд Астахова начал занимать оборону на подступах к трёхэтажному микрорайону, Саша произвёл первый выстрел из гранатомёта, зайдя в тыл танку и ударив прямо в расположение топливных баков. Машина загорелась, а десант разметало взрывной волной. Мгновение – и снова удар из РПГ, теперь уже под башню сбоку. Тяжёлая махина закрутилась вокруг своей оси, словно пытаясь скинуть огненный плед, но огонь уже начал охватывать танк целиком. В конце концов экипаж принял единственно верное решение: срочно покинуть поле боя, пока пламя не добралось до отсеков. Танк ретировался туда, откуда и появился.

Тем временем остатки десанта, придя в себя, приступили к наступлению на вторую линию обороны, ещё не зная, что в окопах уже никого нет, но сюрпризы подготовлены и ждут своей очереди…

* * *

Семёнов вывел людей к первому дому вдоль дороги, когда на них неслись взъярённые страхом громыхающего боя парнокопытные рогатые создания. Коровы чудом никого не задели и скрылись где-то внутри квартала, между жилыми домами и сарайчиками. Не успели отдышаться, как со стороны разрушенного блокпоста в сторону коровника вылетела боевая машина пехоты, сделавшая пушечный выстрел в сторону коровника и продолжавшая расстреливать придорожную «зелёнку» из пулемёта. Пехотинцы, на шевронах которых уже можно было различить жёлто-голубые цвета, осторожно, перебежками и в полусогнутом положении продвигались в сторону второго поста, где ещё продолжалась стрельба между группой Гроза и укропами. Они шли мимо залёгших в придорожной канаве Василия Тутова и Миши Ковальчука.

Не дожидаясь команды, парни одновременно встали в полный рост и длинными очередями принялись крошить застигнутых врасплох украинских солдат. Расстреляв из двух магазинов пятерых, бойцы скрылись в канаве и ползком переместились ближе к отряду Семёнова. В это время БМП неожиданно остановилась. Видимо, экипаж понял, что остался без внешнего прикрытия, и решил отработать возможные очаги засады внутри квартала. Машина резко дёрнулась и двинулась влево сквозь маленькую аллею, прямо на штакетник придворового участка, как тут же раздался мощный взрыв, приподнявший БМП на пару метров и с грохотом уронивший её на правый бок. В соседних домах со звоном вылетели стёкла и отвалилась штукатурка. Кто-то из семёновских парней мгновенно сориентировался и буквально в упор всадил в распахнутый люк башни пулемётную очередь, а однополчанин Дорошилова Славик, подбежав ближе, подбросил внутрь РГД. Сквозь негромкий хлопок послышался короткий стон, но на этом всё и закончилось.

– Я и не знал, что там мина заложена, – удивлённо высказался Ювелир, почёсывая взлохмаченную бороду. – Я же туда каждый раз по-большому хожу. Вот пронесло так пронесло…

* * *

Сава уже успел связаться со штабом и получил исчерпывающие указания: держаться насмерть, пока русская арта не даст прикурить. Оставлять окопы запрещено под угрозой расстрела!

– Да расстреливай, на х… й, урод грёбаный, как-нибудь без паркетных генералов обойдёмся! – выкрикнул в трубку лейтенант и швырнул её о стену.

Справа и слева от дома, где располагался штаб Савина, творилось несусветное громыхание, сотрясавшее стены дома. С каждым разрывом детонировало и стряхивало побелку с потолка.

Сава запретил личному составу входить в квартиры, дабы не растянуть отход по времени. Начнутся сборы всякого скарба, а потом двигайся как навьюченные верблюды из бродячего цирка.

Лейтенант уже распахнул дверь на выход, как в комнату буквально влетела соседка Наталья. Она была в одной ночной рубашке, на босу ногу, а растрёпанная коса покрывала высоко вздымающуюся грудь. Испуг и волнение на разрумянившемся лице только пуще красили её и без того привлекательную внешность.

– Быстро бери документы, деньги, надень всё, что сможешь, на себя – и пять минут тебе на сборы! – резко скомандовал Сава, на задавая лишних вопросов.

Молодая женщина будто только и ждала подобного указания и мигом метнулась внутрь своей комнаты, на ходу разбрасывая всякое коридорное барахло. Только успел Сава выйти на улицу, где уже стояли готовые к бою солдаты, как сзади на него буквально наскочила Наталья с баулом связанных в большой платок вещей.

– Ох, как ты быстро! – обрадовался Сава и тут же приказал Егорке подхватить вещи женщины и отвечать за сохранность её жизни и здоровья до выхода из возможного окружения.

– Командир, а я спросить хочу, – тяжело дыша от быстрой ходьбы и свалившегося ночного хлопотного сумбура, обратилась Наталья к лейтенанту. – Ты Мишу Ковальчука куда послал? Он хоть жив ещё?

– Жив твой Мишка. Вон там, за домом, уже что-то подожгли. Ну ты, мать, даёшь! Тут самой спасаться надо, а ты про хахаля вспомнила.

– Ой! Не поймёшь ты, Серёжа, бабскую натуру. А за весточку добрую спасибо. Может, ещё и свидимся с ним, как думаешь?

– Беги уже, дура! Егорка, веди её к штабу, пока не перекрыли!

Сава быстро глянул на часы. Они показывали десять минут пятого.

«Вот и утро наступило», – проговорил про себя Сава и уже вслух громко приказал:

– Занять круговую оборону по периметру двора!

Люди рассредоточились за деревьями, сарайчиками и в подъездах двух домов, стоявших друг к друг под прямым углом. Справа послышалась приближавшаяся автоматная многоствольная беспорядочная стрельба. Так отходила группа Астахова. Не бежала, а именно отходила, ведя плотный огонь из АК и ПКМ. Вскоре Артём завёл своих людей во двор, где уже держала оборону группа Савина. Кое-кто попытался броситься к подъезду в надежде вынести какие-то оставшиеся вещи, но Сава резко остановил попытку:

– Стоять! Всем занять оборону! Про вещи забыть!

В этот миг раздался колоссальный гром, сотрясший чуть ли не весь двор.

– По штабу ударили! – поделился догадкой Астахов. – Неужели окружили, гады?!

К собравшимся во дворе бойцам Астахова и Савина начали подтягиваться «семёновцы». Сеня замыкал своих парней, методично на счёт «тридцать два» отстреливаясь из автомата в направлении оставленной позиции.

– Двигаемся в сторону штаба! – закричал Сава. – Уходим между сараев, вдоль оврага! Прикрывают Астахов, Мэтр, Лексус и Могила.

Семёнов быстро сориентировался и возглавил отход цепочкой по одному по заранее установленному маршруту. Астахов вывел двух гранатомётчиков на угол дома и тут же наткнулся на запыхавшегося, в разорванной крутке и с окровавленным лицом Сашу Гарбуза.

– Жив! Ну ты даёшь, Саня! Бля буду, но Героя тебе выхлопочу! – радостно вскричал Артём и принялся обнимать солдата.

Только обняв Сашу, Астахов почувствовал липкую влагу на ладонях. Спина бойца сочилась кровью в нескольких местах.

– Кажись, осколками посекло, командир, – сказал Гарбуз, опустил голову и, пошатываясь, направился в сторону уходящей группы.

Астахов приказал Лексусу помочь раненому, а сам выхватил гранатомёт из рук Лёхи и остался с Мэтром и Могилой прикрывать отход остатков уже совсем не усиленного взвода лейтенанта Савина.

«Хватит с меня одного полуживого бойца. Лучше уж сам повоюю», – заключил про себя сержант…

* * *

Семионенко, тряся головой и зажимая пальцами ноздри, пытался вытравить воздушную пробку из ушей и как-то восстановить слух, потерянный после мозголомного взрыва, накрывшего всё помещение поста, где были забаррикадированы шестеро солдат. Пыль ещё не совсем осела, но позволила Виталику отчётливо разглядеть обстановку.

Перед ним всё ещё сидел Витя Гуров, весь покрытый извёсткой и какой-то мукообразной смесью. Глаза его, смотревшие мимо Семионенко, выражали не просто страх, а настоящий панический ужас. Гура колотило в приступе трясучего мандража. Зубы неровно, но часто стучали, как у замёрзшего человека. Голос выдавал слова, едва понятные по смыслу, да и понимать их Виталию было некогда. Его-то голова уж точно начала понимать, что надо делать ноги, и чем быстрее, тем полезнее для жизни. Оставалось осмотреться и понять, кто жив из состава поста, а кто – уже нет.

Спина Гроза была завалена грудой кирпича и щебня, голову покрывала каска, а правая рука, выкинутая вперёд, всё ещё сжимала автомат. Из дверного проёма дальней комнаты, где была позиция Андрея Хоменко, валил густой дымарь. Виталий обнаружил лежащего на спине Хому в полуобморочном состоянии, но живого и способного слабо говорить.

– Семен, прошу тебя, уведи Гура отсюда. Пусть хоть он живым из нас двоих вернётся. Скажи ему, что я не в обиде. Он поймёт. – Андрею было трудно произносить слова потрескавшимися губами, тяжело выдавливая фразы высохшим горлом.

Виталий крепко сжал ладонь товарища, уткнувшись головой в его плечо. Он не мог показать слабость и, резко встав на ноги, вытер внешней стороной ладони внезапно выступившие слёзы, развернулся кругом и вышел из комнаты.

Послышались голоса во дворе. Говорили не на русском и даже не на украинском.

«Поляки! – осенило Семена. – Добрались-таки, шпеки сраные!» Ощупал разгрузку. Оставалась одна эргэдэш-ка в кармашке. Искать ящик с боезапасом нет времени. Гура придётся ещё подталкивать, если не тащить на себе. Бросить гранату, конечно, можно, но эти гады тут же откроют огонь, а ещё Кибало с Колей надо отыскать.

Виталий вдоль стены, стараясь не выдать себя неосторожным движением, подкрался к углу, откуда уже открывался широкий вид на прилегающий двор. Внешняя стена бывшей проходной была полностью разнесена в результате последнего попадания из украинского гранатомёта. За углом послышались многоголосый смех и какие-то непонятные фразы, среди которых он смог понять только заданный вопрос: «Русский солдат жить хочет?».

«Кому это он?» – спросил себя Семен, лёг на пол и высунул голову из-за угла чуть выше уровня плинтуса…

* * *

Астахов расставил Мэтра и Могилу на расстоянии пяти метров друг от друга за ещё не разрушенными сарайчиками сбоку от жилого дома, за углом которого разместился сам. Зарядов было всего по одному на каждого, поэтому после выстрела и Серёга, и Витёк Истомин должны были рвать с места в сторону штаба во всю прыть и желательно без оглядки. Конечно, не мешало бы до этого попасть во что-нибудь двигающееся и стреляющее. На худой конец – жахнуть по пехоте своими осколочно-фугасными «морковками».

И здесь укропы не дали передохнуть, выведя из того же места, куда исчез подожжённый Гарбузом танк, ещё одну БМП с пехотой на броне. У Мэтра нервы оказались не настолько стальные, и он лупанул из своего «арбалета» по вражескому «панцирному коню», едва тот высунул своё «оседланное туловище» из кустов. Снаряд, лишь наконечником задев острый уголок борта, взорвался и разметал пехоту по земле. Тут уже Истомин, обладавший более спокойным нравом и стойкостью духа, заправил свой снаряд прямо в бок, вызвав нескрываемый восторг Астахова одновременно с резким воспламенением машины. Попасть по уже стоящей цели Артёму не составило бы труда, но ему показалось, что три снаряда в одну уже дырявую «консервную банку» будет жирно, и он направил свой выстрел в гущу кустарника, где наверняка кучковались бандеровцы с жёлто-голубыми шевронами…

Уже пустую трубу Артём с маху долбанул по бетонному столбу уличного фонаря. Гранатомёт немного покорёжило и чуть погнуло, но к боевому применению он стал непригоден. Быстро сделав то же самое с брошенным оружием двоих товарищей, Астахов мгновенно метнулся между сарайчиков, по которым уже началась хаотичная, но густая автоматная стрельба…

* * *

Савин и Семёнов вывели бойцов через заброшенный и превратившийся в поселковую помойку овраг в тыльную часть некогда центрального правления агрокомплекса, где штабные уже вели стрелковый бой с прорвавшимся противником. Подожжённый «семёновцами» БМП, очевидно, должен был прийти на помощь украинскому отряду, работавшему по штабу, но вышло не по плану…

– А где Семиволос? – вдруг спросил Савин Сеню Семёнова, когда осмотрел личный состав, вышедший к улице, что вела к штабу. – Он разве не с тобой был?

– Был со мной, но в суматохе я как-то не разглядел.

– Так он в подъезд пошёл, в котором у него вещи оставались, – вставил Валерка Дорошилов. – Я видел, как он вошёл, а потом мы уже спешно побежали сюда.

– Ну всё! Если не вышел, то возьмут в плен. – Сава был взволнован не на шутку.

– Будет смешно, если он опять спать уложится. С него станется, – усмехнулся Сеня и добавил: – Да брось ты, Серёга. Сам дурак, если попёрся. Нам вперёд идти надо.

– Не возьмут его в плен. У него СВД на руках, а снайперов – сразу в расход.

– Это ещё хорошо, если сразу, – снова вступил Дорошилов. – Могут и помучить сначала.

– Эх! – махнул рукой лейтенант Савин. – Дурнем был, дурнем и погибнет.

Штаб уже был метрах в ста. Там активно отстреливались из автоматов, слышалась и пулемётная очередь. Была возможность проникнуть в здание, где закрепились штабные и группа быстрого реагирования, но Савин решил ударить с фланга по наступавшим укропам. Для начала использовали два оставшихся заряда РПГ. В это время Астахов нагнал Мэтра и Могилу, подошедших к отряду Савина – Семёнова чуть раньше.

– Дай трубу Могиле, – обратился он к Блондину, готовившему заряд к своему гранатомёту. – У него хорошо получается поджигать «консервы».

Савин одобрительно кивнул Блондину, и тот с нескрываемым облегчением вручил свою ручную артиллерию Истомину. Витя, всё ещё находясь в эйфории фурора от первого в жизни точного попадания в бронированную машину с людьми, с охотой схватил трубу, вставил «морковку» с зарядом в ствол и сразу выдвинулся к углу здания, за которым, предположительно, скопились наступавшие. Судя по шуму и интенсивности стрельбы, сомнений почти не оставалось.

Вслед за выстрелом из гранатомёта Савин выскочил из-за угла и с криком «Вали хохлов!» открыл огонь длинными очередями по направлению предполагаемого противника. За ним не мешкая бросился Семёнов, сопровождая свою очередь словами «Получите, суки грёбаные, донбасского огонька!». Дальше уже остальные, стараясь не задеть своих, открыли бешеный ураган огня из автоматов. Все кричали «Ура!».

Спонтанный прорыв группы позволил отбросить укропов, оставшихся на тот момент без брони, вглубь посёлка, где уже не слышалось стрельбы…

* * *

Даже со спины легко было узнать Викинга, стоявшего на коленях, с заведёнными назад руками. Голова его, покрытая полностью вязаной шапкой, была низко опущена. Рядом, лицом вниз, без шевелений, лежал Андрюха Кибало, руки которого были уже стянуты за спиной наручниками.

Не составило труда догадаться, как эти двое оказались в таком незавидном положении. Они остались лежать, отброшенные взрывной волной, буквально у бывшей проходной, куда, очевидно, и сунулись укропы сразу после разрушения укреплённой огневой точки. Взять контуженных бойцов, неспособных не только сопротивляться, но и ориентироваться в пространстве, – не проблема.

Виталий осторожно, стараясь не выдать себя, ретировался назад и, не поднимаясь в полный рост, пробрался к Вите Гурову, продолжавшему оставаться в полной прострации.

– Надо уходить, Витёк, – прошептал на ухо Гуру Семионенко. – Тут нам хана.

– Я боюсь двигаться, – наконец сказал ослабевшим голосом Гуров и попытался оттолкнуть товарища, за что тут же получил пощёчину наотмашь.

– Быстро вставай – и без базаров за мной! – уже твёрдо приказал Виталий и, схватив Гура за шиворот, дёрнул его на себя. – Нас просто пристрелят, как собак, дурень…

Выйдя через коридор наружу, Виталий увидел под бетонным забором просвет, куда тут же подтолкнул Гура.

– Лезь первым и затаись на той стороне, – продолжал приказывать Семен.

Гурову не оставалось выбора, и он спешно ринулся в удачно подвернувшийся спасительный лаз…

* * *

Близнец сидел под оконным проёмом, заложенным мешками, когда в помещение пробрался Савин. Голова подполковника была перевязана свежим бинтом, автомат – отброшен в сторону, вокруг валялось множество магазинов, в одной руке комбат сжимал пистолет, в другой – гранату Ф-1.

– Патроны кончились, – произнёс Близнец, увидев, что Савин удивлённо рассматривает разбросанные тут и там магазины от калашникова.

– Быстро вы их опустошили, товарищ подполковник, – поддел командира Сергей. – Сразу видать, четвёртую войну топчете…

– Ты что себе позволяешь, лейтенант? – Близнец попытался поставить на место Савина. – Мы тут чуть не погибли, пока вы к нам пробирались.

– А мы тоже не с прогулки, – спокойно ответил Сергей и, забрав из рук комбата гранату, продолжил: – Вообще-то это вы должны были прийти нам на помощь, а не мы к вам. Ладно, забыли. Вам сейчас людей надо выводить, а не о героической смерти мечтать. Мы в любом случае не оценим, а помощь ой как нужна. Хватит тут сидеть. Пока укропы вернутся, у вас есть время.

– Ты мне приказывать будешь? – подполковник попытался принять командный тон, но тут же был осажен окриком Савы:

– А ты чего хотел, ублюдок? Чтобы я тебе доверил своих людей оборону тут держать? Ты, бл…ь, будешь потом отвечать за всех погибших в этой Суворовке, в которую ты нас затащил и подставил под мины за здорово живёшь! Тебе россияне говорили, чтобы людей уводил? А ты что сделал? Встал быстро и пошёл эвакуацию организовывать! Ну! Чего расселся?! Встать, сволочь! – закончил Сава и ткнул берцем под зад вконец ошарашенного старшего офицера.

У входа, улыбаясь, стояли Астахов и Сеня Семёнов, которые, как показалось Близнецу, готовы были только добавить по пинку ещё и от себя.

Выходя наружу, Близнец чуть не сбил с ног Витязя, который решил посмотреть, что там за разборки начинаются между разнокалиберными офицерами батальона в столь ответственный момент. В узком коридоре по всему зданию штаба сидели бойцы, лежали раненые. Санитарка Настя наспех перевязывала нуждавшихся, стараясь экономить быстро заканчивавшийся перевязочный материал. Тут же суетилась сердобольная Наталья, пытавшаяся хоть как-то облегчить и работу медика, и страдания покалеченных бойцов.

Близнецу вовсе не показалось, что всё его передвижение в тесном, заполненном людьми проходе сопровождается десятком пар глаз, источающих презрение или злобное отвращение. Люди в безвыходной ситуации часто ищут виновного в своих бедах, оправдывая собственную близорукость доверием к нему. Здесь такого искать не надо было. Он брёл, то и дело опираясь руками о стены, мимо бойцов, опустошённый, с потерянным взглядом опущенных от стыда глаз. Даже окровавленный бинт на его голове не вызывал ни жалости, ни элементарного сострадания со стороны подчинённых, точно знавших теперь, что их беда, их обречённость наступила в результате действий или бездействия именно этого существа. От него уже никто не ждал спасительного решения, и любой был готов просто плюнуть ему в лицо даже за попытку отдать какой-либо приказ или поручение.

* * *

Семионенко, оказавшись за периметром коровника, понял, что дорога к штабу для него и Гура закрыта, и принял решение самостоятельно убираться подальше от посёлка, в сторону Отрадного. По простреливаемой и, скорее всего, перерезанной противником трассе идти было глупо, даже смертельно. Перебежав дорожное полотно, они спустились в кювет и ползком начали отдаляться вдоль придорожной посадки. Ползли прямо по воде, оставшейся ещё от таяния снега, но выбора практически не было. Насквозь промокшее зимнее обмундирование вмиг отяжелело, и всё же появившаяся надежда на возможное спасение от смерти или плена перечёркивала все свалившиеся неудобства как никчёмные и временные неприятности, о которых и думать нечего.

Гур начал шумно задыхаться, опуская огрузневшую голову прямо в талую грязную воду. Он захлёбывался, вскидывал башку вверх и снова, издавая ненужный всплеск, уходил лицом в лужу. Семен психовал, но поделать уже ничего не мог. Просто волочил товарища и себя бесконечную, казалось, дистанцию, пока оставались силы и ещё доносились голоса горлопанящих хохлов.

Наконец они выпластались на более возвышенном месте внутри канавы и замерли, зарывшись в пожухлую прошлогоднюю листву…

Солнечные лучи начали проникать сквозь густо раскинутые, уже позеленевшие ветки деревьев, когда Виталий услышал сквозь сон шум проходящего транспорта. Мобилизовав немного скопившиеся силы, он подтащил себя к краю кювета и принялся рассматривать сквозь кустарник дорогу.

По ней в сторону от Суворовки, виляя меж воронок и остатков сожжённой техники, неслась до боли знакомая «восьмёрка». Следом также на предельной скорости мчалась «газель» с простреленным синим тентом.

– Это наши! Витёк! Вставай, братуха! Наши едут! – вскричал Семен и – откуда только силы берутся? – буквально бросился на дорожное полотно.

Визг резко нажатых тормозов обеих машин. Люди, выскочившие из кабин. Подхват и бросок в кузов прямо в толпу кое-как расположившихся бойцов. Стремительный рывок и долгая петляющая из стороны в сторону тряска по кочкам и колдобинам на самой безжалостной скорости, какую только можно выжать из обстреливаемой минами машины по ходу её движения из-под линии огня. Через полчаса беспощадной гонки со смертью «газель» с дымящимся капотом и запахом палёной резины подкатила к шлагбауму, закрывавшему въезд во внутренний дворик штаба стрелкового полка.

– Ну, Витёк, вот ты и пае…л «костлявую»! – весело выдохнул Семионенко, помогая Гурову слезть с кузова. – Тебе, кстати, Хома (царство ему небесное) просил передать, что он на тебя не в обиде, и очень волновался, чтобы я тебя обязательно вытащил. Так что свечку за него не забудь поставить в церкви.

Ошеломлённый таким резким и невероятным поворотом судьбы Виктор вспомнил разговор с Андреем в Белгороде каких-то полтора месяца назад и, ощутив удушающую тесноту и пронзающую тоску в груди, словно сомнамбула, отошёл к одиноко стоящей молоденькой берёзке, обнял её обеими руками, опустился на колени и, низко склонив голову, зарыдал…

* * *

В распоряжении обороняющихся оставалось три транспорта: «патриот», на котором всегда передвигался Близнец с новым комбатом от ДНР; «газель» для перевозки и личного состава, и боекомплекта, и раненых, и ещё для всякого, что нужно переместить с одного места в другое; красная «восьмёрка» под задницей так называемого командира группы быстрого реагирования, а по совместительству спекулянта сигаретами и водкой – кривоногого волосатого карлика Ары.

Близнец, по-видимому, понимал, что судьба реально дала ему шанс спастись, и не стал возмущаться пренебрежительным отношением к себе со стороны Савы и остального личного состава. Лишь состроив обиженно-сконфуженную физиономию, поплёлся к внедорожнику и попутно дал указание новому комбату, также ожидавшему команды на старт, приступить к эвакуации. Этот был не менее счастлив получить такое задание, которое теперь уже ему открывало законную перспективу смазаться с передовой, где вероятность выжить или не оказаться в плену становилась всё меньше и меньше. Возможно, не случись подобного приказа, пришлось бы ему встать с пацанами в глухую оборону и закончить жизненный путь смертью героя, но он не стал перечить колесу фортуны, исключив даже намёк на мысль добровольно заменить в боевой обстановке покидающего позицию Близнеца. И как можно ослушаться приказа командира? Сказано бежать без оглядки – значит, надо бежать без оглядки, честно и на совесть, профессионально. «Патриот» исчез из виду первым. Никто даже не заметил, куда уехала машина, в которой находились два комбата и водитель.

В кабину «газели» посадили беременную девушку из местных и старосту посёлка с сыном, которых наверняка могла ожидать или пуля, или петля на шее от нацистов. Наталья и санитарка Настя разместились в кузове, куда погрузили раненых. Туда же попали и двое-трое парней из группы быстрого реагирования, без приказа или какого-либо разрешения забравшихся в тесную компанию отъезжающих в сторону штаба полка. У каждого своя мера совести, стыда и моральной ответственности перед лицом обречённых товарищей.

– Бог им судья, – зло сплюнув дотлевшую папироску, выговорил Астахов, глядя на суету у кузова «газели». – А мы тут ещё повоюем, да, Сава?!

– Повоюем, – думая о своём и разглядывая карту посёлка, разложенную на столе, ответил Савин.

Положение складывалось аховое, а связи ни с кем нет…

– Бляха-муха, я когда-нибудь дождусь хоть одного связиста?! Или тоже слиняли, как шерсть с паршивой овцы?

Появился долговязый младший лейтенант с перемазанным кровью лицом.

– Чья кровь? – поинтересовался Сава. – Сам не ранен?

– Бойца перевязывал. Видать, испачкался, – виновато ответил связист.

– Ты мне можешь обеспечить связь хоть с кем-нибудь? Наш полк, арта русская, может, кто-то рядом с нами находится?

– Рация перебита с ночи ещё. Я послал бойца проверить «лапшу». Но если обрыва в радиусе километра не найдёт, то смысла искать конец провода уже не будет. Время потеряем.

– Куда провод ведёт?

– Прямо в Отрадное, к оперативному дежурному.

– Давно человечка-то отправил?

– Как связь оборвалась, перед самым рассветом. Вообще-то уже должен был вернуться.

– Понятно. Ждать нет смысла. Так, – Сава на миг задумался и уже совсем другим тоном приказал: – Будешь командовать обороной на втором этаже. Здесь у тебя будет четыре человека, из них один с РПГ. Пулемёты есть, но патронов с гулькин ху… то есть нос. Пособирайте по полу. Может, где и сыщете.

Младший лейтенант приложил правую руку к виску и, развернувшись по-военному, вышел из бывшего кабинета бывшего командира остатков бывшего батальона…

* * *

«Восьмёрка», за рулём которой сидел испуганный до смерти, с выпученными от страха глазами Лёха Механик, тронулась первой, увозя «героического» горбоносого коротышку Ару и троих особо приближённых из числа шестёрок, изображавших до этого брутальных джигитов-охранников Близнеца. Следом ушла «газель».

– Надеюсь, что проскочат, – задумчиво проговорил Сеня Семёнов, прощаясь взглядом с уходящим транспортом.

– Я тоже надеюсь, – вторил ему Миша Ковальчук, думая, очевидно, о Наталье, которая хоть и в короткий срок, но стала ему очень близким человеком.

Любил ли он её? Этого не знал даже он сам, хотя чувствовал, что с её стороны было не только половое увлечение. Эмоции душевных порывов, искренние переживания, нежная страсть в эротических ласках, которые привносила Наталья в их отношения, были не чем иным, как прелюдией любви. Настоящей любви истосковавшейся по бабьему счастью женщины. Интуиция не подводила Мишу в этой догадке. Он хотел так думать и не желал ошибаться в своей надежде. Так любил ли Миша Ковальчук Наташу? Он этого действительно не знал наверняка, но жизнь за неё уже готов был отдать сполна. Вот как-то так, наверное…

– Хорошая баба. Я бы на ней женился, если бы не жена, – вдруг высказался Сеня и, посмотрев на Мишу, понял, что сморозил немного не то невпопад.

– Ты словам воли-то не давай! – воскликнул Ковальчук, зло зыркнув на товарища. – Я ведь и по хлеборезке твоей могу съездить!

– Да я не про Наташку вообще-то, – тут же спохватился Сеня. – Я про Настюху говорю. А ты про кого подумал? Эх ты! Отелло макеевский!

– Я из Мариуполя…

– Какая разница? Хоть мариупольский, хоть горловский. Ревнивец – и точка!

– Ни хрена ты, Семёнов, не рубишь в этой теме. Тебе лишь бы баба была с титьками и жопой пошире, а про любовь ты и не знаешь ничегошеньки.

Савину, стоявшему нагнувшись над картой и оказавшемуся невольным свидетелем, было странно наблюдать и тем более слушать беседу этих двух уже повидавших жизнь и смерть седовласых мужиков, только что чудом вырвавшихся из костлявых клешней старухи с косой.

«А что же здесь, в сущности, такого удивительного или смешного? – начал размышлять про себя Сергей. – Война не отменяет женщину и мужчину. Их жизни продолжаются, и путь ещё не пройден, а по дороге судьба дарит новую встречу каждому. Ведь человек не влюбляется только весной, когда и тепло, и солнечно, и зелень молодая, и ножки белые за разрезами юбок. Пушкин вообще черпал свои романтические вдохновения осенью. Да и зимой бабы бывают очень даже ничего себе. Я вон свою Алинку в мокрый снегопад с тротуара поднял, когда она поскользнулась прямо передо мной. Вот и война как смена времени года. Они, может, вообще бы никогда не увиделись, если бы Мишка с автоматом под Харьковом не появился… Какой вывод? Спасибо товарищу главнокомандующему ВВП за то, что начал СВО! Вот такая ирония судьбы, и нечего тут удивляться».

– Ковальчук! – громко крикнул в коридор Сава. – Вызови мне Астахова, а сам возьми кого-нибудь побоевитее, и слазьте к коровнику. Там трах-тибидох в одно время с нами начался, а сейчас тишина. Машины объедут выезд из села и блокпост по «зелёнке», ничего не смогут там увидеть. А вдруг все живы и здоровы? Нам люди нужны теперь и здесь…

* * *

Миша не пошёл открыто к воротам, которые были вырваны из стоек и лежали на земле искорёженные и обгоревшие. Кругом разбросаны битые куски бетонного забора, стекла, шифера, осколки от мин, кучки разнокалиберных гильз. Изнутри некогда проходной валил дым, а вход через взорванный дверной проём был завален разодранными белыми мешками, из которых сыпалось пересохшее глиноземляное крошево.

Позади Ковальчука, осторожно ступая на носок и испуганно оглядываясь вокруг, продвигался Серёга Блондин. Автомат заряжен и снят с предохранителя, «румынская» каска-кастрюля на голове, бронежилет «черепаха» на плечах… Всё вроде на месте, а вот жуть не проходит. Да и как пройдёт, если под ногами по всей площади распластанные в уродливых позах туши убитых, растерзанных на части коров и телят, чья-то человеческая нога в жёлтом американском берце и натовской штанине, рядом догорающий пикап с трезубцем на подвисшей двери и огромным бурым пятном ещё не совсем свернувшейся крови на водительском сиденье?

– Давай за мной, – тихо скомандовал Ковальчук и указал рукой направление в сторону проходной.

Ни внутри помещения, разбитого разрывами, ни среди общего бедлама и разрухи они не нашли никого. По множеству гильз, разбросанных под ногами, покорёженному пулемёту ПКМ без приклада, валявшимся каскам образца прошлой войны можно было судить, что здесь был бой и, скорее всего, парни попали в плен, так как поблизости не оказалось покойников в форме ДНР, а трупы противника таскать за собой во время наступательной операции украинцы вряд ли бы стали, если уж оторванные конечности своего бойца они бросили или забыли на поле боя.

– Хреновые, Блондин, дела у пацанов, – сделал наконец заключение Ковальчук.

– Зато живы, если тел тут нет. А может, они того?

– Чего «того»?

– Ну, сбёгли, удрали, что ли.

– Ага! Сначала по цинку патроны выпустили, коров с укропами покрошили и побежали куда глаза глядят! – Миша пальцами изобразил убегающих человечков и засмеялся. – Так бы им и дали сбежать. Есть квас, да не про нас. В плену они, век воли не видать. А это не самый хороший вариант, если вспомнить, что нацисты в Ольховке с парнями сделали. Если их сцапали, то скоро мы пацанов на «Ютубе» увидим. «Кракены» это любят показывать.

– Ас чего ты взял, что тут «Кракен» был?

Ковальчук молча поднял оторвавшийся шеврон с изображением вооружённого осьминога и надписью «Працюе Кракен».

– Бачишь? Разумиешь? – спросил он Блондина на украинской мове.

– Работает «Кракен», – ответил напарник.

Послышался шум приближающегося транспорта. Машины шли со стороны Харькова прямо по шоссе. На головном «Козаке» развевался красно-чёрный стяг «Правого сектора», за ним следовали танк Т-72, БМП-1, БТР-70. Где-то далеко позади шло два зелёных небольших автобуса непонятной марки.

– Чего тупишь, дубина?! – вскрикнул Ковальчук и подтолкнул товарища за выступ разрушенной стены.

– Шо делать будем, Миха? – заметно волнуясь, спросил Блондин. – Хана нам, если заметят!

– Что делать, что делать… Снять штаны и бегать! – ответил Мишка и тихо рассмеялся собственной шутке.

Колонна встала на уровне бывшего первого блокпоста. С брони соскочило до десятка бойцов в песочной камуфляжной форме, бронежилетах и касках натовского образца. Группа быстро исчезла в зарослях кустарника в направлении жилого массива, где ещё утром Сава пытался организовать круговую оборону. Из автобусов также высыпало немало военных, которые тут же сосредоточились в цепь по обеим сторонам дороги и тронулись в сторону коровника и перекрёстка, заняв который укропы вполне могли захлопнуть выезд из Суворовки в восточном направлении. Техника продолжила движение по остаткам асфальтированной дороги.

Ковальчук понимал, что им с Блондином прямой дороги до своих в штаб больше нет, так как она проходит через просматриваемое противником шоссе. Идти в обход будет непозволительно долго и может оказаться бесполезным передвижением.

– Вот что, братуха, – чётко и размеренно начал Ковальчук, – возьми и приготовь гранаты. Потом ползком займи место в канаве вдоль дороги. Когда начну стрелять, брось одну за другой прямо под «Козака». На метров двадцать сможешь кинуть?

– Боязно, но куды деваться… Брошу как-нибудь, – не скрывая ажитации в голосе, ответил Блондин.

– Не «как-нибудь», а прямо под брюхо брось. Только не мандражируй и не сорвись раньше времени. Только когда я открою огонь, ты бросишь. Дёрнешься раньше – тебя скосят вмиг. Видишь, как идут? Прямо как продолжение собственного автомата. И патрон в патроннике, и предохранитель снят. Чуть какой шорох – сразу палить начнут.

– А ты как же? А ты меня не кинешь? – с какой-то рябью в голосе пролепетал Блондин.

Мишка удивлённо посмотрел в лицо Блондина, хлопнул напарника по плечу и весело ответил:

– Большой ты, зёма! Календарей перекидных начитался за жизнь, наверное, уйму. Да так и не понял, что шахтёры своих на дороге не бросают. Сразу видно, что не горняк ты.

– Ага. Я на машинно-тракторной станции слесарил в Старобешеве.

– Крестьянский сын, значит, кулачьё? Да, брат, вы нашему пролетариату никак не родня. Но не боись. Ты только всё правильно сделай и сразу, как кинешь, осколки пропусти лёжа, досчитай до трёх – и бегом на ту сторону дороги. Всё понял, хлебороб? Я в это время стрелять буду, так что будешь под моим прикрытием. Ясно?

– Ага! Ясно! – всё ещё волнуясь, ответил боец.

Колонна медленно подходила к перекрёстку. Танк, следовавший вторым после «Козака», не переставая крутил то влево, то вправо башней. Из люка торчала голова танкиста в шлемофоне. Пехота, осторожно ступая по придорожному гравию, внимательно осматривала остатки прилегающих кустов. До лежанки Блондина осталось пять метров… Миша уложил четыре магазина перед собой, пятый вставлен в автомат, затворная рама взведена. Осталось три метра. Рано голову высовывать. Лишь бы «аграрий» не струхнул. Остался метр. Вот ещё, ещё… И Миша Ковальчук встал на колено и нажал на гашетку.

Он стрелял так, будто в руках у него был не автомат, а водяной шланг, которым очень быстро надо погасить бушующее пламя, поливая густо и непрестанно. Сразу же подкосило двоих слева и одного справа дороги. Голова в танке испарилась. «Козак» резко остановился, и тут же под его днище влетела «эфка», брошенная Блондином. Мишка рухнул на землю. Взрыв! Мгновение… Взрыв!

– Беги-и-и! – что есть мочи всей гортанью заорал Ковальчук.

– Ур-ра-а-а! – послышался над головой Мишки неожиданно звонкий фальцет Блондина и тут же стих где-то в противоположном кювете.

«Вау! Эти русские даже отступают с боевым кличем!» – наверное, удивился какой-нибудь польский капрал, сидя в танке и наблюдая за происходящим в пулемётное окошко.

Каким же могло быть его изумление, когда после двух гранат, прилетевших под «мошонку» «Козаку», тот начал гореть, а потом просто разлетелся, словно от внутренней детонации, на крупные пылающие составляющие некогда «брутального» военного бронированного вездехода. Танк также подкинуло сбоку, ещё раз торкнуло спереди. Послышались удары осколков о броню, и тут башню сорвало жёлто-красным столпом мощного пламени, вырвавшегося гулким грохотом из нижней части машины, где и находился боезапас.

Колонна, оказавшаяся неожиданно для себя под обстрелом неизвестно откуда взявшихся БМ-21, пыталась рассредоточиться, но тщетно водители БМП и БТР искали лазейку в образовавшемся огненном котле. Одного пакета РСЗО «Град» обычно достаточно для завершения ратного пути куда более длинных и мощных по вооружению колонн.

– Вот ни х…я себе подарочки! – страшно удивлённый и находясь в состоянии почти полной остолбенелости, произнёс вслух Миша Ковальчук, когда наконец стряхнул с непокрытой головы целую горку земли с песком. – Предупреждать же надо, братцы!

Приподнявшись, он выглянул на дорогу. Всё горело: остатки танка, бронемашин, кусты вдоль дороги, раскоряченные трупы. Красно-чёрный стяг с разломанным древком валялся рядом с Ковальчуком… И никого в живых, если не считать сидящего на обочине Блондина, обхватившего голову обеими руками и нудным мычанием напевавшего какой-то унылый мотив…

* * *

В помещении штаба царило воодушевление. Нежданно-негаданно невесть откуда сработавшая русская реактивная артиллерия посеяла радостные нотки в уже погасшем настроении остатков некогда третьего батальона под командованием Сергея Савина.

«Возможно, что доехавший до штаба Близнец, чувствуя свою вину перед бойцами, всё же добился от ракетчиков открытия огня по окраине Суворовки. Хотя огонь вполне мог оказаться “дружеским”, и под ним погибли бы все наши, не говоря уже о мирном населении. Тогда и не было бы позора в поведении подполковника. Что ты можешь доказать без свидетелей? А вдруг я зря грешу на человека? Осознал, стало стыдно. Решился и сделал хорошее дело. Он же русский офицер, а они своих не подставляют. Это точно он помог. Пусть так будет для всех. И мне так думать проще», – такие мысли бродили в голове лейтенанта Савина, всё ещё верившего в наивысшую справедливость бытия, когда на первый взгляд подонок, как бы себя ни вёл по жизни, в конце концов остаётся человеком, готовым прийти на помощь в безвыходных обстоятельствах. Даже если это не так, хочется соврать самому себе и постараться в это поверить. Так действительно легче жить.

Зашёл Витязь. Кинул офицерский планшет на покрытый извёсткой стол, уселся на скрипучий стул. Закурил. Достал тонкую коньячную фляжку из-под бронежилета. Протянул Саве. Тот не отказался. Отпил и вернул Витязю.

– Слушай, Серёга, а ты не видел командира снайперского взвода Диму?

– Хрен его знает. Спроси что полегче. У меня с утра в голове такая сумятица. За один только день то обороняемся, то отступаем, то наступаем, то сидим в окружении, тут ещё русская арта откуда ни возьмись – чуть нас же не закопала заодно с укропами… Командование сбежало, связи нет. Сидим как в кино: «Я крэпость, я крэпость. Прошу подкрапленья!».

– Так там наших ещё двадцать семь человек – снайперов.

– Где «там»? Говори яснее.

– В Мамонтове, твою мать! В Мамон-то-ве!

Сава дотронулся до лба ладонью и провёл вниз по лицу, словно стирая пот.

– Ещё утром мне показалось, что там бой начался одновременно с нами. Я слышал разрывы и гул брони. Автоматная очередь была, другое стрелковое оружие работало. А потом тут так закрутилось, что я и забыл про них.

– Так ты их командира не видел?

Сергей высунул голову в коридор и выкрикнул:

– Кто видел лейтенанта Диму из отдельного снайперского?

– Так он же раненый был. Его в «газель» загрузили и увезли вместе со всеми, – выкрикнул кто-то из темноты.

Витязь, услышав ответ, немедленно встал и засобирался.

– Ты куда, Витёк? – спросил Сава, хотя только что сам хотел послать кого-нибудь в Мамонтово.

– Догадайся с трёх раз, лейтенант! Там почти три десятка мальчишек, от первого до последнего курса института, без старшего, без пулемёта и без опыта. А ты слышишь хоть один выстрел оттуда? А до Мамонтова всего-то три километра. Я пошёл. Дай мне пару бойцов.

– Бери на своё усмотрение. Вон Могила – знатный гранатомётчик. Правда, с трубами у нас полный швах. Трындец подкрался незаметно, хоть виден был издалека.

– Разберусь, – бросил Витязь через плечо, уже вылетая из кабинета наружу.

Дверь не успела закрыться, как в кабинет вошёл Миша Ковальчук. Грязный, в оборванной разгрузке, с автоматом наперевес и с широченной улыбкой во всё чумазое лицо. Поздоровался ополченческим верхним рукопожатием и похлопыванием по спине.

– Где Блондин? Жив? Где остальные? Гур, Хома, Бомбалелло?

– Нет, командир, никого не нашёл. Видать, в плену. Трупов нет. Только оружие, разбитое в хлам. А Блондин тут. Я его положил в укромном местечке. Пусть отдохнёт. Он такое пережил сегодня, да и оглушило его маленько…

– Конечно, отдохните. Ночью выдвигаться будем. Патроны там, в углу. Полцинка должно быть. Возьми всё. А теперь спать иди.

Ковальчук вышел. Сава подсветил циферблат. Часы показывали двадцать один ноль-ноль…

* * *

Витязь приказал не светить в темноте фонариками. Безалаберный Дорошилов и так его не имел, а Могила был человеком достаточно исполнительным и требовательным к самому себе, чтобы ослушаться офицера-командира. Два месяца войны сделали из бывшего бомжа пусть не героя в стиле Рембо, но всё же стойкого солдата, без лишних разговоров способного выполнить любой приказ.

Шли сначала вдоль заборов и штакетников, ориентируясь на убывающую луну, которая уже не могла предательски выдать человека, пробирающегося в темноте. Странная тишина настораживала Витязя. С утра был бой, слышались дизельные двигатели, хлопки от взрывов, автоматные и пулемётные очереди, отдельные выстрелы из винтовок. Выстрелов было не так много, хотя в обороне сидело двадцать семь бойцов, большинство которых – с винтовками Мосина, а с пяток – со снайперскими винтовками Драгунова. Чем и как долго они оборонялись? Возможно, ушли, но почему не на штаб?

Рассуждения в пути порождали новые вопросы, пока не дошли до крайнего дома. За ним начинался небольшой склон с последующим долгим подъёмом до молодой хвойной лесопосадки. Окопы, как слышал ранее Витязь, Близнец приказал рыть в самой низкой части балки, то есть перед подъёмом, а не на вершине высоты. Логику понять было трудно, но тогда Витязь посчитал, что в этом есть какая-нибудь сермяжная правда «многоопытного фронтовика» Близнеца.

Дальше двинулись по-пластунски, пытаясь разглядеть в почти непроглядной тьме что-либо, напоминающее бруствер окопа, условный редут или хотя бы насыпь вырытой земли.

Первым рыхлую мягкую насыпь нащупал Могила.

– Командир, тут вроде что-то есть, – вполголоса обратился Истомин. – Не пойму: то ли свежая могила, то ли землю перекапывали.

– Витязь, здесь окоп обвалившийся, – вдруг послышался голос Дорошилова. – Ползите сюда. Тут тело…

Это действительно было то место, куда после приезда из Отрадного поставили взвод снайперов защищать северное крыло обороны Суворовки. А правильнее сказать – бросили и забыли, иногда, раз или два раза в день, доставляя горячее питание из консервов. Жили они прямо в окопе, соорудив нечто похожее на хижины, покрытые чем попало, но уж точно не бетонными плитами, чтобы считаться надёжным укрытием. Спальных мешков не хватало, но несанкционированный поход по заброшенным хатам обеспечил замерзавших апрельскими ночами молодых солдат одеялами и матрасами. Командир взвода Дима, однажды завезя личный состав на позицию, оценил «комфорт» и без объяснений вернулся в расположение комбата, дабы вовремя знать все исходящие приказы и вводные поручения штаба полка. А вдруг война закончится, а они тут в окопах время зря изводят…

Ночная темень уже не томила Витязя и бойцов. Они могли не только различать силуэты на фоне скудного лунного освещения – каждый видел всё, что было на расстоянии пяти и более метров.

Дорошилов и Витязь, имея опыт войны, могли максимально похоже представить трагедию, которая произошла на этом месте ещё утром. Даже не в первую половину дня, а именно ранним утром, когда усиленная бронёй украинская ДРГ попыталась захлопнуть весь суворовский батальон разом со всех трёх направлений.

На высотке снайперы обязательно должны были выставить дозор, и если это так, то часовые погибли первыми. Как это произошло, были ли они на посту, бодрствовали или нет в период дежурства, но факт остаётся фактом: находившихся в первом окопе солдат расстреляли практически в упор ещё спящих. Витязь сразу так заключил: ни на одном из шести убитых не было бронежилета или разгрузки. Да и лежали все как-то аккуратно, как в тихий час в детском саду.

– Всех пристрелили через глушители, – тихо констатировал Виктор. – Думаю, наверху мы найдём трупы часовых. Что там во втором окопе?

Переместились в сторону, и стало понятно, что здесь прошёлся танк, буквально раздавивший вторую линию окопов траками, зайдя сбоку.

– Сначала их забросали гранатами, а потом танк прошёлся, – включился Дорошилов. – Вот следы гусениц. Это танковый след. Глубокий от тяжести. Командир, там, внизу, пацаны лежат. Может, вызовем наших и выроем?

– Дай подумать. Может, я ошибаюсь, но не все тут погибли. Их было двадцать семь. В первом окопе – шесть трупов. Допустим, двое часовых – наверху. На этом клочке зарытого танком окопа могли находиться человек пять, не больше. Где ещё полтора десятка? А точнее, четырнадцать человек?

Не хотелось в это верить, но ничего другого, кроме плена, в голову не приходило. Иначе оставшиеся в живых просто не могли не пойти к своим командирам и товарищам в посёлок, в штаб.

– Сейчас же уходите обратно. Доложите Савину, что я сам принял решение провести разведку. Попробую узнать судьбу ребят и вернусь. Скажите Саве, что ради меня задерживаться не стоит. Людей сюда не приводите. Мы пацанам уже не поможем, а себя подставлять нельзя. Уходите. Всё! Это приказ! Шагом марш!

Обнялись разом втроём. Истомин и Дорошилов подождали, пока фигура Витязя не исчезнет в темноте, и тронулись в направлении Суворовки…

* * *

Обстоятельства оставшихся в батальоне семидесяти человек, находившихся за стенами разрозненных полуразрушенных зданий центральной усадьбы бывшего агрокомплекса, были незавидными. Посёлок пока нельзя было назвать захваченным противником, как нельзя было и сказать, что периметр вокруг жилого комплекса контролировался бойцами из Донецка. Украинцы и дончане сидели напротив друг друга по своим позициям, совсем не видя неприятеля, но ожидая в любую минуту какой-нибудь гадости в виде снайперской пули или небольшой гранатки.

Но враг не предпринимал активных агрессивных действий, не считая редких выхлопов из малого противопехотного польского 60-миллиметрового миномёта. «Савинцы», которых теперь стало ненамного больше, чем на первом блокпосту, также не сыпали попусту боезапасом, изрядно растраченным за день боёв. Делались попытки вылазок в сторону домов, где до этого жили бойцы Савина, дабы попытаться вынести оставленный скарб и спрятанные запасы патронов и гранат, но местное население, сидевшее в подвалах и подъездах домов, при виде солдата ДНР начинало громко кричать и бить в кастрюли, чтобы привлечь внимание украинских снайперов, разместившихся на крышах трёхэтажной застройки. Для суворовчан, как в известном фильме, «опять власть поменялась».

– Мы у них всю технику выбили, вот и не лезут пока, – сделал вслух вывод Савин после долгого молчаливого обдумывания сложившейся патовой ситуации, из которой никому и никуда выхода не останется.

– А если наши придут к утру или ночью? – попытался возразить Астахов. – Вон как русские вечерком всю их колонну как на сковородке поджарили!

– Думаю, здесь кто-то просто дал нам возможность уйти. Обработал разок, и всё. Дальше, ребятки, сами выпутывайтесь.

– Ты думаешь, что это Близнец постарался?

– Хочу верить в вечное, доброе, честное и справедливое. Может, человеку стыдно стало, и он взял да исправился?!

– Ты, Серёга, хороший мужик, но наивный до смешного! – вступил в разговор Семёнов. – Сними пелену с глаз. Эта сука нас давно похоронила и уже придумала душещипательную историю про то, как он тут возглавил круговую оборону и, чуть ли не как майор Гаврилов, последним вышел из боя без сознания и на носилках перед строем вражеских солдат. Вот прямо так лежал, а укропы плакали от умиления и скорби… Тьфу, бл…ь! Ей-богу, Серёга, начинай взрослеть. У тебя яйца уже седые, а ты как дитё малое!

Явился Дорошилов и довёл слова Витязя до Савина. Сава, немного подумав, сказал:

– У нас нет прикрытия со стороны Мамонтова. Причём нет этого прикрытия уже с утра. Видимо, танк, который пришёл на первый блокпост и был подбит Сашкой Гарбузом, оттуда. Без брони укропы решили не рисковать. А что это значит, товарищи командиры?

– Что они спокойно ждут прихода другой брони и побольше, чем было, – ответил за всех Астахов. – А когда она придёт, нам светит участь героев-панфиловцев. Правда, в кино мы этот подвиг про себя вряд ли увидим.

– Правильно! А нам чего, ждать прикажете? – обратился Сава к соратникам по злосчастию. – Я боюсь, что больше не будет ни ракет, ни фугасов, ни самолётов. Уходить надо. Тем более что приказывать здесь теперь могу только я. Так вот, исходя из наступившего геморроя в жопе и надвигающегося драматического финала шекспировской трагедии «Гамлет», нам пи…ец, и мы все умрём смертью загнанных в угол мышей, если немедленно не начнём выдвижение.

– А Витязь? – поинтересовался Семёнов.

– Он сам принял решение. Какое – ты слышал. Кстати, мужское и единственно правильное в сложившейся ситуации. Командиры, приказываю сбор за зданием Дома культуры. На подготовку пятнадцать минут. К тяжёлым раненым приставить по два бойца. Лишнее и прочее барахло оставить. Сапёрам разнести растяжки только внутри штаба. Остальные гранаты с собой. Время пошло.

Взглянул на циферблат: без пятнадцати минут полночь…

* * *

Витязь понял, что двигаться даже по окраинным улицам Мамонтова рискованно. Собаки не лаяли. Хозяйские сторожевые или пристрелены, или спрятаны, или сбились в своры, и нет им никакого дела до уличных прохожих, особенно с автоматами. Решил идти в обход села, прислушиваясь ко всяким звукам, доходившим со стороны жилых домов и дворов. Ничего подозрительного не обнаружив, повернул обратно, как вдруг до него донёсся очень отдалённый стон. Или это не стон, а крик о помощи? Показалось? Вот ещё какой-то не то вой, не то плач… Теперь окрик…

Сердце забилось чаще. В голове возникло сомнение: стоит или не стоит проверять? Но ведь нельзя так вот запросто уйти, не узнав хоть что-то о парнях. Нет, нельзя. Надо идти, каким бы ни был риск…

Он нашёл место, откуда могли доноситься странные звуки. Лишь пробравшись ближе и затаившись в зарослях под плетнём, он смог наблюдать за происходящим внутри и около богатой усадьбы с двухэтажным коттеджем и целым рядом капитальных надворных пристроек. Это оказался самый центр села. На улице стояли две бронемашины, на одной из которых был установлен, судя по размеру ствола, крупнокалиберный пулемёт. Внутри помещения шла пьянка, сопровождаемая шумом и гамом, песнями, матерными перебранками и самым настоящим ржанием. На ступеньках у входа сидел военный, затягиваясь сигаретой в кулачке. Распахнулась входная дверь. Изнутри блеснул лучик фонарика. Вышло несколько человек. Может, трое или четверо. Трудно разглядеть, но посчитать очередью из автомата можно.

«А может, жахнуть по этим гадам и гранату напоследок? – рассуждал Виктор, когда группа выстроилась вдоль забора и начала обрызгивать его мочой, шумно матерясь, рыгая и ругая чью-то “курву-мать”. – Лязгу, конечно, будет много, но в погоню ночью не попрутся. Ржёте, твари? Веселитесь, гондоны штопаные? Щас я вам устрою цирк с конями, петухи драные!»

Он уже подтянул автомат, снял затвор с предохранителя, положил рядом «эфку»… Тут неожиданно скрипнула дверь одной из хозяйственных пристроек, и Витязь увидел, что изнутри выволокли человека с перетянутыми сзади руками, с босыми ногами и в одном нижнем солдатском белье. Ржание пьяной толпы новым раскатом разнеслось по округе.

«Обнаглели, гады. Даже дозор не выставили. Значит, скоро подкрепление придёт», – только и успел подумать Витязь, как из того же сарая вытащили ещё несколько человек, таких же босых и в нательном белье. Только при свете фонариков уже хорошо подпитых нацистов Виктор разглядел, что у всех пленных намотана изолента на уровне глаз. Их повалили на землю и начали буквально топтать ногами, старясь чаще попадать носками армейских ботинок в голову, в пах и живот. Тех, кто начинал стонать или кричать от боли, били ещё сильнее, с разбегу, наотмашь. Покуражившись вдоволь, снова затолкали пленных в лабаз.

Витязь стиснул зубы до хруста. Слёзы брызнули из глаз. Горький ком беспомощной досады застрял в горле. Хотелось просто встать и открыть огонь по беснующемуся стаду животных, одетых в военную форму, обвешанных разгрузками и автоматами. Но выдержка, выработанная долгими годами войны, возобладала.

«Сейчас они побеснуются, пойдут допивать водку. Пацанов загонят в сарай, а там как карта ляжет», – решил Витязь и, сохраняя максимальную скрытность, отполз назад…

Ещё по пути к дому на краю села он приметил стог прошлогоднего сена, куда и решил залечь до поры до времени. Это оказалось верным решением, так как уже через несколько минут с западной части села на большой скорости подскочили два пикапа-внедорожника с пулемётами на крышах. Свет фонарей прошёлся прямо над тем местом, где только что залегал Витязь. Всё же бывалых фронтовиков чутьё редко подводит.

Начали раздаваться команды вперемешку с отборным русским матом. Польскую речь и украинскую мову кто-то строго разбавил английским языком:

– Enough. Stop drinking. It’s time to go!

– Выходи по одному, – скомандовал толстый бородатый верзила. – Быстро становись у плетня!

Парней вновь вывели из сарая и поставили вдоль забора в один ряд. Потом отвели в сторону четверых, которые стояли твёрдо на ногах, и уложили ничком в кузова грузовичков. Осталось трое, подпиравших друг друга плечами.

Подошёл верзила и осветил каждого фонариком в лицо. Отойдя пару шагов в сторону, он махнул рукой. Мгновение… Многоствольная автоматная очередь… Толпа быстро разбежалась по машинам, и, разбрасывая комья грязи из-под колёс, пикапы и бронемашины резко рванули через распахнутые ворота.

Витязь лежал, уткнувшись лицом в ладони и, сотрясая плечами, тихо рыдал в себя. Он ещё долго не решался поднять голову, просто боясь увидеть перед собой место убийства мальчишек-снайперов, которые так и не успели дать достойный бой врагу, но уже сложили свои юные головы вдали от родных домов, где по-прежнему их продолжают ждать матери. Для них они ещё живые, а для Витязя – уже нет. Грудь сдавило чувство тяжкой вины за погубленные жизни, не заслуживающей никакого прощения. Хотелось громко взвыть, как израненному зверю, попавшему на острый рожон. Душа, растерзанная совестью, готова была выскочить наружу вместе с сердцем, ещё не окаменевшим за все эти проклятые годы войны. Ему впервые в жизни стало до боли стыдно, что он всё ещё живой…

* * *

Остатки батальона было решено выводить по лесопосадке вдоль дороги, ведущей на Шестаково, а дальше, не доходя до окраины села, выдвинуть дозор на случай нежелательной встречи с противником. Отход прикрывали пять бойцов во главе с Астаховым. Сава как-то не задумываясь назначил Артёма в очередное прикрытие, очевидно, полагая, что последнему действительно удаётся грамотно проделывать подобные операции, не только выводя людей живыми, но и подбивая какую-нибудь металлическую «коробочку» с пушкой или крупным пулемётом.

Уходили почти налегке, прихватив личное оружие и оставшийся скудный боезапас. Даже ручной противотанковый гранатомёт «семёрку» взяли только один с последним же зарядом. Остальное просто привели в негодность, чтобы теперь уже себе в спину не получить из этих «пушечек» украинскими «морковками».

Шли молча, старясь не шуршать пожухлыми листьями и не плюхать по воде, оставшейся ещё от таяния снега в самой ложбине лесополосы. Было странно, что украинцы так и не зафиксировали свою перемогу, выставив какие-нибудь блокпосты или мобильные дозорные группы по периметру Суворовки, особенно в юго-восточном направлении, куда только и могли уходить дончане. Либо у них не было достаточно сил для ещё одного огневого противостояния, либо решили дать возможность уйти противнику до утра, дабы избежать очередной перестрелки, которая может закончиться бог знает чем. Умирать ведь никому не хочется, а подставлять голову под пулю, когда враг и так уходит с твоей земли, – и подавно.

Ещё задолго до рассвета вышли на окраину Шестакова, и Сава выслал разведку вперёд. Через час, когда на восточном горизонте образовалась узкая голубая полосочка света, а контуры деревьев и строений стали более явственны и доступны зрению, разведка вернулась, и не одна…

С ними были трое в такой же грязной, зачуханной, местами рваной форме, в какую были одеты «савинцы». На головах те же «румынские» никчёмные каски. Бронежилетов на солдатах не было, хотя разгрузки оттягивало большое количество магазинов из-под калашникова. У одного из бойцов, худого и выше остальных ростом, была перевязана шея, причём таким количеством бинта, что можно было перемотать его целиком. Двое других были невысокими, давно небритыми и, судя по впалым щекам и горящим глазам, голодными и пережившими очень «весёлую» ночь или даже не одну.

– Первая рота первого батальона, – доложил первым боец в очках и с чёрной бородой. – Роман меня зовут. Это Юрий Иванович, наш аксакал. Раненый наш – замполит роты Дима.

– Вы офицер? – строго спросил Савин.

– Мы все офицеры, только налоговой полиции. Ну, рота из Министерства доходов и сборов, помните? А старший у нас как раз Дим Димыч, но видите, что с ним. Голову не воротит, говорит с трудом. Одно хорошо: пешком идёт и воевать может.

Сеня Семёнов тут же вступил в разговор:

– Так это те, которые ещё в начале марта слиняли за ленточку?

– И да, и нет. То есть это из нашей конторы были люди, но их там только человек двадцать ушло, а мы остались. В карауле были в Отрадном на элеваторе. Потом нас в Малую Рогань забросили, вот из неё и топаем. К своим пытаемся выйти.

– Лейтенант Савин, можно Сава, – уже теплее представился Сергей и протянул руку поочерёдно каждому. – Мы выходим со стороны Суворовки. То, что осталось после «двухсотых», «трёхсотых», «пятисотых»…

– А это кто ж такие – «пятисотые»? – спросил, улыбаясь в седые усы и бороду, солдат, которого представили Юрием Ивановичем. – У которых пятки засверкали, что ли?

– Они самые! – отвечал Семёнов. – А среди них цельный российский подполковник по кличке Близнец.

Тут все трое новичков переглянулись, и Рома спросил:

– А у вас, случайно, Чалого не было? Ну, татарин такой. Деловой, как офицер. Его ещё… вот чёрт, забыл, как зовут… Он нашим начкаром был на элеваторе.

– Альберт Асфанович его зовут, – ответил Сава, сразу уловив, о ком спрашивает Роман. – Его в госпиталь отправили. Контузило их там на посту, одного покосило осколками, а троих по кусочкам собирали.

– У него ещё голос такой хриплый был, – продолжал уточнять приметы Роман.

– Пропал голос. Горлом кровь шла, когда отправляли. Говорят, что у него вроде рак обнаружили, – грустно закончил Савин.

Помолчали, покурили.

– А вы-то как тут втроём? Где рота или взвод хотя бы? – снова заговорил Сава.

– Рассеяны как дым пацаны, – ответил Юрий Иванович за Романа. – Нас там неполный взвод стоял. Разбросали остатки роты по деревушкам. Кто в Перемоге, кто в Михайловке, кто ещё где, у чёрта на куличках. А позавчера как шандарахнули по окраине Рогани – мы в окопы. На нас танк с БПМ прут. Что было, то выпустили – и тикать. Мы впятером выходили. Димку вон ранило, через шею пуля сквозная прошла. Артерию не задела, слава богу. Сами не понимаем, как ходит. Шею вертеть не может, говорит с трудом, а стреляет и даже бегает.

Дим Димыч сидел рядом, курил и улыбался.

– Так я говорю: мы впятером были. Ещё одного снайпер снял прямо в спину. Мы потом на брюхе километра полтора ползли. Её-богу, братцы! – Юрий Иванович перекрестился и продолжил: – Потом хутор какой-то приметили. Послали в разведку Вальку Спиридонова. Он бывалый. Я тоже бывалый, ещё с Афгана, но он моложе лет на двадцать. Да он и сам вызвался.

– А что с ним-то случилось? – задал вопрос Сеня.

– Он долго не появлялся, а потом мы увидели, как его из того хуторка со связанными руками вывели трое или четверо. Машина подъехала, и его увезли, – ответил за Юрия Ивановича Роман. – Мы боялись, что выдаст, а оказалось, что настоящий мужик. Не выдал. Иначе бы вместе в плену были или висели где-нибудь на тополе либо осине…

Через полчаса группа двинулась тем же порядком по ложбинам лесопосадок, не выходя на дорогу. Идти полями было куда как опаснее, так как там даже беспилотник не требуется, чтобы поймать цель для обстрела.

* * *

Зрение давно свыклось с ночной мглой, но Витязь всё равно ничего не видел вокруг, двигаясь как сомнамбула, в отключке и по интуиции, подальше от Мамонтова. Ноги вели в правильную сторону, в то время как мозги были в полном ступоре, чтобы принимать взвешенные и верные решения. Неистребимая тоска острой болью охватила грудь, дышать становилось тяжело, но нужно было двигаться к своим, и в этом Витязь не сомневался. Какое-то время спустя он всё же начал осматриваться по сторонам.

«Вот уже и окраина Суворовки. Вот улица, ведущая к штабу. Не надо перемещаться по открытой дороге. За углом разрушенное здание местной милиции. Подбитая БМП. Украинская, конечно! Откуда тут нашим взяться, если для перевозки личного состава раздолбанные жёлтые донецкие маршрутки пригнали? А они все на газу, а газа нет, как и солярки, половину которой ещё до погрузки в эшелон скоммуниздили», – так, размышляя и постепенно отходя от галлюцинации ночного кошмара, Виктор прибрёл к последнему перекрёстку, выводящему его вслед за ушедшим отрядом Савина. Оставалось просто спуститься в балку по-над лесополосой, как слух срезал резкий, звонкий окрик на польском: «Stoj! Kto idzie?»

Не раздумывая ни секунды, со словами «Получи, пшек вонючий!» Витязь вскинул автомат, нажал на спуск подствольника, дал короткую очередь трассерами и бросился в овражек. Вслед за взрывом гранаты нацисты какое-то время приходили в себя, что дало возможность Виктору начать быстрый отход, не дожидаясь ответных гранат или, не дай бог, польских маленьких мин. Парочка действительно легла, но уже далеко позади, когда они не могли угрожать ополченцу даже осколками…

С рассветом бывший комендант оставленной Суворовки вышел к перекрёстку перед Шестаково, где тут же обнаружил следы недавней стоянки своих. Обёртки от солдатских галет и шоколада с изображением красной звезды и надписью «Армия России» даже начинающему разведчику не давали шанса ошибиться, чьи бойцы тут делали привал. Костров не жгли, но кто-то сходил по-большому, и свежесть характерного амбре подсказывала, что отряд выдвинулся не более часа назад, хотя и этого было достаточно, чтобы не рассчитывать догнать их пешком.

Хотелось пить. Отстегнул фляжку. Открыл крышку. Поднёс к губам и сделал глоток. Чуть не подавился. Чистый медицинский спирт, осушив полость рта, буквально прожёг гортань. Откашлялся. Тепло пошло под грудной клеткой. Жажда ушла, но захотелось ещё глотнуть содержимого фляжки. Витязь уже не мог вспомнить, как вместо воды в сосуде оказался спирт, но роптать и сетовать на судьбу не стал. Тем более что ему стало немного легче на душе. Сев на пенёк, Виктор снова открутил крышку, подумал про себя: «За пацанов! Земля пухом!» – и, резко выдохнув, сделал теперь уже затяжной глоток.

Дальше шёл легко. Солнце начинало пригревать. Всюду слышалось пение птиц. Весна, несмотря на происходящее вокруг, брала своё. Новая жизнь приходила на смену старой. Природа так устроена. Но не всегда и не для всех. Не может престарелая мать, потеряв одного и тем более единственного сына на войне, взять и родить на смену умершему новую жизнь. Тут природа бессильна, и в этой жизненной цепочке отдельно взятого рода человеческого наступает разрыв, а рано или поздно – полное забвение. Да и не каждой молодой матери справиться с такой бедой. Для этого самой бы ожить и впустить в себя новую весну, наполняющую душу и тело свежестью манны как жизненной силой. Но можно ли вообще представить себе, как новая человеческая жизнь способна заменить погибшую? Нет. Этого не может быть. Жизнь человеку даётся один раз. И второй не будет на этом свете. Та жизнь, которую принесёт молодая мать после гибели старшего сына, будет другой и никак не продолжением ушедшего в мир иной. Его продолжение только в его собственных детях, от скольких бы женщин они ни родились. И если нет у тебя детей или хотя бы той, которая сейчас носит в себе твоё семя, то твоя гибель означает лишь одно: цепочка твоего рода уже порвалась и продолжения не будет, сколько бы вёсен ни наступило на белом свете, сколько бы слёз ни пролила твоя мать над могилой, вымаливая у земли вернуть тебя к ней.

Витязь шёл, перебирая в голове все эти мысли, то и дело отгоняя воспоминания о прошедшей ночи, и даже сам не заметил, что шаг его стал как будто шире и увереннее.

«Ничего, мы ещё повоюем! – зло и крепко стиснув зубы, говорил он про себя. – Мы вам, твари, покажем руины Крещатика и развалины Харькова. За каждого убитого десять хохлов убью! За каждого замученного пленного пять хохлов убью! За каждый дом в Донецке вы мне ответите! Наши деды не добили ваших ублюдочных предков, мы добьём и вас, и ваших детей! Даже внуки ваши поганые будут на коленях просить подаяния и прощения у моих сыновей! А их у меня будет как минимум трое! Клянусь всеми святыми!» После клятвенных слов Витязь на ходу осенил себя знамением и добавил уже громко вслух:

– Вот хрен вам с маслом! Мы ещё вернёмся! Ох как вернёмся!

Зло сплюнул на обочину, подправил разгрузку, подтянул автомат и широким махом зашагал прямо по асфальту, уже не прячась в лесополосе от каких-то там дронов и коптеров, не забыв вскинуть при этом кулак к небу с выставленным средним пальцем…

* * *

Группа Савина прошла больше десяти километров без привала, и уже стали поступать предложения отдохнуть, как неожиданно со стороны Отрадного, окраину которого уже можно было рассмотреть в армейский восьмикратный бинокль, показалась быстро приближающаяся небольшая колонна бронетехники. Команду «Занять оборону!» бойцы исполнили мгновенно, грамотно расположившись в лесополосе по обеим сторонам дороги. Единственный гранатомёт поручили Могиле, который быстро выдвинулся на позицию, затаившись в кустарнике.

– Приготовиться к бою! – громко скомандовал Савин и тут же осёкся: – Отставить! Наши!

На броне головной БМП сидели бойцы в российской форме, позади которых прямо на антенне развевался триколор.

Почти на ходу с брони соскочил военный. Позади остановились ещё три боевые машины пехоты. Сава вышел навстречу и представился. В ответ:

– Командир батальона майор Ксенофонтов. Тигр.

– Здравия желаем, товарищ майор! – выкрикнул из толпы уже подходивших к машинам ополченцев Рома. – Не узнаёте? Мы у вас караул принимали на элеваторе.

– Точно! Узнал! – обрадовался Тигр и, глянув поверх голов, тут же спросил: – А старик-то с вами? Как его? Чалый, кажется?

– Нет его, товарищ майор, – спокойно ответил за Рому Сергей. – В госпитале он, но жить, надеюсь, будет.

– Ну и слава богу! Пацаны, а я за вами. Из штаба сообщили, что выходят ополченцы разными группами. Вот мы и выехали подбирать, кого успеем. Так что вам повезло. До Отрадного тут километров пять осталось. Давайте без лишних разговоров на броню.

– Да куда нам всем? – засомневался Сава. – Нас тут почти семьдесят человек.

– Хорошо. Пусть лезет столько, сколько поместится. За остальными вернёмся.

Так и решили.

Кое-как уселось три десятка, и машины, ревя и выбрасывая из глушителей чёрный дым, быстро рванули в обратную сторону. Савин приказал не ждать, и остаток отряда двинулся в направлении Отрадного. Шли быстро и как бы весело, впервые за несколько дней увидев настоящих своих, на броне и с флагами. А через полчаса за группой пришёл «Урал» в сопровождении тех же БМП, которые, в отличие от грузовика, не стали тормозить, а двинулись дальше – искать разрозненные отряды и, возможно, заблудившихся одиночек из ополчения.

* * *

Отрадное было всё в движении. Из ранее заселённых домов спешно выезжали военные, снимая российские флаги. На лавочках под разукрашенными на украинский узорный лад заборчиками сидели, щёлкая семечки, местные старушки, с любопытством и нескрываемым удовольствием наблюдавшие за переполохом, внезапно случившимся у «русских оккупантов».

В здании школы, куда почти два месяца назад заезжал полк и где всё это время располагался его штаб, царило смятение, в котором было уже невозможно найти кого-либо, способного не только управлять, но хотя бы просто отдавать приказы и указания. Кричали с разных сторон и одновременно. Солдаты носили коробки с бумагами из здания в машины командного состава, которые тут же охранялись личными водителями с оружием. На хозяйственном дворе горел огромный костёр, куда также не переставая подносили всякий макулатурный хлам уже другие солдаты. Вокруг валялись распечатанные цинки, хотя можно было видеть, что они часто наполовину заполнены квадратными свёртками с патронами.

* * *

«Савинцы», уставшие и ещё не отошедшие от боя и ночного марш-броска, сначала с недоумением смотрели на происходящее, но уже скоро начали понимать, что на их глазах разворачивается серьёзный кипеж, в простонародной речи называемый драпом…

– А мы там на этих педерастов надеялись. Ждали помощи! – кто-то из бойцов умышленно громко крикнул на весь пришкольный двор и тут же продолжил: – А они свои жопы спасают, крысы штабные!

Пробегавший мимо толстый, старый, потный и задыхающийся астмой замначштаба полка на ходу бросил:

– Ваш комбат в штабе, на совещании у комполка. Ждите его здесь. Честь имею.

Чести он не имел, как не имел до этой войны ничего общего ни с армией, ни с ополчением, ни с Русской Весной две тысячи четырнадцатого года. Случайная фигура, каких на командных должностях в период спешной мобилизации в феврале двадцать второго года в ЛДПР оказалась такая уйма, что нормальным боевым мужикам-командирам остались лишь места в окопах, блиндажах, а уже позже – в мешках для перевозки трупов с номером 200.

Наконец на крыльце появился Близнец, к огромному удовольствию Савина и всего стоявшего вокруг него личного состава, с большим куском белого лейкопластыря под левым глазом, который всё равно не покрывал границ уже хорошо посиневшего фингала, очевидно, оставленного горе-полководцу в «благодарность за службу» от комполка или ещё кого повыше.

Следом вышел уже знакомый Савину и другим бойцам Тигр. В отличие от Близнеца, избежавшего встречи с бойцами, Ксенофонтов подошёл, поинтересовался, как устроились и все ли на месте.

– Пацаны, – вдруг предложил майор, – у меня «Урал» почти пустой будет уходить к границе. Вам транспорт не дадут, это я только что от вашего комполка слышал. Так что, лейтенант, самых больных, раненых и прочих можешь прямо сейчас грузить. Остальным лучше выдвигаться сейчас, а если есть желающие на броне, то милости прошу, когда с задания вернутся.

Прощаясь, он обнял Саву, подошедших Рому и Юрваныча, поднял правую руку со сжатым кулаком и напоследок сказал:

– Берегите себя, парни! Война долгая будет, так что дай нам всем Бог терпения и хороших командиров!

– Быть добру! – громко ответил за всех Юрий Иванович.

– С такими офицерами в войне победим, – с какой-то еле заметной грустью в голосе вымолвил Сава и, повернувшись к личному составу, добавил: – Слушай мою команду…

* * *

Витязь вышел на некогда крайний блокпост Отрадного и был удивлён тем, что никто его не окликнул и не прозвучало привычное «Стой! Кто идёт?». В окопах и в самом блиндаже никого не было. Пройдя ещё сотню метров, он увидел на воротах первых по улице домов развевающиеся жёлто-голубые флаги. Недолго думая, Виктор свернул на объездную просёлочную дорогу и, оглядываясь по сторонам, обошёл посёлок, где, по его соображениям, должны были ещё находиться свои. А своих не было. Стемнело, и это придало некоторое спокойствие. Дальше двигался быстрее обычного, не останавливаясь, и к утру всё же дошёл до первого блокпоста с триколором, где стояла пара бойцов, которые ему и посоветовали, что двигаться надо ещё быстрее и если будет транспорт, они подскажут, чтобы его подобрали по дороге.

Машина подвернулась, к счастью, быстро. Нашёл расположение остатков батальона, где Сава встретил его, тепло приобняв и как-то странно посмотрев на голову. Подвёл к зеркальцу, висевшему на столбе над рукомойником, и спросил:

– Ты себя давно в отражении видел?

– Давно. Не помню, когда. А что такое? Похудел? Так это нормально.

Сава молча отошёл, ткнув Витю пальцем в голову.

Когда человек переходит в стадию старения, он, естественно, видит, как появляются на лице морщины, непроизвольно находит один-другой побелевший волосок и начинает расстраиваться и сожалеть об уходящей молодости. Но это когда живёшь спокойно, размеренно и всегда готов к естественным изменениям во внешности. Эдак можно стареть и не переживать особенно по поводу постепенно наступающей осени жизненного цикла…

В отражении зеркала на Витязя смотрел совершенно седой человек, с испещрённым морщинами обгоревшим лицом, но неестественно молодыми, хоть и усталыми глазами. Он несколько раз плеснул в лицо холодной водой, но отражение не изменилось. На него продолжал смотреть молодой старик, которому всего-то два месяца назад исполнилось тридцать три года…

Утром колонна выстроилась для выхода из зоны специальной операции. Среди «Уралов», нескольких боевых машин пехоты, тройки танков и пары заправщиков не было видно ни одного из жёлтых автобусов, когда-то привезённых сюда с городских маршрутов Донецка. Не было в колонне и «Градов», занявших позиции для прикрытия отхода разрозненных остатков подразделений мобилизационного резерва Народной милиции ДНР. Остатков тех, кого, по утверждению некоторых руководителей, там нет и быть не могло. «Ихтамнетов» теперь было в три раза меньше того количества, которое грозно и боевито заходило на Харьковщину два месяца назад. Усталые, измождённые лица солдат не светились особой радостью, хотя, наверное, каждый глубоко в душе молился и благодарил Всевышнего за возможность находиться в этой колонне, увозившей его от войны. Оставшиеся в живых и не попавшие в плен уходили домой – в Россию, в Донецк.

* * *

А вокруг уже установилась в своих правах настоящая весна, радуя солнечными лучами и пением вернувшихся из тёплых краёв птиц. Они прилетают каждую весну, преодолевая трудный путь ради того, чтобы люди услышали их щебетание и трели, воспевающие возрождение жизни после мёртвого сезона суровой зимы.

Даже в лихую годину страшных потрясений и бед, когда, казалось бы, под чёрной вуалью траура не должно быть места радости и веселью, природа всё равно оживает, напоминая людям о простой Истине мироздания: всё, сотворённое Богом, создано только ради продолжения жизни.

Но человечество давно погрязло в грехе, однажды решив, что оно может быть выше Его, забыв, что каждый из людей тоже создаётся в утробе своей матери как доказательство той самой Истины. Грех этот называется гордыней. Гордыня, переполняющая умы и тела сильных мира сего, полагающих, что именно они – вершители судеб человеческих и целых народов, всегда приводила к войнам. Так она пришла и на Украину, разделив окончательно на два стана непримиримых врагов один по духу народ и одну по крови семью. Вместо продолжения жизни та весна принесла её уничтожение.

Но не русский солдат принёс эту войну. Правнуки героев победной весны сорок пятого года встали на пути идейных потомков и продолжателей партии сатаны и человеконенавистничества, каким был и остаётся фашизм.

История повторилась. Как и перед Великой Отечественной войной, наши «гениальные» вожди вновь недооценили врага и позволили обмануть себя, наступив на точно такие же грабли с Минскими соглашениями, как Сталин с Пактом о ненападении.

История повторилась. Как и в начале Великой Отечественной войны, весной двадцать второго наши войска оставляли заражённую вирусом нацизма Украину, не победив. Уходили, растеряв боевых товарищей на полях сражений и за колючей проволокой украинских концлагерей. Уходили с горечью унизительного позора перед памятью своих предков. Уходили с озлобленностью на бездарность и трусость командиров, безответственно и по-головотяпски обрёкших их на смерть и забвение. Уходили с чувством уязвлённого достоинства и обидной досады, что не смогли победить здесь и сейчас.

Но история обязательно повторится ещё раз, потому что ошибается тот, кто думает и надеется, что на этом всё закончилось, и выбит донбасский дух из груди, и растоптана ярость в сердцах воинов. Не дождутся враги склонённой головы русского солдата, и однажды, набравшись сил и огненного гнева, он выбьет клыки нацистским шакалам прикладом автомата, раздавит выродков бандеровской мрази траками танков, превратит в пепел их норы и лежбища «солнцепёками» и «Ураганами».

Не стоит в этом сомневаться. Это произойдёт обязательно. Лишь бы те, кто руководит великой Россией, помнили наперёд, что другого солдата у нашей Родины не будет, а победа для народа всегда в радость, если ребёнок, открывая дверь на звонок, закричит от счастья: «Ура! Папа вернулся с войны!».

Послесловие

В палате хирургического отделения больницы имени Калинина в Донецке Дима Славочевский уже привык после завтрака и чашечки кофе из автомата включать смартфон и смотреть новости. Ему нравилось быть теперь всегда бритым и перебивать устоявшийся запах карболки мужским одеколоном, который подарила жена.

Сегодня было особенное утро – 9 Мая, День Победы. На экране сияет солнечным светом Красная площадь. Камера плывёт, едет, летит по-над строем красивых, вытянутых в струну, экипированных по самому новейшему образцу солдат и офицеров в форме различных родов войск и флота. Между рядами проезжает и периодически останавливается парадный эскорт с министром обороны, который громко здоровается по уставу с личным составом, в ответ звучит «Здравия желаем, товарищ…». Дальше министр в кителе генерала армии торжественно поздравляет с семьдесят седьмой годовщиной разгрома советским народом немецко-фашистских полчищ в Великой Отечественной войне, и в ответ слышится громогласное, раскатистое «Ура! Ура! Ура-а-а!». В Москве начинался парад Победы…

На пыльную просёлочную дорогу со стороны Волчанска вышла группа потрёпанных, измождённых, обросших людей. Семеро вооружённых винтовками странных существ, словно живые мертвецы, молча, опустив головы, брели один за другим в направлении пограничного блокпоста, над которым развевался российский «бесикрас».

Дойдя до шлагбаума, они остановились и по чьей-то неслышимой команде медленно встали в одну шеренгу, опираясь на винтовки. Лица обветрены, отросшие волосы слиплись, руки чёрные от копоти, некогда зелёная зимняя форма превратилась в засаленные и покрытые слоями грязи «бушлаты-скафандры». В глазах смятение от происходящего вокруг и вот-вот норовящие выступить слёзы. Боль, обида, радость, удивление, усталость – всё в одном взгляде каждого из солдат, стоящих в одном неровном строю…

Из репродуктора на столбе с развевающимся флагом звучали парадные марши и лилась речь диктора, рассказывающего об очередной колонне войск, ступивших на брусчатку Красной площади.

– Кто вы такие? – с ходу спросил старший прапорщик, подошедший по вызову часового. – Откуда такие, братцы?

– Отдельный взвод снайперов третьего батальона стрелкового полка мобилизационного резерва Первого корпуса Народной милиции Донецкой Народной Республики, – еле слышно доложил стоящий первым в шеренге.

– А есть за вами кто-то ещё?

Старший отряда мгновение помолчал и ответил:

– Если и были, то сейчас их там нет. Здесь те, кто остался в живых…

Донецк, Казань. 2023 год

Об авторе

Булат Ареал – творческий псевдоним писателя-фронтовика Артура Асхатовича Салахова, родившегося в семье татарских нефтяников в 1962 году.

В конце 2014 года автор добровольно отправился на защиту Донбасса от укрофашистской хунты. С 2015 по 2017 год проходил службу в артиллерийских подразделениях Народной милиции (ополчение) Донецкой Народной Республики, а 24 февраля 2022 года, с началом специальной военной операции Вооружённых сил Российской Федерации на Украине, вновь добровольно встал в строй и в составе стрелкового полка принимал участие в боях под Харьковом. Закончил боевой путь в августе 2023 года на Артёмовском направлении.

Судьбам однополчан, оставшихся на полях сражений, вернувшихся живыми и продолжающих сражаться на фронтах СВО, посвящены повести и рассказы Булата Ареала. Истории, отражённые в произведениях автора, основаны на реальных событиях, а художественный вымысел нисколько не отдаляет их содержание от трагической правды войны.

1

Многоцелевой тягач лёгкого бронирования – МТЛБ.

2

Противотанковая управляемая ракета.

3

Английская набережная.

4

Телефонный аппарат полевой с индукторным вызовом.

Content

Булат Ареал
Ихтамнеты

Предисловие

Пролог

Глава первая Хмурые дни рядового Могилы

Глава вторая Друзья лейтенанта Рейнера и другие действующие лица

Глава третья Суворовский тупик

Глава четвёртая Разгром

Послесловие

Об авторе

1