Игорь Ноздрин

Фернандо Магеллан

Ключ к приключениям

Текст подготовлен по изданию 2005 г. издательства «Скала»

© И. В. Ноздрин, текст, наследники, 2024

© Издательство «РуДа», 2025

© Л. Д. Магонова, художественное оформление, 2024

Часть I

Глава I

На приеме у короля

Большие солнечные часы на зеленой клумбе перед дворцом показывали полдень. Дверь королевского кабинета приоткрылась, важный секретарь с видом советника кивком пригласил дожидавшегося в приемной широкоплечего низкорослого капитана. Простоявший более часа на ногах и уже проклинавший свое желание встретиться с правителем, тридцатипятилетний Фернандо де Магеллан грузно поклонился секретарю. Сильно прихрамывая на левую ногу, он прошел широким шагом в зал мимо одетых пестрыми петухами наемных швейцарских ландскнехтов с алебардами в руках. Заложив ногу на ногу и любуясь отблеском солнечных лучей в камнях туфельной пряжки, в кресле у окна сидел Мануэл. Две крупные английские собаки лежали перед ним.

С возрастом король располнел, лицо сделалось круглым, одутловатым, щеки набухли. Прямой нос повис над усами, скрывшими верхнюю губу. Чуть выпяченная нижняя губа слегка подрагивала, будто Мануэл собирался прикусить ее или сказать удивленно «хм». Густая борода прикрывала короткую неповоротливую шею. На лбу слиплись пряди ровно подстриженного чуба. Король начинал лысеть.

Он ждал, пока капитан приблизится на дозволенную дистанцию. Собаки зарычали. Монарх поднял глаза, остановил мужиковатого просителя. Магеллан снял бархатный берет, неуклюже описал им в воздухе полукруг. Выставил вперед больную ногу, низко поклонился. Желая поднять свое достоинство, выпрямился, откинул назад темную лохматую голову. Мясистые губы вынырнули из бороды. Правая рука уперлась в бедро, где висел короткий тонкий меч. В поросшей редкими черными волосками левой руке он держал бумаги.

– Слушаю вас, – устало и чуточку брезгливо процедил король.

Взволнованный офицер еще раз попытался поклониться, размазал в воздухе приветствие беретом, и лишь затем, резковато чеканя слова, по-солдатски просто, с обидой в голосе стал рассказывать, как его напрасно оговорили в Марокко, будто продал маврам отбитый у них скот, совершил преступление перед армией и королем.

Мануэл наслаждался волнением просителя, слушал не перебивая, хотя прекрасно помнил курьезный случай. Год назад он отослал его с этой жалобой в Африку, поручил начальству разобраться во всем. Короля забавлял неуч-офицер, пятнадцать лет состоявший в свите королевы, но не освоивший дворцового этикета и немного раздражавший своею «невоспитанностью».

– Вы привезли оправдательные документы? – Мануэл перебил капитана.

– Вот они, – Магеллан протянул руку. Собаки зарычали, и он не двинулся с места.

– Не надо, – отмахнулся король. – Возьмите на память в знак положительного исхода дела. Вы поступили скверно. Вас полагалось разжаловать в рядовые, лишить пенсии за дезертирство, – как бы нехотя говорил король. – Первый раз вы покинули Марокко в трудный для армии момент, а сейчас, не уняв гордыни, потребовали отставки. Вы больны, вам нужно отдохнуть, но зачем ругать командиров? Ведь скот пропал? – усмехнулся Мануэл.

– Да.

– Я снисходителен к мелким шалостям, – продолжил король. – Вам назначено содержание, приличествующее положению ветерана, – скривил рот монарх, понимая, как обидно это слушать офицеру— У вас есть иные просьбы?

– Осмелюсь напомнить об увеличении пособия. Я служил пятнадцать лет, а получаю по второму придворному чину…

– В качестве оруженосца вам дают ежемесячно тысячу восемьсот пятьдесят рейс. Наша казна не бездонна, мы не кидаем деньги на ветер! – прервал Мануэл.

– Я прошу прибавки в полкрузадо, что соответствует следующему чину.

– Мы рассмотрим просьбу. Что еще?

– У меня есть секретное предложение, – офицер недовольно взглянул на стоящего рядом секретаря, попытался придвинуться к правителю, но проклятые собаки опять насторожились.

– Не доверяете графу де Огильи? – резко засмеялся король. – Он не участвовал в сражениях, но выиграл сотню ваших потасовок. Говорите, я приказываю!

Молодой симпатичный секретарь вежливо поклонился. Магеллан нерешительно переступил с ноги на ногу, сжал бумаги в кулак.

– Я хочу отыскать проход в южные моря через Атлантический океан.

– Что для этого необходимо?

– Три корабля.

– Титул адмирала и вице-короля? – издевался Мануэл. – Лучше я пошлю вас на юг искать страну золота Офир!

Магеллан молчал, острыми жесткими глазами покалывал неучтивого монарха.

– Старая затея, – стараясь угодить королю, промолвил де Огильи. – В 1500 году Кабрал случайно наткнулся на Землю Святого Креста (Бразилию). Наш главный пилот Америго Веспуччи первым вызвался исследовать ее. Через два года он проплыл вдоль материка на юг до пятьдесят второго градуса. В это трудно поверить, с тех пор никто не ходил ниже за экватор. Америго Веспуччи говорил, будто Земля Святого Креста, подобно Африке, сужается к югу, ее можно обогнуть с востока на запад! Через год он представил новый проект и получил суда для обнаружения дороги в Азию. Ему не удалось повторить путешествие вдоль голых мертвых берегов. Америго закупил бразильское дерево, вернулся в Лиссабон и с лихвой покрыл затраты на снаряжение кораблей. Вскоре он перешел на службу в Испанию, где надоел всем своими бредовыми идеями. Кастильцы искали проход в центре континента. Более двадцати лет итальянцы и англичане ищут пролив, потому что не имеют пути на восток. Там везде наши корабли, крепости, солдаты.

– Прямая дорога короче, – пояснил Магеллан. – Минуя Африку, где у мыса Доброй Надежды тонет каждое третье судно, я подойду к Малабарским островам. Вы станете в два раза богаче.

Ухмылка сошла с лица короля, секретарь насторожился.

– По Тордесильянскому соглашению там лежит испанская зона, – серьезно возразил Мануэл. – Предлагаете войну?

– Вы не нарушите договора, – успокоил капитан. – Мы пойдем через пролив к своим островам, а не испанским.

– Каким проливом? – заинтересовался король. – Вы знаете, где искать его?

– Да! – выпалил Магеллан.

– Где? – изумился король.

– Я сообщу, когда получу указ о моем назначении командиром эскадры.

Король удивленно посмотрел на секретаря, спрашивая, не сумасшедший ли перед ним? Тот пожал плечами.

– Откуда такая уверенность? – спросил Мануэл. – Кто видел проход?

– У меня есть карта, – торжественно сообщил капитан, – принадлежавшая утонувшему кормчему. Разбирая сундук с вещами, я случайно наткнулся на нее. Хозяин несколько лет плавал в Атлантическом океане.

– Почему он молчал?

– Вероятно, не успел зайти в Тезорариум. Корабль сел на мель и затонул во время шторма у берегов Индии. Мы возвращались с грузом в Африку подобрали часть команды. Спасенные моряки отдали мне вещи пилота в уплату за перевозку к материку.

– Какой он национальности?

– Итальянец.

– Назовите имя!

– Оно вам ничего не скажет.

– Вы сверяли контуры побережья с другими картами? – заволновался король.

– Да.

– Вам предоставят возможность сравнить ее с картами, находящимися в хранилище, – Мануэл посмотрел на секретаря, тот понимающе кивнул. – Вы не боитесь потерять карту? – недобро усмехнулся король.

– Она надежно спрятана. Кроме нас троих, – Магеллан выразительно посмотрел на графа, – о ней знает мой друг.

– Мы подумаем, – согласился король. – Занимайтесь своими делами и не вздумайте болтать о портулане! В противном случае, мы вылечим вашу ногу, – погрозил монарх.

Капитан помахал из стороны в сторону новеньким беретом, неуклюже поклонился. Не утруждаясь пятиться к двери, повернулся на правой ноге, направился к выходу. Взбешенный дерзостью просителя, король хотел прикрикнуть на хама, вообразившего о себе бог весть что, но сдержался.

– Невоспитанный мужлан! – громко сказал монарх секретарю, когда Магеллан подошел к двери.

Мануэл I

Памятная монета в 1000 эскудо

Португалия, 1998 г.

В залах и коридорах переговаривались кучки пестро одетых придворных. Не замечая толпы, не отвечая на приветствия, ветеран Индийских морей, калека-пенсионер с мутными карими глазами, не надев берета на глубоко посаженную крупную голову, сутулясь, шел через залы, где пажом королевы мечтал о великих подвигах. Он просил аудиенции, намеревался очистить свое имя от сплетен, предложить королю богатства, но вместо благодарности получил незаслуженное унижение. Капитан свернул в пустую комнату, остановился у окна, взглянул на осенний сад.

«Колумб из третьего плавания вернулся в кандалах, – вспомнил Магеллан. – Хотя монархи оправдали его, Адмирал Моря-Океана“ гордился цепями как величайшей наградой, лег с ними в могилу.

Неужели десять лет службы с первого похода Франсишку де Алмейды в Индию, когда он, сверхштатный младший офицер, спас эскадру, предупредил адмирала о готовящемся нападении султана в Малаккской гавани, прошли напрасно? И кроме трех ран, раба, черной девчонки да пенсии ничего не заслужил?»

От волнения и усталости заныло поврежденное копьем колено, боль в нерве прожгла ногу. Офицер грузно уперся в подоконник, склонил голову и чуть не застонал, так пакостно ныли тело и душа.

В шумящей зеленой массе сада он различил деревья, кусты, статуи, желтый песок, как в Африке, но холодный, сырой, и ему захотелось очутиться в Софале под палящим солнцем в маленькой крепости, где все просто и понятно. Где каждый стоит ровно столько, сколько стоят его голова и руки. Где нет скользящих по паркету женщин, где для удовлетворения страсти – загнанные в полутемные чуланы чернокожие рабыни. Не таким представлял Магеллан возвращение на родину, не такой желал награды за службу.

Что делать? Кому он нужен с больной ногой, простреленным плечом? Кто даст отряд или судно, если король не доверяет? Вместо рекомендательных бумаг – справки о том, будто не продал скот маврам, а в ночной неразберихе язычники угнали овец. «С таким прошлым даже в пастухи не возьмут», – грустно подумал Фернандо.

У него нет наследственных поместий. Дворянский герб причислен к последнему, четвертому разряду, дает лишь право ношения меча да посещения дворца. Трудно начинать жизнь сначала, когда твои знания и опыт никому не нужны.

Магеллан прислушивался к шуму за окном и затухающей боли в ноге. Ему не хотелось отходить от стекла, поворачиваться лицом к нарядной толпе, наверное, уже узнавшей об отставке увечного ветерана, одного из многих, ежедневно появлявшихся во дворце в надежде получить пенсион или доходное место. Фернандо вспомнил о ждущем за оградой Энрике и подумал, что надо растереть ногу. Он отвернулся от окна, направился к выходу.

В дверях стоял высокий мужчина в черном камзоле с золотой массивной цепью и крестом на груди, внимательно следивший за капитаном. Он перевел взгляд с глаз офицера на его аккуратно подстриженную квадратом, вороньего цвета бороду, высокий лоб, широкие виски.

Магеллан с трудом выпрямился на больной ноге, опустил руку на рукоять меча, с гордым видом спросил:

– Сеньор, вы давно здесь?

– Я искал встречи с вами.

Фернандо молча презрительно рассматривая штатского.

– Меня зовут Руй Фалейра, – представился тот. – Я королевский астролог, составляю гороскопы, предсказываю будущее. – Его сухощавая фигура вежливо изогнулась, крест сверкнул в складках одежды.

– Гадалка сделает это за мораведи, – возразил Магеллан, ожидая, когда ученый освободит дорогу.

Тот не обиделся, подошел ближе. На вид ему было лет сорок. Нервные горящие глазки на подвижном желтоватом лице ощупали офицера.

– Я изобрел новую систему вычисления долгот, способную в любой части Земли определить местонахождение судна, хочу поговорить с вами о ней, – сказал астроном.

– Я занят! – оборвал Фернандо и, приволакивая ногу, пошел прямо на него.

– Могу ли я надеяться? – отскочил в сторону мужчина.

– Надейтесь, – зло усмехнулся капитан. – Надежда ничего не стоит, а умирает последней. Поведайте о вашей системе Его Величеству!

– Я составил карту мира, рассчитал величину Южного моря… – торопливо сообщал Фалейра, но офицер не слушал и с неприступным видом, словно не отказ, а служебное повышение даровал ему король, проталкивался через толпу, никому не уступал дороги.

Глава II

Рассказ моряка

Октябрь 1516 года выдался теплым и ласковым. Ветер с холмов приносил запахи разбросанных островками в лощинах вечнозеленых лесов, аромат эвкалиптов, пряной травы. Из гавани тянуло морской свежестью, рыбой, солониной, смолистыми бочками. На извилистых улочках Старого города, построенного у подножия древней арабской крепости, взметнувшей тупые прямоугольные стены и башни в голубое небо, пахло помоями. Португальцы назвали ее замком Сан-Жоржи. Приказы запрещали загрязнять тысячелетний город, но жители выливали нечистоты у домов. Лишь на площадях у церквей и соборов мостили камнем расползавшуюся после дождей коричневую почву. Вдоль змеившихся к холмам узких улиц стояли высокие ярко раскрашенные кирпичные дома с черепичными крышами. За обожжеными солнцем стенами в крохотных двориках теснились служебные пристройки. Несколько христианских церквей, готический собор XII столетия да мусульманская мечеть (наследство от мавров) украшали город.

В наспех бестолково застроенном купцами и мастеровыми Новом городе бурлила жизнь. Он вырос вдоль бухты реки Тежу. Отсюда в Индийские владения уходили суда, приносившие хозяевам сказочные богатства. Если возвращался один из трех кораблей, затраченные на экспедицию деньги окупались в двадцатикратном размере. Десять лет нескончаемым потоком сокровища текли в Лиссабон. Нажитое на торговле пряностями, слоновой костью, драгоценными камнями и тканями золото оседало в сундуках, королевской казне, перечислялось Церкви.

Денег было много, а талантливых строителей мало. Их приглашали из соседних стран. В Лиссабоне возник строительный бум, король надумал поразить европейские дворы роскошью столицы. За четверть столетия здесь родился самобытный стиль «мануэлино», воплотивший образы, навеянные впечатлениями от покоренных стран. На стенах домов, в убранстве церквей фантастически сочетались растения, водоросли, паруса, крокодилы, обезьяны, попугаи, якоря, канаты, нимфы, драконы, куроподобные ангелы, образы святых. Привычный мир средневекового человека изменился, сознание отказывалось верить в азиатскую нечисть, но корабли привозили чучела «реликтов», неопровержимо свидетельствовавших об истинности пьяных матросских бредней. В храмах возникли хохлатые птицы с женскими грудями, люди с песьими головами, гривастые львы, слоны с ушами в половину туловища, рыбы-острова.

Вокруг столицы бурно перестраивались дворцы, соединившие средневековую готику, мавританскую пластику, индийскую экзотику. Уже высятся стены монастыря Жеронимуш. Архитекторы Боитак и Каштилью показывают королю планы внутреннего оформления помещений, заканчивают церковь Санта-Мария ди Белен. Франсишку ди Арруда возводит сторожевую башню-маяк. Восемь лет назад во славу Господа и короля основан монастырь Мадри ди Дедуш. Строительство идет в Порту, Томаре, Эворе, Вьянаду-Алентежу, Элвашу, Гуарде, Сетубане. Города возводят люди, познавшие войну, способные ценить красоту. Арруда закладывает крепости в Северной Африке, Боитак – в Марокко.

Для росписи дворцов и церквей требовалось большое количество артелей. За пятнадцать лет в португальском искусстве сменилось три школы, три поколения художников.

Значительную долю богатств Мануэл отсылал в Рим, за это Папа дал ему титул «любимейшего чада», как наградил им Фердинанда испанского с женой Изабеллой. Во владениях «любимчика» религиозный фанатизм не принял крайних форм, народу были чужды религиозная экзальтация и аскетическое благочестие. Инквизиция работала не столь уверенно, как в Испании. Это не беспокоило Рим, золото рекой лилось в папскую казну. Зернышки благовоний подешевели. Минуя арабов-посредников, христианские суда привозили их из Аравии. Запах португальского ладана витал под куполами Ватикана.

* * *

От ходьбы боль усилилась. Магеллан с застывшим лицом пересек залы, спустился по лестнице, вышел на улицу. Во дворе ждал Энрике – молодой стройный малаец с темными до плеч волосами, плоским лицом, карими раскосыми глазами. Он подбежал к хозяину, заметил гневное болезненное выражение и замер в трех шагах. Фернандо жестом подозвал раба, привычно оперся на смуглую руку туземца, направился к воротам. В такие минуты Энрике не тревожил разговорами офицера. Они спустились по улочке в гавань, зашли в таверну.

Вдоль беленых стен, до высоты человеческого роста крытых деревом, стояли квадратные столы и скамейки. В глубине у закопченного камина женщины жарили на углях мясо. Пахло подгорелым жиром, луком, чесноком. У стены из грубо отесанных камней, стояли бочки с вином, висели ковши и кружки. Низкая дверь вела в хозяйственные помещения.

Пятеро пьяных матросов дожидались обеда, пили вино, закусывали хлебом с яйцами. Засунув под голову рукава замасленного кафтана, на скобленых досках спал старик.

Магеллан сел у двери спиной к окну, положил больную ногу на скамейку. Энрике принялся массировать колено, постепенно опускаться к ступне. Дверь с медными накладками открылась, вышел хозяин. На лбу полного лысеющего мужчины блестели капельки пота, от его широкой белой рубашки несло запахом кухни. Он почтительно согнулся:

– Что угодно сеньору?

– Горячего вина! – сморщился от боли Фернандо.

– Вам не скучно пить одному? – поинтересовался хозяин.

Капитан раздраженно посмотрел на него.

– Ты собираешься развлекать меня?

– У меня есть хорошие собеседники, – понизил голос мужчина. – Из Марокко привезли удивительный экземпляр! Кожа коричневая, как орех, волосы вьются проволокой, прикрывают стыд, а фигура… – трактирщик мечтательно покачал головой. – Я проведу вас на второй этаж.

– Не надо, – брезгливо отказался Магеллан.

– Тогда послушайте рассказ матроса о предивных странах и ужасных племенах, – предложил хозяин. – Он плавал с Васко да Гамой. В тропической Африке их чуть не съели одноглазые людоеды, а в Индийском море они попали на остров одиноких женщин. Хвала адмиралу, там народились португальцы! Эй, Себастьян, – позвал трактирщик старика, – офицер желает узнать о твоих приключениях!

Моряк поднял седую голову, протер кулаком заспанные подслеповатые глаза, пошатываясь, вышел из-за стола.

– На каком судне ты плавал? – спросил Фернандо.

– На «Берриу», ваша милость, остальные погибли.

– Верно, – согласился Магеллан. – Каким был твой капитан?

– Железным человеком с железными нервами, – привычно отчеканил старик, – непоколебимо верившим в Господа Бога, Деву Марию и нашу победу!

– Красив?

– Васко да Гама имел большие темные глаза, крупный прямой нос, казавшийся ночью еще длиннее. При звездах в черном камзоле адмирал походил на ворону или дрозда, а натянутая до кончиков ушей шапочка напоминала хохолок. Он подстригал бороду полукругом, носил на груди золотой крест величиною с ладонь, и нашивал второй из белого полотна на куртку под плащом.

– Адмирал был рыцарем ордена Христа, – вставил трактирщик.

– Я знал его, – кивнул Фернандо. – Двенадцать лет назад он провожал нас в Индию. Тот день я запомнил на всю жизнь. Это было грандиозное зрелище! Двадцать кораблей отправлялись с вице-королем Франсишку де Алмейдой изгнать мусульман с Востока, разрушить торговые города язычников, построить крепости, завоевать проливы от Гибралтара до Сингапура, пресечь торговлю арабов, восславить Всевышнего на новых землях. Полторы тысячи воинов, двести канониров, сотни матросов, монахи, мастера фортификации, строители судов. Немногие вернулись на родину, да и вице-король через три года погиб на пути в Португалию.

– Вам будет неинтересно слушать сказки, – возразил старик.

– А ты не выдумывай небылицы, рассказывай правду! – велел офицер и положил на стол десяток медных мораведи.

Хозяин сгреб деньги, подтолкнул старика к скамейке и убежал на кухню.

– Нас пошло полторы сотни человек, – медленно начал Себастьян. – Каждому обещали столько золота, что его хватит на всю жизнь. Многие согласились отправиться в океан только после того, как король выпросил у Папы для команды прощение грехов, а некоторых силой привели из тюрьмы, держали в кандалах. Король торопил экспедицию. Испанцы нашли путь в Индию через Атлантический океан. В то время все сошли с ума, считали Эспаньолу Колумба чем-то вроде Сипанго (Японии). Мы не сомневались, что кастильцы опередили нас, мечтали найти свою дорогу к восточным землям.

Адмирал выбрал три маленьких пузатых каравеллы с высокими бортами. Под ветром они ходили до пяти узлов, зато в шторм покачивались на волнах, словно чайки. Мы не спешили в Преисподнюю, последний бродяга цеплялся за жизнь.

8 июля 1497 года флотилия поплыла на юг. Мы шли к Гибралтару. На судах говорили, будто Васко плывет по карте Бартоломеу Диаша. Тому не повезло: одиннадцать лет назад он достиг южной оконечности Африки и назвал ее мысом Бурь. Там бушуют ураганы, море бешено клокочет. Опасаясь суеверия моряков, король переименовал его в мыс Доброй Надежды. Диаш победил океан, увидел восточный берег Африки, но команда взбунтовалась, потребовала возвращения домой. Пришлось повернуть паруса на север. Они возвратились разбитыми, больными; никто не осмеливался повторить подвиг Диаша. Старики рассказывали, как один вид его судна, с разорванными парусами и сломанной мачтой, приводил моряков в ужас. Раньше почти не верили в существование прохода между Африкой и Южным континентом. Думали, – там конец Земли. Диаш до казал возможность похода в Индию.

Первый месяц мы несли обычную службу, мечтали о том, как израсходуем вознаграждение. Колодники смеялись над товарищами, не пожелавшими сменить тюремное заточение на путешествие. Вскоре жара усилилась, продукты испортились. Через месяц они сгнили, духота измотала нервы. Капитаны урезали дневные рационы. Течения и ветры вынесли нас в океан, нельзя было подойти к берегу, восполнить запасы еды. По кораблям поползли слухи, будто адское пекло обратит нас в негров. Одни робко возражали: «Диаш вернулся в Португалию христианином», другие утверждали, будто лишь заступничество Девы Марии спасло капитана от позорного превращения. Разговоры дошли до адмирала. Он поклялся именем Спасителя доплыть до Индии, а смутьянов утопить и посмотреть, кем они станут. Бунта не последовало. Недовольных матросов гнали плеткой на ванты, привязывали к мачтам, волокли за кормой на веревках. После купания душа смирялась. Но люди боялись, по утрам внимательно разглядывали соседей, не почернели ли они? В Индийском океане мы поняли, откуда взялось заблуждение. От скорбута (цинги) темнеют десны, потом человек.

Страшно вспомнить о подходе к мысу Бурь. Суда чуть не потеряли друг друга. Адмирал приказал по ночам зажигать фонари на мачтах и корме каравелл. Ощущение единства придавало силы.

После тропической жары наступили холода, руки на реях не повиновались, коченели. Люди падали за борт, их уносило в бездну, никто не спасал несчастных. За судами тянулись канаты. Если сорвавшийся матрос не успевал подплыть к ним, то погибал мучительной смертью. Задержать корабль в море – нельзя.

Хозяин харчевни принес подогретое вино с оловянными кружками. Фернандо выпил, велел налить старику. Душистая пряная жидкость теплом разлилась по телу, боль начала утихать. Матрос залпом выпил бокал, помутившимся взором взглянул на донышко, словно увидел на нем свою юность.

– Мы измотались до ужаса, исхудали наполовину. Теперь колодники завидовали оставшимся на родине дружкам. Да что колодники! Мы все проклинали день выхода в море. Каких обетов не дали! Если сложить обещанные паломничества к святым реликвиям, можно по земле пройти в Индию!

Мыс Бурь подтвердил свое название. После семи попыток мы обогнули Африку, пошли на северо-восток, нанесли на карту побережье. Жители встречали нас стрелами и фруктами. Заметив селение, офицеры не знали, к чему готовиться. Свежая вода и провизия спасли больных от смерти. Через два месяца корабли приплыли в Индию, бросили якоря в Калькутте на Малабарском берегу. Мы долго отдыхали, чинили суда, обменивали товары на пряности. Капитаны заключали с правителями соглашения. Васко да Гама основал факторию.

Потом мы поругались с заморином, поплыли домой. На прощание разгромили туземный флот, взяли в плен пару судов у зеленого острова с голыми женщинами. Счастливая судьба задула в паруса. И тут «Сан-Рафаэль» сел на мель, проломил обшивку днища. Команда пыталась освободить трюм, снять корабль с мелководья, заделать пробоину. Волны били в борта, раскачивали каравеллу на распоротом брюхе, отчего доски сломались, развалился остов. У побережья Африки нас вновь настигли штормы. От шквальных ветров на «Сан-Габриэле» сломались мачты, снасти улетели в море, в чреве корабля появилась вода. Судно дотянуло до гавани Зеленого Мыса и застряло в порту с частью команды.

В сентябре 1499 года после двухлетних скитаний «Берриу» вернулся на родину. Две трети бродяг погибли в море, затерялись на чужом берегу. Адмирала чествовали как королевского родственника. Еще бы, он открыл путь к пряностям! Нам дали много золота, никого не обидели. Деньги быстро исчезли, моряки ушли в океан, а я сижу на земле, – грустно закончил старик. – Боль в суставах и пояснице приковала к дому, зубы выпали в Индии. За ночлег и еду развлекаю матросов, – он кивнул на пьяную компанию, – вспоминаю о китах, одноглазых великанах. Людям нравятся сказки больше правдивых историй. На кораблях они встречали вещи страшнее.

Глава III

Письмо к другу

Капитан подарил старику пару мораведи, вышел на улицу Осеннее солнце золотистым блеском ослепило глаза. Ветер с гавани принес знакомые запахи, крики работников. Магеллана потянуло туда, где на коротких мелких волнах покачивались парусники, пахло дегтем, смолеными бочками, где цветастыми драконами извивались на мачтах длинные флаги, указывавшие силу и направление ветра, где всегда шумно и многолюдно. Придерживая меч правой рукой – после ранения он носил его с этой стороны, чтобы ножны не ударяли по искалеченному нерву, – а левой опершись на Энрике, Фернандо спустился на пристань.

Вдоль деревянного причала, сколоченного из толстых дубовых плах, настеленных на вбитые в дно залива еловые бревна, стояли на привязи мелкие суда, рыбачьи баркасы, шлюпки с каравелл и галионов. Поодаль на тугих пеньковых канатах, как павлины на шелковых шнурках, притихли корабли. Между ними и берегом шныряли лодки. Они выгружали на пристани тюки с пряностями, плетеные корзины с фруктами, кокосовые орехи, перламутровые раковины, кованые сундуки с искристым жемчугом, аккуратно распиленные бруски черного и красного дерева, восточную булатную сталь, модные немецкие рифленые доспехи из Нюрнберга и Аугсбурга, венецианское молочное стекло, римский хрусталь, византийскую майолику, французские ковры, персидские ткани, пушистых турецких котов в деревянных клетках, английских собак с кожаными шапками на мордах и массу других диковинок. Праздные зеваки собирались на берегу поглазеть на заморские товары.

Представители торговых домов заключали на пристани сделки, шумно торговались, размахивали руками, клялись, призывали в свидетели покровителей дельцов – святого Георгия с языческим Меркурием, – считали деньги, проверяли на зуб. Под навесами расположились квадратные резные столики менял, с десятками потаенных ящиков. Здесь взвешивались и разменивались любые монеты, скупались краденые драгоценности, предоставлялись ссуды для покрытия расходов. Крупные капиталы хранились в конторах-лавчонках за немецкими и швейцарскими замками. Полученные деньги полагалось вернуть в двойном размере. На них снаряжались суда и флотилии. Подписывая телячий пергамент или толстую китайскую бумагу капитаны ставили на карту собственную жизнь.

Гремело железо, скрипели повозки, хлопали на ветру поднимавшиеся паруса. Лотошники разносили жареную рыбу, душистый ароматный хлеб, дешевое вино. Шуршали ленты в коробках, жаром горели поддельные украшения. Бродячие монахи звенели в колокольчики, трясли жестяными кружками, выпрашивали пожертвования на восстановление храмов, приюты бездомных, богоугодные дела, способствующее переселению душ грешников в райские кущи, похожие на сказочные индийские леса. Торговали иконами, крестами, восковыми свечами, пахнущими краской молитвенниками, пучками травы с Голгофы, флакончиками со слезами святой Екатерины или иорданской воды, в которой Иоанн Предтеча крестил Иисуса, – все целебное, чудотворное, разрешенное Церковью. Если сеньор сомневается в святости товара, у аптекаря в глиняных и фаянсовых баночках есть изгоняющие простуду мази, приготовленные на собачьем и медвежьем сале в далекой Норвегии, или настоянный на травах эликсир молодости для натирания женского тела и принятия внутрь. В стороне лежит особый порошок, помощник любовному недугу, после которого молодуха забывает о седой голове старика, хотя тут лучше помогают деньги.

На пристани можно сбежать с корабля, наняться на другое судно, сулящее больше выгод, отплывающее на юг, а не в заснеженные страны. В расположенных вдоль гавани лавках и складах есть все, что пожелает душа моряка: от тупорылых башмаков, сменивших узкую французскую обувь, до крепчайших толедских ножей с травленными кислотой узорами, с голыми грудастыми нимфами и сиренами. Здесь можно заказать костюм, и через два дня он будет готов, с прорезной курткой и такими же штанами, еще год назад не известными в Португалии. Починить латы, заменить потертые ремешки, вырезать полученный герб за открытие земель, истребление арабов в Африке, уничтожение пиратского флота или просто за переданные в дар королю сокровища. Здесь можно поставить пушки на рыбачий баркас, ведь он ничем не отличается от кораблей Колумба, отправиться в тропики за слоновой костью. Каждый день десятки судов с новыми завоевателями, торговцами, миссионерами отплывают в неведомые дали.

– Посторонитесь, сеньор! – закричал возница с высокой телеги, размахивая кнутом над спиной коренастой лошади. – Этих красавиц ждут на «Святом Иакове», – кивнул он на прикрученные веревками к брускам-подставам бронзовые шестифунтовые пушки.

Заскрежетали обитые железом колеса, повернулись толстые спицы – повозка тяжело въехала на дубовую пристань.

– Рафаэль, продай парочку! – попросили с облепленного рыбьей шелухой баркаса. – Взамен привезем чернокожих девок!

– Зачем ему негра? – усмехнулся парень. – У него жена страшнее дьявола. Народит нехристей – сам почернеет.

– Купите обезьянку— предложил Магеллану загорелый моряк в красной куртке с зелеными рукавами, синих потертых штанах. – Она кланяется, ест ложкой, строит гримасы, ругается с собаками, показывает султана, когда паши просят деньги.

Он опустил на землю рыжую тварь в черной испанской болеро и цветастых шароварах. Она оскалила зубы, сморщила свирепую рожицу, запрыгала на месте, зашлепала по заду лапой. Толпа захохотала.

– Обезьянка умеет искать золото в южных странах и фрукты, – не унимался торговец. – На островах она послужит вам лучше собаки.

Фернандо не слушал парня. Придерживая болтавшийся у пояса на серебряной цепочке расшитый замшевый кошелек, чтобы не исчез в суматохе, он шел на край мола, где высились мачты двухпалубного галиона.

Визжали в клетках свиньи, кудахтали куры, кричали гуси и утки, аппетитно чернели копченые колбасы с окороками, булькало в бочках вино, стучали молотки и топоры. Ругались на палубах матросы, с помощью канатов и реев опускавшие провиант в трюм. Женщины с пирса дразнили мужчин, выставляли напоказ прелести: задирали юбки и поправляли подвязки на чулках, нагибались к волне, чтобы натертые мускусной водой евины яблоки вываливались из корсажей. Ах, какая красота в десяти шагах! Да надо работать, спешить, иначе крупный косяк рыбы достанется французам, солнце скроется за тучами, буря запрет гавань, и не успеешь до штормов зайти на Канарские острова, спуститься к тропикам. Все торопятся: одни – продать, другие – купить, третьи – выгрузить и загрузить скоропортящиеся продукты, четвертые – послать привет друзьям.

У «Сант-Яго» (Святого Иакова) королевские чиновники наблюдали за погрузкой мортир. Сюда не пускали зевак, стражники расталкивали алебардами народ, отгоняли от бочек с порохом. Сорокапушечный галион лениво покачивался на волнах. Матросы чистили трюмы, вываливали за борт остатки съестных припасов, латали паруса, плели канаты. Канониры натирали золой орудия, подтягивали на лафетах стальные обручи. Плотники тесали шестиметровые весла, обильно натирали бурым салом уключины, заменяли потрескавшиеся штыри, между которыми на толстых кожаных прокладках перемещались длинные жерди.

Свесившись с бушприта в узловатом гамаке, богомаз на носу судна золотил желтой охрой фигуру святого. Ветерок и волны болтали художника, краска капала в воду, ему на костюм. Он сквернословил, цеплялся за покрытые белилами латы святого. Матросы потешались над ним. Видать, наняли на работу новичка.

– Не лапай его за грудь! – кричали с реи парни, крепившие фок на мачту. – Причастит тебя копьем по башке!

Фернандо с трудом протиснулся сквозь плотную толпу солдат, подошел к перекинутым с причала на борт галиона сходням. Четверо работников на сосновых палках, как на носилках, волокли шестифунтовую красавицу Рафаэля, а сам он около повозки горячо спорил с седым мужчиной.

– Что вам угодно? – властно окликнул тот Магеллана.

– Хочу видеть капитана корабля.

– Сеньор с утра ушел в Тезорариум сдать отчет и получить карты. Я кормчий этого судна, меня зовут Афонсу де Лангаш. С кем имею честь говорить?

– Фернандо де Магеллан – офицер королевского флота.

– Простите, не слыхал, – задумался кормчий. – Вы знакомы с сеньором Бриту?

– Нет. Я хотел узнать, куда отправляется «Сант-Яго»?

– В Малаккский пролив для охраны от испанцев Молуккских островов.

– Разве Папа позволили кастильцам плавать восточным путем через Индийский океан, или король открыл наши порты?

– Нет, но опасаются, что на западном побережье нового материка Нуньес де Бальбоа построит суда и поплывет за солнцем к островам Пряностей. Вы слышали о нем?

– Немного.

– Он поднял в Панаме мятеж, сместил губернатора, не дал высадиться на берег представителю короля Никуесе. На обратном пути в Испанию тот утонул, а Бальбоа приговорили к смерти. Пока двадцать кораблей Педрариаса (Педро Ариаса Давильи) плыли в Панаму, Нуньес с кучкой бандитов пересек материк и открыл Южное море. Сейчас готовится пойти дальше.

– Неужели можно на голом берегу построить корабли? – удивился Фернандо. – Наверное, они сколотили лодки?

– Эти висельники погрузили снаряжение на индейцев и перегнали рабов через перешеек. Часть краснокожих сдохла, выжившие собрали две настоящие каравеллы и оснастили пушками. Бальбоа знает путь в Офир, где золото лежит на поверхности земли. Там оно ценится дешевле любого металла! Король Мануэл не желает рисковать, поэтому укрепляет южные крепости. Бальбоа не остановится на полпути!

– Вы можете передать письмо бывшему капитану Королевского флота Франсишку Серрану? – спросил Магеллан. – Надо доставить послание в Малакку, а там перешлют его на Амбон.

– Мы возьмем письмо с собой, – согласился кормчий. – Кто этот Серран и почему живет на острове?

– Это длинная история. Капитан потерпел кораблекрушение в архипелаге и поэтому больше не хочет выходить в море. Все же я надеюсь увидеть его в Португалии, либо посетить Амбон. В молодости мы вместе сражались с туземцами.

– Вы плавали в южных морях? – оживился офицер.

– Я хорошо знаю те земли, собираюсь в ближайшее время отправиться в Малакку.

– Тогда, тем более, мы обязательно исполним вашу просьбу.

– Завтра мой слуга, – Магеллан кивнул на Энрике, – принесет пакет. Да поможет вам Бог!

Они простились. В люке пушечного порта нижнего яруса блеснула знакомая шестифунтовка. Старую раздувшуюся пушку снесли в повозку Рафаэля. Через неделю она вернется из мастерской перелитым фальконетом или воскреснет мощным орудием. Крестьяне пригнали десяток упиравшихся у трапа баранов. Матросы хватали животных за ноги, взваливали на плечи, тащили в трюм, где в загоне постелили солому.

Чиновники придирчиво разглядывали товары, делали записи в расходных книгах, считали деньги. А разве можно невнимательно относится к своим обязанностям? Казначей и счетовод поплывут в составе команды к проклятому мысу Доброй Надежды, поднимутся на север, будут держать путь на восток по душному Индийскому океану, где многодневные штили сводят с ума. Конечно, в результате выгодного соглашения или занижения цены, дукаты прилипают к рукам, да разве это деньги, по сравнению с теми, что получат офицеры из казны и после продажи собственных товаров!

Война и торговля мирно уживались на неповоротливом галионе.

* * *

Заунывный звук колокола церкви Святого Креста в Верхнем городе сзывал прихожан на вечернюю службу. Магеллан вернулся на квартиру, два месяца служившую ему домом. Это был выходивший фасадом на улочку старенький кирпичный особнячок с тремя решетчатыми окнами и кованой дверью в прихожую. Узкая лесенка с точеными перильцами вела на второй этаж, где в полутемном коридоре чернели три двери. Средняя из них запирала комнату Фернандо. С обеих сторон к ней примыкали маленькие помещения с высокими окнами. В первом, по проходу разместился Энрике, во втором – хозяин дома, одинокий лекарь-старичок, потерявший родных в нашествие чумы.

На первом этаже в гостиной вдоль стен стояли резные шкафы с массой ящиков, дверок, перегородок. В них хранились порошки, мази, сушеные травы, минералы, настойки, хирургические инструменты, атласы, книги по медицине. Комната служила хозяину лавкой снадобий и кабинетом, где за ширмой с алыми розами и зелено-голубыми драконами он осматривал посетителей, а также – классом для бесед с учениками. Из прихожей одна дверь вела в кухню, вторая – в чулан с неглубоким погребом.

Энрике легко вбежал на три ступени каменного крыльца, пнул ногой в медную пластину двери. Отворил хозяин, экономка стряпала на кухне. Он поклонился капитану, поинтересовался здоровьем, помог войти. Трое юношей в темных скромных камзолах с толстыми тетрадями в руках сидели в низких креслах, обитых потертой черной кожей. Гости встали. Капитан мельком взглянул на них, кивнул и с помощью Энрике стал подниматься по лестнице. Он не любил показывать свою болезнь. Зная это, хозяин продолжил диктовать:

«Гвоздичное дерево на Молуккских островах достигает в вышину двадцати метров. Сухие бутоны используют от зубной боли и для улучшения дыхания. Концевые соцветия с нераспустившимися цветами сушат на солнце, пока они не потемнеют. Гвоздика содержит улетучивающиеся при длительном хранении ароматные вещества. При покупке лекарства опустите пару бутончиков в бокал с водой. Если они плавают горизонтально, не тонут и не встают вертикально, то семена утратили жизненную энергию, чудодейственное вещество исчезло. Такую гвоздику отправьте на кухню, она улучшит пищеварение.

По утверждениям Диоскорида и Плиния, малабарский кардамон обладает огромной лечебной силой, помогает от всех болезней. Древние греки и римляне часто пользовались кардамоном. Это покрытое листьями растение поднимается на три метра, размножается семенами и корнем. На стеблях вырастают трехкамерные коробочки, которые сушат на солнце и чуть-чуть поджаривают. Перед употреблением коробочки вскрывают, семена размалывают. Лучше употреблять лекарство по-мавритански – с черным кофе. Ежели пациент не выносит напитка, добавьте в качестве приправы к блюдам».

«Все знает, а ногу вылечить не может», – подумал Магеллан.

Грустные удары колокола усиливали вновь проснувшуюся пульсирующую боль. Капитан захлопнул окно, расстегнул серебряную пряжку на ремне, бросил меч на стол. Повалился на кровать, взглянул на деревянную балку, делившую комнату надвое. С обеих сторон к ней крепились крытые лаком доски. Взгляд расплылся, потолок показался корабельной обшивкой, закачался над головой.

Дверь без стука открылась, вошел хозяин.

– Сеньору капитану плохо? – спросил маленький сутулый старичок с тонкими вздутыми в суставах пальцами.

– Ноет, – пожаловался Фернандо. – Из-за ноги не пошел на мессу, завтра соглядатаи донесут инквизиции.

– С Божьей помощью станет легче, – приободрил врач.

– Господь не занимается мелочами. Я надеюсь на вас, дон Педро.

Фернандо приподнялся на локте, попытался растереть колено. Лекарь опередил его, ощупал сустав, слегка придавил чашечку, помассировал икру.

– Опухоли нет, горячка прошла, – заключил старик, убирая с лица редкие седые волосы, обнажившие выпуклый лоб, впалые виски с пульсирующей жилкой, крючковатый нос, острые скулы. – Сделаем припарку – к ужину поднимитесь на ноги!

– Я слышу это каждый вечер, – усомнился Магеллан, – а нога при ходьбе болит.

– Раньше вы не вставали с постели, передвигались по дому с костылем, теперь спускаетесь в порт, – с улыбкой возразил дон Педро. – Сегодня ученики видели вас на пристани. Хотите выйти в море?

– Да.

– Напрасно. Зиму нужно провести на берегу.

– Чтобы вы делали на мне опыты, – подхватил капитан. – Прекрасная затея! Вы должны платить мне деньги за эксперименты, а не я вам за постой. Вчера вы заворачивали ногу в лопух, позавчера прижигали крапивой, три дня назад натирали зеленой кашей. Вы верите в целебность трав?

– Все травы полезны, – спокойно произнес старик, – надо уметь пользоваться ими. – Корень одуванчика возбуждает аппетит, способствует выделению желудочного сока. Укроп облегчает кашель.

– А зачем привязывали драгоценные камни?

– Проверял трактат Бируни «Книга сводок для познания драгоценностей». Пять веков назад он исследовал более полусотни минералов, собрал старинные предания и рецепты.

– Вы сомневались в мудрости ученого?

– С годами в текст могли попасть неточности.

– Что писал Бируни?

– Рубин очищает кровь. Я привязывал перстень к опухоли, чтобы она не пошла выше по ноге. Горный хрусталь – лед нетающих вершин – удаляет жар. Бирюза… – он немного смутился. – Бирюзою проверял ваше здоровье.

– Как?

– Если бы она потускнела, вы бы умерли.

– А она?

– Не изменилась, – сообщил довольный дон Педро.

– Значит, выздоровлением я обязан бирюзе? – усмехнулся Магеллан.

– Благодарите Господа и заступницу Деву Марию.

Лекарь перекрестился на висевшее в изголовье кровати черное распятие.

– Оставьте, – отмахнулся Фернандо. – Лучше бы они думали обо мне в сражениях с неверными. И потом, вы не верите им!

– Я? – испугался старик.

– А что вы делаете по ночам на кухне? Перегоняете ртуть в золото или варите эликсир молодости? Чем это вы гремите, не костями ли праведников? Что за мазь мумий вам доставили из Африки?

– Я, растерялся лекарь, – готовил отвары.

Его зрачки стремительно забегали, на лице появилось жалкое выражение.

– Не волнуйтесь. Я ничего не скажу на исповеди и буду благодарен вам, если вылечите ногу хоть дохлой кошкой! Ведь у вас с Господом особые отношения, не правда ли?

– Да, да… Я принесу примочку, – заторопился дон Педро.

* * *

После ужина Фернандо велел Энрике вынуть из сундука походную чернильницу, гусиные перья, желтоватый свиток толстой бумаги. Раб придвинул стол к окну, в котором виднелись стены и крыши соседних домов с крохотным кусочком голубого вечернего неба. Поглаживая рукой теплую повязку с приторным резковатым запахом, хозяин принялся за работу.

«Дорогой друг и брат, Франсишко!

– писал он крупными четкими буквами без завитушек и украшений.

– Пользуясь оказией, высылаю вещи и письмо.

С тех пор, как мы отправились в южные моря, жизнь в Лиссабоне сильно изменилась. Белемская гавань выросла в пять раз, заняла пристанью весь берег. Вместо старой церкви, где нас провожали с господином вице-королем в Индию, строится огромный собор, вокруг которого заложили монастырь. Чтобы суда безопасно входили ночью на рейд, воздвигли каменную башню с маяком. Вдоль причалов на берегу выросли склады, лавки, мастерские. В гавани на стапелях закладывают остовы кораблей до шестидесяти пушек и за восемь месяцев спускают на воду. В год строят три десятка разных судов.

От избытка товаров цены на пряности упали на четверть. Каждый месяц, а то и чаще, приходит корабль с островов. Отчеты капитанов хранят в Тезорариуме, куда пускают только командиров экспедиции.

Король выслушал меня благосклонно, ответа не дал, позволил пользоваться секретным архивом. Это обнадеживает меня. Надеюсь приплыть к тебе, если не через Португалию, тоиным путем. —

Фернандо задумался, погрыз кончик пера, выплюнул сор на пол, жирно подчеркнул последнюю фразу, чтобы Серран лучше понял тайный смысл „иного пути“. —

Попытки кастильцев найти дорогу к островам Пряностей ускорят продвижение нашего дела.

Я просил для него три каравеллы.

На верфях строят суда с малым развалом бортов и несколькими палубами. Я полагаю, на волне они менее остойчивы и не так безопасны, как прежние. Корабли называют „галиотами“, наверное, потому, что происходят от галлов. Из Германии и Нидерландов привозят стальные пушки, не уступающие прочностью бронзовым кулевринам. Капитаны боятся брать их, орудия крепят на стенах.

Из Италии приезжают ученые мужи, учат народ мудрости, ссылаются на латинян и Евангелие. Папа приказал украсить Ватикан голыми языческими образами. Я этому не верю. Король позволил рисовать в церквах обнаженные руки и ноги до колен. В лавках продают срамные картины. Вместо серенад по ночам играют на дудках, виолах, трубах, танцуют сарабанду и куранту, стоя в два ряда друг против друга. Мечи льют тоньше и длиннее.

Крестьяне уходят из деревень, записываются в матросы, отчего хлеб дорожает. Бродяги кормятся на берегу, пока не попадут на рыбацкие суда. Прочих ловят, ссылают в мастерские, обучают ремеслам. После определенного срока людям возвращают свободу. В стране открыто торгуют рабами, в знатных домах появились красные и черные слуги. Иногда их крестят, дают христианские имена, что и я сделал с Энрике.

Пенсию тебе не дали за самовольный уход со службы. Желаю здравствовать! Фернандо де Магеллан».

Высохли последние строки, потемнело небо за окном, а он сидел, слегка поглаживая больную ногу, смотрел на ветвистые раковины, тускло поблескивающие розовым перламутром; на побуревшие в сумраке красные кораллы, украшавшие рукоять меча; на крест с оживавшим по ночам обнаженным Христом, чью боль в ноге от гвоздя он ощущал в жару.

Вынужденный бездействовать, Магеллан одинокими вечерами запирался в комнате, ложился на кровать, глядел в потолок. Доски начинали двигаться, скрипеть, из окна просачивался свежий воздух, мысли уносились за тысячи миль на край света, где под ногами топилась смола палуб, шумели деревья, где в маленькой хижине под пальмовыми листьями с молодой туземной женой жил единственный друг, променявший бесконечные тревоги капитана на первобытное счастье.

Фернандо мог остаться на островах, но он хочет славы и денег, много славы и много денег. Мечтает стать вице-королем открытых земель, собственных островов и архипелагов; хочет из четвертого разряда дворянства перейти в первый; быть здоровым, сильным, великим. Поэтому он здесь и не покинет дворец, пока Мануэл не примет его предложение.

Глава IV

Секретный архив

Королевское хранилище Тезорариум – библиотека книг по мореходному делу, карт, глобусов, образцов навигационных инструментов, судовых записей, отчетов капитанов – расположилось в старом низком сводчатом здании с узкими стрельчатыми окнами, толстыми стенами, массивными коваными дверьми с большими надежными замками, издающими мелодичный звон при повороте ключей. Здесь собрали все, что накопил человеческий опыт в познании морей и океанов, от подробнейшего описания течений и ветров до фантастического чудища крак, лежавшего на поверхности воды так долго, что на его спине вырастали деревья, селились люди и звери, пока он не опускался в пучину. На таком лжеострове служили мессу монахи святого Брендана, мореплавателя раннего Средневековья. Здесь были научные трактаты о драконах длиною в милю, заглатывающих корабли и флотилии; о сосущих рыбах, затягивающих в глубь лодки и каравеллы; об огромных птицах рух, ударами крыльев ломающих мачты, когтями раздирающих паруса. Серьезные люди спорили на латинском языке, как едят двуглавые великаны и разговаривают туземцы с песьими головами. Легенды подтверждались рождением уродцев, поэтому сказкам верили, передавали их из уст в уста с добавлением подробностей. Но не ради диковинных рассказов приходил сюда вторую неделю Фернандо, он привык к ним с детства, как привыкают к бесхвостой собаке, не задумываясь над тем, что родилась она нормальной.

Магеллан перечитывал, запоминал, выписывал сведения по навигации, искал подтверждение своим мыслям, намек на проход через Америку в Индию, который безуспешно искали Колумб, Пинсон, Кортериал, Кабот, Веспуччи и многие капитаны с твердым упорством фанатиков, абсолютно убежденных, будто моря должны соединяться между собой.

– Желаете посмотреть карты? – слегка поклонился в приветствии служитель, земной меритель пространства, поседевший и располневший в тиши прохладного кабинета.

– Да, сеньор картограф.

– Указом от 13 ноября 1504 года под страхом смертной казни запрещается разглашать сведения относительно земель и судоходства южнее африканской реки Конго, «дабы иностранные государства не извлекали выгоды из открытий, сделанных Португальской короной».

– У вас лежит моя расписка, но каждый раз, когда я прихожу в Тезорариум, вы напоминаете об этом.

– Я исполняю свой долг, – миролюбиво согласился служитель.

Отворилась тяжелая резная дверь в полтора человеческих роста, с литыми латунными бляшками и стальным нидерландским замком. Офицер прошел в зал, где вдоль стен и посередине стояли шкафы, а у окон – столы, заваленные бумагой, кистями, красками. Рядом с ними работал переплетный станок, принесенный из полуподвальной мастерской, где травили клопов и тараканов. Пахло кожей, рыбьим клеем, скипидаром, растительным жиром, запахом свежеотпечатанных книг. Отчеты капитанов подвергались тщательному изучению. Документы приводили в порядок, перерисовывали, размножали, переделывали в крупные атласы. Около десятка ученых занимались исследовательской работой, систематизировали знания по географии, астрономии, навигации; собирали первые сведения по этнографии народов Африки, Азии, Индии, Малайзии, Америки; размещали в соседнем зале привезенные в дар чудеса заокеанских владений, не представлявшие ценности для казны. В будущем диковинкам хотели выделить специальное помещение.

Лучи солнца сквозь узкое оконце нагрели крышку стола, легли на мраморные плиты пола. Точеный трехногий стул, с узкой доской вместо спинки и старой зеленой подушечкой, заскрипел под весом Фернандо. Он распахнул дверцы шкафа, сбросил подушку на пол, встал башмаками на стул, принялся рыться на верхних полках, где накануне прервал занятие. Там лежали портуланы индийских морей, хорошо знакомых ему по плаваниям. Компасные карты предназначались для торговли, детально изображали очертания береговой линии, имели (вместо меридианов и параллелей) сетки, указывающие истинное положение стран по магнитной стрелке. Главными особенностями портулан были: изображение линейного масштаба, большая подробность линии суши, наличие от восьми до двадцати двух линий компасной сетки, служивших кормчим для прокладки курса. Стрелки расходились из точек, называемых розами ветров, которых могло быть до шестнадцати штук. Розы ветров располагались вокруг изображаемых объектов. Портуланы чертили без учета сферической поверхности Земли. Значительная часть была нарисована рукою шкипера на китайской бумаге, славившейся белизной и качеством поверхности. Встречались дорогие карты, исполненные на телячьем или козьем пергаменте, расцвеченные растительными и минеральными красками, с яркими кистями на концах. На лентах красовались восковые или сургучные печати капитанов. Пергамент сворачивали трубочкой, завязывали тесьмой, скрепляли замочками. Несколько портулан были выполнены индийскими и китайскими моряками на шелковых полотнах горячими красками. Такие произведения картографического искусства накручивали на древко, как полотнища знамен, хранили в чехлах, расшитых нитками с мелким жемчугом. Нередко среди них попадались простые изображения побережий и островов, начертанные на дешевой бумаге неизвестными лоцманами. Залитые чернилами, отсыревшие во влажном тропическом климате, погрызенные мышами, изгаженные насекомыми, они не вызывали интереса у служителей. Листы небрежно засовывали в шкаф, где лежали десятки подобных изображений островов. Попробуй, разбери в Лиссабоне, какое из них точное? Если эскиз незнакомого человека противоречил предыдущим, его не копировали до сверки.

Магеллана особенно интересовали забытые карты, хранившие тайны неразгаданных течений, неизвестных проливов. Он знал, какими неточными бывают самые достоверные портуланы. Туманы, штормы, муссонные дожди помешали кораблю приблизиться к берегу – и вот на полотне ложится прямая линия, а ведь за отвесными скалами скрывались уютная бухта, устье реки. Пройдет много времени, прежде чем следующая экспедиция откроет их.

Опасаясь сорваться с покачивавшегося под ногами стула, Фернандо думал о том, что зря взялся просматривать шкафы с южными картами. Здесь он не найдет ничего интересного. Следовало изучить документы плаваний от Конго на запад, а не на юг. Если так дела пойдут дальше, ему потребуются месяцы для изучения архива. Утомившись и наглотавшись пыли, капитан слезал со стула, садился отдыхать к окну, спиной к солнцу, блаженно расслаблялся в тепле, поглаживал ноющую от напряжения ногу.

В полдень в крепости палила пушка, заходил служитель и вежливо напоминал о наступлении обеда с дневным отдыхом, приглашал офицера вернуться для продолжения работы после сиесты. Вторую половину дня Магеллан проводил дома. Выполнял предписания врача: прогревал ногу в воде, натирал колено настоем трав, обертывал молодыми листьями лопухов, лечившими одновременно и от ревматизма.

Вот и сегодня, он лениво повернул голову к окну, посмотрел на солнце, надо ли влезать на предательский стул? Солнце сияло далеко от шпиля соседнего дома, где его настигала пушка. Фернандо нехотя побрел к шкафу. Оставалось разобрать правую верхнюю полку, куда давно не заглядывали служители. Капитан брезгливо поморщился, провел пальцем по бархатному слою пыли на листе желтой грязной бумаги, хотел отбросить портулану в сторону вместе с мусором, но под полоской от пальца отчетливо увидел очертания восточного побережья Южной Америки. Усталость вмиг исчезла.

Он осторожно стряхнул пыль, положил карту на нижнюю полку, начал внимательно изучать содержимое соседних листов. На них небрежно обозначалось южное побережье Африки. Вероятно, поэтому работники сложили карты вместе, как непригодные для использования. Магеллан вернулся к находке. На куске дешевой бумаги в локоть величиной, с правой стороны свинцовым карандашом бесформенной лепешкой, изображалась Африка, угадываемая в фантастическом рисунке по названию портов, рек, географических точек. Жирная линия нулевого меридиана повторяла экватор, прочая проекционная сетка отсутствовала. В левом нижнем углу помещалось подобие Южной Америки, северная часть континента – намечена штрихами. То ли ее не успели нарисовать, то ли вообще не хотели чертить. Посреди карты в Атлантическом океане бушевали волны с отвислыми гребешками, стрелки обозначали течения и преобладающие ветры в разное время года. Бесценные сведения для навигатора!

Черные стрелки Канарского течения спускались от Португалии вдоль Африки, смешивались с Северным Пассатным потоком на двадцатом градусе северной широты, поворачивали к берегам северной части Южной Америки. По экватору на запад шло Южное Пассатное течение, разделявшееся на Гвианское, поднимавшееся на север, и Бразильское, опускавшееся к югу вдоль американских берегов. От мыса Доброй Надежды к экватору стремилось Бенгальское течение, сворачивающее на запад и сталкивающееся с Бразильским. В этом районе Атлантики, между десятым и тридцатым градусами южной широты, от борьбы течений возникали водовороты. Кормчий подчеркнул опасность рисунком морских чудовищ, готовых поглотить заблудившиеся корабли. Зона южной Атлантики делилась на неравные отрезки с пояснительными обозначениями: «теплая вода», «средняя», «холодная». Маленькими лодочками с белыми парусами обозначались январские ветра, темными – июльские. Они направлялись с юга на северо-запад, а у берегов Африки – на восток, северо-восток. Только в гиблом месте (в центре южной части океана) воздушные потоки стремились прямо на юг. В пояснении указывалось, будто они выносят к Ледяной земле.

Забыв об узком стуле и больной ноге, Фернандо тщательно исследовал карту. В первую очередь его интересовал пролив через американский континент, замеченный под слоем пыли, когда палец прочеркнул ее пополам. Между тридцатым и сороковым градусами южной широты в сузившейся части материка, примерно там же, как и на карте покойного шкипера, белел проход в Южное море, названный Paso Incognito – «Неизвестным». Магеллан искал знакомые ориентиры, обозначения мест, подпись картографа, дату. Не копия ли это его карты? Фамилия пилота отсутствовала. Фернандо понял, что нашел портулану неведомой экспедиции, возможно, не знавшей очертаний Северной Америки и неопределенно обозначившей материк. Ценность документа возросла. Значит, пролив на карте Магеллана – не досужий вымысел, люди подтвердили существование прохода.

Почему служители забраковали лист? Неужели небрежное изображение берегов ввело их в заблуждение? Если экспедиция открыла пролив, искомый более двадцати лет, то зачем подробно чертить известное любому капитану? Они принесли на родину важную весть, а им не поверили из-за плохой карты. Он заново «откроет» пролив, и не его вина, что слава достанется ему.

Магеллан проверил течения, направления ветров, расположение пролива. Все просто: течения – попутные, ветра – прижимают суда к материку и не унесут в океан, пролив – южнее исследованных Веспуччи и Кабралом берегов. Осталось получить корабли!

– Интересуетесь архивом? – послышался от дверей резкий голос— Готовите экспедицию? – В зал вошел худощавый сутуловатый мужчина в черном камзоле и, не дожидаясь ответа, скороговоркой доложил: – Служитель рассказал мне о вас. Вы подарили старику раковину удивительной красоты, поющую голосами сирен. Он вам очень благодарен. Почему вы на стуле? Разве нельзя приказать принести карты в кабинет? Нашли что-нибудь занятное?

Застигнутый врасплох, Магеллан в растерянности протянул портулану незнакомцу.

– Это карта Африки, – сказал он.

– Увольте, – замахал руками мужчина и скривил нос, будто собирался чихнуть от пыли. – У меня есть превосходный атлас придворного картографа Мартина Бехайма. Бедняга умер восемь лет назад, не раскрыв тайны своего творения, – при этом вошедший захихикал, словно намекал на портовых проституток. – Я покажу его вам. Мы ведь знакомы, не правда ли?

– Кажется, встречались, – пробормотал Фернандо.

– Во дворце, – подсказал мужчина.

– Припоминаю… – промямлил Магеллан.

– Руй Фалейра, – второй раз представился астролог.

Капитан поспешно сунул карту на место, спрыгнул со стула.

– Вы собирались составить мне гороскоп, – чуть насмешливо осведомился он, отходя на два шага к стене.

– Вы отказались, вы не верите звездам, – разочарованно закачал Фалейра длинной головой с безобразно торчащими клочками волос, крупным лбом и бугристыми висками.

– Отнюдь, я помню слова почтенного Колумба: «Существует только одно безошибочное корабельное исчисление – астрономическое. Счастлив тот, кто знаком с ним!»

– Неплохо. Что еще вы знаете о звездах?

– Умею определять широту и долготу места, проложить курс кораблю, вести судно до рассвета, вычислить по таблицам солнечное затмение, ожидаемые положения светил.

– Недурно для капитана. И все?

– Разве мало?

– Это основы таинства, доступные ученикам. Истинная наука скрыта от непосвященных.

– Движением планет руководит Создатель, определяющий законы небесной механики, – возразил Магеллан.

– Он указывает нам путь через ход звезд.

– Допускаю. Однако толкование их перемещений слишком субъективно. Вы помните, как император Тиберий относился к астрологам? – Фалейра кивнул, почесал костлявым пальцем сухой желтый нос— Корнелий Тацит в «Анналах» рассказывает, будто, желая узнать будущее, император тайно посылал слугу в Рим за прорицателем, и тот горной тропой в скалах над морем проводил ясновидца на виллу. Если господину не нравилось пророчество, после беседы служитель на обратном пути сбрасывал астролога в бездну.

– В шестой главе Тацит писал, – продолжил за капитана ученый: – «Собственные злодейства и мерзости обернулись для него казнью. Недаром мудрейший из мудрых, Сократ, имел обыкновение говорить, что если бы удалось заглянуть в душу тиранов, то нам представилось бы зрелище ран и язв, ибо как бичи разрывают тела, так жестокость, любострастие, злобные помыслы раздирают душу, – уверенно цитировал астролог. Он поднял глаза к потолку, сложил руки за спину и переминался с ноги на ногу словно застоявшаяся лошадь. – Единовластие и уединение не оградили Тиберия от душевных терзаний и мучений, в которых он признавался», – победно закончил ученый. – Больного императора под ворохом одежды задушил телохранитель Макрон, начальник преторианских когорт, – с грустью добавил Фалейра. – Вы напрасно сомневаетесь в астрологии. Но я искал вас не для составления гороскопа. – Он поднял на офицера горячие шальные глаза, придвинулся вплотную, прижал его к шкафу и заговорщицки промолвил: – Мне рекомендовал вас граф де Огильи!

– Кто? – не понял Магеллан, двигаясь бочком на свободное пространство. – Какой граф? Зачем?

– Королевский секретарь. Он сообщил по секрету, – наступая на капитана, полушепотом говорил астролог, – о вашем намерении достичь островов Пряностей западным путем! – он многозначительно дернул головой в сторону окна. – Я окажу вам неоценимую услугу. По моим расчетам и картам вы пересечете Южное море с легкостью белой птички, – Фалейра помахал руками, как крыльями. – Тьфу, забыл, как ее зовут. Ах, да – альбатрос. Разве Колумб достиг бы Эспаньолы без помощи Тосканелли, без его доказательств шарообразности Земли?

– Это сделал Аристотель, – поправил капитан. – Он исследовал затмения Луны и по тени Земли на ночной планете утверждал, будто она круглая. Причем здесь Тосканелли?

– Знаменитый флорентиец определил протяженность водного пространства до континента, посоветовал адмиралу захватить астрономические таблицы Региомонтана и «Эфимериду» Пурбаха для вычислений положений Солнца, Луны, планет. Укрепил веру в успех. Он многое сделал для Колумба. Я дам вам больше! – Фалейра выкатил страшные глаза, отбросил стул, за которым прятался Магеллан, и, брызгая от волнения слюной, сдавленным шепотом произнес: – Я покажу проход!

– Проход? – опешил Фернандо и вдруг тоже шепотом спросил: – Откуда вы знаете о нем?

– Он обозначен на карте Бехайма! – выпалил ученый и прикрыл рот пальцами. – Это тайна картографа, оригинал до сих пор не найден. Пролив посчитали бредом старика, предсмертным завещанием потомкам, желанием подтолкнуть моряков к поискам канала через континент. О карте скоро забыли, но я сохранил ее. Граф де Огильи намекал на ваши документы, мы можем объединить поиски. Соглашайтесь, капитан, соглашайтесь, – торопливо говорил он, будто сегодня предстояло садиться на судно, плыть к Америке. – Вы станете богатым человеком, вас произведут в адмиралы, в кавалеры ордена, молва разнесет ваше имя на весь мир, вы покорите…

Гулкое эхо пушечного выстрела прервало лавину слов астролога. Он замолчал, отступил на шаг от Магеллана. Тот подошел к столу, задумчиво поскреб пальцем крышку, поднял голову навстречу теплым солнечным лучам и сказал:

– Я согласен. А вам какая польза от предприятия?

– Я стану первым королевским астрологом! – гордо заявил Фалейра. – Надеюсь, вы не забудете меня… – Он изобразил придворного, важно прошел по залу, но у шкафов спохватился, бегом вернулся к окну и закончил: – Мы поплывем вместе. Я буду делать расчеты, составлять карты, а вы – управлять флотилией. Славу и почести разделим пополам. Не возражаете?

– Нет, – улыбнулся капитан, настолько неожиданным и смешным выглядело предложение астролога.

Дверь с шумом отворилась, на пороге появился служитель.

– Время обеда, сеньоры! – торжественно объявил он и виновато добавил: – Мне придется прервать вашу беседу.

– Закончим разговор на улице, – согласился ученый, схватил под руку Фернандо и потащил к выходу.

Глава V

Новые друзья

Служитель запер двери хранилища на массивный немецкий замок, отправился домой. Магеллан с Фалейрой очутились на пустынной улице. Ярко светило полуденное солнце, на черепичных кровлях ворковали голуби, драчливые воробьи купались в пыли под окнами Тезорариума. Навьюченный ослик дремал в тени у соседнего дома. Легкий ветерок трепал занавески в раскрытых окнах, колыхал цветы в горшках на балконах, развевал редкие волосы на лысеющей голове ученого.

– Пообедаем в кабачке! – не терпящим возражений голосом произнес Фалейра. – Я познакомлю вас со старым капитаном, обошедшим весь свет, повидавшим много диковинных вещей. Вы слышали о сердцеедах? Нет? Удивительно. Это ужасные существа, лучше о них расскажет сам капитан. Меня интересуют женщины, рожающие без мужчин. Неужели это возможно? Говорят, в южных морях есть такие острова. Меня бы туда, я бы не пропал! – он вновь торопливо резко засмеялся. – Вы видали туземок? Ах, даже жили с ней! Она устроена так же, как белые женщины? Вы не обнаружили особенности? Нет? Удивительно. Ежегодно в Лиссабон привозят цветных рабынь. Я не решаюсь посмотреть на них. Говорят, они больные. Святые отцы запрещают прикасаться к ним. Это все равно, что заниматься любовью с лошадью или собакой, не правда ли? Нет? Странно.

Вы слышали, вчера в гавани подрались две команды матросов? Раненые так вопили, что сторожа пригрозили спалить корабли, если не уберутся восвояси. Любовница короля родила на прошлой неделе мальчика. В Португалии появился новый граф, – тараторил Фалейра, пока они спускались к набережной. – Во дворце обеспокоены… Нет, не юным графом, а падением нравов. Участились случаи бегства монашек из монастырей. Вы знаете, кто их ворует? Офицеры! Они женятся на красивых, а дурнушек бросают. У меня нет семьи, я одинок, как и вы. О, я все знаю о вас. Навел справки в канцелярии, где вам выплачивают пенсию. Она смехотворно мала, требуйте прибавки! Теперь у вас, то есть у нас, будет много денег. Я куплю двухэтажный дом с садом на окраине города и оборудую обсерваторию. У меня появится много учеников и титулов. Мой метод определения пространств узнают в Европе, а за составление гороскопа начну брать по сотне эскудо.

Для этого надо определить состояние звездного неба, отыскать светила, находившиеся на востоке в час рождения заказчика, в момент первого крика. Приходится перерывать атласы, противоречащие друг другу. В конце концов, плюнешь на небесные тела и составишь, как Господь повелит. Для вас я обязательно сделаю истинный гороскоп. Вы помните, когда родились? Досадно. Хотя бы день месяца? Тогда гороскопы будут для вас неточными. Можно составить на ангела-хранителя. Господь с вами, на Деву Марию нельзя! Она была нечестивица, – и он противно засмеялся. – Вы верите в непорочное зачатие? Тогда туземки должны общаться с ангелами. Я вас не боюсь, вы не донесете инквизиции. Вы чувствуете, как сильно нужен я вам. Я верю в Спасителя, однако не могу представить, как сгнившие трупы воскреснут и толпой устремятся на небо. Вы думаете, туда попадут избранные? Апостол Петр откроет ключиком нам двери Рая? Я накупил индульгенций на двадцать лет вперед, могу поделиться лишними бумажками, а жить легче не стало.

Вы правы, все в мире относительно. Вращаясь вокруг Земли, Солнце клонится к западу, но, возможно, на самом деле Земля движется вокруг Солнца. Живший за триста лет до рождения Христа александрийский ученый Аристарх Самосский с помощью простейших геометрических и математических инструментов определил диаметр Луны в треть земного. В момент полнолуния, когда угол между линиями, соединяющими центры Земли, Луны и Солнца, образует девяносто градусов, подсчитал величину второго угла: Луны, Земли и Солнца. Зная сумму двух углов, нашел третий и расстояние от Земли до Солнца. Оно в десять раз больше, чем до Луны! Следовательно, диаметр Солнца значительно превосходит земной! Скажите, разве может великое тело вращаться вокруг малого вещества? При чем здесь Господь, я говорю об Аристархе Самосском!? Он построил систему мира с Солнцем в центре, заставил Землю облетать светило, вращаться вокруг своей оси, дабы происходила смена суток. Прочие планеты по круговым орбитам огибают Солнце. Почему абсурдная идея? В ней есть логика. Система Аристарха не позволяет проводить расчеты движения планет, так как без точного знания их диаметра и отдаленности друг от друга это невозможно, но в ней есть рациональное зерно: мир неизмеримо шире нашего представления!

Не хотите слушать об Аристархе, расскажу о Данте. В «Божественной комедии» он дает угодное церковникам строение Вселенной. По представлению Аристотеля, Земля имеет форму шара, внутри которого заключен Ад из девяти кругов. Наша планета висит в пустоте, ее окружает Вселенная, состоящая из нескольких сфер, этажами расположенных над сушей. Это – водяная оболочка, воздушная, огненная, эфирная. Последняя устроена из прозрачных скорлупок (сфер), на которых закреплены светила. Первая из них – сфера Луны, затем Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера, Сатурна. На восьмом небе расположены сотни приколоченных золотыми гвоздями неподвижных звезд, на девятом – божественный машинный зал с перводвигателем, приводящим в движение всю сложную конструкцию. Поверх Вселенной, в Раю, на границе с пустотой селятся души блаженных. Это место называется Эмпиреем, оно неподвижно лежит на вращающейся системе. Чудак Колумб опрометчиво утверждал, будто Рай находится на земле юго-западнее открытых им островов! Адмирала ругали за это, чуть не отлучили от Церкви. Он не одинок в посягательстве на систему Аристотеля, – Фалейра схватил Магеллана за рукав, понизил голос и, озираясь по сторонам, сообщил по секрету: – В Польше, в Эрмендландской епархии, в городке Фромборге молодой канонник собора в кругу друзей проповедует гелиоцентрическую систему Мира! А вы обозвали Аристарха Самосского сумасшедшим! Все в жизни относительно. Сегодня одна теория, завтра – вторая, послезавтра – третья, либо возрождается первая. Мы еще услышим о Николае Копернике, если инквизиция не сожжет его раньше времени.

Ага, вон и золотая бочка над входом в харчевню. Я давно знаю хозяина. Он удачно выдал дочь замуж по моему гороскопу, она родила кучу детей. Вот и добрались.

Как вы думаете, сколько ангелов помещаются на одной звезде? – не унимался астролог, пропуская капитана в дверь трактира. – В Священном Писании Даниил говорит о легионах, Матфей в двадцать пятой главе Евангелия – о «тысяче тысяч», Иоан в Апокалипсисе – о «тьмы темь». Совсем не понять, сколько Господь наплодил их. В девяностом псалме Давид сказал, будто у каждого человека есть ангел. Христос велит им: «Блюдите, да не презрите единого от малых сих», то есть нас. Значит, вокруг нас миллионы ангелов! Как они поместятся на звездах? Я спрашивал у капеллана, а меня обвинили в безбожии. Священник сказал: «Ангелы – суть духи, одаренные умом, волею, могуществом гораздо в большей степени, чем человек». Если они – духи, тогда почему прилетают во плоти? Вы встречали своего ангела? Простите, я не богохульствую, мне интересно, какие они? Ангелы поведали бы нам о светилах. Не напрасно же они перемещают звезды на небосклоне? Сядем у окна, – посоветовал астролог, подставляя скамейку Магеллану.

* * *

Они очутились в знакомой таверне. В пустом зале жирные мухи смело ползали по столам, в камине тлела зола, у бочек с вином на каменном полу кровью алела лужа, валялась медная кружка.

– Хозяин, – закричал Фалейра, – куда ты пропал? Неси обед или мы уйдем в соседнюю харчевню!

За приоткрытой дверью послышался шум, стук деревянных сандалий. Взвизгнули петли, створка отползла назад, на пороге показался старик в широкой холщовой рубахе поверх штанов. Растирая руками поясницу и недовольно хмурясь, побрел к посетителям, вспугнул тряпкой мух, пробурчал что-то невразумительное.

– Себастьян! – радостно воскликнул Фалейра. – Я привел капитана послушать о сердцеедах. Скорее неси вина и рассказывай!

Старик протер мутные полусонные глаза, зевнул, перекрестил рот, прикрыл красные веки, принялся читать молитву. Астролог толкнул моряка в плечо, он отлетел к стене и мигом проснулся.

– Чего рассказывать? – обиделся Себастьян. – Капитан сам плавал в южных морях.

– Я с удовольствием послушаю, – засмеялся Фернандо. – Сеньора звездочета интересуют туземные женщины. Ты встречал их?

– Хозяину привезли одну, живет в каморке на втором этаже.

– Не врешь? – заинтересовался Фалейра. – Сколько он берет за нее?

– Золотой.

– Почему так дорого?

– Охотников много.

– Я дам тебе половину! – забыв о вине и сердцеедах, предложил Фалейра. – Пока хозяин спит, проведи меня к ней!

– А если она поднимет шум?

– Это моя забота! – прервал астролог, поспешно вытаскивая горсть монет. – Сеньор капитан, я отлучусь на минуту. Не успеет слуга принести обед, как я вернусь. Вы советовали посмотреть на нее. Ну, забирай деньги, забирай! – торопил астролог старика, засовывая ему в руку мораведи и подталкивая к двери. – Вечером принесу лекарство от хвори, какое нигде не купишь. Покрепче прикрой дверь и последи за хозяином, чтобы ничего не узнал!

Себастьян нерешительно потоптался на месте и, увлекаемый Фалейрой, пошел на второй этаж. Дверца захлопнулась. Вскоре старик вернулся, принес из кухни латунное блюдо с жареным мясом и овощами, налил бокал терпкого вина. Еда показалась Магеллану пресной, он попросил пряностей. Согнувшись и шаркая подошвами, старый моряк побрел на кухню. Фернандо ослабил шнуровку камзола, положил на стол длинный узкий кинжал.

Звякнувший над дверью колокольчик пропустил в таверну высокого стройного мужчину средних лет в ярком цветастом костюме с малиновым беретом на голове. Не обращая внимания на Магеллана, широко расставляя ноги и слегка покачиваясь, он пересек зал, скрылся за дверью во внутренние покои.

Наверху послышались женский визг, брань, шум хлопающих дверей, торопливый стук башмаков по лестнице. Из коридора с безумными от страха глазами, с растрепанными клочками волос на красном, вздувшемся венами лысоватом черепе, выскочил астролог. Не глядя под ноги, натыкаясь на столы и скамейки, звездочет выбежал на улицу. Мясо застряло в горле у Фернандо, к нему со скомканной шляпой ученого и ножом в руке приближался разъяренный незнакомец. Из кухни с коробочкой пряностей выскочил Себастьян, встал между ними.

– Успокойся, Эстебан! Сеньор пришел пообедать! – пояснил старик.

– Поднимаюсь наверх, а там желтая медуза тычет гнилые присоски в живот Изабеллы. Сгоряча я промахнулся, разрезал подушку, а слюнтяй выскочил вон. Где твой хозяин? – схватил он за плечо моряка. – Я проткну его вместо плешивого старика, раз пускает к девке мужчин!

– Сеньор спит. Кто-то незаметно пробрался с улицы, – соврал Себастьян, умоляюще глядя на Магеллана.

Тот взял кортик, поднялся из-за стола.

– Офицер Королевского флота, Фернандо де Магеллан, – веско произнес он, чуть поклонившись красавцу.

– Эстебан Гомес, – запальчиво представился мужчина. – Это ваш приятель поднимался наверх?

Фернандо собирался ответить положительно, но заметил отчаянные глаза боявшегося ссоры старика и неопределенно мотнул головой.

– А, черт! – выругался Эстебан и с отвращением швырнул шляпу астролога на пол.

Поправляя одежду, с жилой половины спустился хозяин. Появились две служанки, готовившие на кухне. Женщины боялись приблизиться, прижались к стене.

– В чем дело, сеньоры? Что за шум? – заволновался хозяин, оглядывая зал, не пропало ли чего?

– Я захожу к Изабелле, – приступил к рассказу Эстебан, – а она, подлая дрянь, подставила брюхо старикашке. Он чмокает ее губами и млеет от счастья. Ноги моей у нее больше не будет! – вдруг закричал он, наступая на трактирщика. – Плохо ты присматриваешь за ней! Все золото выудил из меня, а девку сделал проституткой! Тьфу, иуда проклятый!

– Ради Бога, успокойся, – просил Себастьян. – Спрячь нож, не то перережешь всех. Выпей вина! – он с трудом усадил его за стол к Магеллану. Хозяин бегом притащил кружку с рубиновой жидкостью.

– Пей, Эстебан! – уговаривал трактирщик. – Я запру ее на замок, прорежу в дверце дырку, стану кормить горохом, пока не покается.

– Нет, – упорствовал великан, – не пойду к Изабелле заразу цеплять! Продай ее.

– Хорошо, – согласился хозяин. – Завтра поговорим.

После двух кружек Эстебан заметно опьянел. Из-под берета выбились темно-каштановые волосы, рассыпались по чистому широкому лбу. Капельки вина стекали с кончиков усов на коротко подстриженную бороду. Тонкие губы мягко касались бокала, острый нос нырял внутрь, хрупкая переносица с разлетающимися крыльями бровей торчала над кромкой. Оливковые глаза обиженно и доверчиво глядели на Магеллана.

– Так в жизни бывает, сеньор офицер, что все неприятности вместе валятся на человека, – объяснял он, потягивая вино. – Вчера за драку в гавани меня выгнали с корабля. Лучшего кормчего Португалии! – он хмельно ударил в грудь кулаком. – Кастильцы накинулись на нас с ножами, а мы лишь попортили им шкуры. Король избегает скандала с соседями, поэтому нас сняли с корабля, высадили на берег. Где справедливость? Они пиратствуют в наших морях, портят девок в Лиссабоне! Мануэл все прощает кастильцам, лишь бы с ними не связываться. Покончив с маврами на материке, испанцы совсем обнаглели. Попомните меня, мы столкнемся с ними на суше и на море. Они станут врагами в борьбе за новые земли. Кормчий с «Сант-Яго» сказал мне, будто кастильцы намерены с западного побережья достичь Индии.

А сегодня изменила Изабелла, – вспомнил он о туземке. – Паршивая стерва! Вечно лопочет по-своему, предательски не смотрит в глаза. Я знал, чувствовал, что лжет. Мигель советовал зайти без предупреждения, проверить… Поднимаюсь, а там черная крыса с крестом! – Эстебан снял берет, протер взмокший лоб. – Одна беда не ходит. Надо бежать, пока еще что-нибудь не случилось.

– Куда вы собрались? – поинтересовался Фернандо. – Разве нельзя устроиться на новое судно?

– Возьму в аренду баркас, наловлю на улицах кошек, – не слушал его кормчий, – отвезу в Московию. Там за хорошую кошку дают корову, а за персидскую – целое состояние! На вырученные деньги привезу меха, продам шкуры, куплю… – он заколебался, не зная, как распорядиться богатством, потом уверенно закончил: – Каравеллу! У меня будет собственный корабль! Начну возить пряности и рабов. Эй, Себастьян, – позвал моряк старика, – завтра поможешь мне наловить кошек? Возьму тебя в долю, вместе поплывем на север.

– Разумеется, – поддержал намерение старик. – Я отдам тебе хозяйского кота. Он разжирел от безделья, а по ночам устраивается спать на моих больных ногах, – с гордостью сказал Себастьян. – Однако, торговля кошками – не лучшее ремесло. В Англии королева позволяет капитанам нападать на кастильские суда, перевозящие золото из Нового Света. Пока его добывают немного, но скоро пойдут караваны. Вот бы нам попытать счастье! – мечтательно произнес старый матрос.

– Для этого необходим надежный восьмипушечный корабль, – возразил Гомес— Знаешь что… – решительно проговорил он. – Мы захватим его в гавани у кастильцев! Сеньор офицер – забыл, как тебя зовут – ты поможешь нам?

– Непременно, – засмеялся Фернандо. – Только подождем, пока стемнеет.

– Правильно! – согласился кормчий. – Неси еще вина, Себастьян! Нет, погоди, сходи к Изабелле, забери мое коралловое ожерелье, я подарю его Марии.

За вином и разговорами просидели до вечера. Когда в зале зажгли камин и собрался народ, пошли в гавань, но не для пленения испанского судна, о нем давно забыли, а подышать свежим воздухом, полюбоваться закатом, посмотреть на алые паруса в косых лучах солнца, на белоснежных чаек. Поддерживая друг друга, прошли по настилу вдоль набережной, постояли на краю мола, поглядели, как солнце золотым блюдом скатилось в волны. Протрезвевшие друзья побрели в темноте назад, но не дошли до «Золотой бочки», заглянули в грязную портовую таверну, где вчера Эстебан устроил дебош. Проклятых испанцев не нашли – они на рассвете уплыли на юг, – но встретили друзей кормчего. Беседа затянулась допоздна.

Пьяного, полусонного Магеллана посреди ночи Эстебан притащил к Марии, где тот сразу заснул в прихожей, не успев оценить красоту женщины. Утром Энрике принял от прислуги куртизанки капитана с ниткой красных кораллов на шее, – ожерелье забыли отдать в уплату. Зарывшись носом в белокурые волосы прелестницы, счастливый Эстебан спал детским сном, шумно свистел и причмокивал губами. Ему снилась собственная каравелла, на которой отправлялся в сказочное путешествие.

В тот вечер кормчий с Магелланом поклялись не расставаться, помогать друг другу, чтобы добиться славы, почестей и денег, либо вместе умереть.

Глава VI

Молодой францисканец

Утро следующего дня Фернандо провел в постели. От винного отравления ломило тело, болела голова. Комната плыла перед глазами. Физические страдания – расплата за веселый вечер – были мелочью по сравнению с душевными муками. Офицеру казалось, будто сделанное вчера уронило его дворянское достоинство, принесло неприятности окружающим, и теперь они с осуждением станут смотреть на него, как на одержимого пороком человека. В сущности, он не совершил ничего дурного, ибо, пьянея, становился хмурым и замкнутым, никого не оскорблял, ни с кем не ссорился, и чем больше пил, тем глубже уходил в себя, наблюдал за окружающими со стороны, а потом во время шумных споров вдруг засыпал прямо за столом. В такие моменты сознание не покидало Магеллана, он следил за тем, чтобы никто не унизил его чести. Собутыльники не обращали внимания на мрачного, замкнутого офицера, сжимавшего одной рукой кружку, а второй придерживавшего меч. Его свирепый отрешенный вид отпугивал весельчаков, желавших подшутить над молчуном, заставить разговориться. Они забывали о нем. Протрезвлению Фернандо сопутствовали физические страдания, мучительные угрызения совести. Он стыдился смотреть на Энрике.

Расторопный малаец старался облегчить положение хозяина. По рецепту дона Педро давал разбавленный водою лимонный сок, уговаривал выпить горячего крепкого чаю. Врач предлагал пустить кровь, ослабить в голове винные пары, причинявшие изнурительную боль. Магеллан не согласился. Обняв руками подушку, он лежал на животе, не отрывал взгляда от старого распятия, потому что, когда глаза закрывались, его несло в бездну, внутренности сжимались, тошнота подкатывала к горлу. Фернандо смотрел на пробитую гвоздем ступню Спасителя и с удивлением думал о том, почему его собственная нога от вина выздоравливает и боль проходит?

Потом он решил, будто не такой уж большой грех пить вино, если Иисус в Канне Галилейской веселился на свадьбе, превратил воду в пьянящий напиток. Отчего же болит душа? Почему так совестно? Захотелось помолиться, попросить у Господа прощения, но не нашлось сил сползти с кровати, встать на колени. Боясь заснуть и угодить в пропасть, он вспоминал вчерашние разговоры. «Пьянство – грех! Иначе, за что такие муки?» – понял Фернандо и в сотый раз дал слово не злоупотреблять вином.

Стало легче, будто он начал праведную жизнь. Тогда офицер поклялся пойти вечером на мессу, причаститься. После чего, в ожидании выздоровления, внимательно прислушался к ощущениям. Всевышний не спешил избавить несчастного от мук, и тот согласился потерпеть до полудня. Разговор с распятием закончился. Фернандо перевернулся на бок, сосчитал сучки на досках пола, поделил на количество плах, получил магическую цифру 7. Затем долго рассуждал, что бы она значила, нет ли здесь связи с загробным миром, а если есть, то какая? За окном увядали теплые дни осени, думать о смерти не хотелось, ведь он дал слово исправиться. Фернандо решил просить у короля семь кораблей для экспедиции. Это Господь дал ему совет. Глаза сомкнулись, он заснул, не успел закружиться и упасть в бездну.

Очнулся капитан от звука шагов по лестнице и разговора в коридоре. Дон Педро с незнакомым мужчиной подошел к двери комнаты. Гость выражал удивление высоким молодым голосом, прерывал тихое воркование врача всплесками междометий.

Дверь приоткрылась, голова лекаря просунулась в щель. Он оглядел беспорядок у кровати постояльца, заметил, что тот не спит, и сказал:

– К вам пришел капеллан церкви Святого Павла, отец Антоний. Страсть к познаниям привела его сюда. Он мечтает отправиться в южные моря, обращать язычников в христианство. Но я вижу, вы не сможете принять его, – с сожалением закончил врач.

– Почему? – возразил Фернандо. – Сейчас он весьма кстати. Отцу Антонию исполнилось чуть больше двадцати лет. Он радостно улыбался, отчего бритая тонзура на голове светилась счастьем и святостью. Под новенькой сутаной скрывалось тщедушное слабенькое тельце с коротенькими чистыми ручками. Тоненькими женскими пальчиками с длинными ухоженными ноготками он нетерпеливо перебирал цепочку нагрудного крестика, старался найти ему выгодное положение. Священник вступил в комнату, по-собачьи напряг ноздри остренького с горбинкой носа, обнюхал воздух, разочарованно оглянулся на дона Педро. Тот поднял глаза к небу, тяжело вздохнул, дескать, сами видите причину болезни.

Лекарь ушел. Капеллан остался у захлопнувшейся двери в ожидании приглашения. На его лисьем личике, с маленькими миндалевидными глазками, выражалась обида. Фернандо молча смотрел на него. Юноша поднял руку для благословения и со словами: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа…» пошел к нему. Хозяин приподнялся, сел, свесил ноги с кровати, уперся руками в матрас. При виде спутанных волос и пьяного лица капитана, голос отца Антония умолк, рука опустилась без крестного знамения.

– Вам плохо? – сочувственно спросил он.

– Душа болит, – пожаловался офицер.

– Вы оскорбили ее непотребным поведением, – заключил Антоний. – Она находится в зависимости от тела и в то же время оказывает могущественное влияние на него.

Фернандо посмотрел на капеллана, кивнул в знак согласия, повалился на подушку. Приободренный священник продолжил:

– Сознание и постоянное самонаблюдение удостоверяют нас в том, что наша воля свободна, мы можем действовать независимо от влияний, бороться с внутренними побуждениями. Усилие, какое мы делаем над собою, выбирая поступок из ряда возможных, служит главным признаком свободы. Сознавая себя свободным в выборе действий, человек чувствует ответственность за поступки. Когда человек поступает под влиянием страсти, он является ее рабом, тут есть лишь минимум свободы. Однако нельзя сказать, что свобода совершенно отсутствует, и поэтому человек не ответственен за поступки. Он виновен потому, что довел себя до состояния, когда страсти овладели им. – В подтверждение сказанного юноша сжал кулачок, поднял указательный палец к небу— Наиболее свободен человек тогда, когда способен подчинить свои поступки нравственному высшему закону, сделать его себе господином!

Отец Антоний воодушевился, воздел вторую ручку с указательным пальчиком, начал дирижировать небесным хором, кивать головкой в такт словам. Он читал нравоучение:

– Бог вложил в душу человека непреодолимое стремление к истине. Сумма знаний, какой владеет человек, ничтожна по сравнению с бесконечным океаном истины. Наша жизнь слишком коротка, чтобы усвоить хотя бы ее долю, ставшую доступной людям. Бог не был бы мудр, если бы создал человека жаждущим истины, но не способным удовлетворить потребность. Мы стремимся к прочному, истинному счастью, но мечты плохо осуществляются на земле. Животное с идеалом благополучия – удовлетворением инстинктивных потребностей, по сравнению с человеком, находится в лучших условиях, не имеет желаний, которые нельзя удовлетворить. Бог вложил в нашу душу высшие потребности, дал средства к их удовлетворению в этой или в будущей жизни. Наше нравственное сознание требует, чтобы добродетель была соединена со счастьем, и возмущается, когда видит, что часто унижена и поругана, а порок пользуется почетом. Бог не был бы справедлив, если бы в будущей жизни не соединил добродетели со счастьем, а порок не получил должного возмездия! – закончил юноша.

Пораженный ораторским искусством маленького невзрачного человечка, Фернандо перевернулся на спину и внимательно разглядывал его. Отец Антоний хотел продолжить проповедь, но смутился и замолчал.

– Вы правы, – согласился Фернандо. – Нехорошо предаваться порокам, осквернять дарованную Господом бессмертную душу. Сегодня я принес обет не пить вина… – он взглянул на распятие, призвал Спасителя в свидетели, – допьяна.

– Вот и хорошо, – обрадовался юноша. – Нужно быть твердым в добродетели. Когда Диавол искушал Иисуса в пустыне, разве Тот не поборол страсти мирские? Это нам смертным – пример для подражания. Только проповедник может дойти до познания Божия бытия и бессмертия души. Человек не вправе полагаться в религии на свой разум, делать его судьей в вопросе Божественного откровения вместо того, чтобы подчиниться руководству со стороны Бога. От бесконечной благости Бог некоторые важнейшие истины о Себе открыл сверхъестественным путем, сообщил человечеству через особых избранников: пророков, апостолов, Своего Единородного Сына Господа нашего Иисуса Христа. Главное содержание откровения – учение о Боге как Творце мира, Промыслителе, Искупителе, Спасителе, Судне, Мздовоздаятеле. Цель сверхъестественного откровения – научить человека правильно веровать в Бога, достойно чтить Его и через исполнение воли Всевышнего достигнуть вечного блаженства в будущей жизни, – вдохновенно продолжал капеллан. – Хотя все люди призваны к достижению вечного блаженства через богопознание и почитание, немногие находятся в таком положении, чтобы путем долгих, тяжелых усилий и трудов достигнуть познания истины средствами, потребными в деле естественного откровения, то есть научным путем. Большинству народа не хватает времени, охоты, нужных дарований, способностей. Наконец, многие кончают жизнь неожиданно или в раннем возрасте. Поэтому для познания откровения необходимо регулярно посещать храм Господень, где постоянно пребывает дух Творца и учит паству, – тактично напомнил Антоний.

– Я виноват пред Господом, – признался Фернандо, – за это выстою на коленях мессу, приму причастие.

– Для этого вы должны приготовиться к таинству: очиститься постом, молитвою, покаянием. Готова ли ваша душа беседовать с Господом? Нет! – заключил он. – Ваша совесть не решится на святотатство! – юноша подошел ближе, присел на краешек кресла напротив Магеллана. – Через покаяние происходит примирение грешника с Богом, дарование ему надежды на вечное спасение. Если вас что-нибудь угнетает, лежит камнем на душе, то покайтесь, облегчите внутренние страдания, – предложил он.

Фернандо насторожился: «Не из Священной ли комиссии капеллан? Зачем инквизиция прислала его?»

– Вы нарушили заповеди Господни? – допытывался отец Антоний, устремив на офицера хитрые оливковые глазки. – Стали невольным свидетелем преступлений соседа? – Он опасливо посмотрел на дверь и понизил голос, чтобы не услышали из коридора: – Ходят слухи, будто дон Педро занимается чернокнижием. Вы слышали по ночам голос нечистой силы? Почему на кухне у лекаря горит свет?

– В темноте трудно читать Библию, – усмехнулся капитан. – Сплетни распускают завистники доктора.

– Возможно, – задумчиво промолвил священник, его ручки сложились на груди, переплелись, пальчики нащупали крестик, забегали по нему— Зачем дон Педро покупает у контрабандистов языческие снадобья?

– Чтобы во славу Господа лечить христиан, – не растерялся Фернандо. – Иисус Христос исцелял больных и повелел апостолам.

– Он исцелял посредством благодати и перед восшествием на небо наделил ею учеников, – дополнил его мысль Антоний.

– Разве Церковь отрицает полезные свойства лекарств? – удивился Магеллан.

– Нет, если они не порождение Диавола. Но говорят…

– Вы знаете, что сделал римский император Траян с ябедниками и доносчиками? Он посадил их на корабли и выслал в море, чтобы ни один не вернулся на берег.

– Десяток иных правителей видели в них опору власти, – мягко поправил капеллан. – Впрочем, мы говорили о ваших сомнениях, а не о доне Педро, – уклонился от спора Антоний, будто не он затеял разговор о враче.

– Мы беседовали о моей душе, – поддержал его Фернандо, радуясь возможности прекратить неприятный разговор. – В последние дни меня угнетает мысль: в праве ли христианин владеть крещеным рабом?

– Вы думаете о слуге? – оживился капеллан.

– Я вывез малайца с острова, крестил, дал имя Энрике в честь принца Мореплавателя, которому Португалия обязана развитием корабельного дела. С тех пор меня посещают сомнения.

– Апостол Павел писал проживающим в Риме единоверцам: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога. Посему противящийся властям – противится Божию установлению, навлекает на себя осуждение».

После цитаты из Библии Антоний гордо выпрямился в кресле.

– Значит, рабство установлено Всевышним? – усомнился Магеллан.

– Власть, государство, положение человека в обществе – все от Бога, – уверенно произнес священник. – Павел поучал учеников: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван». Он писал в послании к эфессянам: «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте вашего сердца, как Христу». Когда Онисим сбежал от хозяина, принял христианство и примкнул к ученикам апостола, тот полюбил его, но отослал назад владельцу, не осмелился посягнуть на чужую собственность. Если бы он был против рабства, то спрятал бы Онисима у себя. Похожие примеры мы находим у Иоанна Златоуста и Блаженного Августина, считавших рабство наказанием за грехи. Они осуждали выступления за его отмену, ибо это противоречило Божьей воле, призывали рабов к кротости и смирению.

– Павел говорил о рабах, рожденных в неволе. Малаец появился на свет свободным, – возразил Фернандо. – Как бы вы поступили на моем месте?

– Я бы отпустил Энрике, – вопреки своей логике, неожиданно сказал юноша. – Любовь к истине, Господу Богу и рабство – не совместимы. Тиран не имеет в сердце любви. Без нее он не войдет в Царство Божие. Апостол Павел писал в Первом послании к коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если обладаю даром пророчества, знаю тайны, имею познание и полную веру, так что могу горы переставлять, а любви не имею, то я – ничто, – взволнованно произнес Антоний. – Если раздам имение и принесу тело на сожжение, а любви не имею, нет мне в том пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а приветствует истину; все покрывает, всему верит, всегда надеется, все переносит. – Незаметно для себя юноша встал на цыпочки, сжал кулачки и размахивал указательными пальчиками. Магеллан невольно приподнялся на подушке и, увлеченный искренностью Антония, заворожено глядел на разрумянившееся личико священника, заблестевшую тонзуру, горящие глазки. Капитан находил в словах отголоски своих мыслей, своей юношеской веры в добро. – Любовь никогда не исчезнет, хотя пророчества прекратятся, языки умолкнут, звания упразднятся», – закончил капеллан.

В тишине он ощутил неловкость, смутился, сел в кресло, опустил глаза в пол.

– Так и будет! – решил Фернандо, откидываясь на подушку— Отпущу Энрике на свободу, когда привезу назад на родину.

В тот день они беседовали о вере, добре и зле. Капитан рассказывал о теплых морях и далеких островах. Комната наполнялась шумом прибоя, запахом душистых растений, криками райских птиц, звоном мечей, треском ломающихся бортов, мольбой о помощи. За дверью тихо скрипнули половицы под ногами дона Педро, звякнул колокольчик, пропустил к камину учеников. В каморке на сундуке заснул раб, не знавший, что ему обещана свобода. Фернандо с Антонием плавали, сражались в водах Мадагаскара, разгоняли марокканских пиратов, торговали в индийских факториях. То сжимая маленькие ручки в комочек, то вскидывая крылышками, капеллан ловил каждое слово, просил подробностей, а когда слушал Магеллана, вскакивал с кресла или вжимался в него, словно искал спасения. Он мечтал о море, как мечтает человек, не представляющий тяжести корабельной службы. Ему казалось, будто он уплывет на край света обращать в христианство язычников, а благодарный Господь не допустит его кончины на костре дикарей или в бушующей пучине. По совету Фернандо священник решил готовиться к суровой походной жизни, твердо уверовал в свое миссионерское предназначение.

Вечером отец Антоний ушел, благоговейно унося с собой, как святые мощи, розовую рогатую раковину и алое коралловое ожерелье. В комнату постучал дон Педро. С кухни несло жаренной в чесноке бараниной.

– Осторожнее беседуйте со священниками, – посоветовал врач, привычно ощупывая колено, заглядывая в белки глаз постояльца, – они служат опорой инквизиции. Неизвестно, сколько людей этот мальчик отправил на костер.

– Разве страшно сгореть за веру? – улыбнулся Фернандо.

– Пламя от нее не становится холоднее, – заметил старик.

– Я верю ему. Этот хилый юноша принесет славу Португалии. Чистая душа удесятеряет силу плоти, творит чудеса, ведет за собой воинов. Апостол Иоанн сказал: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Богом».

Глава VII

Открытие астролога

Прошла неделя. Фернандо выполнил обещание не пить вина, постился, ходил на службы в соборе, исповедался духовнику, скромно умолчав о находке карты и сокрытии тайны. Не видя в том греха, причастился. Он не искал встреч с астрологом и Гомесом, полагал, что они сами разыщут его. Хранившаяся у Фалейры карта Мартина Бехайма не интересовала Магеллана. Он знал о существовании прототипа, держал его в руках, выучил наизусть линию берегового изгиба. Сейчас гораздо важнее было найти лаговые записи кормчих неизвестной экспедиции, промеры глубин, описания ветров, течений, солености моря, цвета воды и прочие сведения. С этой целью Фернандо приходил по утрам в Тезорариум и до обеда рылся в шкафах, перебирал документы.

Канцелярия медлила с ответом об организации экспедиции. Граф де Огильи поднимал глаза вверх, поджимал тонкие бескровные губы, как бы говорил: «Надо уповать на Господа Бога и Его Величество». Мануэл отказал офицеру во второй аудиенции. Передавая неприятное известие, граф добавил, будто существуют солидные люди, опасающиеся осложнений взаимоотношений с Испанией. Магеллан понял, что среди них находится Васко да Гама, имеющий в морских делах большое влияние на короля и купцов, стремившихся расширить колонизацию Индии благодаря открытому пути, считавших это способом избежать столкновения с соседями и увеличить доходы казны. По совету Адмирала Индийского моря (таков был титул Васко да Гамы) Мануэл издал указы обеспечивающие порядок и выгодную торговлю на Востоке, организовал морскую полицию для борьбы с контрабандой и пиратством. Одно лишь радовало Магеллана, – канцелярия исправно выплачивала ежемесячное жалованье.

Очищенный и просветленный, с Богом в душе и звуками органа в голове, Фернандо вышел из собора на площадь. В теплом вечернем воздухе переливались ангельские голоса певчих. Хотелось делать добро, любить ближних Христовой любовью. Капитан вынул из кошеля горсть мелких монет, размахнулся, но в последний момент задумался, выбрал одну и кинул оборванцу, ковылявшему за ним на деревянной ноге. Свершив богоугодное дело, Магеллан выпятил грудь, сдвинул берет на макушку, задрал повыше конец меча и величественной походкой направился на прогулку в гавань. Энрике мигом поймал нищего, вырвал монетку, пригрозил собиравшемуся заорать раздосадованному ветерану, побежал догонять хозяина. Непонятная епископская проповедь не подействовала на новообращенного христианина.

Лавируя между кучами камней, песка и щебня, привезенных для мощения площади, как сорокапушечный корабль, Магеллан чинно подплывал к боковой улочке. С медным мораведи во рту за ним весело перепрыгивал через мусор слуга. Фыркая толстыми губами и вытирая рукавом замасленного кафтана пот со лба, им навстречу поднимался в гору Фалейра. Астролог заметил капитана, радостно замахал руками. Фернандо помрачнел, ссутулился. Он собирался скупым мужеством поразить женщин на берегу, а не беседовать с ученым.

– Сеньор Магеллан, – издали закричал звездочет, – я очень хотел видеть вас!

Фернандо подошел к нему, поклонился.

– Сеньор капитан, – Фалейра схватил моряка за рукав, – с тех пор как мы неожиданно расстались, я много думал о нашем предприятии. Коль мы поплывем открывать новые земли, мне нужен офицерский чин. Вы напрасно так смотрите на меня, – я не сумасшедший! Я намерен показать королю карту с математическими расчетами. За последние дни я сделал вычисления. Она ближе, чем я думал.

– Кто? – не понял Магеллан.

– Индия. Если предположить, будто Бог сотворил Землю разумно, а в этом не приходится сомневаться, – он с опаской посмотрел на золоченые кресты собора, – то твердь должна по площади равняться воде. После подсчетов размеров суши мы легко найдем протяженность морей! – сообщил Фалейра. – Таким способом можно определить площадь океанов и неисследованных материков.

– Вы собираетесь вычислить протяженность неизвестного моря без точного размера общей площади суши? – усомнился Фернандо. – Из-за холода и льдов никто не видел Южную землю, мы даже приблизительно не можем нанести ее на карту.

– По границам льдов можно легко определить положение континента, сковывающего холодом океан, – заспорил ученый. – Вы замечали, как замерзает вода в бокале? На поверхности образуется корочка льда, ее легко снять ножом. Так и на земле: сверху лежит ледовое покрытие, подмороженное небесным дыханием и внутренним холодом; снизу, под влиянием симметрии божественного промысла, находится такой же материк. Если во всем существует симметрия, то линия экватора должна проходить наполовину по воде и наполовину по суше. Вы представляете, что это значит? – он потянул Магеллана к себе, желая открыть самое главное на ухо. – Это значит…

– За Америкой лежат огромные неисследованные земли! – сообразил Фернандо.

– Вот именно! – Фалейра приложил пальцы к губам и посмотрел по сторонам.

От грандиозности открывающихся перспектив внутри у офицера похолодело, он с восхищением взглянул на астролога.

– Об этом никто не знает, надо скорее организовать экспедицию. Нужно добиться звания вице-королей открытых земель и четвертой доли доходов. Это ведь не слишком много, как вы думаете?

Фернандо согласно кивнул.

– В канцелярии тянут с ответом, мне опять отказали во встречи с королем, – пожаловался он. – Если в течение месяца Мануэл не примет положительного решения, придется все отложить до весны. Зимой шторма не позволят кораблям пробиться к югу до сорокового градуса, выбросят нас на африканский берег.

– До сорокового градуса? – переспросил Фалейра. – Вы знаете о проливе? Откуда?

– Из источника, с которого Бехайм снял копию. У меня нет только лаговых записей.

– Это очень важно? – заволновался астролог— Без них можно обойтись?

– Достаточно знать, где находится пролив.

– Нельзя иначе получить корабли?

– Заручиться поддержкой купцов и организовать торговое общество? Тогда о вашем открытии узнают десятки людей и нас могут опередить. К тому же, король запретил снаряжение частных флотилий для исследования новых земель.

– Колумб предлагал свои идеи иностранным монархам.

– Вы хотите уехать из Португалии? Вы забыли о желании стать первым королевским астрологом?

– Астрономия подождет. Что она, по сравнению с доходами вице-короля?! Мое имя нанесут на карты, прославят в веках. У нас будет своя империя, в десятки раз превышающая Португалию! Сотни тысяч рабов, армады кораблей! Солнце утром взойдет над нашими землями и только вечером достигнет края! Мы создадим свое государство, станем самыми богатыми на свете! Об этом никто не должен знать. Поклянитесь святым спасением! – он повернул завороженного Магеллана лицом к собору— Клянитесь! – торжественно приказал Фалейра, – приложить все силы для отыскания пролива и ничего без меня не предпринимать!

– Клянусь! – сорвавшимся голосом выдохнул офицер. – Клянусь! – повторил он и размашисто перекрестился.

Очертания собора расплылись. Ангельское пение сменилось звоном монет, приветственным салютом пушек. Магеллан обернулся к Фалейре, намереваясь расцеловать его в знак вечной дружбы. Тот поспешно присел на корточки и с испугом выглянул из-за бедра моряка на площадь.

– Фернандо, – послышался веселый голос Эстебана Гомеса, – ты чего крестишься на меня? Я – не Мадонна, – он громко захохотал.

Магеллан отвернулся от собора, влажными от восторга глазами посмотрел на скорчившегося в страхе ученого. Из-за кучи камней к ним шел кормчий с двумя ярко одетыми молодыми людьми. Фалейра вскочил на ноги, но бежать было поздно. Звездочет судорожно вцепился в плечо компаньона.

– Кто это? – Гомес заметил астролога. – Ба, да здесь любовник Изабеллы! Потаскуха еще не бросила вас?

Фалейра замер между двух приятелей Эстебана, а тот ходил вокруг, сжимал рукоятку кортика и явно издевался.

– Она пахнет чем-то кислым, у нее ужасно потеет зад. Неужели вам это нравится?

– Я не знал, – оправдывался Фалейра. – Я не знал, что вы ее друг.

– Друг? – засмеялся Гомес— Краснокожей проститутки? Вы обидели меня!

– Перестань! Сеньор астролог мой хороший приятель, – заступился Фернандо.

– Ах, он астролог? Что же вы исследовали у девке на брюхе? Там, кроме вшей, ничего нет. Представляете, захожу я к Изабелле, – обращаясь к друзьям, начал кормчий, – а эта ме… Ох, простите! Этот почтенный сеньор…

– Эстебан! – повысил голос Магеллан. – Я приму твои слова за личное оскорбление.

– Господь с тобой, Фернандо, что у тебя общего с ним?

– Он учит меня навигации.

– Сеньор плавает на кораблях?

– Парит разумом над землей и общается с Богом, – с уважением произнес Магеллан.

Фалейра расправил плечи, приосанился, скользнул взглядом по морякам, готовым схватить его за руки.

– Только-то, – разочаровался пилот. – Один хороший капитан знает больше своры книжников. Легко учить с берега… Попробовал бы взойти на палубу, к вечеру вся премудрость выльется из него за борт.

– Непременно попробует, – сказал Магеллан.

– Его Величество обещал произвести меня в офицеры, – соврал звездочет.

Парни отошли в сторону, не желая вмешиваться в ссору с дворянином. Кормчий потоптался на месте, махнул рукой на ученого.

– Черт с ним! Пойдем с нами, Фернандо! Сегодня счастливый день – из Англии приплыл Себастьян Кабото, направляющийся на службу к испанскому королю. Он обещал рассказать о походах с отцом к Ньюфаундлену и Гренландии, где искал проход в Индию.

– В Индию? – насторожился астролог— На севере?

– Разумеется, – презрительно бросил Эстебан и снисходительно пояснил: – Если в тропиках нет пролива, надо искать на севере или на юге. Ты идешь с нами?

– Да, конечно. Сеньор Фалейра, хотите послушать Кабото? Вам это будет интересно.

– Благодарю, в другой раз, – запротестовал звездочет, недоверчиво глядевший на моряков.

– В «другой раз» он расскажет в Кастилии, – усмехнулся кормчий. – Пойдем, Фернандо, нас ждет прекрасный ужин! Не теряй время!

Офицеры ушли. Фалейра облегченно вздохнул, перекрестился на купол собора и побрел через площадь, соображая, не совершил ли глупость, уведомив капитана об открытии. Раздраженно посмотрел на опустевшую улицу, где стояли моряки, тяжело вздохнул, покачал косматой головой. Если бы он умел водить суда, то не связался с этой развязной оравой.

«Многие догадываются о проливе, но я один знаю, что скрывается за проходом в Южное море, – с досадой подумал звездочет. – Мой разум сделал величайшее открытие, но славой придется поделиться с Магелланом. Он так уверен в себе, что даже не заинтересовался картой Бехайма, за которую любой капитан выложил бы кучу золота. С ним надо быть осторожнее!» – решил Фалейра.

Глава VIII

Разговор в таверне

Портовая таверна гудела множеством голосов. Разноязычное морское племя облепило грубо сколоченные столы, пило, ело, кричало, смеялось, бранилось. Пахло дешевым молодым вином, луком, сыром, жареным мясом, душистым хлебом. Под низким деревянным потолком стоял тяжелый мужской дух. Хлопали двери, впускали матросов в грубых шерстяных и холщовых куртках, грязных потасканных штанах. Изредка в зале показывались женские юбки. Красавиц гнали из таверны, чтобы не вспыхивали ссоры. Пьяные моряки вываливались на улицу, расползались по притонам. У дверей сидели нищие, выпрашивали милостыню, подбирали брошенные объедки.

Во втором зале у распахнутых настежь окон собралась особая публика.

Капитаны и кормчие в ожидании Себастьяна Кабото вспоминали погибших друзей, обсуждали цены на товары, ругали таможенников, будто те по своему усмотрению, а не по указу короля подняли пошлины.

– Бартоломеу Диаш с юных лет исследовал и завоевывал побережье Африки, – кричал через стол почтенный старик. – Вы не годитесь подать ему меч! Суровый был воин, красотой не блистал, ростом невысок. В тридцать шесть лет не побоялся на трех кораблях спуститься к мысу Доброй Надежды, но бунт помешал достичь Индии. А что ты бы сделал, если бы матросы отказались плыть дальше? После возвращения Васко да Гамы из Калькутты, мы с Диашом под командой Кабрала отправились в Индию. Новый капитан-генерал был на восемнадцать лет моложе Бартоломеу. Диаш не ладил с Жуаном II, поэтому шел простым капитаном. Пытаясь поймать попутные ветры, мы уклонились от берега на запад, где вместо муссона на семнадцатом градусе южной широты встретили ураган.

Магеллан с Эстебаном прошли к столу, сели напротив капитана.

– Корабли отнесло к неизвестной земле, мы назвали ее Землей Истинного Креста[1]. Колумб на Кубе верил, будто открыл континент, а мы полагали, что сила Господня выбросила суда на остров. Залатали паруса, заделали пробоины, повернули на восток. У мыса Доброй Надежды опять угодили в бурю, корабль Диаша затонул. В тот год ему исполнилось пятьдесят лет. Мы же вышли из шторма, приплыли в Калькутту. Правитель не захотел торговать, потребовал крупную пошлину. Кабрал ответил отказом, сжег город. Заморины Кочина и Каннанура приняли наши гарнизоны, заключили соглашения. В январе 1501 года мы вышли в Португалию и возвратились в Лиссабон.

На следующий год Васко да Гама с армадой из двадцати кораблей отправился в Калькутту наказать заморина, завоевать Индию. Я шел с адмиралом на «Святом Павле», прекрасной тридцатипушечной каракке, с прямыми парусами на передних мачтах и косым – на бизани. Борта закруглены, загнуты внутрь – абордаж не страшен! На худой случай, могли поднять с бортов сетки, и ни один дьявол с воды не проник бы на палубу. Мы разбомбили Калькутту, перерезали заложников – ведь пред Господом нет вины в убийстве нехристя. Потом построили в Кочине крепость, образовали фактории на Малабарском берегу и через год вернулись домой. Такого великого похода до Алмейды больше не было. С ним плавали многие из вас. Не тебя ли он хотел отдать под суд? – обратился к тучному, крупному кормчему.

– Меня, – кивнул Хуан де Элорьяга, сидевший неподалеку от Магеллана. – Адмиралу показалось, будто я слишком много золота кладу в карман! – он захохотал, сотрясаясь всем телом. – Висеть бы мне на рее, если бы Алмейда не утонул! Деньги-то исчезли, у меня ничего не осталось.

– Кто это с тобой, Эстебан? – заметив незнакомого человека, поинтересовался старик.

– Фернандо Магеллан, – представил приятеля кормчий.

– Де Магеллан, – с достоинством раскланиваясь, поправил Фернандо.

– Магеллан? – переспросил старик, теребя сухими пальцами седую бороду— Альваро де Мескита ваш родственник?

– Двоюродный брат, – уточнил офицер, опускаясь на лавку.

– Сеньор Альваро рассказывал мне, как вы спасли от поражения эскадру Лопиша да Сикейры в Малаккской гавани.

Марки из набора «Мореплаватели» с портретами Бартоломеу Диаша и Васко да Гамы.

Португалия,

1945 г.

– Это большое преувеличение, – промолвил польщенный Фернандо с таким видом, что не возникло сомнений в значении подвига.

– Восемь лет назад мы провожали Сикейру с четырьмя кораблями в Индию, – вспомнил Элорьяга. – Тогда при дворе объявился итальянский бродяга…

– Лодовико Вартема, мой приятель, – подсказал Магеллан.

– О, простите, – поправился Хуан. – Этот пьяница и богохульник тараторил на всех восточных языках. Молва нарекла его великим путешественником, подобным Марко Поло. Под видом дервиша он проник в запретную для христиан Мекку.

– Лодовико с купцами дошел караванными тропами до Индии, переправился на Суматру и Борнео, достиг островов Пряностей, – добавил Фернандо. – Европейцы не знали, где они находятся. Арабы и заморины берегли тайну. Вартема сообщил об островах королю, и тот снарядил экспедицию.

– Он поплыл лоцманом у Сикейры?

– Нет, остался на берегу. В апреле 1509 года мы прибыли в Калькутту, в августе отправились дальше на восток. Я служил младшим офицером у капитана Гарсиа да Саузы на маленькой восьмипушечной каравелле. Сауза делал промеры глубин, прокладывал путь эскадре. Через неделю подтвердились слова Лодовико: море кишело джонками, лодками, плотами, арабскими дау Они разбегались из-под нашего носа, как мыши в трюме.

В сентябре мы увидели Малакку (Сингапур). Вокруг гавани стояли крытые травой деревянные лачуги, склады, чайные домики, мастерские, базары, а на возвышении по соседству с минаретом – белоснежный каменный дворец султана. В порту поднимались сотни парусов – не зря Вартема называл Малаккский пролив Гибралтаром Востока. Любое судно, идущее с севера на юг или с запада на восток, обязательно проплывало мимо города.

Сауза не осмелился войти в гавань, но Сикейра раздавил пару лодчонок, заякорил эскадру на рейде. «Нельзя показывать страх рабу!» – любил повторять адмирал. Напуганный нашей наглостью, султан приветливо принял послов, позволил беспошлинно торговать, приказал установить твердые цены, пригласил офицеров на ужин. Сикейра из предосторожности не пустил нас в город. На следующий день мы высадились на берег. Матросы бросились в чайные, расхватали девок. К утру азиаты никого не убили, поэтому Сикейра позволил ночевать в городе.

Малайские лодки десятками окружали корабли и до заката предлагали овощи, фрукты, рыбу, кур, свинину, божков, напитки. Полуголые туземцы по канатам залезали на палубу, бесплатно раздавали товар, за это им позволяли обследовать корабли.

Хотя правитель утвердил единые цены, торговля не ладилась. Лавки закрывались перед нашими купцами, туземцы говорили, будто на складах кончились запасы. Сикейра обратился за посредничеством к властителю, тот согласился продать пряности, попросил прислать утром все шлюпки, чтобы быстро погрузить товар, не испортить при перевозках.

На рассвете более трети команд судов отправилось в город, только на нашем корабле остался двухвесельный ялик. Через час Сауза заметил, что слишком много малаккских лодок без женщин окружили корабли, приказал мне на ялике сообщить Сикейре о своих опасениях, а сам прогнал малайцев за борт, зарядил пушки.

Я с трудом пробился к адмиралу На флагмане разгуливали дикари, вооруженные крисами – короткими мечами без эфесов. У бизани под навесом капитан играл в шахматы. Я передал ему подозрения Саузы. Не изменившись в лице, он приказал вооружиться, поднять лестницу, следить с марса за берегом.

Через полчаса над дворцом взвился столб дыма. Малайцы бросились штурмовать корабли, однако я успел предупредить капитанов. Гостей перерезали на палубах, скинули трупы в лодки, ударили картечью. У причала возникла резня, лишь две наши шлюпки прорвались к каравеллам. Дикари цеплялись за якорные канаты, поднимались наверх, лезли на рули, рубили топорами снасти, поджигали каравеллы углем из жаровен, но нам удалось выйти в море. Матросы на берегу погибли, – закончил Фернандо, уперся взглядом в крышку стола и насупился.

– Дорого обошлась Португалии индийская война, – эхом отозвался старик. – Туземцы вероломно нарушали соглашения. Весной 1506 года, после походов Васко да Гамы, они подняли мятеж и чуть не уничтожили эскадру при Каннануре.

– Я получил там первое ранение, – мрачно произнес Фернандо, его темные глаза загорелись злобой.

Капитаны с уважением посмотрели на офицера, Элорьяга с недопитым бокалом придвинулся ближе.

– Как это произошло? – спросил Гомес— Они напали внезапно?

– Нас предупредил переводчик, – забыв об обете не пить вина, Фернандо взял кружку— Он случайно узнал от венецианских оружейников о заговоре в Калькутте. Итальянцы тайно посылали заморину пушкарей для укрепления городов. Продавшиеся индусам христиане люто ненавидели нас. Еще бы, мы отняли у них монополию в торговле пряностями, запретили вывоз перца караванными тропами к Средиземному морю. Папа поддерживал итальянцев, уговаривал Мануэла не пресекать торговлю арабов, поставщиков благовоний для Венеции. Египетский султан грозил разрушить Гроб Господень в Иерусалиме, если португальцы не уберутся из Калькутты, но король был тверд! – Магеллан облизал край бокала и затуманенным взором уперся в толстый живот Элорьяги. – Мы потеряли в сражении восемьдесят человек, двести солдат получили увечья. Никогда столько португальцев не погибало в бою! Раненых отослали в Африку. Тропический климат плохо врачует болячки, по дороге многие умерли от ран.

– Что приуныл? – подтолкнул его Эстебан. – Разве мало золота и женщин досталось вам на берегу? Наверное, хорошо повеселились в Калькутте?

– Повеселились? – удивился Магеллан. – Я лежал неделю на палубе под парусом, пока не прошли озноб и жар от увечья. У моряков в теле завелись черви, в полдюйма величиной. Желтоватые твари ползали под тряпками. Их травили уксусом, присыпали солью с перцем. Несчастные люди не выдерживали мук, бросались за борт, вешались в гальюнах, глотали чистый уксус, и розово-зеленая пена шла изо рта. Врачи отрезали загнившие члены, затягивали льняными нитками кожу. Весело было глядеть на плавучий лазарет! – усмехнулся офицер. – Капелланы ежедневно отпевали усопших. На войне мало веселья, да и золота не больше!

– Верно, – посочувствовал старик. – В походе не скопишь денег, не сохранишь, проиграешь в кости, пропьешь на берегу, потратишь на женщин. Только торговля дает твердый заработок, она – мать богатства!

– Можно с умом распорядиться добычей, – зашумел Элорьяга. – Торговля без капитала – ничто. Однажды мы повстречали английское судно и поровну поделили захваченное добро. Команду засунули в мешки с каменными ядрами и пустили ко дну. На свою долю я купил в Германии янтарь и обменял его у мавров на лошадей. Сдал их в Лиссабоне в королевскую конюшню и на вырученные деньги взял на год в аренду баркас. Вскоре купил каравеллу и плавал пять лет, пока она не затонула в Английском проливе, где мы поджидали суда. Господь покарал нас за пиратство, но святой Николай заступился, и мы на обломках добрались до берега. Ночью вырезали французскую деревеньку, откуда на двух баркасах вернулись в Белемскую гавань. Теперь все придется начинать сначала.

– Повесят тебя на рее… – недовольно проворчал старик. – Шел бы на службу, если не можешь жить без разбоя!

– Разве я хуже других? – обиделся Элорьяга. – Все так делают! Ты тоже потрошил чужие суда.

– Я топил врагов, – возмутился старик, – а ты губишь души христиан!

– Слишком набожным ныне сделался! – закричал через стол Элорьяга. – Кого ты с Гомесом пускал ко дну в Средиземном море? – маленькие заплывшие жиром глазки кормчего налились кровью. – Эстебан рассказывал, как ты распорол брюхо невинной девице за то, что не желала войти в твою каюту.

– Врешь! – завизжал старик, вскакивая на ноги и хватаясь за рукоять кинжала. – Он это выдумал, потому что сам хотел изнасиловать ее!

– Было… – отскочил в сторону Гомес— Он тогда с обиды всем головы отсек.

– Молокосос! – неистовствовал старик, удерживаемый за плечи моряками. – Осмелился возвысить голос на старшего? Будь я проклят, если хоть один капитан возьмет тебя на корабль!

Элорьяга плюнул в его сторону и демонстративно отвернулся. Неизвестно, чем бы кончилась ссора, если бы в дверях не появился сорокалетний мужчина среднего роста в скромном черном камзоле.

– Сэр Кабот! – бросились к нему моряки.

– Мой отец родился итальянцем, – вежливо поправил капитан. – Мое имя – Себастьян Кабото.

Офицеры поднялись, освободили место за столом. Гость обошел португальцев, внимательно оглядел каждого, пожал руки, перекрестился, опустился на скамейку рядом с Элорьягой. Двое телохранителей сопровождали знаменитого капитана.

* * *

Едкий запах соленой рыбы проникал из гавани в раскрытые окна. Пьяные бродяги орали в порту похабную песню о монахе, переплывшем озеро и проникшем к возлюбленной в монастырь. В соседнем зале послышались возня, брань, крики. Матроса вытолкнули на улицу. Смутьян упал в сточную канаву, сквернословил, грозился перерезать обидчиков. Расторопные слуги внесли в комнату масляные светильники, поставили на сдвинутые посередине столы. Робкие языки пламени колыхались на сквозняке, отбрасывали на стены беспокойные вздрагивающие тени.

Капитаны пили за здоровье гостя, членов его семьи, английского, португальского, испанского королей, – за все, приходившее в захмелевшие головы. Кабото держался с достоинством, пил в меру мало ел. Он унаследовал от отца черные вьющиеся волосы, густую бороду, довольно симпатичное смуглое лицо. Годы продубили кожу, прорезали морщинами, рассыпали седину в волосах. Себастьян пополнел, ссутулился, изредка растирал кулаком поясницу. Он не спешил с рассказом, справлялся о ценах, об условиях службы офицеров, о планах кормчих, советовал последовать его примеру, перейти к обещавшему двойное жалование соседнему королю.

В XVI веке служили не родине, а монархам. В конце срока договора капитан имел право сменить сюзерена. Никто не препятствовал ему, дабы другие властители не задерживали возвращение домой чужих подданных. Честность с доблестью продавались на определенное время, не переходили в собственность королей. С точки зрения рыцарской идеологии, сформировавшейся в Средневековье и сохранившей решающее значение в период раннего Возрождения, человек обязывался исполнять приказания господина, хранить ему верность и преданность независимо от национальной принадлежности. Дворянин терял доброе имя, если действовал под влиянием патриотических чувств в ущерб иностранному покровителю. За это он не пользовался уважением даже на родине. Современники понимали и прощали козни соотечественников, находившихся на службе у врагов, ибо их поведение оправдывалось кодексом рыцарской чести и материальным вознаграждением. Но осуждали услуги, оказанные под влиянием благородных порывов их согражданами из противоположного стана. Таких людей называли предателями и не сомневались, что за помощь они получают деньги, превышающие жалованье. С эпохи Юлия Цезаря, без жалости казнившего перебежчиков, в сознании дворянства твердо укоренилось презрение к нарушителям клятвы верности господину. Лишь в исключительных случаях, когда подвластный человек порывал с сюзереном и возглавлял борьбу своего народа против него, общественное мнение склонялось на сторону ненадежного вассала.

Себастьян Кабото.

Памятная монета, Испания.

В мирные годы свободный человек сам выбирал себе хозяина. Государственные границы существовали как таможенные барьеры, не препятствовали переливу рабочей силы. Венецианцы и генуэзцы, исконные враги зарождающихся морских империй, служили испанским и португальским королям. Португальцы перебирались на холодный Альбион, поднимали французские флаги на юге Европы, уходили в Кадис, Валенсию, Барселону, где стремительно росла мощь испанского конкурента. Арабские мореходы за большие знания ночного неба пользовались уважением на Пиренейском полуострове. Немецкие города торговой республики Ганзы доверяли надежно защищенные от пиратских набегов коги, вмещавшие в трюмы табун лошадей, капитанам Средиземноморья.

Труд моряка стал почетным. Дворянин слез с лошади, перешел на палубу. Потребуется много времени, чтобы из безграмотных рыцарей сделать навигаторов, способных произвести счисления, проложить курс кораблю, управлять судном в бушующем океане. Королевские дома были рады приобрести хотя бы временного союзника, помощника в борьбе за моря. Вот и кочуют по свету капитаны в поисках выгодного приложения своих способностей, ищут сюзерена богаче, щедрее.

Эпоха формирования национальных капиталистических государств еще не наступила, и не сложилась буржуазная идеология, разрушившая структуру феодального мира, определившая новое место человека в обществе, его ответственность перед страной.

* * *

Желтые огоньки светильников разрывали ночную тьму, с улицы несло прохладой, разговоры перешли в сплошной шум, веселье. Старик с Элорьягой забыли обиды, беззаботный и счастливый Гомес спаивал суровых телохранителей Кабото. Магеллан прислушивался к разговорам, присматривался к морякам, останавливался оловянным взором то на одном, то на другом. Эстебан старался познакомить его с друзьями, втянуть в беседу. По мере опьянения, Фернандо замыкался в себе. От него, как из окна, несло холодом.

– А я говорю, пролив существует! – кричал через стол Элорьяга старику, тыкал в воздух толстым сальным пальцем, будто перед ним держали развернутую карту. – На севере Новый Свет сросся с Ледяным континентом, а там, – он изобразил очертания побережья Бразилии, – с Южным. Посредине должен быть проход! Колумб плохо обследовал центральное побережье материка. В четвертом плавании адмирала скрутила подагра, ревматизм измучил ноги. Сверху два месяца непрерывно лилась вода. Из-за гроз и туманов Христофор мог не заметить пролив. Надо плыть в Верагуа!

– К кастильцам? – удивился старик. От волнения его борода запрыгала, дряблые щеки порозовели. – Те земли по Тордесильянскому соглашению Папа отдал южанам. Пока ты бегал с грязными от страха штанами от шипунов-англичашек по нормандскому побережью, испанские каравеллы обшарили бухты и заводи. Там нет прохода, иначе бы они торговали с Сипанго и китайскими богдыханами. Надо идти на юг! Если бы Америго Веспуччи спустился еще на двадцать градусов, то нашел бы пролив.

– Чепуха! – вмешался Гомес— Это Каботу следовало подняться на север. Верно, сэйлор?[2]

Услышав знакомое слово, англичане дружно закивали.

– Они подтвердят, – продолжил Эстебан. – На севере нет кастильцев, у них от холода хвосты примерзают к заду. Они не пойдут во льды. Там – ничья земля, кто найдет ее, тот и возьмет.

– То владения английского короля, – спокойно возразил Кабото. – Через несколько лет он построит флот не хуже португальского и потопит любое судно, посягнувшее на собственность страны. Я не советую вам связываться с англичанами. Они разгромили французов и скандинавов в северных морях. Через десять лет английские корабли появятся в Америке, Африке, Индии.

– Король не пустит их в наши края, – усомнился Элорьяга. – Папская булла даровала нам земли на востоке от Азорских островов.

– На море нет границ, – заметил Кабото. – Оно принадлежит тому, у кого лучше корабли, опытнее моряки. Кто владеет океаном – владеет землей! Англичане готовы покорить Вест-Индию. Колумб на год опередил моего отца в открытии западного пути.

Разговоры затихли, все обернулись к нему.

– В 1484 году отец предложил английскому королю план экспедиции, отличный от испанского тем, что плавание на запад начиналось не от африканского побережья, где Полярная звезда висит почти строго на севере, и ориентироваться по ней легче, а из Северной Ирландии, используя течения, описанные викингами и монахами Святого Брендана. В монастырях есть летописи с упоминанием западной страны, где растет виноград. Отец не сомневался, что ирландские моряки на обшитых кожами легких двухмачтовых судах плавали в Азию, о чем сохранили легенды.

Через четыре года отец поступил на королевскую службу, мы переехали в Бристоль. Генрих VIII выдал нам патент, позволивший отправиться на запад «открывать земли, ранее не известные христианам». Мы обязались отдать в казну пятую часть доходов. Купцы взялись снарядить корабль, за что им полагалась доля в прибылях. Все шло по плану. Неожиданно пришло сообщение с континента об экспедиции Колумба, подготовку плавания приостановили. Только через пять лет, когда усомнились в открытии испанцев, король позволил выйти в океан.

Не представляю, как мы отважились на одном корабле с командой из шестнадцати человек отправиться на северо-запад. Господь хранил «Мэтью». Мы приплыли к Ньюфаундлену и наткнулись на огромную банку с проливом. Отец верил – через него можно попасть в Китай. Настроение поднялось, мы не сомневались в успехе. Погода испортилась, заштормило. На совете решили не рисковать, вернуться в Англию, снарядить вторую экспедицию в Вест-Индию.

На следующий год мы вышли из Бристоля с десятками транспортных и торговых судов, с тремя сотнями моряков. Ветер и волны разбросали каравеллы, купцы вернулись в гавань, а мы на двух кораблях добрались до Гренландии. Отец надеялся с восточной стороны подняться на север в Ледовитый океан, обогнуть остров, найти восточный берег нового континента. Туманы закрыли видимость на сто шагов, такелаж обледенел, паруса замерзли на холоде, суда превратились в сосульки. Через две недели корабли попали во льды. Матросы баграми отталкивали их от бортов. Согреться было нельзя, все отсырело, остыло. Камбузная печь давала мало тепла, приходилось беречь дрова, топили два раза в день. Кончилось сухое белье. Люди обморозили руки, ноги, простудили грудь, начались болезни. На шестьдесят седьмом градусе северной широты команды отказались плыть дальше. Пришлось возвращаться на юг. На обратном пути мы обследовали и нанесли на карту северное побережье Нового Света.

После возвращения в Англию отец умер убежденным в существовании северного пути в Азию. Он мечтал о третьей экспедиции и жалел, что Колумб опередил его в славе. Я поклялся с братьями завершить поиски, – закончил Себастьян.

Наступила тишина. Дух покойного капитана витал в комнате. Вздрогнуло и погасло пламя светильника, тоненькая струйка дыма поднялась к потолку. Гости невольно подумали о себе, о погибших в холодных водах Исландии моряках.

– Почему на севере? – прервал молчание старик.

– Там путь судам преграждают только льды, значит, есть проход! – убежденно сказал Кабото. – Кто осмелится подняться выше нас за шестьдесят седьмую широту, найдет пролив.

– Он превратится в лед, а корабль – в белый саркофаг, – предрек Элорьяга.

– Возможно, – допустил подобное капитан, – но кто-то обязан открыть проход в Азию.

– Я найду пролив! – твердо произнес Фернандо. Отблески колеблющихся языков пламени зажгли отчаянным блеском темные глаза офицера.

Все обернулись к нему.

– Ты? – изумился Гомес— В Ледовитом океане с шепелявыми головорезами? – он показал на англичан, те подставили кружки и согласно закивали.

– Нет, в другом месте.

– Ты знаешь, где искать его? – настаивал Эстебан.

– Знаю! Если король снарядит экспедицию, я покажу пролив.

– Ты плавал в Новый Свет?

– Нет.

– Сеньор капитан собирается идти на юг? – догадался Кабото.

Испугавшись, будто спьяну болтнул лишнего, Магеллан замолчал, опустил глаза на вздрагивающий живой огонек светильника.

– Конечно, на юг! – поддержал молодой голос за спиной. – Где еще искать?! Два года назад на Мадейре я разговаривал с Жуаном Лижбоа. Он вез с материка в Кадис бразильское дерево и рабов, – вспомнил светловолосый кормчий. – В 1511 году Лижбоа с Иштеваном Фроишем исследовал побережье Земли Святого Креста. На двух кораблях они повторили путь Америго Веспуччи, пятнадцать лет назад спустившегося до тридцать третьего градуса южной широты. Лижбоа хвастался, будто южнее за мысом они открыли огромный пролив, подобный Гибралтару. Он тянется с востока на запад. Несколько дней каравеллы шли по нему к Южному морю, делали промеры глубин, потом попали в шторм и повернули назад. Судно Фроиша обветшало, он боялся, что мачты не выдержат встречного ветра. Из-за мелей и скал капитаны держались мористее, не сняли точную карту. Одно обстоятельство сильно смущало кормчих – обилие пресной воды. Моряки предположили, будто с континента в пролив впадает река.

Кораблям требовался основательный ремонт, они пошли на Эспаньолу На острове кастильцы арестовали Фроиша, посадили с командой в тюрьму за нарушение соглашения о зонах плавания. Лаговые записи достались губернатору Лижбоа обманул хозяев, бежал, но не поплыл в Португалию, боялся недовольства короля. Он ловил индейцев в испанских владениях. Мануэл мог выдать капитана Фердинанду.

Лижбоа не делал секрета из плавания. Ему не верили. Матросы утверждали, будто вода была настолько пресной, что ею наполняли бочки. Такая вода не бывает в проливах! Однако капитан не сомневался в открытии.

– Я читал о походе в Аугсбургском листе «Копия новых вестей из Бразильской земли», – вспомнил Кабото. – Подобные сообщения ежегодно появляющиеся на рынках, требуют проверки. В статье не упоминались имена капитанов и названия судов. Чем вы это объясните?

– Возможно, пролив оказался на долготе испанского владычества, поэтому Лижбоа боялся повредить сидевшему в заточении Фроишу, – высказал предположение кормчий, – или передал лаговые записи в Тезорариум, хранил государственную тайну.

– Хорошо хранил! – засмеялся Кабото. – Есть лишь одно объяснение аугсбургскому сообщению: листок от начала до конца – фальшивка! Зачем держать в тайне ставшее явным после захвата Фроиша и дневников? Короли затеяли бы тяжбу за обладание проливом, каждый старался бы первым объявить его своей собственностью.

– Вероятно, они сомневались, в чьей части земного шара он находится.

– Пресное море – не проход в океан. Там нет пролива. Вероятно, из-за шторма видимость ухудшилась, кормчие не заметили берегов!

– Я помню Лижбоа, – подал голос старик. – Капитан не любил вспоминать о плавании. Надо искать пролив в тропиках! – наставительно произнес он, и спор вспыхнул с новой силой.

Глава IX

Время пустых ожиданий

Закончилась теплая солнечная осень. Холодные штормовые ветры налетели с запада на скалистое побережье, пригнали унылые затяжные дожди. Лиссабонские улочки превратились в скользкое чавкающее болото. Лишь у дворцов и соборов налились черно-бурым цветом тесаные булыжники мостовой. Хозяйки кутались в толстые грубые плащи, спешили по дощатым настилам на рынок. Темно-синие тучи выползали из моря, подбирались к городу, цеплялись за шпили соборов и верхушки крепостных башен, исходили потоками воды, разгоняли с пристани лотошников. Чайки садились на голые мачты, топорщили перья, глазели по сторонам. Капли дождя барабанили по растянутому над палубами тенту, прикрывавшему уложенные на решетчатых подставках товары, чтобы снизу не подмочили стекавшие за борт потоки. Вечерние гуляния молодежи по набережной прекратились, люди прятались в домах. Унылый колокольный звон стекал с потоками грязи вниз к гавани, вяз в сыром туманном воздухе. Пахло мокрым деревом, нечистотами. Звенели колокольчики, грязные коровы разбредались по окраинам столицы, пастухи щелкали кнутами, кричали на непослушных животных. Мокрые собаки забивались в подворотни, на опустевших улицах становилось тихо.

В такую погоду у Фернандо ныла нога. Энрике разводил в камине огонь, придвигал кресло хозяина к теплу. Трещали поленья, гудел и завывал ветер в трубе, стучал по окну дождь. Снизу поднимался дон Педро, приносил кувшин с вином, тяжелые коричневые кружки. Доктор потягивал ароматную янтарную жидкость, блаженно жмурился, посапывал, как кот на печи. Неторопливый разговор заходил о погоде, ценах на рынке, городских новостях. Обсуждались придворные сплетни, предчувствие назревавших столкновений с англичанами и кастильцами за обладание южными морями. Несмотря на преклонный возраст, доктор сохранил в душе горячие порывы португальского дворянина, воспринимал как личное оскорбление испанские открытия в Новом Свете.

– Почему проклятым кастильцам суждено находить неведомые земли? – бранился лекарь. – Благодаря взбалмошному Колумбу, они владеют необозримыми пространствами и не подпускают наших моряков к континенту.

– Мы захватываем испанские корабли у берегов Африки, – напоминал Фернандо. – У Мануэла есть неисследованная Бразилия.

– Где испанцы чувствуют себя вольготно, – грустно соглашался доктор, словно от этого зависели его доходы.

Спор длился недолго. После высказанных проклятий врач утрачивал интерес к заморским колониям, не видел разницы между своим и чужим королем. Его родственники, как и близкие Магеллана, служили Фердинанду, зарабатывали деньги и почести колонизацией Америки.

Лучше сказать, – освоением заокеанских земель, ибо название континента, предложенное десять лет назад лотарингским географом Мартином Вальдземюллером в книге «Введение в космографию», не прижилось на Пиренейском полуострове. При дворах обоих королей говорили о «Новом Свете», «Земле Святого Креста», «Неведомой земле», «Западной Индии», «Земле Кортериалов»[3]. Картографы Франции, Германии, Голландии, Англии именовали Америкой южную часть континента. Лишь через тридцать один год после предложения Вальдземюллера, фламандец Герхард Меркатор напишет слово «Америка» на картах обеих частей материка. Что касается испанцев и португальцев, чьи корабли к тому времени обследуют каждую бухту, каждый камень у побережья, то они не придавали особого значения деятельности бывшего итальянского коммерсанта Веспуччи, хотя и назначенного с 1508 года «главным пилотом Кастилии». Такая нелепая случайность произошла из-за того, что расторопный издатель выпустил книгу от имени Америго. История чуть не забыла Алансо Охеду и Гонсало Куэлью, возглавлявшего испанскую флотилию, более пяти месяцев исследовавшую берега Бразилии. На первых картах восточное побережье южного материка называлось «Землей Гонсало Куэлью». Веспуччи плыл с ним простым астрономом, делал в исчислении долгот вопиющие ошибки, не допустимые для навигатора даже в те века.

Иногда в гости к Магеллану приходил отец Антоний с богословской книжкой или ужасным известием об отступничестве от истинной веры тех, кого назовут протестантами. На землях северной и восточной Европы крепло чувство национальной независимости, иного понятия Божественного Промысла, критической оценки деятельности церковных служителей. Выпучив маленькие глазки, священник срывающимся голосом рассказывал о вопиющем беззаконии еретиков, отказавшихся чтить останки святых.

– «Почитание мощей, – говорят отступники, – унижает достоинство Господа Иисуса Христа, единого ходатая Бога и человеков. Его заступничество в этом случае признается недостаточным». Но ведь святые молятся за нас на основании ходатайства Господа по силе принесенной Им жертвы, а не вопреки этому, – возмущался Антоний. – Апостол Иаков учил: «Молитесь друг за друга!», Павел просил верующих молиться за него. Неужели они унижали достоинство Иисуса, считали Его посредничество недостаточным? Еретики говорят нам: «Почитая святые мощи, вы чтите мертвое вещество». Мы уважаем не мертвое вещество само по себе, а живую силу Святого Духа, сделавшего мощи нетленными, целебными, дарующими чудесные избавления от недугов и болезней. Что вы на это скажете, сеньор Магеллан?

– С появлением еретиков мои доходы не изменились, – говорил Фернандо. – Что касается целебных свойств мощей, то я больше верю порошкам дона Педро.

– Это святотатство! – не унимался капеллан и вновь спорил с еретиками.

Офицер посмеивался, подбрасывал сомнения в молодую душу, с удовольствием следил за полетом мысли богослова. Когда Антоний успокаивался, они читали вслух полученную из Севильи книгу дальнего родственника Магеллана, состоявшего на службе у испанского короля. Она называлась «Книга Дуарте Барбосы», рассказывала об увлекательных приключениях в южных морях.

Дождь шелестел на улице, ветер бросал в стекло гроздья крупных мутных капель. Запертое в топке каминной решеткой, оранжевое пламя рвалось в комнату. На столе играли гранями стаканы. С жареной курицы на латунный поднос стекал жир. После ужина гость вынимал из кармана любимую книжку, – «Песнь песней» царя Соломона, влажными от счастья глазами читал кощунственные в своей прелести строки:

«Голова его – чистое золото; черные волнистые кудри – как ворон.

Глаза – как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве.

Щеки – ароматный цветник, гряды благовонных растений;

Губы – источающие текущую мирру лилии;

Руки – усаженные топазами золотые кругляки;

Живот – обложенное сапфирами изваяние из слоновой кости;

Голени – мраморные столбы на золотых подножиях…»

(Песн. П. 5, 11–15).

– Это все о Нем, о Господе нашем Иисусе Христе, – восхищался юноша. – Послушайте, как прекрасны поэмы! Книга посвящена матери Церкви и Господу. Нет на свете более возвышенной любви, трепетной, нежной, девственной:

«Как ты, возлюбленная, прекрасна и привлекательна

твоею миловидностью!

Твой стан похож на пальму, груди – на виноградные кисти.

Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился за ветви;

Твои груди были бы вместо кистей винограда, а запах от ноздрей,

как от яблок»

(Песн. П. 7, 7–9).

– За что ухватился? – подзуживал Фернандо.

– За пальму, – пояснял смутившийся Антоний, – за Церковь христианскую.

– А «груди – виноградные кисти» чьи? Церкви или Девы Марии? Священник становился пунцовым, отворачивался в сторону, читал строки, попавшиеся под руку:

«Вот зима уже прошла;

Дождь миновал;

Цветы показались на земле,

Время пения пришло,

Голос горлицы слышен в нашей стране;

Смоковницы распустили почки,

Виноградные лозы издают благовоние.

Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!»

(Песн. П. 2, 11–13).

– Странная любовь к Деве Марии, – удивился Фернандо. – Сейчас бы Соломона за такие слова сожгли на костре.

– Это надо понять, – объяснил Антоний. – Земной разум затемняет, искажает сущность небесной любви. Наша испорченная натура и природная страсть извращают песнопения. Необходимо возвыситься над плотью, обрести истинное блаженство в любви к Господу и Деве Марии. Разве вы не чувствуете потребности любить полным сердцем, жертвовать всем на свете, не ожидая вознаграждения? Любовь это… – не находя слов от переполнявшего душу восторга, он замер посреди комнаты с воздетыми ручками. – Это…

– Спроси у Гомеса, он мигом растолкует, – посоветовал Фернандо.

– Ваш приятель – богохульник и развратник! – возмущенно возразил священник. – На прошлой неделе притащил в храм чернокожую рабыню и потребовал окрестить. Ему грешно спать с ней, а так Бог простит за благое дело.

Капитан засмеялся.

* * *

Скандалист и любимец портового Лиссабона, Эстебан Гомес, не пошел ловить кошек на улицах столицы, не отправился на баркасе в белоснежную Московию, а шлялся по трактирам, пропивал заработанные деньги. Магеллан сопровождал друга в ночных походах, сохранял трезвость и умеренность, пресекал своим спокойствием готовую вспыхнуть поножовщину Фернандо познакомился со многими моряками, согласными пойти на край света, лишь бы хорошо платили.

Иногда к веселой компании присоединялся Фалейра. Они посещали Марию с ее подружками, отчего интерес астролога к цветным женщинам пропал. Шумное застолье плохо сказывалось на слабом здоровье ученого. Во дворце рассказывали о его невероятных любовных приключениях, в действительности совершенных кормчим, но молвой приписываемых астрологу. Старые знакомые Фалейры подозрительно поглядывали на черное одеяние звездочета, новые – удивлялись дремавшим в нем страстям. Мечтая о высоких должностях и опасаясь потерять королевскую поддержку, астроном в последние дни уклонялся от пирушек, беседовал с Магелланом дома с глазу на глаз.

Заветная карта Мартина Бехайма ничего нового не показала офицеру. Между тридцатым и сороковым градусами южной широты американский материк пересекал открытый Лижбоа широкий пролив. Фернандо видел проход на портулане в Тезорариуме. Он не нашел лаговых записей, но это укрепило уверенность в принадлежности карты Лижбоа. Вероятно, судовые журналы попали в руки испанцев. Белокурый кормчий упоминал об этом.

Болтливый, назойливый Фалейра раздражал Магеллана неуемной жадностью и мелочностью. Тощий желчный человек вообразил себя первооткрывателем пролива, вдохновителем и организатором предприятия. Он требовал половины ожидаемых доходов, почестей, подчинения себе капитана в решении спорных вопросов, мечтал о славе Америго Веспуччи. Поразительные знания звездочета математики, астрономии, ботаники, географии, физики, химии, римского права, черной магии, теологии, прочих наук восхищали Магеллана. Взбалмошный ученый был порождением эпохи. В бугристой плешивой голове звездочета мирно уживались гениальные догадки Коперника о строении вселенной с детскими сказками о чудесах, верой в таинственные силы потустороннего мира. Граничащие с богохульством смелые суждения и сварливый характер препятствовали астрологу в продвижении при дворе. Зависть и тщеславие звали в необозримые просторы океана. Истинная вера гнала людей на костры, укрепляла силы для самопожертвования во имя великих прозрений. Но не любовь к наукам толкала Фалейру на корабли, а жадность сблизила с чуждыми ему людьми, едиными в стремлении получить звонкое золото и бесплатных рабов.

Пользуясь правом дворянина доступа ко двору, Магеллан регулярно посещал дворец. Вопрос о снаряжении экспедиции откладывался на неопределенное время. Граф де Огильи грациозно разводил тонкими белыми руками, поднимал глаза к расписному потолку, где в суматохе кружились ангелы вокруг грезившей в мечтах Девы Марии. Фернандо с горечью думал о том, что осуществление заветного плана улетает от него вместе с облаками, попираемыми нежной стопой Богоматери.

В анфиладах дворца придворные говорили об испанских экспедициях в поисках легендарной страны Бимини, где бил из-под земли живительный источник вечной молодости; об исследовании цветущей Флориды; о планах короля покорить центральную часть континента и полуостров Юкатан. Корабли Фердинанда плавали с другой стороны материка. Бальбоа в Южном море у берегов «Золотой Кастилии» (Панамский перешеек) открыл кишевшие раковинами моллюсков Жемчужные острова. В Панамском заливе строилась флотилия для съемки западных берегов Южной Америки. Испания вырвалась на просторы неизвестного моря, а Португалия теряла драгоценные месяцы. Скоро испанцы наткнутся на пролив с противоположной стороны, тогда Магеллан станет никому не нужен. День ото дня капитан терял надежду.

* * *

Еще не свершили беспрецедентные по жестокости походы Фернан Кортес и Франсиско Писарро, но уже погибли на Эспаньоле, Кубе, в Центральной Америке десятки тысяч индейцев, поплыли в Европу груженные жемчугом и драгоценным металлом корабли. Банкиры уже уверены в выгодности колонизации Нового Света, а Португалия колеблется. Доходы от индийской торговли Мануэла намного превышают прибыли испанцев, сохраняется монополия на восточный путь в южные моря. Стоит ли вкладывать деньги в сомнительные предприятия, сулящие массу хлопот? Вернувшиеся с Молуккских островов корабли окупают затраты на снаряжение в пять раз! Надо ли рисковать хотя бы одним судном ради мифического прохода?

Есть вторая сторона вопроса. Кто больше заинтересован в проливе: Португалия или Испания? Бартоломеу Диаш и Васко да Гама открыли королю дорогу к золотому дну, Алмейда и Албукерки завоевали Малаккский пролив, путь на Амбон и Тидоре к благовониям. Португалия пресекла торговлю арабов и венецианцев, закрепила монополию на европейском и азиатском рынках. А Испания? Она четверть века рвется на запад, ищет дорогу к желанной цели. Ежегодно снаряжаются экспедиции к берегам Америки для поисков прохода в Азию, нужно найти пролив или обойти континент.

Это необходимо сделать по следующим причинам: бразильский перец низкого качества не выдерживает конкуренции с индийским; золото «Новой Кастилии» походит на полудрагоценный металл; слабые краснокожие рабы несравнимы с африканскими неграми; за годы поисков у берегов Америки только два раза попались крупные колонии жемчужных моллюсков, их сразу выбрали подчистую; диковинных птиц и зверей легче везти из Марокко; сельское хозяйство на новых землях не способно прокормить поселенцев; враждебные племена вырезают колонистов. Еще не открыты города майя и ацтеков, Америка для испанцев – скрытый в земле алмаз. Мысли и надежды кастильцев обращены на запад, к Японии, Китаю, Индии. Пролив надобен испанцам как дверь в комнату с сокровищами. В 1512 году король издал указ о «защите еще не найденного пролива». Поэтому испанцы захватывают подплывающие к американскому побережью португальские суда; сидит в тюрьме Фроиш, но ему повезло, о нем знает Лижбоа и помнит Мануэл. Другие соперники кастильцев исчезают бесследно.

Кому нужнее пролив? Испанцам! Они готовы заплатить любую сумму денег, снарядить флотилию, завербовать солдат для охраны. Для кого Мануэл пошлет Магеллана открывать пролив? Для испанцев! Они не позволят хозяйничать в своих землях. Португальцы чувствуют себя неуверенно даже в Бразилии. Земли вокруг нее с трех сторон принадлежат испанской короне. А ведь пролив должен лежать севернее или южнее Бразилии, в сфере влияния Испании. Армия Мануэла не сохранит его за Португалией.

Зачем королю маленькой страны дарить пролив сильным соперникам, лишать себя монополии на торговлю с Востоком, терять прибыли? Что даст Португалии короткий путь в Индию? Увеличение доходов на 12–15 %. Однако, война из-за пролива приведет к краху государственной казны. Что перетянет на весах: сверхприбыль или опасение лишиться всего, чего добилось целое поколение купцов и мореходов?

Потомки упрекнут Мануэла в нерасчетливости, нерешительности, боязни потратить деньги на рискованное мероприятие. Они ошибутся, будут неправы на протяжении столетий. Здесь не повторилась судьба Колумба, вынужденного странствовать по королевским дворам в поисках богатого монарха. Риск найти пролив и сразу отдать его испанцам был выше опасения потерять затраченные на экспедицию деньги. Мануэл старался «задержать» открытие пролива. Двадцать пять лет походов испанцев не повлияли на экономическое положение Португалии. Бог даст, еще столько же сохранятся привилегии страны. Пусть Магеллан ждет, король не скажет ему ни да ни нет.

У капитана есть карта с проливом, но кто поверит ему, если предложит услуги иному королю? Подобные портуланы ходят по рукам в портовых городах. Магеллана не знают, о нем не говорят. Матросы в тавернах ставят Гомеса выше него. Пусть ветеран подождет, женится, успокоится, пока что-нибудь не изменится на морях, не появится необходимость поиска иного пути в Индию.

Мануэл напрасно считал Магеллана заурядным офицером. Фернандо почувствовал нежелание короля снаряжать экспедицию. Монарх не учел, что двоюродный брат капитана, Альваро де Мескита, состоял на службе в Испании, предлагал кузену последовать его примеру. Магеллану приходят письма от начальника (алькальда) севильского арсенала Диеги Барбосы, кавалера ордена Сант-Яго, в прошлом капитана южных морей. Четырнадцать лет назад Барбоса с семьей покинул Португалию, получил испанское гражданство и не жалеет об этом. Он зовет к себе дальнего родственника, чей герб украсит двери дома, ведь у алькальда подросла красавица дочь. Но король не знает об этом, король спокоен.

* * *

Потухли рождественские свечи, свежий ветер развеял аромат ладана, наступил 1517 год. В конце января закончился сезон дождей, небо над столицей прояснилось. Загрохотали телеги по настилу набережной, встрепенулись дремавшие в ненастье корабли, расцвела гавань яркими вымпелами. Заскрипели мачты, зазвенели якорные цепи, разлилась по воздуху беззлобная матросская брань, ожили палубы. Вышли в море рыбачьи баркасы, каравеллы готовились в дальние плавания. Слышался стук топоров, ритмичные вздохи пил, пахло соломой, дегтем, смолистым деревом, краской. Плотники меняли подгнившие доски. В заляпанных варом толстых дерюжных штанах ползали на четвереньках конопатчики. Суда на катках вытаскивали на берег, скребли обросшие травой и ракушками корпуса, простукивали молотками обшивку, искали повреждения червем. Пришедшие в негодность корабли продавали на слом. Горожане неохотно покупали на дрова обветшалые корпуса. Лодки оттаскивали развалившихся ветеранов от причала на край гавани, сжигали вместе с ненавистными древоточцами и полчищами крыс.

Очнувшаяся от зимнего оцепенения канцелярия готовила капитанам документы, писала инструкции, приказы. Окруженный секретарями и чиновниками, граф де Огильи раздавал сотни тысяч мораведи на приобретение продовольствия, починку снаряжения, закупку дешевых товаров для туземного населения. В Тезорариуме рисовальщики корпели над картами. Мощные стены загудели от топота сапог, запах краски смешался с запахом пота и дешевого одеколона. В тиши залов раздавались приветствия, взрывы хохота, перебранка, шумные споры. Все пришло в движение. Застучали дверцы шкафов, заскрипели петли, разбежались по глубоким норам мыши, единственные зимние почитатели географических наук. Главный смотритель не успевал встречать посетителей, пожимать руки знакомым, объяснять, почему карты не готовы к указанному сроку или наспех сделано оформление.

С каждым днем солнце выше поднималось над Лиссабоном, сильнее согревало просохшую землю. Во дворцах и на улицах появилась зеленая трава, расцвели равнины вокруг города. Набухли почки, расправились листья на деревьях. Запели птицы, голуби надули зобы, распустили крылья, заворковали под окнами.

Магеллан еженедельно заходил во дворец, ждал ответа. Король забыл о нем. Корабли уплывали из Белемской гавани, уносили в море засидевшихся в безделье мужчин. В соборе торжественно освящали знамена, благословляли дворян и оборванцев на ратные подвиги, осеняли золотым крестом, кропили святою водою. Благодать сходила на воинов христовых, отправлявшихся резать и насиловать африканских дикарей, калькуттских и малаккских мусульман. На площадях вывешивали воззвания о вербовке добровольцев в разведывательные, торговые, карательные экспедиции. Только для Магеллана не нашлось работы, а медлить было нельзя, так как никто не знал, какие каравеллы снаряжают испанцы в Кадосе и Севилье, не поплывут ли на поиски легендарного пролива?

Закончилась пора разговоров и мечтаний, теперь у Фернандо есть точная карта, подтвержденная другими источниками. Фалейра измерил протяженность Южного моря с площадью скрытых американским континентом неоткрытых земель. Дни ожиданий, бесцельно потерянные, вычеркнутые из жизни, усугубляют сомнения и раздражение. Магеллан убеждается, что монарх не хочет отправить его в экспедицию, повысить пенсию, дать следующий придворный чин.

Фернандо не останется на предпоследней ступеньке дворцовой иерархии. В любом порту он получит жалованье, равное унизительной пенсии. Капитан владеет тайной, попытается рискнуть жизнью, ибо для моряка нет ничего дороже звания адмирала и собственного имени на карте. Если Мануэл отказывается от услуг Магеллана, это не значит, будто молодой офицер не нужен соседям. Веспуччи и Кабото выбирали хозяев, почему бы Магеллану после тринадцатилетней службы не сменить сюзерена? Пора бросить пустые надежды, уехать в Севилью. Трудно решиться на это? Ничуть!

Рыцарская этика требовала добросовестного служения сеньору, вплоть до полного подавления собственных интересов во имя данного слова, о чем свидетельствуют баллады испанского и португальского эпосов времен борьбы с маврами. В ответ господин был обязан защищать интересы вассала. Если сеньор злоупотреблял своим положением, не выполнял обещаний, рыцарь имел право найти нового хозяина, хотя бы даже заклятого врага прежнего. С точки зрения рыцарской морали, Мануэл оказался плохим господином, бросившим вассала в трудную минуту, в период ранения, дал оскорбительную для офицера пенсию в размере жалования дворцового лакея. Король не пожелал возвысить Магеллана над молодыми придворными, воздать по заслугам. Следовательно, Мануэл порвал соглашение, сделал капитана свободным.

В душе человека понятие родины связано с домом и членами семьи. Фернандо не имел ни того, ни другого, ему нечего было терять. В рыцарском кодексе отсутствовало понятие родины. Идеология республиканского Рима умерла полторы тысячи лет назад, а просветители появятся через двести лет. О долге гражданина вспомнило итальянское Возрождение, но для него родина заключалась в пределах городских стен. Магеллан не переживал душевной драмы, связанной с переменой гражданства, и не был в глазах современников предателем или дезертиром. Это напишут историки XX столетия, наделившие рыцаря чувствами и представлениями человека конца второго тысячелетия.

В одно прекрасное солнечное утро или в дождливый вечер начала осени, вернувшийся из канцелярии после очередного отказа в просьбе свидания с королем, Магеллан решил последовать советам друзей, уехать в Испанию.

Биографы говорят, будто Фернандо получил на это позволение в прошлом году во время встречи с королем, но не могут объяснить, почему Мануэл позволил ему пользоваться секретным архивом и добросовестно выплачивал пособие. Ответ простой: не было разрешения, и не могло быть подобного разговора, иначе бы капитан лишился покровительства.

Начались сборы в дорогу. Фернандо распродал заморские диковинки. Он отправлялся погостить и полечиться к родственникам в Севилью. Вернуться в ближайшие месяцы не обещал, но и задерживаться не хотел. Об истинной причине поездки знал лишь Фалейра. Между ними существовала договоренность, что в случае положительного исхода переговоров с испанцами, астролог приедет в Андалусию, а пока не следовало обострять отношения с португальской администрацией. Компаньоны надеялись получить у Мануэла деньги и корабли.

20 октября 1517 года Магеллан прибыл в Севилью.

Глава Χ

В доме алькальда

Грянул полуденный гром над севильской крепостью, прокатился эхом над городом. Сизый дымок развеялся у шестифунтовой пушки. Фернандо вздрогнул, в мутных осенних водах Гвадалквивира исчезли волосы юной красавицы. «Что за наваждение?» – подумал офицер, поднял голову и зажмурился от ослепительно яркого солнца да нестерпимо чистой голубизны испанского неба. «Бе-а-трис…» – послышался шелест камешков, спешивших вдогонку убегающей волне. Перед глазами поплыли оранжевые пятна с желто-красными дугами, слились в теплом блаженном хаосе, из которого выпрыгнули два темных глаза с мягкими ресницами. Фернандо улыбнулся. Он стоял и не открывал глаз, подставив лицо белому солнцу, прожигавшему лучами веки, спалившему девичьи глаза, нагнавшему радужную рябь. Фернандо хотел сохранить лицо прелестницы, но оно таяло, ускользало. На смену пришли размытые полосы, словно дождь слизывал пылинки с неровного стекла. В памяти зазвенел насмешливый голос, капитан вспомнил романсеро, которое она читала брату:

Эта дама так прекрасна!

Глянешь – душу ей отдашь.

Перламутровые брови,

Две миндалины – глаза,

Нос прямой, ланиты – розы,

Золотые волоса.

Ее губы очень круглы,

Ее зубы – жемчуга,

Ее груди – два граната,

Шея стройная строга.

И, подобно кипарису,

Стан ее высок и прям.

Золотые пятна образовали шею, плечи, руки… Магеллан глубоко вздохнул, вообразил запах ткани, духов, тела… Зарылся носом в корсаж… Ему ужасно захотелось поцеловать «два граната», выступавшие из-под шелковой оборки. Видение исчезло. Возникла переливавшаяся светом холмистая равнина. Она вздымалась волнами, темнела.

Ведь женское слово – ветер,

А сердце – морская пучина.

Волна не имеет формы,

А женщина – твердого слова.

Стало грустно. «Зачем она прочитала это?» – подумал Фернандо и открыл глаза. На мерцающей сталью поверхности воды вспыхивали искорками отражения солнца. Ветер щекотал обиженное лицо бородатого мужчины.

Осталась ни с чем невеста,

Фата на ней ни при чем:

Надевший чужое – ходит

В конце концов голышом.

«Нет ли у нее молодого избранника?» – опечалился офицер. Звездочки на воде исчезли, камешки ядовито зашипели. «Старый, больной… – вспомнил он о себе. – Не могу пройти прямо по улице, спотыкаюсь на каждом шагу. Лицо грубое, обветренное, морщинистое, губы толстые… – Фернандо присел на камень, посмотрел на свое отражение в луже. – Лоб большой, волосы седеют… На Сида и красавца дона Родриго не похож. Зачем Беатрис вечерами читает о них?»

Это все случилось в мае,

Когда дни уже теплы,

Когда жаворонки свищут,

Отвечают соловьи.

И когда сердца влюбленных

Опаляет жар любви.

Только я сижу, несчастный,

За решеткою тюрьмы.

Дня я светлого не знаю

И ночной не знаю тьмы,

Только птичка мне вещает

Появление зари.

Слова вспоминались не сразу, не укладывались в строчки. Фернандо расставлял их по порядку, как солдат перед атакой, хотел постичь сокровенный смысл. В другой момент он бы не позволил себе заниматься бессмысленной работой, но никто не мешал предаваться обольстительным грезам, мечтать и надеяться, будто девушка сообщила ему нечто важное. Было приятно думать о ней, слышать высокий взволнованный голос. Плохое настроение улетело за ветром вдогонку. В лужице отразилось мужественное, чуть простоватое лицо. Белые ниточки в волосах переплелись с густыми смоляными локонами. Вдруг подумалось, что легендарный Сид выглядел не лучше; что он, Фернандо, еще не старый, если не чувствует усталости, ощущает таившуюся годами потребность любить. «Бе-а-трис…» – растягивая звуки, словно глотая сладкие кусочки, произнес офицер хрипловатым голосом, ласково улыбаясь отражению в тинной луже. Он хотел повторить желанное имя, но в соборе загудел колокол. Магеллан очнулся ото сна, недовольно посмотрел на город, однако решил, будто это доброе предзнаменование, коль Господь посылает благовест, повеселел и уверенной походкой заковылял по камням к крепости.

* * *

Севилья – двухтысячелетний город, основанный иберами на левом берегу реки, строился финикийцами и греками, в III веке сдался римлянам и вестготам, в VII – арабам и пять столетий находился под властью полумесяца. Вечнозеленые леса, поля, благодатный климат Андалусии испокон веков привлекали завоевателей. Город поглотил орды захватчиков, перемешал культуру, религиозные верования. На месте языческих храмов, украшенных статуями римских императоров, возникли христианские базилики. Вместо жриц богини любви, занимавшихся во славу Венеры в низких пристройках проституцией, пришли фанатичные монахи, разбившие художественные сокровища, сжегшие латинские книги, устроившие кровавые бойни на улицах. Распространив благодать на подвластное население, святые отцы под натиском мусульман бежали на север. В городе взметнулась в небо на девяносто семь метров мечеть, поднявшая к Пророку новых властителей. После изгнания мавров в Африку, испанцы крестили ее, превратили в колокольню Ла-Хиральда, а затем силами трех поколений в XV столетии пристроили к ней квадратный собор, украшенный колоннами с остроконечными башенками. Получился помпезный ансамбль, сочетавший наследие двух культур, слитых на земле Андалусии.

Открытие Нового Света, завоевание островов в Карибском море, походы на континент превратили Севилью в крупнейший порт Европы. Город заново отстраивался. Леса покрыли собор. Архитектор Хиль де Онтаньон возводил над старинными стенами купол, напоминавший географические глобусы, вошедшие в моду после плавания Христофора Колумба. В огромном пятинефном интерьере собора тридцать пять лет мастера трудились над созданием грандиозного ретабло (иконостаса), украшенного золоченой деревянной резьбой, фигурной и орнаментальной скульптурой на площади свыше трехсот квадратных метров. Витражисты спаивали для окон свинцовые оплетья разноцветных стекол.

Возведенный маврами в конце XII века мощный замок Алькосар перестраивался во дворец посреди города. Разбросанные в старой части Севильи готические церкви поражали изысканностью порталов и апсид. Их внутреннее убранство усиливало впечатление богатства, пышности, торжественности испанского католицизма. К западу и юго-востоку от Старого города возникли новые кварталы. На правом берегу реки, в предместье Триана (императора Траяна), теснились домики ремесленников и бедноты, переговаривались колокольным звоном монастыри Ла-Картуха и Санта-Анна. У пристани вырос арсенал, вмещавший троекратно возросшее количество сухопутного и морского снаряжения. Для управления заокеанской торговлей создана Касса де ла Контрасьон (Торговая палата)[4], своеобразное подобие лиссабонского Тезорариума. В отличие от португальского хранилища, она организовывала и финансировала снаряжения экспедиций. Здесь заключались соглашения с иностранными купцами, нанимались капитаны судов, решались спорные вопросы, выдавались патенты для плавания к американским берегам, собирались маклеры, представители торговых домов, мелкие посредники, королевские чиновники. Все приплывавшие в город суда и выходившие из него, регистрировались в Торговой палате, даже если снаряжались без помощи администрации. Послужившая прообразом европейских морских ведомств, Касса де ла Контрасьон пользовалась правом определения целесообразности походов.

* * *

Магеллан поднялся от реки к собору, вскинул голову, полюбовался мавританской отделкой прямых стен Ла-Хиральды, квадратиками каменной резьбы, стрельчатыми нишами окон. Стараясь не испачкаться в грудах строительного материала, обогнул собор с южной стороны, углубился в лабиринт узких извилистых улочек. Второй месяц он гуляет по тесным проходам между глухими фасадами и заборами домов, сложенных из обожженных кирпичей, песчаника, тесаного гранита, каменных валунов. Улицы причудливо вьются между белеными стенами, нередко заканчиваются неожиданным тупиком. Капитану потребовалось много времени, чтобы научиться безошибочно находить дорогу от пристани до дома Диего Барбосы, где ему предоставили комнату.

Двухэтажный домик алькальда стоял в центре Старого города. На первом этаже, словно ворота крепости, на улицу выходила массивная кованая дверь, запираемая на стальные засовы. Над ней располагался ряд окон с двумя балкончиками, огороженных железной решеткой с литыми чугунными набалдашниками в форме остроконечных листьев. В глубине постройки скрывался уютный дворик. В расставленных вдоль галереи кадках росли розовые кусты, веточки тиса, самшита. В центре выложенного каменными плитами патио на высокой клумбе, обнесенной красным кирпичом, зеленели кустики картофеля с невзрачными цветочками.

Вокруг американского дива благоухали беленькие звездочки алисиума, длинные желтоватые табачки, теплыми вечерами сводившие с ума постояльца. В запахе цветов скрывалась томная страсть, разливавшаяся по уголкам патио. Внутренние стены дворика, облицованные снизу полихромными изразцами «асулехо», превращали его в сказочный сад с диковинными птицами и растениями. На уровне второго этажа нависала крытая галерея на деревянных столбах, в верхней части украшенных резьбой. На галерею выходили двери комнат.

На первом этаже, помимо зала с ровными белеными стенами и коричневым наборным потолком, располагались служебные помещения: кухня с печью, где готовили еду, грели воду для хозяйственных нужд, парили белье, сушили фрукты, настаивали лекарственные травы; оружейная – чуланчик с развешанными по стенам мечами, копьями, луками, тяжелыми тренировочными доспехами, ржавыми латами, пыльными перьями, порванной кольчугой; амбар с дровами, лопатами, метлами, скребками, ведрами, необходимыми для ухода за двором; птичник с курами, цесарками, павлином, подметавшим драгоценным хвостом квадратные плиты патио, норовившим залезть на клумбу и мерзко, пронзительно кричавшим. В особом хранилище за висячим замком, в форме головы свирепой Горгоны со змеями вместо волос, лежали песочные часы, компасы, квадранты, корабельные фонари, склянки с медикаментами, карты, дневники, прочие морские вещи. Там в окружении навигационных приборов сын алькальда написал книгу, прославившую его в Испании.

На стук Магеллана вышел радостно улыбавшийся Энрике в куртке, обсыпанной гусиными перьями. Он принял плащ с портупеей хозяина и доверительно сообщил:

– Вечером вас угостят вкусной жареной птицей.

Фернандо посмотрел на расчесанные черные волосы слуги, на чистую белую рубашку, на аккуратно подстриженные ногти и подумал, что с рабом происходит что-то странное. Недаром Энрике зачастил на кухню, хотя не страдал обжорством.

– Сеньорита дома? – спросил капитан.

– У себя в комнате, – кивнул малаец. – Играла на трубах.

– На органе, – поправил офицер.

– Сейчас вышивает. Взяла раму с холстом, колет ее иголкой, говорит, будто вырастут цветы.

– Как ты попал к ней?

– Позвала, расспрашивала о вас.

– О чем?

– Как мы воевали в Африке.

– Тебе нравится сеньорита?

– Очень. Она подарила мне пять монет.

– За что?

– Я качал воздух в трубы – с гордостью ответил слуга.

– Недурно. Так, как мы с тобой воевали в Африке? Что ты поведал?

– Она интересовалась вашим ранением, обещала приготовить отвар из листьев валерианы. Сеньорита поила брата настоем после кораблекрушения.

– Я приму лекарство, хотя дон Педро изрядно напичкал меня микстурами. О чем она спрашивала?

– Есть у вас женщина в Португалии или нет? Я сказал, наша Сабина самая толстая и красивая!

– Дурак!

– Хозяин учил – обманывать нельзя. Бог Христос не пустит домой.

– Ладно, праведник… Как потратишь деньги?

– Энрике купит перья и пришьет на куртку, – радостно признался малаец.

– Прекрасная идея, отложи ее до Малакки.

– Хозяин запрещает покупать перья? – расстроился Энрике.

– Купи, но не ходи в перьях по городу.

– Я подожду, – утешился слуга. – Белиса позвала щипать гуся, хозяин пустит меня на кухню?

– Иди, да смотри, чтобы не жаловались на тебя! – погрозил Фернандо.

Магеллан придирчиво осмотрелся в зеркале, причесал костяным гребешком волосы, распушил бороду, ослабил воротничок сорочки, выставил напоказ краешек волосатой груди, отчего, как ему казалось, выглядел моложе. Стряхнул с башмаков рыжую пыль и, вместо того, чтобы пойти к себе наверх, направился в гостиную, надеясь дождаться случайной встречи с Беатрис.

Он миновал темный коридор, вошел в залитый солнцем зал. Через раскрытую стеклянную дверь во внутренний дворик, косые лучи проникали в комнату, упирались в ровные черные и белые квадратики мраморного пола. Словно шахматный офицер, Фернандо ступил на черное поле и, стараясь не наступать на белые плитки, заскользил зигзагами к камину, где стояло старое кресло. Квадратики были маленькими, отчего приходилось приподниматься на цыпочки и балансировать руками, чтобы не сбиться с пути. Увлекшийся игрой, капитан замычал матросскую песню, чертыхаясь с досады, когда оступался, «сжигал» ногу. Не успел он замысловато придвинуться к камину и плюхнуться в кресло, как услышал за спиной сдавленный смешок. Он обернулся и обомлел. В углу на сундуке, в котором хранились скатерти для семейных обедов, сидела Беатрис. Девушка уткнула лицо в ладошки, пыталась подавить смех, но ей не удавалось. Пяльцы с нитками лежали рядом. Фернандо замер посреди комнаты, как нашкодивший мальчишка. Ему ужасно захотелось исчезнуть из залы, сбежать из Севильи, а она нагибалась ниже к коленям, краснела от смеха и смущения, будто он поймал ее за чем-то предосудительным. Успокоившись, Беатрис виновато спросила:

– Сеньор капитан любит играть в шахматы?

– Да, – выпалил Фернандо.

– Часто вы так играете? – она опять засмеялась.

– Бывает… – неопределенно ответил он. – Там… – и помахал рукой в сторону патио.

– Там все плиты одинаковы, – лукаво заметила она.

– С вашим отцом, – поправился Фернандо.

– И он прыгает? – удивилась она.

– Вы смеетесь надо мной, – обиделся Магеллан.

«И-я!»– послышался со двора крик павлина, штурмовавшего клумбу.

– Кыш, Пипо! – вскочила на ноги Беатрис— Кыш, пошел!

В воздухе мелькнуло розовое атласное платье, желтые туфельки звонко застучали по полу. Девушка обдала Магеллана запахом жасмина, выскочила в патио.

«И-я!» – кричал Пипо, стараясь ущипнуть ее за руку. Фернандо мужественно прикрыл Беатрис обнаженной грудью. Вдвоем они отогнали павлина от цветов. Пипо обиженно раскрыл облезлый хвост, опустил голову и по-гусиному злобно зашипел. Затем гордо выпрямился, важно отошел к кормушке с зерном.

– Вашему слуге очень нравится Пипин хвост, – засмеялась девушка. – Энрике боится птицу, считает священной, разговаривает с ней. Белиса жаловалась, будто малаец таскает с кухни павлину лакомые кусочки. Неужели дикари так сильно любят перья?

– На островах перья используют в качестве денег и для украшений, – пояснил Фернандо. – Вплетают в тесемочки десятки, сотни тысяч перышек райской птицы, делают связки до десяти метров длиной, а короткие – в праздники носят на шее.

– Это красиво, – согласилась Беатрис— Брат рассказывал, как индейцы украшают перьями лодки. Вы видели туземные корабли?

– Приходилось. Но такие лодки, хотя они и большие, кораблями не назовешь.

– Почему? – заинтересовалась девушка.

Она слегка наклонилась над клумбой, поправила примятые павлином цветы. Глубокий вырез обнажил полную грудь. Аромат белоснежных цветов поднимался над землей. Фернандо с трудом отвел глаза в сторону и, защищаясь от нахлынувшей страсти, застегнул шнуровку на груди. Сдерживая неровное дыхание и стараясь не показывать волнения, глуховатым голосом принялся рассказывать о Молуккских островах:

– Туземцы подыскивают дерево с толстым ровным стволом. Мужчины рассаживаются вокруг него, колдун начинает магический обряд. Он постукивает по стволу топором, изгоняет злых духов, проверяет, нет ли гнили и трещин, бросает рисовые зерна, поливает землю пальмовым вином, танцует, поет, произносит заклинания. Убедившись, что духи покинули дерево, получив от него согласие, туземцы медленно рубят ствол, совершают ритуальные действия. Так проходит день до заката солнца.

Беатрис сорвала цветок, сунула нос в фарфоровую чашечку лепестков. Красно-коричневая пыльца замазала ей лицо, но девушка не заметила. Магеллану сделалось весело и легко.

– На следующий день у поваленного дерева обрубают ветки, с помощью катков и веревок перетаскивают ствол в деревню, каждые сто метров устраивают жертвоприношения. На берегу мастера выжигают и долбят ствол в течение месяца, пока не получится легкая вместительная лодка, способная выдержать свыше сорока человек. К корпусу пришивают в два ряда доски для бортов, замазывают смолой дырочки. Иногда из циновок устанавливают похожий на клешню рака треугольный парус, острым концом обращенный к днищу. К одной стороне лодки крепят на шестах дополнительный поплавок-балансир, устраивают между шестами помост для продуктов и снаряжения. Такие двадцатиметровые лодки обгоняют каравеллы, не боятся волн. Туземцы украшают суденышки резьбой, перламутром, раковинами, разноцветными камешками. К носу привязывают божка в гирляндах из цветов и перьев.

– Теперь понятно, почему Энрике любит красивые перья, – сказала Беатрис, разглядывая павлина.

– Он мечтает не только о перьях, – добавил Фернандо, – ему хочется ходить голым, чтобы все видели великолепную татуировку.

– Татуировку? – переспросила девушка. – Дуарте рассказывал о восточном обычае. Это болезненная операция?

– Довольно неприятная, но в последние годы португальские моряки подражают малайцам.

– Неужели святая инквизиция терпит дьявольские символы? – удивилась Беатрис.

– После крещения водой орнамент теряет магическую силу, становится простым украшением.

– Я слышала от францисканцев, будто даже после крещения туземцы остаются людоедами.

– На большинстве островов каннибализм – обычное явление. Виной тому языческая вера и скудная животная пища. У туземцев есть лишь свиньи и куры, да и то не везде. Некоторые племена варят мясо собак в соленой воде. Оно хорошо помогает при грудном воспалении и скорбуте (цинге).

– Энрике ел пленных? – испугалась девушка.

– Да… – не сразу ответил Фернандо, – и мне предлагал.

– И вы? – в отчаянии воскликнула Беатрис.

– Нет, нет, – поспешил успокоить Магеллан. – Когда в Африке у меня начался скорбут, Энрике принес печень и уговаривал съесть сырой. Я отказался, но другие больные ели. Жажда жизни сильнее отвращения.

– Они умерли?

– Наоборот, скоро опухоль прошла, встали на ноги.

– Ужасно! В нашем доме живет людоед!

– Дикари не нападают на людей, чтобы полакомиться мясом. На материке они забывают свои обычаи. Энрике знает, что самый сильный Бог на земле покарает его за это смертью.

Пипо отошел от кормушки, раскрыл веером хвост, вытянул шею в сторону ненавистного Магеллана, заклокотал, постукивая клювом. Беатрис кинула птице цветок. Павлин сильно ударил его клювом и отбросил, посчитав несъедобным. В доме раздался стук дверей, послышались звуки шагов. Кто-то шел через зал к выходу в патио. Пипо заволновался, величественно развернулся, как корабль с надутыми парусами, сложил перья хвоста и удалился в курятник.

* * *

В дверях появился Диего Барбоса. Его седые коротко стриженые волосы торчали в разные стороны, серебристая борода волнами спускалась на грудь. Невысокого роста, худой, но еще крепкий алькальд походил на боевого петушка с задранной головой и медлительной походкой. Он слегка приподнимал колени, будто шествовал по площади перед арсеналом. Уперев левую руку в бок и широко размахивая правой, сеньор Барбоса приблизился к дочери, подозрительно оглядел легкое платье, покачал головой.

Нежное личико Беатрис сделалось пунцовым. Она закрылась ладошками, поспешно отвернулась от Фернандо, выбежала из патио.

– Ох, молодость! – вздохнул алькальд. – Бесстыдница, все бы наряжалась!

– У вас прекрасная дочь, – успокоил Фернандо. – Красавица!

– Видная девчонка! – согласился отец. – Замуж пора, пока женихи сватаются.

– Много их? – насторожился Магеллан.

– Хватает, – внешне безразлично промолвил алькальд. – Приданого в деньгах за ней на полмиллиона мораведи, – похвастался старик. – Беатрис и два сына у меня, больше никого. Кому передам наследство?

Старший Дуарте – вечно в походах. Жизнь моряка – паутинка на солнце. Когда я в молодости плавал, то ничего не боялся, а за него сердце болит. Иной раз думаешь, лучше бы сам пошел, но мужчину дома не удержать. Младший Хайме воспитывается в монастыре, готовится стать священником. Пойдемте в тень, мне надо с вами поговорить!

Старик взял офицера за руку провел под навес галереи к скамейке у кадки с розовым кустом. Алые цветы на колючих ножках высовывались из зеленой гущи листвы. На зернистых гранитных плитах перышками райской птицы лежали нежные лепестки. Веяло легким ароматом розового масла, пахло влажной землей, дубовыми досками. Алькальд усадил Магеллана на скамейку, привычно уткнул руку в бедро, опустил глаза в пол, зашагал взад и вперед.

– Сегодня я беседовал с фактором (управляющим) Индийской палаты Хуаном де Арандой, – не глядя на Магеллана, начал Барбоса. – Первый раз мы встречались три недели назад по поводу вашего намерения найти проход через материк, достигнуть Азии западным путем. Он выслушал меня без интереса, а сегодня зашел в арсенал и как бы случайно заметил, что получил из Лиссабона от Христофора де Ορο хороший отзыв о вас. Вы знакомы с коммерсантом?

– Нет, но контору фламандца знают все капитаны. Он имеет обширные связи с европейскими банковскими домами, заключает торговые сделки с Вельзерами, Фуггерами, венецианцами, англичанами, французами.

– Дону Хуану не хватило моей рекомендации, он сделал запрос в Португалию, – продолжил Барбоса. – Банкир дал вам прекрасную аттестацию. Фактор желает встретиться с нами. Сеньор Аранда высказывает некоторые сомнения относительно положительного ответа Совета на ваше предложение. Дело в том, что секретные карты устарели.

– Устарели? – опешил Магеллан.

– Он сообщил мне об экспедиции Хуана де Солиса. Вы слышали о ней?

– Нет, – растерялся Фернандо. – Неужели меня опередили?

– Возможно. – Алькальд перетоптал лепестки, остановился перед скамейкой и, чеканя слова, начал рассказывать: – В начале октября 1515 года король Фердинанд послал Солиса с тремя кораблями в Бразилию. У тридцать пятого градуса южной широты он достиг Пресного моря, обогнул мыс, прошел на запад по проливу, высадился на берег и погиб в стычке с индейцами. Это произошло в феврале прошлого года. Кормчие не отважились без капитана плыть дальше и через полгода вернулись в Испанию. Как видите, подтвердились слова Жуана Лижбоа о существовании прохода через материк. Теперь он не является секретом для Испании и Португалии.

– Найти пролив – половина дела, – возразил Магеллан. – Нужно пересечь Южное море, проложить дорогу к островам Пряностей.

– Дело сделано наполовину, – согласился Барбоса. – Однако ваша затея упала в цене. Чтобы заинтересовать Индийскую палату, надо обратить внимание членов комиссии на экономическую сторону предприятия, на возможность привезти в страну в короткий срок крупную партию пряностей, на завоевание земель, пока они не попали под власть Португалии. Это должно быть коммерческим и политическим предприятием! В городе есть представительства европейских государств. Если Индийская палата не поддержит предложение, можно обратиться в частном порядке к иностранным и местным банкирам. Они дадут корабли поменьше, снаряжение – похуже, укомплектуют команды всяким сбродом, но и у Колумба плыли уголовники!

– Дали бы суда, а экипажи наберем… – заверил Фернандо. – Надо начать переговоры с торговыми конторами.

– Банкиры не знают вас, не захотят иметь дело с беглецом, а Хуан де Аранда и Христофор де Ορο с одинаковым успехом возвысят или утопят конкурента.

– Что вы предлагаете?

– Подождать. Заведете знакомства, появятся связи, покровители. Фактор почувствует, будто и без Индийской палаты мы организуем предприятие.

Глава XI

Объяснение в любви

Через неделю вернулся из плавания Дуарте, не в отца рослый темноволосый кормчий лет тридцати. Дом наполнился шумом, криком, суматохой. Женская прислуга похорошела, расцвела алыми, голубыми, желтыми лентами, словно расцвеченные вымпелами каравеллы. Белоснежными парусами передники обтянули женские груди и бедра. Дуарте не упускал случая проверить крепость вздувшейся парусины, ущипнуть молодку за бока, шлепнуть сестру по ягодицам. В воздухе слышались вздохи, перешептывания, матросский хохот. Хрустели в темных углах женские косточки, ругался для порядка старый Барбоса, и всем стало весело, все ждали особенного. В сумерках нестерпимо томно благоухали цветы, мерцали чистые звезды, страсть затаилась в патио. Энрике напевал тягучую восточную мелодию. Бряцали струны в руках Дуарте, Фернандо вздрагивал, ревниво высматривал под окнами соперников.

После шумных праздничных ужинов, затягивавшихся за полночь, с невероятными рассказами о приключениях, выпавших на долю мужественного рыцаря Барбосы-младшего, на которые собирались все жители дома, Беатрис заставляла мужчин слушать сказания о Сиде, французском короле Артуре, рыцарях Круглого стола. Больше всего девушке нравились романсеро о несчастных влюбленных:

Пусть мне горько и больно,

Не прошу ни о чем,

Нахожу упоенье

Я в страданье самом,

– читала она срывающимся от волнения голосом. За спиной госпожи вздыхали служанки. —

Я, любовью сраженный,

Только ею живу

Безответно влюбленный,

Сладким сном наяву

Я взаимность зову.

Обескровленный страстью,

Открываю путь к счастью

И в несчастье моем

Нахожу упоенье

Я в страданье самом.

Дуарте не выдерживал томленья, исчезал в коридоре с пассией. В тишине между слов раздавались поцелуи, шелест юбки.

Бланка Флор в тот час недобрый

Мертвым сыном разрешилась,

– прислушиваясь к звукам, назидательно читала Беатрис. Служанки осуждающе качали головами, с завистью поглядывали в чернеющую пустоту. —

Скинутого в час недобрый

Бланка Флор в котле сварила,

Чтобы покормить с дороги

В дом вошедшего Туркильо.

«Чем меня ты угостила,

чем, скажи, я отобедал?»—

Собственной вкусил ты плоти,

Потрохов своих отведал».

Фернандо крестился, ощущал во рту вкус сладковатого человеческого мяса, прижимал к груди янтарный амулет, беззвучно шевелил губами, повторял любовное заклятие. Под влиянием магической силы солнечного камня, Беатрис украдкой бросала тревожные взгляды на офицера. Отец громко вздыхал, бранился. Рыцарь Барбоса-младший побеждал в темноте дьявола, довольный возвращался к столу.

По требованию алькальда от лирики переходили к религиозно-героическому эпосу. В вязкой ароматной ночи к дому подкрадывались мавры. Почерневшее во тьме зеленое знамя ислама пиратским флагом повисло на древке. Сверкали кривые сабли, горели огнями рубиновые россыпи ножен ятаганов, опускались белые тучи на головы неверных.

Абдеррамен в сильном гневе

Созывает пеших, конных,

Собирает войско мавров,

До зубов вооруженных.

Во главе свирепых полчищ

Он в Кастилию ворвался

И, творя в ней беззаконья,

Над народом издевался:

Если видел, что от веры

Не хотят отречься люди,

То мужчин казнил немедля,

Вырезал у женщин груди.

Праведный гнев поднимался вокруг. Мужчины расправляли плечи, готовились отомстить за поруганных женщин, сжимали кулаки, гордо поглядывали друг на друга. Служанки жались к столу, будто насильники ворвались в дом, искали их повсюду. К всеобщей радости, в Испании имелись смелые люди, способные изгнать мавров с полуострова.

Но вскочили христиане,

В бой отважно заспешили,

И тогда два кабальеро

В гущу врезались сраженья,

Красота коней их белых

Вызывала удивленье.

Вместе с войском христианским

Два отважных кабальеро

Гнали мавров и разили

Их направо и налево.

И от них бежали мавры,

Обезумев от испуга,

И толкали и топтали

Мавры яростно друг друга.

Романсеро о Фернане Гонсалесе заканчивалось шумным ликованием. Женщины благодарно смотрели на офицеров, видели в них спасителей Кастилии. Старый растрепанный хозяин, вечно ругавший и заставлявший их заниматься делами, представлялся поверженным Абдерраменом. Ненавистного «мавра» не слушали, как бы невзначай толкали локтями. Обиженный старик гнал детей прочь, велел служанкам убирать со стола. Разговоры продолжались на кухне и в комнате Беатрис. Дуарте рыскал по дому в поисках пропавшей искусительницы, мечтая сразиться с нею в постели.

Фернандо расхаживал по широким половицам второго этажа, подсчитывал хорошие и плохие приметы, жалел, что не захватил у дона Педро приворотных зелий. Наэлектризованный страстью заколдованный амулет лучше притягивал пылинки, чем сердце девушки. Когда луна над Севильей призрачно освещала предостерегающий от греха перст Божий – колокольню собора, и задремавшую серебристую воду Гвадалквивира; когда собачий лай сменялся тоской и жалобой гитар, Фернандо до боли ощущал одиночество. Хотелось иметь рядом женщину, положить ей на колени – нет, лучше на грудь, – голову, как делал в детстве ребенком, подходя к матери; почувствовать перебирающие волосы вздрагивающие пальцы; услышать легкое дыхание, ощутить аромат духов, – призывных, как запах цветов в патио; стать маленьким и слабым, ведь душа человеческая беззащитна, если снять с нее доспехи разума, освободить от возраста. Хочется быть нежным и ласковым, словно кошка. Постепенно мысли испортились. Вспомнились африканские невольницы, краснокожие малаккские женщины, лиссабонская Сабина.

* * *

Утром Фернандо проснулся поздно. Комья облаков низко ползли над городом. Ветер гонял пыль по улицам, кидал горсти песка в оконные стекла. Пришла дождливая пора. Заныла нога – признак ухудшения погоды. Вставать не хотелось. Фернандо перевернулся на спину, распрямил ногу, но боль не исчезла. Он лег на бок, растер ее легкими плавными движениями. Можно встать, подойти к двери, позвать Энрике. Раб ожидал где-нибудь неподалеку. Но нет. Сегодня начинался особый день, сегодня Фернандо решил просить алькальда отдать за него дочь замуж.

Проникавший в комнату из внутреннего дворика мрачный серый свет служил дурным предзнаменованием. Магеллан поглаживал колено и думал, не отложить ли серьезный разговор до следующего утра. Однако завтра в календаре стояло нечетное число, а сегодня день делился надвое, затем еще надвое, и получалась хорошая четверка, предсказывающая количество сыновей. Ночью закончилось полнолуние, на востоке взошли две яркие звезды, что явилось благоприятным знаком небес. Спрашивая у талисмана совета, Фернандо посмотрел на янтарную капельку с закованным в нее паучком. Желтая смолистая пуговка на золотой цепочке тепло поблескивала поверх небрежно брошенной на стул черной бархатной куртки. Янтарь скатился в складку одежды, не хотел разговаривать. В поисках добрых примет капитан огляделся вокруг. На столе, в светло-зеленой вазе из венецианского стекла с белыми тончайшими нитяными прожилками, завяли алые розы. Маленькие упругие изумрудные листья были свежи, но цветы пожухли, осыпались. Магеллану сделалось тоскливо. На широком подоконнике лежали дохлые мухи. Не слышалось пения птиц, воркования голубей. Тишина, смерть, тлен… Дождь застучал по рыжей черепичной крыше, окрасил ее в темно-бурый цвет, прибил пыль, умыл белые стены, напоил на клумбе цветы, побежал ручейками по гранитным плитам. «Вот еще одна хорошая примета, – подумал Фернандо. – К обеду выглянет солнце, просушит землю. Может, лучше сначала поговорить с Беатрис? Нет, пусть отец узнает мнение дочери, – решил он. – Вдруг девушка испугается, убежит, не захочет показываться на глаза? Если она сочтет меня старым, алькальд найдет способ вежливо отказать. Сделаю вид, будто ничего особенного не произошло».

Завтракали без хозяина, его срочно вызвали в арсенал. Заспанный Дуарте громко прихлебывал чай из китайской чашки с синим затейливым рисунком. Отдувался, причмокивал губами, сладко поглядывал на прислуживавшую в чистом переднике Марию. Вчера он заманил ее к себе, они шумно возились за стенкой.

Беатрис в глухом вишневом платье, с голубыми лентами в волосах сидела напротив брата, старалась не замечать его развязности по отношению к служанке. Девушка сосредоточенно глядела на вышитую цветами скатерть, отламывала от булки маленькие кусочки, обмакивала в мед и быстро проглатывала, будто торопилась выйти из-за стола. В последние дни она стеснялась смотреть в глаза Фернандо, разговаривать с ним.

Мария пошла на кухню за вареньем. Дуарте выскочил из-за стола, поспешил за ней, собираясь по дороге прижать к буфету, любовной цитаделью возвышавшемуся в соседней комнате. Послышался сдавленный смех, звук разбитого стекла. Беатрис вздрогнула, подняла глаза. Чуть миндалевидные, влажные, они горели страхом и тоской. У Магеллана защемило сердце.

– Беатрис, я стар и болен… – вдруг вырвалось совсем не то, что хотел сказать. – Мне тридцать семь лет. Кроме дворянского герба и пенсии у меня ничего нет, но ради вас я сделаю многое. Сегодня я намерен просить дона Диего отдать вас мне в жены. Вы согласны стать моей женой?

За буфетом взвизгнула Мария, видать, Дуарте переусердствовал. Беатрис посмотрела в коридор, откуда доносилась счастливая возня, недоверчиво взглянула на Фернандо.

– Что вы сказали? Вашей женой? – она потупилась.

Он заметил, как у нее покраснели уши. Девушка поставила локти на стол, спрятала лицо в ладонях, но не ушла из столовой. Мучаясь от неловкости, офицер шумно придвинул чашечку, вылил чай на тарелку, выпятил губы, подул.

– Простите меня. Мне не следовало говорить. Я понимаю… Я не буду просить отца, пусть все останется как прежде.

Блюдечко обжигало пальцы. Пар ударил в нос, заглушил тонкий аромат листьев.

– Я согласна, – не разжимая рук, промолвила девушка.

– Что? – не понял Фернандо.

Беатрис порывисто вскочила и выбежала из комнаты.

– Что вы ей сказали? – ворвался встревоженный Барбоса. – Она покраснела, как морковка. Вы обидели ее?

– Я предложил Беатрис выйти за меня замуж, – роняя блюдечко на стол и разбрызгивая чай, признался Фернандо.

– Вы? – удивился Дуарте.

– По-вашему, я слишком стар для нее?

– А она? – не ответил кормчий.

– Согласилась.

– Ай, да сестра! – засмеялся Барбоса. – Не зря вечерами читали книжки о любви, о страсти… Раньше брала в руки Библию, повторяла на коленях молитвы. После этого женщины чурались меня, ни одну не поймаешь… Отец не возразит, он вас уважает, – говорил Дуарте. – Приданого за ней много. Если с умом взяться за дело, можно начать сообща торговать. В Европе поднялась цена на бразильское дерево. Вы плавали в Новый Свет?

– Не приходилось.

– Ничего, не заблудимся.

– У меня другие планы.

– Какие? – заинтересовался кормчий.

– Разве отец не рассказывал вам?

– Я пропустил мимо ушей.

Мария, с растрепанными волосами, в съехавшем на бок переднике, принесла десерт, прибралась на столе. Дуарте не обратил на нее внимания. Обиженная служанка надулась, забрала варенье и ушла на кухню. Мужчины долго сидели в столовой, а когда вернулся алькальд, сговорились плыть к Южному морю.

В тот же день объявили помолвку. Вечером устроили торжественный ужин. Вмиг повзрослевшая и похорошевшая Беатрис уже не читала душещипательных стихов, не бросала осуждающих взглядов на Марию. Опьяневший отец шлепал служанок, изрядно отведавших на кухне господского вина.

Глава XII

Предварительное соглашение

Через неделю в церкви Святой Магдалины в белом атласном платье, благоухающем запахом алисиума и табачков, Беатрис сделалась сеньорой де Магеллан, женой будущего адмирала Испанского флота, кавалера ордена Сант-Яго, наместника и губернатора Индийских островов. Слегка прихрамывая, португальский офицер выходил из церкви зятем уважаемого в городе человека, обретя состояние, в несколько раз превышающее пожизненные доходы среднего капитана. Магеллан был счастлив. Рядом шла женщина, о которой он мечтал двадцать лет. Любовь не дается всем без разбору, особенно людям, привыкшим пользоваться портовыми проститутками, она рождается в чистых душах как награда за пережитое, за веру в добро и справедливость.

Еще над клумбой в патио белыми мотыльками порхали амуры и новобрачные не успели поссориться, разойтись по разным кроватям; еще над домом витало очарование таинства и слуги по утрам говорили шепотом, а ночью подглядывали в замочную скважину, и Дуарте думал, не последовать ли примеру сестры, как старый алькальд собрал в гостиной мужчин.

От потемневших ликов предков, взиравших со стен на потомков, веяло суровой торжественностью. Тускло поблескивала сталь оружия, звала к свершению великих дел. Увидев отца в парадном камзоле с орденской лентой и мечом, важно стоящего под портретом деда, положив руку на граненый эфес, кормчий подтянул штаны, заправил помятую ночную рубашку. Отец брезгливо поморщился. Фернандо явился аккуратно одетым, стянутым корсетом широкого кожаного ремня.

– Дорогой зять! – не обращая внимания на сына, начал старик. – Пришло время приступить к решительному штурму Индийской палаты.

– Прямо сейчас? – удивился Дуарте. – Там только сторожа…

– Ваша прекрасная идея должна осуществиться, – продолжал алькальд. – Теперь вы являетесь гражданином Севильи, испанским подданным, нашим родственником, моим сыном, – и он осуждающе посмотрел на Дуарте. – Я рад, что этот шалопай готов разделить с вами тяготы похода, прославить семью.

– Меня и без того знают в Испании! – обиделся кормчий, но отец не дал закончить.

– Пока вы ублажали женщин, я заручился поддержкой влиятельных лиц. Надеюсь, они помогут нам открыть двери Индийской палаты. Я готов выложить на организацию экспедиции полмиллиона мораведи. Приданым Беатрис вы располагаете по своему усмотрению.

– И я дам денег! – вмешался Дуарте.

– К сожалению, этого недостаточно для снаряжения одного судна, – подсчитал Магеллан. – Для экспедиции нужно пять-шесть миллионов. В крайнем случае, на приобретение двух кораблей потребуется четыре.

– Мы поплывем на одной каравелле! – гордо воскликнул Дуарте, подобно отцу выпячивая грудь.

– Это равносильно самоубийству, – возразил Фернандо. – Никто не знает, что ждет нас в Южном море. Только Джовани Кабото с сыновьями осмелился выйти в океан на одном судне, но он жалел об этом.

– Поэтому сегодня мы пойдем на Совет Индийской палаты и добьемся четырех миллионов! – закончил алькальд. – Хуан де Аранда осведомлен о предстоящем визите. Он подготовит членов Совета.

На этом церемония, посвященная началу организации экспедиции, закончилась. После завтрака, прошедшего в молчании, мужчины вышли из дома.

Приближалась зима. Порывистый ветер гнал вспять тихие воды Гвадалквивира, приносил из-за моря свинцовые тучи, давившие колокольню Ла-Хиральда. Туман наплывал на крепостные башни. Все вокруг потемнело, помутнело. Вечнозеленые кипарисы от холода стали сине-черными, ломкими, осыпались мелкими веточками. В домах загорелись камины, патио опустели. Птицы улетели на юг, забились под черепицы в теплые дыры. Прекратились шумные пирушки, спать ложились рано, вставали поздно. По утрам на опустевших улицах одиноко звенели колокольчики молочниц, разносивших парное молоко в медных бидонах. Только в лавках ремесленников кипела жизнь.

Закончился навигационный сезон, корабли вернулись в гавань, заснули на привязи до весны. В Торговой палате дел поубавилось. Служители собирались к десяти часам и к обеду расходились по домам. Совет под руководством фактора заседал один раз в неделю, рассматривал в основном старые дела летних экспедиций. В его функции входило снаряжение судов для торговых плаваний, решение спорных вопросов, отнимавших больше времени, чем непосредственная организация походов. Предметами тяжб были дележ прибыли, распределение наследства погибших моряков, взимание долговых обязательств.

В просторном зале старинного дворца за массивным дубовым столом, покрытым зеленым сукном, чинно восседали три правителя палаты. В центре, в резном кресле – некоем подобии трона – председательствовал Хуан де Аранда. Справа от него расположился казначей, слева – советник. За отдельным столиком у стены над ворохом бумаг склонился секретарь. Привратник приглашал посетителей.

– Проситель Фернандо де Магеллан, – четким голосом произнес служитель, – капитан Португальского флота.

За столом недоуменно подняли головы.

– Отныне житель Севильи, зять алькальда Диего Барбосы, – поправил Фернандо.

Худощавый казначей близоруко сощурил глаза, взглянул на Магеллана. Уставший от дел флегматичный советник уныло вздохнул, уставился на свои волосатые руки. Постукивая пальцем по столу, фактор равнодушно спросил:

– Что привело вас к нам, сеньор капитан?

– Желание послужить испанскому королю, – принимая игру, ответил Фернандо.

– Похвально, – заметил фактор.

– Хочу предложить почтенному Совету проект экспедиции в Южное море к островам Пряностей.

– Что в нем особенного? – поинтересовался Хуан де Аранда.

– Выбор пути. Я имею подлинную карту пролива, соединяющего Атлантический океан с Южным морем, а также расчеты математика Руя Фалейры, – и Магеллан изложил суть предприятия.

Он говорил убежденно и обстоятельно, доказывал экономическую эффективность проекта, рост авторитета страны, законность обладания проливом, лежащим западнее линии Тордесильянского соглашения, и прочее, прочее…

– Четыре миллиона за скандал с Португалией! – взорвался казначей. – За карту, по всей вероятности, копирующую записи Хуана де Солиса!

– Торговая палата не уполномочена рассматривать политические вопросы, – усомнился советник. – Тут пахнет войной. Португальцы не позволят подойти к островам. Потребуются сотни солдат для защиты флота. Это еще пять-шесть миллионов мораведи!

– Десять миллионов! – ужаснулся казначей. – Такие огромные деньги за начало войны?! Торговая палата – коммерческое предприятие, мы не вправе обсуждать дела монархов.

– Мы давно плаваем в Бразилию, – спокойно возразил Аранда.

– Это делается с ведома королевского двора, – парировал советник. – Только Карл решает вопросы войны и мира. Ваши рассуждения о том, – он недовольно посмотрел на Магеллана, – на чьей территории находится пролив, по меньшей мере, смешны, когда речь идет о завоевании проливов! И уж совсем невероятны математические определения зоны расположения островов. Никто не знает протяженности Южного моря, следовательно, нельзя точно поделить земной шар на две части и сказать, в какой лежат Амбон и Тидоре.

– Около тридцати лет назад Тосканелли сделал для Колумба расчеты, Руй Фалейра поправил их. Мы с полной уверенностью…

– Ха-ха! С полной уверенностью… Тосканелли просчитался наполовину! По выкладкам географа «Санта-Мария» должна была пристать к Индии, а не к Эспаньоле. Чудак Колумб шесть лет твердил об «открытии» Китая! – не унимался советник.

– У вас есть гарантия, что суда благополучно достигнут островов западным путем? – спросил казначей.

– Нет, – признался Фернандо.

– Мы не имеем права рисковать средствами наших вкладчиков.

– Каждый дукат окупится в десять раз! – убеждал Магеллан.

– Я слышу это от всех капитанов, однако некоторые экспедиции не возвращаются, хотя плывут проторенным путем.

Спор затягивался. Секретарь вопросительно поглядывал на фактора, почему молчит, не выносит приговора? Казначей и советник устали возражать, оценили положительные стороны предприятия, но не желали вкладывать деньги.

– Подведем итоги! – раздался громкий голос Аранды. – Ввиду сложности политической стороны дела, комиссия считает ваше предложение, сеньор Магеллан, неприемлемым для Торговой палаты. – Члены Совета утвердительно закивали головами. Секретарь облегченно вздохнул, прикидывая в уме, сколько еще просителей ждет в прихожей. – Мы не можем без королевского согласия принять ваш план, хотя не возражаем против идеи достичь островов Пряностей западным путем.

Магеллан повернулся и молча вышел.

– Согласились? – подскочил Дуарте.

– Приняли? – волновался алькальд.

Расстроенный Фернандо побрел по коридору к двери.

– Неужели отказали? – заспешил старик.

– Требуют разрешение короля.

– Трусы! – возмутился кормчий. – Испугались Мануэла!

– Ничего, сынок, достанем три миллиона, – успокоил алькальд. – Сами придут за нами.

– Сеньор капитан! – послышались торопливые шаги за спиной. Секретарь Совета догонял офицера. – Господин фактор приглашает вас на ужин, желает в частном порядке подробнее ознакомиться с предложением.

Не дожидаясь ответа, молодой человек откланялся и убежал.

– Ага! Засуетились! – радостно воскликнул Дуарте и хлопнул Фернандо по плечу— Требуйте большую долю!

Мужчины воспрянули духом, заспешили домой.

* * *

Вечером того же дня стареющий правитель Торговой палаты принимал Магеллана с алькальдом. Он зябко поеживался у горящего камина, кутался в подбитый соболями халат. Отблески пламени играли на полном бритом лице, капельки пота блестели на голом черепе. Аранде нездоровилось, лихорадка ломала тело.

– Мне нравится идея, – без вступления и церемониальных приветствий признался фактор, – она сулит крупные прибыли. Может статься, после ужина я почувствую себя хуже, поэтому давайте сейчас решим все вопросы.

Гости согласились.

– Члены Совета правы: нельзя начинать предприятие без согласия короля, – продолжил фактор. – Найти деньги значительно проще, чем добиться аудиенции монарха. Я берусь устроить встречу. За посредничество и организацию похода дадите мне шестую часть доходов. – Моряки забеспокоились. – Хорошо, о проценте поговорим позже, но я могу послать к островам по картам Солиса другого капитана. – Он отодвинулся от огня. – Сегодня ваши доводы относительно протяженности Южного моря и расположения островов в испанской зоне выглядели неубедительными. Фалейре придется объяснить членам Королевского совета суть вычислений. Вопрос чрезвычайно важен, поскольку доказывает законность наших притязаний на острова. Возможно, если пролив находится западнее Тордесильянской линии, Карл объявит его собственностью Испании, будет защищать от посягательств Мануэла. Я возьму на себя расходы на поездку в Вальядолид. Вам нужно поменять платье. Молодой монарх любит скромность, приглушенные цвета. Его учитель, член Совета Гийом де Круа, в прошлом трубадур и сердцеед, к старости сделался ханжой. Друг Эразма Роттердамского, кардинал Андриан Утрехтский, метит в папы, призывает к воздержанию. Епископ Бургосский, кардинал Фонсека, в свое время чуть не сожрал Колумба. Нидерландец канцлер Соваж мечтает одеть на голову Карлу германскую корону. Будет трудно убедить сухопутных людей в необходимости экспедиции. Король неопытен, а старики далеки от моря. Если монарх соблаговолит дать разрешение, мы создадим консорциум, соберем деньги для трех кораблей. Мой друг Христофор де Ορο пишет из Лиссабона о натянутых отношениях с Мануэлом. Наверное, он покинет столицу, переедет в Севилью, тогда в вашем распоряжении появятся корабли де Ορο. Я верю в успех, вызывайте астролога!

* * *

Аранда передал канцлеру в королевскую резиденцию Вальядолид письмо с рекомендацией Магеллана в качестве опытного капитана, обладающего секретной картой из Тезорариума, способного принести пользу Карлу V. В пышных витиеватых выражениях фактор расхваливал достоинства португальца и предприятия, которое непременно заинтересуют Его Величество и Королевский совет.

Бакалавру в Португалию Фернандо послал срочный вызов, полный радостных восклицаний и надежд. Вскоре у дома Барбосы остановилась повозка, запряженная грязными усталыми лошадьми. Ругаясь и проклиная сырую погоду, из-под холщового навеса вылез мокрый астролог.

На кухне согрели воду. В дубовой лохани слуги отмыли математика. После обильного ужина с искрящимся вином к Фалейре вернулось хорошее настроение.

С утра следующего дня он отчитывал Магеллана за то, что капитан выдал тайну фактору и членам семьи алькальда. Его возмущала щедрость компаньона, позволившая Аранде запросить шестую часть доходов. Далекий от практических сторон жизни звездочет не оценил посреднической роли алькальда, значения личных связей управителя палаты. Астроному казалось, будто стоит лишь громко сказать на площади: «Я знаю, где находится пролив и что скрывается за ним», как иностранные банкиры наперебой начнут предлагать корабли. Печальный опыт Лиссабона ничему не научил астролога. Слава ускользала от него в руки удачливых дельцов. Высокий резкий голос, льющийся без остановок вперемежку с проклятиями и призывами в свидетели святых покровителей, слышался во всех уголках дома. Лишь заступничество Магеллана предотвращало неизбежные столкновения с родственниками, ожидавшими почтительного к себе отношения.

Неприятное впечатление от приезда ученого скрасилось двумя сундуками изготовленных под его руководством навигационных инструментов. Мужчины по достоинству оценили привезенные в латунных коробках не боявшиеся волнений на море корабельные компасы, свободно перемещавшиеся в вертикальной и горизонтальной плоскостях; закрепленные на стойках по такому же принципу песочные часы; квадранты с визирами и дымными противосолнечными стеклами, линейки, циркули, «посох Иакова», карты, астрономические таблицы, календари, солнечные часы, книги по навигации, артиллерии, фортификации.

– Шестая часть прибылей, семнадцать процентов! – возмущался звездочет, поднимая руки к потолку и опуская на кудлатый с проплешиной череп. – Десять процентов отнимут святые отцы! Они не потребуют, но мы выложим денежки сразу после возвращения. Пятую часть берет король. Итого, почти сорок процентов уплыло из рук! А другие финансисты? Они тоже попросят золото. Добавьте жалованье офицерам и матросам к общим затратам, что останется? Мы разорены! Приданое вашей жены и деньги тестя пойдут на латание дыр в старой посудине Христофора Ορο. Вас грабят, а вы молчите! Я бы понял вас, если бы плавание намечалось к Зеленому Мысу, а не в Южное море! Я пойду к кровопийце и скажу, что он хуже разбойника и не понимает научного значения экспедиции!

– Вас в первую очередь тоже волнует материальная сторона предприятия, – возражал Магеллан, удерживая приятеля от необдуманного поступка.

– После того, как я сделал величайшее открытие, можно подумать о золоте! – кричал математик.

Шумные споры возымели неожиданный эффект. Поначалу Дуарте, раздраженный поведением гостя, надувался тщеславной спесью, свысока смотрел прищуренными глазами на плешивую голову астролога, но мало-помалу начал вторить безрассудным речам. Дело дошло до того, что и алькальд однажды вечером, после взрыва возмущения Фалейры, поддержал звездочета, предложил пойти к Аранде, согласовать приемлемые для всех доли дохода. Фернандо протестовал, считал переговоры преждевременными и вредными, способными погубить с большим трудом начатое дело, но его не слушали. На военном совете постановили не откладывать торг, однако в целях сохранения мирной обстановки не допускать к нему ученого. Обиженный звездочет ушел, хлопнул дверью, громко проклял обокравшую его шайку Магеллана. Потрясенный до глубины души астролог даже не заметил ночного постукивания и царапанья двери кухаркой Сабиной, намеревавшейся выманить у него несколько мораведи.

Утром под предводительством Барбосы-старшего родственники направились к дому фактора. От них веяло суровой решимостью, прохожие в страхе шарахались в стороны. Аранда с первого взгляда понял намерение клиентов, радостно помахал перед носом старика письмом с гербами и цветным сургучом, сообщил о согласии короля принять их в Вальядолиде. В рядах наступавших возникло замешательство. Заканчивая разгром неприятеля, фактор вскользь упомянул об испанском дворянине, королевском родственнике Хуане де Картахене, желающим возглавить выгодную экспедицию в Новый Свет. Вероломное предательство выбило почву из-под ног семейного клана. Палуба зашаталась.

Через пару дней примирившиеся партнеры отправились в Вальядолид. Аранда согласился умерить свои притязания до восьмой части доходов. Фалейра торжествовал, хотя настаивал на десяти процентах.

Глава XIII

Поездка в Вальядолид

Вальядолид расположен на севере Испании в области Старой Кастилии на берегу реки Дуэро, зарождающейся в сердце страны в Иберийских горах и, подобно морякам, спешащей через Португалию к Атлантическому океану Город с пятивековой историей привлек внимание восемнадцатилетнего короля, воспитанного нидерландскими гуманистами, выгодным стратегическим положением и университетом, существовавшим с 1346 года. Ветер приносил за старые стены дворца идеи итальянского Ренессанса и запах костра с площади, где на головешках корчились еретики. Поразительная смесь вольнодумия и ханжеского суеверия бродила по узким улочкам, упиралась в древние колокольни Санта-Мария Антигуа, задерживалась у новых шедевров Возрождения – церквей Сан-Пабло, Сан-Грегорио, Сант-Яго, коллегии Санта-Крус.

За фасадами каменного декора церквей, исполненными в стиле «платереско», изобилующего фигурами ангелов, святых, фантастическим орнаментом, скрывались одноэтажные и двухэтажные дома, нависавшие пристройками над грязными извилистыми дорогами.

Пройдет несколько десятилетий, и город превратится в жемчужину страны. Когда Аранда, Магеллан, Фалейра искали дом канцлера, согласившегося приютить их на время королевской аудиенции, по горным дорогам Италии возвращался в Испанию ученик Микеланджело, Алонсо Берругете. Он украсит в Вальядолиде интерьеры соборов стройными фигурами в динамичных позах, с резкими лицами великомучеников, одетыми в белые, черные, золотые цвета. Страна еще не знала станковых картин, фресок, светских сюжетов, но уже нельзя было изгнать католическим покаянием жажду перемен.

Многое поразило Магеллана в молодой столице. Книжные лавки евреев, чудом уцелевших после погромов предшествующего короля, предлагали Библии в тисненных золотом с серебряными накладками сафьяновых переплетах, печатные издания рукописных трудов латинских авторов, богословские трактаты отцов Церкви, медицинские справочники, назидательные северные гравюры, фривольные южные листы, карты, глобусы. На улицах гуляли студенты в строгих костюмах с белыми воротничками и манжетами, громко спорили о сотворении мира и кровообращении человека. Босые монахи в долгополых рясах проповедовали на папертях новое слово Божие, стремительно исчезали при появлении солдат инквизиции. Закованные в броню гвардейцы, с яркими перьями в беретах, слонялись по базару, приставали к женщинам. Испанская, немецкая, французская речь слышалась на перекрестках. Богато одетые слуги проносили в портшезах хозяев. В Вальядолиде дорого ценились лошади, итальянские ткани, арабский шелк, драгоценности, благовония. Продукты соседних деревень стоили дешево, так как не закупались в большом количестве на нужды флота. Столица морской державы очутилась далеко от Бискайского залива, Средиземного моря, Атлантического океана. Королевский двор не видел парусов, не слышал шума прибоя. Иные заботы волновали окружение Карла V.

* * *

Перед посещением дворца начались консультации с членами Королевского совета. Фернандо воспользовался покровительством Аранды, его личными связями и рекомендациями, побывал у трех нидерландцев, выслушавших его без энтузиазма, и у кардинала Фонсеки, единственного влиятельного испанца со зловредной репутацией.

Спрятав короткие руки под алую мантию и нахлобучив по уши кардинальскую шапочку, старик сосредоточенно слушал горячие речи португальца. Временами он начинал жевать, будто так легче усваивал доводы капитана. «Да, да, да…» – тряс головой Фонсека. Фернандо не понимал, соглашается советник или возражает, не считая нужным четче выразить мысль. Глаза священника то меркли, то оживали. Ему мерещился воскресший Колумб, двадцать пять лет назад просивший помощи в безумном предприятии. «Да, да… – широко раскрывая рот и шумно вздыхая, говорил кардинал и невпопад перебивал Магеллана. – Сила Господня неизмерима, промысел Божий неведом человеку. Да, да…»

Испанский король Карл I с 1519 г. стал Карлом V – императором Священной Римской империи.

Медаль за серебряное литье, Испания,

1537 г.

В конце декабря 1518 года, хмурым утром, навевавшим тоску, после долгих переговоров, когда слова вязли в сырых залах, липли на стены и слезами отчаяния стекали на пол, Магеллана с Фалейрой пригласили во дворец. Поручителем выступал фактор Торговой палаты. В глубоких креслах спинами к окну сидели члены Совета. Сложив ногу на ногу, в черных чулках, коротких панталонах, темной бархатной куртке с прорезями и золотым шитьем, берете с пером и голубым рубином, нежился у камина будущий император, ныне испанский король. На округлом безбородом лице, с щетинистыми усиками под прямым острым носом, чуть подергивалась губа, будто он брезгливо принюхивался к дымившим дровам. Голова Карла V вросла на короткой шее в худые плечи, отчего он выглядел обиженно раздраженным.

Вошедшие припали на одно колено, низко склонили головы, замерли в ожидании повеления. Король равнодушно посмотрел на них. Тонкая холеная рука поднялась в сторону воспитателя, приказала вести Совет.

– Встаньте! – велел Гийом де Круа. – Достопочтенный фактор Хуан де Аранда, изложите суть дела!

Взволнованный коммерсант пространно сообщил о намерении Магеллана. Король лениво обернулся, поглядел на плотную фигуру португальца. При упоминании о секретных картах, его лицо выразило заинтересованность. Сбивчивая речь Аранды раздражала монарха. Он остановил правителя палаты, велел Магеллану рассказать о том, как к нему попала портулана с неизвестным проливом, что он слышал о португальских экспедициях к материку, можно ли верить Мартину Бехайму?

Повествование о загадочных приключениях произвело на юного короля сильное впечатление. Он пригласил капитана подойти ближе, попросил рассказать о южных островах. Хриплым, но твердым голосом Фернандо поведал о плаваниях с Алмейдой и Албукерки, о захвате Малакки, о проникновении на туземных лодках португальцев на острова Пряностей – Тидоре и Амбон; о кораблекрушении, дезертирстве, женитьбе Серрана на дочери вождя. В подтверждение Магеллан показал письма друга о богатствах и плодородии земель, о миролюбивом характере малайцев. Семь лет жизни в южных морях пронеслись за полчаса перед членами Совета. Чтобы у слушателей не осталось сомнений в искренности повествования, Магеллан предложил посмотреть на раба с Молуккских островов.

Перед пораженным королем предстал полуобнаженный Энрике во всей красе татуировки, с перьями в волосах и на груди. За ушами слуги торчали обрезки хвоста павлина. Члены Совета повскакали с кресел, щупали мышцы представителя незнакомой расы, заглядывали в уши, проверяли цвет языка, количество зубов. А когда под ожерельем из перьев, раковин, перламутра блеснул золотой нательный крестик, кардинал Фонсека прослезился от нахлынувших чувств. «Да, да… – только и прошамкал испанец. – Слава Господу нашему Иисусу Христу!»

Канцлер Соваж первым преодолел восточное очарование.

– Вашему Величеству нельзя забывать, что эти земли принадлежат Португалии, – скромно заметил он.

Король удивленно поглядел на него, потом на Магеллана и придворных.

– Действительно, – подтвердил молодой кардинал Андриан Утрехтский.

– Отнюдь нет! – нашелся Фернандо. – Острова лежат западнее линии Тордесильянского соглашения.

– Восточные земли лежат западнее линии? – не понял Соваж.

– Королевский астролог, бакалавр математики Руй Фалейра берется это доказать, – ответил капитан.

Наступила очередь красноречия звездочета. Ученый вытащил атласы, расчеты, составленный в соответствии с теорией равенства водного пространства и суши глобус с воображаемыми землями и значительно сокращенной протяженностью Южного моря. Замысловатая компоновка материков и усеченная водная поверхность позволили засунуть острова Пряностей в сферу влияния Испании. Глобус делился пополам жирной красной линией, как надрезанная ножом тыква. Члены Совета не поняли сложных математических аргументов, не оценили оригинальности способа определения долгот и не разобрались, почему на противоположной стороне земли острова попали в испанскую зону. Видимая линия действовала на воображение лучше таблиц. Король поцарапал полированным ногтем глобус и утвердительно кивнул. Научный спор, не вспыхнув, прекратился.

– Это меняет дело, – задумчиво промолвил Карл. – Богатства принадлежат Испании. Неужели мы позволим португальцам грабить наши острова?

Придворные молчали.

– Сколько вы просите денег? – решительно спросил король.

– Пять миллионов, – сказал Магеллан.

– Десять! – перебил Аранда.

– Десять? – король взглянул на банкира.

– Неизбежны военные столкновения, необходимы сопровождающие суда.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул Габсбург.

– Такой суммы достаточно для найма швейцарцев, способных закрыть доступ Франции на Апенинский полуостров, – возразил Соваж. – У нас много забот в Европе.

– Из-за германского наследства возможны осложнения, – добавил кардинал Утрехтский.

Карл недовольно посмотрел на них, остановился на воспитателе.

– Если мы ввяжемся в войну, король Мануэл откажется жениться на вашей сестре Элеоноре, – предрек Гийом де Круа.

– Я найду ей более достойного мужа! – визгливо закричал Габсбург. Губа дернулась вверх, как у оскалившейся собаки, лицо порозовело.

– Испания – великая страна! – торжественно произнес Фонсека. – Нам нечего бояться португальских провинций. Вложенные в торговлю десять миллионов мораведи принесут минимум двадцать, а отданные ландскнехтам – осядут в кабаках и не запрут северную границу. В предложении сеньора Магеллана есть здравый смысл, его следует принять.

– Никто не спорит с разумными доводами капитана, – пояснил Типом де Круа, – мы высказываем сомнения относительно своевременности.

– Скандал в Европе не уйдет от нас, а дорогу в Южное море и на острова захватят португальцы! – настаивал испанец.

– Вы правы, – поддержал кардинал Утрехтский. – Десять миллионов не решат исхода конфликта, да и пока не ясно, возникнет ли он.

– В таком случае, Королевский совет одобряет предложение сеньора капитана, предлагает ему с бакалавром письменно изложить суть проекта для принятия окончательного решения, – закончил Гийом де Круа.

Король кивнул, аудиенция закончилась.

* * *

Неожиданная поддержка кардинала Фонсеки определила исход дела. Подверженный влиянию наставников молодой флегматичный король загорелся идеей открытия и колонизации новых земель. Возможно, в душе будущего императора, объединившего под своей короной Испанию, Германию, Португалию, Нидерланды, возобладали свойственные юному человеку романтические чувства, или идеи великих гуманистов разбудили дар предвидения экономических и политических последствий. Он не вел дневников, не оставил историкам объяснений своих поступков. В унылое зимнее утро Магеллан обрел сильнейшего покровителя, способного снарядить целую флотилию с отрядом сопровождения морской пехоты.

Начались долгие переговоры. Члены Большого совета получили составленный бакалавром и капитаном подробный документ о целях и характере экспедиции, содержащий требования авторов доли доходов с торговых сделок, прав и привилегий на новых землях. Канцлер отклонил завышенные претензии. Король поступил благоразумно, предпочел не вмешиваться в базарное торгашество, предоставил ведение дел доверенным лицам. Основываясь на соглашении Фердинанда и Изабеллы с Колумбом, Магеллан писал:

«Его Высочество, как господин Морей-Океанов, жалует дона Фернандо де Магеллана и бакалавра Руя Фалейру в свои адмиралы всех островов и материков, которые они откроют или приобретут (завоюют), а после их смерти передает навечно этот титул с относящимися к нему привилегиями и прерогативами наследникам и потомкам. Его Высочество назначает дона Магеллана и Фалейру вице-королями, главными правителями на указанных островах и материках. Для управления ими избирается наиболее подходящий для службы человек, с учетом мнения и советов адмиралов. Адмиралам, исполняющим функции и получившим должности вице-королей и губернаторов, выплачивается жалованье по должностям, десятая доля чистого дохода, предоставляется право разбора уголовных и гражданских дел. Каждый пятый обнаруженный остров поступает в пожизненную собственность адмиралов, переходит к наследникам с правом получения не облагаемого налогом дохода. Для успешного выполнения задуманного предприятия бакалавр Руй Фалейра получает дворянское звание, титул „дона“, родовой герб».

Королевский совет соглашался навешать звонкие титулы на безвестных португальцев, но вычеркнул требования десятой доли доходов и собственности на острова. Вызывала сомнение целесообразность объявления астролога «конъюнкта персона» равноправной с Магелланом. Наличие двух адмиралов во флотилии могло привести к нежелательным последствиям. Фернандо согласился с Советом, Фалейра категорически возражал, отказывался на иных условиях дать карты, принять участие в экспедиции. Неясным оказалось положение Хуана Аранды, надеявшегося частным образом получить значительные проценты. Дело переходило под государственный контроль, он оставался в стороне. Раздосадованный фактор сослался на неотложные заботы в Индийской палате, уехал в Севилью.

На протяжении полутора месяцев Магеллан с Фалейрой писали проекты, а члены Совета настойчиво вычеркивали неугодные требования. Постепенно договорились о составе флотилии и численности моряков. Король брал на себя обязательства снарядить за счет государственной казны пять кораблей, нанять на службу, не считая офицеров и священников, 250 человек, заплатить жалованье за два года по 8 760 мораведи (12 мораведи в день). Однако не могли согласовать главное – долю доходов адмиралов.

Неожиданно от Аранды пришло письмо с сообщением о переезде в город банкира и судовладельца Христофора де Ορο, закрывшего контору в Лиссабоне из-за ссоры с португальским королем. Опальный фламандец предлагал полностью возместить издержки по организации экспедиции, выйти в море на его кораблях. Финансистом руководили корыстные интересы, желание отомстить Мануэлу за нарушенное слово и невыплаченные проценты. Магеллан оказался в сложном положении. Он мог бросить дела в Вальядолиде, принять предложение судовладельца, не сулившее огромных выгод от обладания титулами, должностями, землями, выторговываемыми у короля; с другой стороны, затягивание переговоров Советом становилось нестерпимым, когда в Севилье ждали полновесные деньги. Фернандо использовал предложение Христофора де Ορο в качестве козырной карты, написал короткое письмо дону Карлу и Королевскому совету с просьбой позволить только одно – плыть под испанским флагом, а за оказанную милость обещал выплатить пятую часть доходов.

В Совете разорвалась бомба. Соваж схватился за сердце, знакомый с финансистом Гийом де Круа почуял подвох, кардинал Утрехтский онемел от изумления. «Да, да…» – шамкая губами, сказал Фонсека, прикидывая в уме потери от предложения конкурента. Состоялось короткое заседание. Придворные единодушно решили: если за дело взялся банкирский дом фламандца, разбогатевший на организации подобных экспедиций, на торговле с Индией, Африкой, Бразилией, то дело чрезвычайно выгодно и не следует упускать его из-под контроля.

– Придется соглашаться с условиями португальцев, – мрачно изрек Соваж.

– Нельзя так щедро раздавать земли, – воспротивился кардинал Утрехтский, – история нам этого не простит!

– Историю делают короли, – поправил Гийом де Круа. – Дон Карлос склонен поддержать капитана с астрологом.

– Мы уполномочены защищать интересы монарха, – настаивал кардинал, словно речь шла о заведомо известных землях.

– Одна десятая часть доходов – слишком большая плата за старую идею, – сокрушался канцлер. – Если бы появилась возможность сократить ее…

– Почему бы и нет? – подал голос Фонсека. – Человек жаден в своем естестве, но еще более тщеславен. Сделайте португальцев кавалерами ордена Сант-Яго, оденьте в ленты, нацепите звезды с крестами, дайте Фалейре желанное дворянство, и они станут сговорчивее.

Удивительно не то, что в голову старика, искушенного в интригах и умудренного жизненным опытом, пришла блестящая идея. Удивительно, почему эти умные люди не заметили, что просьба Магеллана сулит ему меньше почестей и денег, чем условия Совета? В игре часто побеждает отважный противник. Ход Магеллана ослепил рассудок придворных, вынудил срочно найти приемлемый компромисс.

В конечном счете выиграл король. Два новых кавалера ордена Сант-Яго не обременили почетную организацию, допускавшую в свои ряды представителей высшей аристократии и мелкого дворянства. Они добивались звания верной службой, героическими деяниями или ценою груженных золотом и серебром американских кораблей. Будущие кавалеры согласились на одну двадцатую часть доходов с новооткрытых земель. Об этом канцлер и не мечтал.

Солнечным весенним днем, 22 марта 1518 года, когда во дворце появились первые цветы, а на улицах побелили стены домов, король подписал «Капитуляцию» – двустороннее соглашение с португальцами, плод трехмесячного торга, взаимных обид и обвинений. Канцлер Соваж торжественно вручил Магеллану свиток толстой белой бумаги с золотыми коронами и гербами, с красной сургучной печатью на шелковом шнуре, скрепленный кудрявой размашистой подписью. Дрожащей рукой Фернандо принял документ, открывающий дорогу в Южное море, возводящий его на высшую ступень флотской иерархии.

«Ввиду того, – читал он слова „Капитуляции“, с трудом разбирая изощренный почерк писца, – что вы, Фернандо де Магеллан, рыцарь, офицер, капитан, уроженец Португальского королевства, ныне житель Севильи, и бакалавр Руй Фалейра, королевский астролог, подданный того же государства, намерены сослужить нам великую, опасную, почетную службу на благо Испании в пределах, в коих находится предоставленная нам Святейшим Папой по Тордесильянскому соглашению часть океанов и морей, повелеваем, чтобы с этой благовидной целью, угодной Господу нашему Иисусу Христу, было заключено нижеследующее нерасторжимое соглашение.

Вам, Фернандо де Магеллан, надлежит действовать успешно для выполнения поставленной цели, дабы открыть ту часть океана, доселе никому не ведомую, коя заключена в отведенных вам пределах, доступных для промысла и торговли. Так как было бы несправедливо и злонамеренно, если бы, в то время как вы туда направляетесь со своими судами и людьми, другие бы причиняли вам убытки, занимаясь тем же делом, тогда как вы предложили осуществить задуманное и взяли на себя бремя предприятия, то я, по милости и воле своей, королевским словом повелеваю и обещаю, что на протяжении первых десяти лет, с момента вашего отплытия, мы никому не дадим позволения плыть по тому же пути, проложенному вашей экспедицией, с намерением совершать те открытия, кои вами единолично были задуманы. А ежели кто-либо из капитанов пожелает предпринять таковые плавания, станет спрашивать на то наше соизволение, то мы, прежде чем даровать согласие, способное принести вам материальный ущерб, будем намерены известить вас о том, дабы вы в течение того же времени, с тем же снаряжением и столькими же кораблями, о коих речь пойдет ниже, как те другие, просящие разрешение и замыслившие подобное открытие, сами могли бы такое совершить».

Далее «Капитуляция» оговаривала денежное вознаграждение за оказанные услуги. «…Принимая во внимание добрую волю рыцаря Фернандо де Магеллана и бакалавра Руя Фалейры, оказанные Испанскому королевству и христианской Церкви неоценимые услуги, памятуя о суровых испытаниях и лишениях, предстоящих в ходе экспедиции, повелеваем выдать двадцатую часть всех доходов, кои будут извлечены в наших пределах океана на открытых ими землях, а также в случае благодатного исхода предприятия, если вышеозначенным господам удастся найти более шести неизвестных островов, два перейдут в пожизненное пользование с правом передачи по наследству. Им обоим, а также их сыновьям и наследникам, либо другим родственникам по мужской линии, жалуется титул „аделантадо“ (наместника) всех открытых островов и земель…»

Соглашение предусматривало королевский контроль над деятельностью адмиралов через доверенных представителей: контролера, казначея, счетовода, но не ограничивало верховную власть командующих. В мелких пунктах рассматривалась техническая и финансовая сторона оснащения экспедиции, права и обязанности высших офицеров. «…Относительно этого документа, – заявлял монарх, – я обещаю и ручаюсь своей честью, а также подтверждаю королевским словом, что мною будет приказано соблюдать все в точности, каждую поименованную статью, как они здесь изложены. С этой целью я повелеваю, чтобы означенная капитуляция была составлена и подписана моим именем».

В специальном дополнении к «Капитуляции» – особом постановлении, адресованном государственным учреждениям, предписывалось «отныне и впредь ознакомиться с договором, дабы оказывать капитанам Магеллану и Фалейре содействие во всех делах на благо экспедиции…» Приказ надлежало сообщить: «…светлейшему инфанту дону Фернандо, прелатам, герцогам, графам, маркизам, вельможам, магистрам орденов, командорам и вице-командорам, алькальдам, альгвасилам нашего совета, двора и канцелярий, советникам, губернаторам, коррехидорам, заседателям, старшинам, начальникам стражи, рехидорам и прочим лицам, состоящим в судебных и гражданских должностях во всех городах, селениях, местностях наших королевств и владений».

В конце марта страна узнала о предстоящей экспедиции.

* * *

Плавание к берегам Нового Света стало обычным явлением. Банкирские дома создавали консорциумы, получали лицензии в Торговой палате или непосредственно в королевской канцелярии, нанимали капитанов, сажали на суда слонявшихся по кабакам десятки безработных матросов, начинали выгодную заморскую торговлю. Для нее не требовалось серьезного документа с покровительством монарха, хватало определенной доли дохода, перечисленной в государственный бюджет. Продолжительность перехода к материку даже при плохих погодных условиях не превышала двух месяцев, на все путешествие требовалось не более года. Надолго уплывали суда в неведомые земли, но какие «незнакомые земли» лежат на исследованном побережье? Только север и крайний юг оставались расплывчатыми линиями на географических картах. Однако и туда можно сплавать в течение года.

Об экспедиции Магеллана заговорили, королевская «Капитуляция» и строжайшее предписание оказывать содействие в решении любых вопросов всколыхнули жизнь портовых городов. Загадочные формулировки текста вызвали пересуды. Что за «неоценимые услуги», оказанные португальцами дону Карлу? О каких неизвестных землях и островах в пределах испанской зоны океана идет речь? Наверное, можно найти новые острова, но земли? Под ними понимали материки, а какие еще материки лежат в Атлантическом океане? Неужели экспедиция готовит поход на Южную землю?

Из Торговой палаты просочились слухи о проливе Лижбоа, месте гибели Солиса и сорока его спутников. Сомнения относительно «неизвестных земель и островов» прояснились, – речь идет о переходе в Южное море через Америку. Стала понятной заинтересованность короля. Сообщали о намерении Магеллана выдать испанцам путь в Индию вокруг мыса Доброй Надежды, вторгнуться в пределы Португалии вопреки соглашению о разделе мира. Слухи же о проливе – прикрытие тайного вояжа на восток. Заблуждение поддерживалось большими военными заказами и официально провозглашенной целью путешествия – острова Пряностей. Молва нашла объяснение «великим заслугам» Магеллана и Фалейры: они украли в Тезорариуме секретные карты. Члены совета Торговой палаты не делали тайны из предложения Магеллана, он сам подтверждал наличие у него важных документов. Часто объяснение туманного проекта вместо успокоения толпы вызывает взрыв домыслов. Так произошло с Магелланом. Подготовка экспедиции обросла легендами, как старое днище моллюсками и растениями, за которыми не видно дубовых досок.

Глава XIV

Сожжение ведьм

Весна разлилась зелеными волнами по холмам Лиссабона. Ветер приносил из гавани соленый запах моря, сосновых досок, подпорченной рыбы, дыма мастерских. Солнце заглядывало в окна королевского кабинета, согревало ворсистый ковер, расцвечивало яркими красками французскую шпалеру с полуголой Клеопатрой, подставившей к плоской груди ядовитую змею и с тоской глядящей за пальму на маячивший у горизонта корабль. Лучи зажигали золотом бронзовую итальянскую вакханку с хрустальным блюдом, заваленным прошениями и тяжбами, скользили по панелям стены, отдыхали на маленьком шкафе с двумя десятками запыленных книг.

Мануэл сидел за столом, раздраженно покусывал перо, мрачно глядел на убегавшую от египтянки каравеллу. Переминаясь с ноги на ногу, перед ним стоял граф де Огильи.

– Дон Карлос подписал приказ о снаряжении пяти кораблей к островам Пряностей, – тихим голосом докладывал секретарь. – Известные Вашему Величеству лица произведены в адмиралы.

Он побоялся назвать имена, да это и не требовалось. Мануэл через шпионов следил за переговорами Магеллана.

– Предатели! – зло прошипел король, выплевывая белые ворсинки.

– Совершенно верно, – подтвердил граф.

Король перевел взгляд на красивое лицо секретаря, ожидавшего приказаний.

– Вы красите волосы? – спросил Мануэл.

– Да, Ваше Величество, – граф вежливо улыбнулся, повернулся в сторону Клеопатры и добавил: – В Древнем Риме мужчины следили за своей внешностью.

– А, черт! – выругался король. – Почему вы не сожгли его?

– Кого? – не понял секретарь.

– Астролога! Надлежало испечь ученого на углях на потеху бродягам.

– Не было повода, – оправдывался Огильи.

– Не было! – передразнил король. – Повод всегда найдется! Прикажите святому отцу инквизитору опечатать дом Фалейры, начать расследование.

– По поводу?

– Черной магии, ворожбы, употребления духов и мазей с целью привлечения женщин… Пусть придумает причину. Капитана лишите пенсии!

– Выплата пособия задержана, деньги перечислены в дворцовую казну, – отчитался секретарь.

– Я лишу его дворянства! – закричал король.

– Адмирал получит новый герб в Испании, – мягко возразил помощник. – Надо подумать о том, как исправить положение.

– Не нужно было жалеть денег на жалованье ветеранам! – буйствовал Мануэл. – Сейчас бы Магеллан хромал по паркетам дворца, сочинял небылицы тоскующим дамам, а теперь в шайке с Христофором де Ορο собирается грабить мои земли! Скоро все поданные разбегутся, превратятся во врагов. Сколько вы не доплатили проклятому фламандцу?

– Три тысячи дукатов.

– За горсть мораведи и три тысячи золотых вы купили мне двух врагов!

– Вы приказали за неуплату налогов арестовать грузы индийских судов Христофора де Ορο в пользу казны. Наша эскадра у западного побережья Африки потопила семь его кораблей.

Мануэл сломал перо, раздраженно зашагал по кабинету. Секретарь молчал. Он привык выслушивать гневные тирады монарха по поводу собственной жадности, из-за которой перекладывал беды на согнутые спины подчиненных.

– Хорош наглец! – возмущался Мануэл. – Борода не отросла, а уже грабит соседей! Дон Карлос далеко пойдет.

«Куда уж дальше? – подумал граф. – Добрался до Малакки!»

– Но ведь это война! – сообразил король. – Он вынуждает нас принять ответные меры.

– Португалия на материке не сможет противостоять Габсбургу, – усомнился секретарь. – Если Соваж с воспитателем наденут Карлосу немецкую корону, он станет значительно сильнее, и тогда нам придется плохо. Надо мирно закончить дело.

– Как? – встрепенулся король.

– В связи с вашей будущей женитьбой на Элеоноре, предложите кастильцам отложить экспедицию на год и отправьте в пролив корабли. Жена уладит спор с братцем.

– А потом?

– Прибегнем к помощи Папы, пообещаем долю доходов. Лучше отдать десять процентов, чем допустить снижение цен на пряности или лишиться доступа к островам.

– Разумно, – похвалил король предложения придворного. – Поручите Алвару да Коште начать переговоры с доном Карлосом об отсрочке предприятия. Кстати, давайте подготовим подобную флотилию!

– В «Капитуляции» объявлена цель экспедиции Магеллана, испанцы заявили о своих правах на открытый Солисом пролив. Снаряжение эскадры приведет к конфликту. Вы сами засекретили плавание Лижбоа, – уколол монарха Огильи.

– А, черт! – воскликнул король, разглядывая шпалеру с уплывавшей каравеллой. – Теперь их не догнать.

* * *

Угроза лишиться двухсот пятидесяти тысяч золотых монет годового дохода от продажи пряностей привела в движение колесики португальской дипломатической машины. Посланник Алвару да Кошта добился аудиенции у Карла, постарался убедить его в неразумности поступков, ущемляющих интересы будущих родственников. Вмешательство дипломата в дела Магеллана укрепило веру молодого Габсбурга в правильности сделанного шага, ускорило подготовку экспедиции. Чем настойчивее посланник предлагал отложить предприятие до подписания брачного контракта, тем сильнее Карл требовал его осуществления. Именно «настаивал», так как королевского указа или решения Большого совета было недостаточно, чтобы в кротчайший срок корабли вышли из гавани.

Нужно отдать должное португальскому дипломату, у него хватило терпения и упорства, бесстыдства и наглости, возвести целую систему доводов относительно вредности и несвоевременности экспедиции в Южное море. Алвару да Кошта приставал к королю на прогулках и вечерних развлечениях, надоедал членам Совета. Испанская администрация стала избегать посланника. Португалец почувствовал провал возложенной на него миссии. Желая обезопасить себя от гнева Мануэла, он писал в Лиссабон трогательные письма о беседах с Карлом и чиновниками. По непонятным причинам да Кошта не шифровал депеши, их копии ложились на стол испанского канцлера.

«Что касается дела Фернандо Магеллана, – докладывал дипломат-то одному Богу известно, сколько я хлопотал и какие прилагал старания. Я весьма решительно говорил с королем, указывал ему, сколь это неблаговидный и предосудительный поступок, когда один король, вопреки ясно выраженной воле другого дружественного монарха, принимает на службу его подданных. Просил уразуметь, что сейчас не время уязвлять Ваше Величество незначительным и ненадежным делом. Ведь у него достаточно своих людей, дабы во всякое время делать открытия, не прибегать к услугам недовольных Вашим Величеством. Представлял ему, как сильно Ваше Величество оскорбится, узнав, будто они просили позволения вернуться на родину и не получили такого от испанского правительства…»

Тут дипломат перегнул палку. Если раньше его слушали и сомневались в «своевременности „Капитуляции“», то, узнав о желании адмиралов «вернуться на родину», начали смеяться. Излишнее рвение да Кошты привело к отрицательным последствиям для Португалии.

В Ватикане через францисканцев, верных сторонников Мануэла, португальцы пытались восстановить Папу против экспансионистской политики Испании. Интересы католической Церкви от продвижения на запад одного из «любимейших чад» не ущемлялись, наоборот: поступали обильные доходы, требовались миссионеры, монастыри избавлялись от неуживчивых братьев. Против Мануэла активно интриговали венецианцы и генуэзцы, потерявшие возможность через Средиземное море ввозить в Европу восточные товары, жаждавшие хоть чем-нибудь насолить братьям христианам. Торговая деятельность португальцев в Индийском океане, пиратские нападения на арабские суда вызывали конфликты с султаном, грозившим в отместку сжечь Гроб Господень. Ватикан поступил благоразумно, позволил монархам самим решать спорные вопросы.

Удача выпала на долю лишь португальского консула в Севилье, Себастьяна Алвариша, изрядно напакостившего Магеллану.

* * *

В бирюзовом небе летали жаворонки. Они зависали в воздухе, поднимались вверх, опускались вниз. Счастливое пение лилось на землю мелкой серебристой трелью. Серые воробьи тучей гоняли над полем иссиня-черную ворону. Вдали, над городской стеной, поднялся белый дымок – бомбарда отсалютовала полдню.

Лошади легко неслись к крепости, позвякивали золоченым убором. За Магелланом с Фалейрой в отдалении следовала кавалькада слуг и телохранителей. В притороченной к седлу и наглухо зашнурованной замшевой сумке лежали королевские документы. В походной кожаной куртке, таких же штанах и высоких сапогах, в натянутом на уши берете адмирал изнывал от жары, но стеснялся снять тяжелую душную одежду. В распахнутом камзоле, с непокрытой головой, слегка согнувшись и подставляя плешь теплому ветерку, астролог цеплялся за гриву вороной кобылы, мешковато подскакивал в такт копытам. Он устал, потерял величественный вид наместника, желал скорее добраться до дома. Злое, раздраженное лицо, нахохлившаяся фигура ученого делали его похожим на заклеванную воробьями ворону.

У глубокого рва лошади замедлили бег, подошли к узкому подъемному мосту, спущенному от ворот башни, запиравшей вход в крепость. Стражники с алебардами в руках преградили дорогу.

– Капитан-генерал Фернандо де Магеллан, родственник Диего Барбосы! – издали закричал капитан, растолкал солдат, въехал на мост. Размазывая пот по лицу, Фалейра последовал за ним. Копыта гулко застучали по доскам. В башне под сводчатым потолком на господ дохнуло прохладой. Слуги уплатили пошлину, нагнали хозяев на мощенной булыжником улочке, затерявшейся между высокими стенами домов. На головы прохожих с развешанного на веревках белья капала вода. Пахло известью. Пустынная тихая улица вела к центру Севильи, постепенно она наполнялась народом. Люди недовольно жались к стенам, посылали вслед всадникам проклятия и насмешки. Лошади завязли в толпе, повиновались человеческому потоку, медленно двинулись к площади.

– Что у вас происходит? – спросил Фалейра горожан.

– Неужели сеньор не знает? – весело ответил вцепившийся в седло оборванец. – Ваша милость прибыли издалека?

– Из Сарагосы от Его Величества! – гордо выпрямился звездочет.

– Врет, – не скрывая презрения к жалкому виду астролога, пробубнила толстая женщина, грузно ковылявшая впереди.

Фалейра замахнулся кнутом, но не осмелился ударить бабу.

– Ведьму сжигают, – радостно сообщил нищий.

– Сразу двух, – подсказали сзади.

– За что?

– Порчу наводили, – пояснил оборванец.

– На кого? – не понял астролог.

– Куры не неслись, дождь не лил… – пожаловалась баба, не обидевшаяся на поднятый кнут.

– Гарольды оповещали, будто ведьмы летали по ночам, – добавил семенящий за толстухой сухонький старичок.

Толпа вылилась на площадь, заполненную народом. Фернандо придержал коня у прохода в стене. Рядом со слугами остановился Фалейра. Над площадью в душном мареве поднималась пыль от тысяч ног. Сквозь нее, как через пелену тумана, виднелся четырехугольный каменный помост кемадеро со святыми пророками по краям. Их пожертвовал на богоугодное дело великодушный горожанин Меса, спаленный через несколько лет за иудейскую ересь перед суровыми лицами своих любимых статуй. Посреди кемадеро вокруг двух столбов лежали кучи дров. Палачи в темных костюмах привязывали к ним женщин. Издали служители напоминали вцепившихся в белые саваны пауков. Из-под скрюченных рук и широко расставленных ног выглядывали полотняные мешки-рубища. Мучители долго возились над отчаянно сопротивлявшимися жертвами. Шум толпы заглушал вопли.

Вокруг царило базарное оживление. Ругань, хохот, похотливый визг зажатых женщин, детский рев сливались в непрерывный гул, растекавшийся волнами по площади. Из соседних улочек прибывали толпы народа и с бранью пробивались вперед.

Палачи закончили работу, спустились с помоста, разошлись по краям кемадеро к благословлявших ведьм статуям пророков. Первая жертва дергалась и металась, раскидывала в стороны светлые волосы. Вторая, совсем маленькая, мешком повисла на цепи. На середину помоста в черной сутане и красной шапке вышел инквизитор. В руках он держал золотой крест в локоть величиной. Священник осенил распятием женщин, обернулся к толпе, начал наставлять горожан в вере. Шум постепенно утих. До адмирала долетели слова, обрывки фраз. Толпа успокоилась, пыль опустилась на головы. Инквизитор замолчал, знаком велел выйти вперед служителю канцелярии. Чиновник в черном гражданском камзоле развернул бумагу.

«С величайшим рвением, как того требуют обязанности верховного пастыря, стремимся мы к тому, чтобы росла католическая вера, были искоренены злодеяния еретиков, – громко читал секретарь буллу Папы Иннокентия VIII, писанную двадцать пять лет назад в бытность его инквизитором Германии, ставшую программным документом мракобесия Европы. – Поэтому настойчиво предписываем то, что должно осуществлять наши стремления… С великой скорбью осведомились мы, что в некоторых частях государства многие особы мужского и женского пола, не заботясь о собственном спасении, отвернулись от католической веры, имеют греховные половые связи с демонами, принимающими облик мужчин или женщин, и своими колдовскими действиями, песнями, заклинаниями, прочими внушающими ужас и отвращение волшебными средствами наводят порчу, губят рождаемое женщинами, приплод животных, плоды земли, виноградники, плодовые сады, луга, посевы, урожаи, мучают людей, препятствуют внутренними болезнями мужчинам оплодотворять, а женщинам рожать, отнимают у мужчин силу исполнять супружеские обязанности…»

Толпа одобрительно загудела, заглушила окончательные строки папской буллы. Чиновник сложил свиток, широко перекрестился, поклонился народу. Инквизитор поднял крест, палачи с четырех сторон подошли с факелами к помосту, подожгли хворост. Желая насладиться последними криками ведьм, толпа смолкла. С помоста послышались старческие проклятия, истошный детский крик. В прозрачном колеблющемся воздухе Фернандо разглядел седую старуху с черноголовой девочкой лет тринадцати, метавшейся у столба и звавшей на помощь мать.

Толпа радостно заревела, закрестилась. Языки пламени стремительно поползли вверх, показался серый дым, воздух задрожал, черные клубы поднялись в голубое небо. Корчившиеся в огне жертвы растаяли, исчезли в хаосе дыма и огня. От кемадеро поднялась волна молитвы. Толпа опустилась на колени, подхватила «Аве Мария». Религиозный экстаз захлестнул площадь. На краю кемадеро у рогатой фигуры пророка Моисея инквизитор дирижировал пением. На качавшемся в такт молитве золотом кресте задыхался от жары и дыма распятый Христос.

Потрясенный Магеллан слез с лошади. Толпа стихла, слышалось потрескивание поленьев.

– Дьяволы! – раздалось неподалеку. Фернандо увидел невысокого чернобородого мужчину, указывавшего на них рукой. – Они не крестились, не имели тени! – смелее закричал фанатик. – В огонь их, в огонь! Дьяволы!

Народ обернулся, недовольно поглядел на португальцев.

– Чего вы ждете? – кричал чернобородый. – Хватайте дьяволов! В огонь – во славу Господа!

Фернандо стремительно вскочил в седло, погнал лошадь в переулок. Он хорошо знал, как легко разъярить толпу в подобный момент. За ним неслась свита.

* * *

В феврале 1481 года с благословения Папы Сикста IV королева Изабелла учредила в Кастилии инквизицию. Ранее в других областях страны священные трибуналы не прижились. На первом аутодафе в Севилье сожгли одного «еретика», на втором – троих, на третьем – семнадцать. До 4 ноября казнили огнем еще 298 человек. Костры пылали до двадцатых годов XIX века. За три с половиной столетия они уничтожили 36 212 человек живьем, 19 790 в «изображениях», а также трупы замученных трибуналом людей, портреты, статуи бежавших. К тяжким наказаниям приговорили 289 624 человека. Имущество всех 345 626 «еретиков» конфисковали в пользу Церкви.

Количество жертв в соседних странах, где отсутствовала точная испанская статистика и образцовое делопроизводство, не поддается определению.

«В епархии Комо в XVI в. ежегодно сжигалось более сотни женщин. В Трирской области за семь лет сожгли 380 человек. В Брауншвейге в последние 10 лет XVI в. сжигалось в иные дни по 10–12 человек, и из-за множества столбов, к которым привязывались еретики, площадь казней походила на лес. В маленьком Эльвангене в 1612 г. казнили 167 ведьм; в столь же небольшом Вестерштеттене за три года было сожжено 300 человек. В Цукмантеле на постоянной службе у трибунала находилось не менее восьми палачей. Здесь в 1639 г. было предано огню 242 человека; через несколько лет было сожжено еще 102 человека, среди которых было двое детей, признанных детьми дьявола. В Берне в 1590–1600 гг. сжигалось ежегодно в среднем по 30 ведьм. В Эльзасе в 1620 г. сожгли 800 человек. В княжестве Нейссе в 1640 по 1651 г. было осуждено около тысячи ведьм; для более быстрого исполнения приговора их просто сталкивали в специально выстроенную для этого печь. В 1609 г. в Латуре было сожжено 600 человек. В 1659 г. в Люцерне были сожжены семилетняя и четырехлетняя „ведьмы“ и т. д.»[5]

Лошади уносили Магеллана со спутниками от площади, где в зловещей тишине поднимался пепел над затухающим кострищем, летел на головы удовлетворенной толпы. Душераздирающий крик девочки преследовал капитана, в слезившихся от ветра глазах метался в пламени белый мешок с черной головкой. В чем ее вина? Наверное, в том, что родилась в еврейской семье.

Начавшиеся, в правление освободителей Испании от мавров Фердинанда и Изабеллы, гонения на евреев с новой силой вспыхнули два года назад при регенте Карла V. Жестокий изувер кардинал Хименес де Сиснерос, архиепископ Толедский, в семьдесят три года возглавил поход в Северную Африку, уничтожил в стране 20 тысяч жизней. Иберийский полуостров покинуло не менее 165 тысяч иудеев. Несмотря на королевское обещание не преследовать насильно крещеных мавров (моранов) и евреев (морисков), они подвергались страшному террору. Четвертое десятилетие страна была чудовищной инквизиционной канцелярией, дававшей огромную прибыль от конфискации имущества казненных жертв или высланных за границу. Инквизиция служила орудием подавления инакомыслия, способом перераспределения национального богатства в пользу феодальной аристократии. Часть изъятых у «еретиков» средств использовалась на развитие заморской торговли, оснащение экспедиций, строительство дворцов и соборов.

Глава XV

Начало подготовки похода

Вооруженные слуги открыли двери дома Барбосы. Это неприятно поразило Магеллана. В простом сером платье с белым передником Беатрис выбежала навстречу мужу. Дуарте шумно скатился со второго этажа, шутовски поклонился адмиралам, поинтересовался у астролога, почему тот не в орденской ленте.

– Мы ждали вас, – радостно говорил шурин, помогавший родственнику освободиться от оружия. – Отец боялся, как бы в дороге с вами что-нибудь не случилось.

– В этой стране неприятности подстерегают на каждом шагу, – сокрушался Фалейра. – Несколько минут назад нас чуть не сожгли на площади вместе с ведьмами! Чернобородый солдат признал в нас дьяволов. Насилу ускакали от толпы.

– Чернобородый солдат? – переспросил Дуарте. – В малиновой куртке и желтых сапогах?

– Вы знаете его?

– Он приходил неделю назад с португальским консулом.

– Зачем вы понадобились ему?

– Себастьян Алвариш предложил мне с отцом отказаться от поддержки экспедиции, вернуться на службу к Мануэлу Обещал двойное жалованье по шесть тысяч мораведи в год, что в четыре раза больше платы Колумба штурманам! Отец не согласился, тогда он стал угрожать.

– Чем? – нахмурился Магеллан.

– Гневом Мануэла, предательством испанцев, святой инквизицией, карой небесной. Я хотел вышвырнуть его, но отец не позволил.

– Стращать адмиралов, доверенных лиц короля! – взорвался Фалейра. – Мы сами пошлем его на костер! Я напишу дону Карлосу письмо, пусть арестуют консула вместе с прочими португальцами!

– Тогда и нас бросят в тюрьму, – заметил Фернандо, – мы не являемся полноправными гражданами Севильи.

– Из-за происков Алвариша нас чуть не сожгли! – горячился ученый. – Сегодня могла погибнуть экспедиция.

– Пока вы сидели в Сарагосе, здесь многое изменилось, – сказал Дуарте. – Пойдем ко мне, Фернандо… – он недоверчиво посмотрел на спутников.

Звездочет обиженно надулся, отряхнул пыль, поднялся к себе. Беатрис проводила мужа до двери комнаты брата. Магеллан бросил грязную куртку на пол, уселся в кресло. Дуарте шагами мерил доски пола.

– В конце прошлого года, – рассказывал Барбоса, – Мануэл приказал арестовать в индийских портах корабли Христофора де Ορο. Король был прав: судовладелец нарушил закон о монополии торговли пряностями. До этого Мануэл смотрел сквозь пальцы на аферы представителя Фуггеров. С их влиянием в Европе сравнится лишь банкирский дом Медичей во Флоренции. Король опасался осложнений с Фуггерами, а тут не выдержал наглости. То ли они встали ему поперек горла, то ли сам накопил достаточно золота, и – взорвался! Приказал конфисковать на судах пряности, загрузить трюмы для балласта камнями с песком и отправить в Германию. Корабли фламандца в Гвинеи потопил. Это неслыханный скандал. Мануэл собирался отобрать у Христофора де Ορο имущество с конторой в Лиссабоне, но кто-то предупредил банкира, он сбежал с секретными документами из Тезорариума. К нему попали записи Лижбоа, чью экспедицию он оснастил за свой счет. Лижбоа был уверен в существовании пролива у сорокового градуса южной широты. Оказывается, Христофор де Ορο предлагал Индийской палате снарядить экспедицию для продолжения поисков и нашел капитана, способного возглавить поход. Тебе знакомо имя – Эстебан Гомес?

– Еще бы! – воскликнул Фернандо. – Он мой друг.

– Португалец согласился с предложением фламандца, – продолжал Дуарте, – начались скрытые переговоры с представителями Индийского совета, кардиналом Фонсекой, но безрезультатно. Возможно, им не понравился Гомес или не поделили доли в прибылях. После этого Христофор де Ορο решил поддержать вас. Сейчас Эстебан в Севилье гуляет с друзьями, не выказывает к нам вражды, но и не идет на сближение. Помимо Картахены, у вас появился второй соперник. Фуггеры ссужают деньги дону Карлосу[6], нам придется считаться с их ставленником.

– Я хотел пригласить Гомеса в экспедицию, – признался Магеллан. – Надеюсь, он не станет мешать. Эстебан не тщеславен, любит удовольствия. Чем больше португальцев выйдет в море, тем легче будет управлять эскадрой. Указ о моем назначении подписан, Гомесу поздно притязать на руководство. В соответствии с «Капитуляцией», я сам набираю команды судов, имею право отказаться от неугодных офицеров.

– Не думаю, – усомнился шурин, но спорить не стал.

Уставшее за день солнце раскрасило алым цветом белые стены Севильи, опустилось за андалусские холмы. Алькальд вернулся из арсенала. В доме царило праздничное оживление. Прислуга расставляла в зале фамильное серебро. На кухне аппетитные запахи ужина смешивались с паром, поднимавшимся из дубового чана, в котором за ширмой мылся Фалейра. Астролог по уши опускался в горячую воду, отфыркивался, блаженно перекатывался на спину, наслаждался пеной, терпким запахом распаренного дерева. Он хотел есть, но крепился, глубже нырял в чан от соблазнительных горшков на плите, аромата тушеной баранины. Затем появлялся на поверхности, предвкушал удовольствие.

Ужин, посвященный возвращению мужчин и возведению в высокие должности, прошел шумно и весело. Счастливый Фернандо обнимал порозовевшую от вина жену, наблюдал за проделками Дуарте, прислушивался к пьяным теологическим спорам звездочета с алькальдом. Безбожник Фалейра доказывал необходимость сжигания ведьм, чье влияние в последние месяцы ощущал на себе, и выпученными хмельными глазами пожирал Белису, обещавшую заглянуть к нему дьявольской ночью. Беатрис пыталась читать стихи. Муж опустил руку на корсет, крепко сжал ее грудь. Женщина охнула, замерла, прижалась к нему. Говорили о походе, строили планы, перебирали знакомых капитанов и кормчих, подсчитывали друзей и врагов. В семейном застолье не прекращалась серьезная подготовка экспедиции, затянувшаяся на полтора года.

Всего пятнадцать месяцев осталось для счастья Беатрис.

* * *

Индийская (Торговая) палата находилась в старинном мавританском замке Алькосар. Там заседал совет, велись переговоры, решались главные вопросы. Снаряжение и карты выдавались в бывшем арсенале Атарсанас, расположенном неподалеку от Гвадалквивира, близ башни Торре-дель-Оро. Арсенал выходил на маленькую площадь Пуэрто-делас-Муэлас, откуда был виден правый берег реки с предместьем Триана, где в окружении домиков ремесленников выстроили королевскую судоверфь для закладки и ремонта океанских кораблей. На левом берегу Севильи, вдоль крепостной стены по реке, тянулась широкая полоса причалов, называемых Ареналь. Они принимали корабли, служили частью фортификационных сооружений, защищавших подступы к арсеналу. Широкое пространство пристани Ареналь между берегом и крепостью было пересечено рвами, укреплено башнями и бастионами, сложными переходами, подъемными мостами, узкими воротами.

Площадь Баратильо перед городским собором с колокольней Ла-Хиральда кишела народом. Здесь всегда можно было купить любую вещь. Крестьяне с окрестных деревень на мулах и осликах привозили зерно, фрукты, овощи. На повозках зеленели пучки свежего лука, посреди бледных листьев салата краснели гроздья редиса. В деревянных клетках кричали бойцовские петухи. Хозяева заключали пари, надевали на ноги птиц шпоры из узких стальных лезвий, выпускали драчунов на свободу. Рыжие, белые, черные – всех цветов и оттенков – стройные петушки с маленькими головками на тонких шеях начинали сражение и бились до тех пор, пока соперник не падал в крови на мостовую. С победителя снимали шпору, отпускали в клетку, а несчастной жертве отрывали голову, продавали на суп. Жители чаще приобретали на похлебку жирных домовитых кур с соседних повозок, чье мясо было мягче, приятнее на вкус. В стянутых веревками холщовых мешках визжали поросята. Бараны в облезлых шкурах чесались о заляпанные грязью колеса. Блестели на солнце глазурью горшки, тарелки, чашки. Пестрели ковры из толстой домашней шерсти. Ворохи кож пахли жиром и отрубями, в которых выдерживали шкуры. В пышных светлых кофтах, чепцах, рогатых шалях крестьянки поглядывали на бесстыдно одетых городских красоток. Поодаль в лавках продавалась продукция цеховых ремесел. Слышалась иностранная речь, заключались серьезные сделки с посредниками-перекупщиками. Ярмарка на Баратильо шумела почти каждый день с раннего утра до позднего вечера.

Сверкая малайским крисом, Энрике расталкивал локтями народ, прокладывал дорогу хозяину. Застывшее розовым туфом бесстрастное лицо раба, иссиня-черная татуировка на груди под распахнутой рубашкой, жесткие волосы, копной спускавшиеся на плечи, прямая осанка устрашающе действовали на толпу. За ним спешили Магеллан с шурином и двое телохранителей алькальда. После встречи с португальским агентом адмирал не выходил из дома один. Заканчивался первый месяц переговоров в Индийской палате, родственники торопились в Атарсанас.

– Фернандо, я слышал, ты стал капитан-генералом, – раздался голос Эстебана Гомеса.

Магеллан обернулся.

– Иди сюда! – закричал кормчий, призывая к толпе, шумевшей вокруг петухов.

Фернандо не двинулся с места. Гомес с сожалением покинул битву, подошел к нему.

– Ты сердишься на меня? – спросил он, кивнув в знак приветствия Дуарте. – Но ведь ты не говорил о своих планах, а Христофор де Ορο предложил мне выгодное дело.

– Ничуть, – ответил Магеллан – Я сам хотел пригласить тебя принять участие в плавании.

– Неужели? – обрадовался Эстебан.

– Ты стоишь первым в моем списке. Когда начнется формирование команд, получишь плату на полгода вперед.

– Я уже служу.

– Кому?

– Фламандцу.

– Давно?

– Почти полгода. Он посылал меня в Кадис инспектировать суда. Согласись, это лучше, чем возить кошек в Московию!

– Несомненно. Ты отказываешься от моего предложения?

– Патрон участвует в снаряжении твоей экспедиции, пошлет меня на корабле Фуггеров.

– Вот как? – удивился Фернандо.

– Индийский совет во главе с Фонсекой и Христофором де Ορο готовит списки испанских офицеров. В нем есть доверенный кардинала, Хуан де Картахена. Говорят, будто он родственник короля. В состав команд вошли главный альгвасил флотилии Гонсало Гомес де Эспиноса, кормчий и астроном Андрее де Сан-Мартин, капитаны Луис де Мендоса, Антонио де Кока, Гаспар де Кесада, священник-доминиканец Педро Санчес де ла Рейна и другие.

– Какую должность приберегли для тебя? – поинтересовался Фернандо.

– Маленькую. На три тысячи мораведи в год – кормчего.

– Разве ты не капитан?

– Мои полномочия до сих пор не определены. Возьми к себе на корабль!

– Я подумаю, – согласился Фернандо. – Разыщи меня в доме сеньора Барбосы, чтобы подробнее обсудить условия.

– Удачи вам, капитан-генерал! – улыбнулся кормчий.

Фактор Индийской палаты Хуан де Аранда холодно встретил Магеллана. Хотя торговец обеспечил себе восьмую часть доходов, в соответствии с размерами вложенного капитала, но считал ее недостаточной, так как приходилось делиться с Христофором де Ορο и Фуггерами, выступавшими королевскими пайщиками. Особенно его раздражала настойчивость португальца, требовавшего выполнения соглашения по всем пунктам.

– Вы, сеньор Магеллан, возмущаетесь тем, что Индийский совет позволил себе составить списки офицеров, – медленно цедил слова сквозь зубы Аранда, – однако забываете о миллионах мораведи, выделенных доном Карлом и финансистами на организацию экспедиции. Государственная казна обещала дать четыре миллиона, еще два предоставим мы. – Фактор многозначительно поджал губы, помолчал, дал почувствовать адмиралу величину вклада. – Если понадобится, добавим необходимое количество… – внимательно посмотрел на капитана, постарался определить произведенный эффект. – Достанем, сколько потребуется, – веско повторил он. – Так неужели, – фактор повысил голос, зазвенел нотками раздражения, – мы не можем ввести в экспедицию доверенных людей? С вашей стороны будет разумным не оспаривать желание Совета, когда в Бискайских портах Николай Артиетта приобретает суда. Мы позволили ему потратить на пять кораблей не миллион мораведи, как прежде, а в полтора раза больше. Он купит превосходные корабли. Вы довольны? – Аранда лениво поднял глаза.

– Конечно, – обрадовался Магеллан. – Но…

– Через два-три месяца, – перебил фактор, – поднимите личный флаг на флагмане, начнете ремонт судов.

– Пользуясь правом любого капитана, я хотел сам набрать команду, – возражал Фернандо.

– У вас не отнимают это право, – холодно произнес Аранда. – К осени понадобятся сотни рабочих рук, начните через глашатаев вербовку матросов во всех испанских портах.

– Но…

– Список чиновников утвержден специальным указом дона Карлоса и обсуждению не подлежит! – закончил фактор.

– Значит, мне позволено вербовать лишь матросов и боцманов? – упорствовал адмирал.

– Вы вправе пригласить капитанов и штурманов. В списке мало доверенных лиц. Не преувеличивайте посягательства на свои права, они не заслуживают волнений и хлопот. Лучше предварительно составьте перечни необходимого снаряжения. Мы уточним их в соответствии с водоизмещением судов.

Магеллан попытался вернуться к волновавшему его вопросу руководства флотилией, но Аранда умело перевел разговор на конкретные темы подготовки экспедиции. Магеллан покинул Атарсанас с чувством неудовлетворенности. Вокруг него плелась интрига, способная подорвать единоначалие. «Равноправная персона» Фалейра, получивший должность королевского контролера, но совершенно не представлявший сущности морского похода, устраивал адмирала, а неизвестные чиновники вызывали опасения.

Глава XVI

Элькано

В первое плавание баскский дворянин Хуан Себастьян де Элькано отправился осенью 1487 года, когда его двухмесячным ребенком опустили в каменную чашу баптистерия и священник прочитал молитву Маленькое тщедушное розовое тельце судорожно сжималось в подогретой воде, символизирующей реку Иордан в Палестине, где Иоанн Предтеча крестил Иисуса Христа, и которую этот кричащий паучок с крючковатыми ручками и ножками, через двадцать лет отправится посмотреть собственными глазами. Благозвучное латинское пение, сказочно непонятное, как шум ветра под потолком церкви, торжественно поднималось над купелью к куполу деревянного балдахина. Оплывали воском толстые свечи, увитые розовыми лентами и тончайшей золотой фольгой; улыбалась Дева Мария, нежно благословляла новорожденного. Статуи евангелистов сурово застыли со свитками в руках, словно готовились описать бурную трагическую жизнь будущего капитана. Пахло ладаном. Горьковатый дурманящий аромат, напоминающий запах паленого балтийского янтаря, унесет Хуана Себастьяна за тысячу миль от родного побережья Гетарии. Века не пощадят присутствовавшей на крещении Непорочной Марии, одухотворенных литературным даром евангелистов и самого баптистерия, но первая каравелла Элькано проплывет через столетия, навечно пристанет к алтарю церкви Сан-Сальвадор.

Гетария – город басков, людей независимых, гордых, искусных, отчаянных моряков, участвовавших во всех экспедициях со времен принца Генриха Мореплавателя, – расположился на берегу Атлантического океана. Старая часть города начинается на скалистом мысу, поднимается террасами по восточному склону горы Сан-Антон. Наверху между грудами камней высится маяк, спасавший рыбачьи флотилии в штормовом Кантабрийском море. Древняя дамба плохо защищала маленькую гавань. Свирепые западные зимние ветры поднимали волны, перекатывавшиеся через нее, подступавшие к стенам крепости. Вода заполняла узкие брусчатые улочки, город отправлялся в кругосветное плавание.

Жители привыкли к серой холодной воде и пронизывающему ветру, строили дома на высоких фундаментах. Малая ограниченность свободного пространства вынуждала возводить многоэтажные здания вдоль трех улочек, теснившихся ярусами друг над другом. Над гулявшим между домов морем перекидывали арки с лавками и мастерскими, возводили церкви. В XIII веке из песчаника соседней горы Сан-Антон, прикрывавшей Гетарию от воинствующих франков, на мысу посреди улицы над водным потоком сложили церковь Сан-Сальвадор. Архитектура здания явилась выражением восприятия мира басками, оставила глубокий след в эмоциональном мальчике. Вот как ее описывает биограф капитана М. Митчел: «Пол от дверей поднимается так круто, что алтарь кажется вознесенным волной носом корабля. Маленькие высоко расположенные окна напоминают иллюминаторы. К алтарю, построенному в 1616 году, с двух сторон ведут две лестницы. Алтарей два, один расположен над другим, пространство, которое они занимают, очень узко, кажется, сводчатая ризница сужается к дальнему своему концу, так что стена за алтарем не воспринимается как прямоугольная. Противоположный конец церкви выглядит усеченным и широким, там по всей ширине нефа тянутся одна над другой две галереи, нижняя галерея расположена под низкой пологой аркой, которая еще более усиливает ощущение ширины, а ее массивные дубовые балки, темные как шпангоуты, сразу вызывают в памяти корабельную корму». Эту церковь ежедневно посещало семейство капитана.

Дом Доминго де Элькано и Катарины дель Пуэрто стоял на западном берегу гавани у каменистого заброшенного поля. Некоторые исследователи утверждают, будто он находился в центре города, был одним из шести самых крупных домов. В семье росло семь сыновей и побочная, со стороны отца, дочь. Старший сын по законам дворянства не имел права сражаться в турнирах, воевать, принимать участие в рискованных авантюрах, ибо наследовал родовой герб с отцовским имуществом. Второй, Доминго, по традиции был посвящен Богу, принял сан священника. Хуан Себастьян с четырьмя младшими братьями в церкви Сан-Сальвадор поклялся стать моряком. Мальчишки ничего не получали, кроме приставки «де». Нищих дворян в стране насчитывалось больше богатых ремесленников, поэтому в экспедиционных списках простых матросов числились десятки звучных имен, а командирами служили выходцы из низов.

С ранних лет Хуан Себастьян ушел в море. Плавал юнгой на рыболовецких судах в северной Атлантике, сражался с английскими моряками из-за косяков сельдей и сардин, учился владеть оружием, навигационными приспособлениями. Юноша проявил поразительные способности. Говорят – к сожалению, это не доказано, – он учился в навигационной школе у Америго Веспуччи, слушал его лекции, рассказы о якобы открытом им на 52 градусе южной широты Ледовом материке. К двадцати годам Элькано стал штурманом, сменил приносившую немалый доход рыбную флотилию на более рискованную почетную королевскую службу В должности вольнонаемного кормчего участвовал в итальянских походах Гонсало де Кордовы, перевозил солдат на родину в Валенсию. В 1509 году сопровождал кардинала Хименеса де Сиснероса в захватническом походе в Северную Африку

Ранним утром 16 мая вдохновитель испанской Реконкисты, изгнавшей мавров с полуострова, отправился продолжить дело Господа на исконных землях магометан. Семнадцать лет кардинал копил средства на оснащение флотилии и армии. Он выплатил войскам вперед за полгода жалованье, так как они не желали даром рисковать, выплыл в «освобожденный» Масалькивир, захваченный четыре года назад для организации наступательной базы на африканском континенте. Вскоре под руководством Педро Наварры, сместившего на посту главнокомандующего Гонсало де Кордову, впавшего в немилость у короля из-за популярности в войсках, испанцы захватили богатый город Оран.

Историки спорят до сих пор о причинах быстрого падения неприступной крепости. Среди них выдвигают следующие: предательство сборщиков податей, опасавшихся за свои дома; помощь евреев, преследовавших меркантильные интересы; жажда наживы и доблесть солдат. Город пал в течение суток. Четыре тысячи мавров были зарезаны в отместку за тридцать погибших испанцев, женщины изнасилованы. Победители освободили триста христианских пленников, разграбили город, кардиналу досталась уникальная арабская библиотека. Добыча оказалась столь велика, что на свою долю двадцатидвухлетний штурман Элькано приобрел корабль водоизмещением 200 тонн!

На следующий год капитан Хуан Себастьян Элькано принял участие во втором походе в Триполи, надеялся после победы стать крупным судовладельцем. Войска под командованием Наварры захватили город, но потерпели поражение при Гелвесе и ни с чем вернулись на родину. Королевские обещания лопнули мыльными пузырями, чиновники не выплатили капитанам деньги за фрахт судов, велели самим рассчитываться с матросами. Денег у Элькано не было, пришлось занять у купцов герцога Савойского.

Война закончилась. Выгодные контракты перехватили опытные судовладельцы, приближался день погашения ссуды. Кредиторы отказались продлить срок возврата денег, предложили в качестве компенсации продать им корабль. Несостоявшийся предприниматель уступил и совершил преступление. В начале XVI столетия продажа испанских судов иностранцам каралась конфискацией половины имущества, возмещением полной стоимости судна, а иногда – смертью владельца. Суровые меры объяснялись жестокой конкуренцией стран, начинавших вступать на капиталистический путь развития, вести захватнические колониальные войны. Хуан Себастьян совершил двойное преступление: продал не торговый, а военный корабль с полным вооружением. По закону, ему полагалось за собственный счет отправиться ко двору, предстать перед следственной комиссией. Окончательное решение принимал король. Молодой баск не рискнул черной курчавой головой. Он сложил золотые дукаты в мешок, бежал в Севилью, где нанялся на корабль, совершавший каботажные плавания вдоль берегов Испании.

Время шло, о нем забыли. Появились новые покровители, оценившие по достоинству организаторские способности и мореходные навыки гетарийца. Элькано вернулся в Севилью в тот момент, когда город, как развороченный муравейник, суетился вокруг пяти судов, купленных Николаем Артиеттой для экспедиции Магеллана.

* * *

На пристани Ареналь неподалеку от арсенала степенно покачивались короткие пузатые корабли. Никто бы не обратил внимания на каравеллы средних размеров с прямыми парусами на передних мачтах и косыми на задних, если бы не стало известно об их назначении. Хотя снаряжение экспедиции старались держать в тайне от португальских шпионов, из Торговой палаты просочились слухи о прибывших из бискайских портов кораблях. Севильцы нередко встречали и провожали суда с тоннажем в десять раз больше. Самый крупный из этой флотилии, «Сан-Антонио» (Святой Антоний), имел водоизмещение в 120 тонн. За ним следовали «Тринидад» (Святая Троица)– 100 тонн, «Консепсьон» (Святое зачатие) – 90 тонн. Чуть поодаль счаленные бортами стояли «Виктория» (Победа) – 85 тонн и маленький «Сант-Яго» (Святой Иаков) – 75 тонн. Народ толпился на набережной, шумно обсуждал достоинства и недостатки судов.

Среди толпы зевак на краю мола стоял среднего роста стройный мужчина в ярко-желтой куртке, зеленой шляпе с плюмажем, малиновых штанах, темных коротких сапогах. Сеньор не выделялся ни гордой осанкой, ни красотой худого, с резкими чертами, чуть вытянутого лица, обрамленного негустой с проседью бородой. Из-под широкополой шляпы выглядывали острые мочки ушей, короткие волосы. Глубоко посаженые глаза и нос с горбинкой не делали его ни страшным, ни привлекательным. Не бросалось в глаза и пристрастие баска к ярким сочным цветам. Эпоха Возрождения принесла любовь к живописной роскоши, сменившей скромность нищего Средневековья. Новые способы окраски тканей сделали пурпур доступным средним слоям населения.

Мы не знаем, как выглядел Элькано, его портреты не сохранились. Художник И. Сулоага воссоздал облик капитана по описаниям басков.

Благодаря переписи гардероба моряка, я точно изобразил его наряд. Внешний вид мореплавателей – плод моей фантазии, ибо нет даже достоверного изображения Магеллана. До нас дошло четыре рисунка адмирала, похожих друг на друга лишь широкой бородой. Исследователи не имеют документальных портретов спутников португальца.

Наверное, узнав об этом, вы удивились, но вспомните судьбу капитан-командора Российского флота Витуса Беринга, умершего 19 декабря 1741 года на холодном пустынном острове. В учебниках и энциклопедиях портрет капитана заменяет сомнительное изображение дяди командора, тоже Витуса, жившего сто лет до его рождения! Он прославился своими стихами. Вопреки последним научным открытиям, портрет «флотоводца» переходит из книг в книги.

Хуан Себастьян Элькано.

И. Сулоага.

Хуан Себастьян придирчиво осматривает корабли, отмечает их хорошее состояние. Суда не новы, но и не стары, как раз годятся для длительного плавания, крейсирования вдоль неизвестного побережья. Небольшой тоннаж позволит не опасаться рифов и отмелей; широкий развал бортов, глубокий прогиб палубы, вместительный трюм, низкий центр тяжести помогут выстоять в бурю. Только несведущие люди думают, будто новый корабль надежнее старого. На самом деле, капитан не отправится в плавание на неиспытанном штормом судне. Элькано нравятся вытянутые линии «Сан-Антонио», он будет немного неповоротлив, зато при попутном ветре обойдет прочие каравеллы, возьмет на борт много груза. Маленький «Сант-Яго» станет хорошим разведывательным судном, необходимым для исследования устьев рек, бухт, прокладки маршрута вдоль берегов. «Тринидад» и «Консепсьон» образуют костяк флотилии, они тихоходны, удобны в управлении. Элькано плавал на таких кораблях в Средиземном море и Атлантическом океане, знает их особенности. Последняя каравелла выглядит старше других, да не беда, плотники Триана приведут ее в порядок. Хуан Себастьян придирчиво оценивает флотилию, высокую профессиональную подготовку того, кто несколько месяцев в Лекетью, Кадисе и соседних портах подбирал, осматривал от киля до ноков реев суда, торговался с владельцами, нанимал перевалочные экипажи до Севильи. Судя по всему, экспедицию возглавил не авантюрист, как свидетельствует молва, а человек, хорошо знающий дело. За семнадцать лет скитаний Элькано много видел адмиралов, не каждый из них тщательно выбирал суда, не каждому король выделял средства. Обросшая фантастическими домыслами цель похода сулит значительные прибыли. Хуан рискнул бы отправиться на одном из кораблей в Южное море, о котором горячо и образно рассказывал первый пилот Кастилии, Америго Веспуччи.

Утром на Баратильо Элькано слышал, как глашатаи призывали матросов записываться на суда Магеллана, обещали плату 16 мораведи в день, долю в прибылях после возвращения и продажи товаров. Разве это много за опасности по ту сторону материка? Доля в прибылях, что запах инжира без плодов. Вернутся ли корабли в Севилью, чем наполнят трюмы? Нередко вместо золота и серебра на Эспаньоле грузят камни для балласта, – сочти с них доход! Гарольды сзывали безработных матросов, плотников, конопатчиков, пушкарей, штопальщиков парусов, цирюльников, всякого рода ремесленников. Их жалование было в пять-шесть раз меньше офицерского, поэтому баск не хотел идти в поход простым матросом.

По настоянию Индийского совета, Магеллан принял список королевских чиновников, капитанов, кормчих, альгвасилов, контодоров (счетоводов, занимавшихся торговыми сделками), нотариусов, священников.

От родственника Ибарролы, служившего в Торговой палате, Элькано узнал подробности подготовки экспедиции. Ибаррола дружил с казначеем, ежедневно имевшим дела с Магелланом, пользовался его доверием. Казначей сообщил о приезде в Севилью по приглашению адмирала его дальних родственников: Альваро де Мескиты и Жуана Серрана, брата Франсишку, ожидавшего друзей на Малуккских островах. С ними приплыли надежные португальские моряки, проверенные в боях и походах.

Служащие Индийской палаты и мелкие чиновники принимали активное участие в наборе офицеров. В составе торгового ведомства служили шесть басков, они подбирали боцманов и штурманов из круга своих друзей. По их рекомендациям Фернандо взял кормчим на «Сан-Антонио» Хуана де Элорьягу, знакомого по встречам в Лиссабоне; контодором на «Викторию» – искусного в бухгалтерском счете жителя Севильи Мартина Мендеса. С помощью Ибарролы, Элькано встретился с адмиралом и после короткой беседы получил назначение боцманом на «Консепсьон».

* * *

Корабли с пристани Ареналь перевели на судоверфь в Триан, где с осени 1518 года начался ремонт. Некоторые работы и погрузку товаров было удобнее осуществить в Севилье, но мешали португальские агенты Себастьяна Алвариша. После того, как неожиданно в трюме «Виктории» вспыхнул пожар, не принесший значительного урона, корабли вывели из города. Судоверфь принадлежала королю, охранялась вооруженными стражниками. В обязанности завербованных матросов входили ночные вахты, словно каравеллы во вражеской гавани ожидали внезапного нападения неприятеля.

Элькано пересек на лодке Гвадалквивир, обогнул насыпную дамбу, защищавшую пристань от зимних штормов, высадился на валу, укрепленном фашинами, бревенчатым частоколом, гнездами бомбард. Земляная крепость надежно запирала вход на верфь со стороны реки. В закрытой гавани мерно покачивался десяток судов, столько же стояло на станелях вдоль берега. В куче разобранных каравелл Хуан Себастьян не узнал «Консепсьон». Посыльный мальчик из детей солдат, проживавших с семьями под стенами крепости и несших службу на бастионах, проводил боцмана вглубь верфи к складам строевого леса. Там меняли мачты на каравелле.

Часть такелажа разобрали, сняли переднюю фок-мачту, оголили бак (надстройку на носу корабля). Ванты валялись на палубе, свешивались нижними концами за борта, где, зажатые блоками, крепились в просмоленные руслени. На средней мачте в «вороньем гнезде» разбирали эзельгоф, крепивший верхнюю половину мачты, составленной из двух сосновых стволов. Матросы расшатывали грот-стеньгу Худой невысокий мужчина в дорогом синем кафтане и тонкой белой рубашке, выглядывавшей из прорезей рукавов, присматривал за ремонтом. Провожатый показал пальцем на него, убежал поджидать следующего незнакомца. Облокотившись на поручни юта, сорокалетний капитан разглядывал ярко одетого баска. Хуан Себастьян снял шляпу, вежливо поклонился. Вместо ответа испанец отвернулся.

– Сеньор капитан! – закричал с причала Элькано. – Меня направил к вам адмирал.

Офицер не слышал.

– Я назначен боцманом на «Консепсьон».

– Португалец? – небрежно спросил мужчина.

– Нет.

– Испанец?

– Баск.

– Неплохо… – пробурчал капитан. – Поднимайся на палубу!

Элькано прошел по качавшемуся под ногами трапу, заметил, как из «вороньего гнезда» спустили марсовый фонарь. На палубе грудами валялись старые почерневшие и пожелтевшие паруса, связки канатов, блоки, части фок- и грот-мачты. Гаспар де Кесада ждал на задней кормовой надстройке. Хуан Себастьян увидел нервное остроскулое лицо офицера с жиденькой бородкой. Вокруг маленьких карих глаз веером разбегались морщинки. Обгоревший на солнце прямой красный нос шелушился. На тонких руках блестели золотые перстни.

– Сколько лет плаваешь? – капитан снисходительно посмотрел на боцмана.

– Скоро двадцать.

– На каких судах?

– От рыбачьего баркаса до шестидесятипушечной каракки.

– Твоя прежняя должность?

– Капитан.

– Ого! – удивился Кесада.

– За что разжаловали?

– Я сам попросился в экспедицию.

– Надеетесь разбогатеть?

– Не только.

– Давно знакомы с португальцем?

– С кем? – не понял Элькано.

– С Магелланом?

– Вчера в Индийской палате представлен сеньору капитан-генералу.

– Какой он капитан-генерал! – перебил испанец. – Офицер морской пехоты, возомнивший себя первооткрывателем. Магеллан не плавал даже штурманом. Фортуна повернулась к нему передом… Молодой король еще не научился выбирать достойных людей. А вы видали второго командующего?

– Нет, – сказал Элькано, смущенный откровением Кесады.

– О, вам предстоит завидное знакомство. Этот мореход не отличит ванты от стеньги, бомбарды от фальконета. Путается под ногами, мешает работать, требует отчетов и почестей. На днях заявился в Триан наблюдать за ремонтом. Ничего нет противнее и бесполезнее советов неуча! Капитан-генерал поднялся на «Викторию», – Касада громко захохотал, – разогнал плотников, потребовал к себе капитана. Луис де Мендоса утром отлучился в город, на корабле находился мой слуга Луис де Молино, веселый парень, щеголь и бабник, из хорошей семьи. Луис выбежал из каюты, повел Фалейру осматривать корабль. Инспекция сопровождалась такими пояснениями слуги, что моряки падали от смеха, ведь Луис разбирается в снастях не лучше астролога, но тот остался доволен и отправился давать указания на другие суда, коим его обучили на «Виктории». Представляете, что там творилось?

Элькано вежливо посмеялся, но не поверил капитану. Он знал цену зависти и сплетен.

– Ничего хорошего от такого руководства не жди! – продолжал Кесада. – Зачем король поручил командование португальцам? Разве можно доверять слугам Мануэла? Неужели в Испании перевелись опытные капитаны? – он гордо выпрямился и надменным взглядом окинул палубу— Настали плохие времена, но не беспокойтесь, у нас надежная команда. Кстати, – вспомнил капитан, – отправляйтесь по окрестностям Севильи, наберите десяток крепких моряков. Я боюсь вербовать сброд в порту на Аренале. Среди них шпионы проникнут на корабль, взбунтуют команду. Мы должны подготовиться к любому повороту дела! Вы понимаете меня?

– Не совсем, – признался боцман.

– О, Боже! – спохватился капитан, опасаясь, как бы его откровенность не досталась врагу— Вы ведь испанец…

– Баск, – поправил Хуан Себастьян.

– Это почти одно и то же. Нам надо быть осторожнее с португальскими неучами.

– Вы правы, – согласился Элькано.

– Скажу по секрету, – понизил голос Кесада, – Хуан де Картахена сообщил мне о разногласиях между капитан-генералами. Фалейра жалуется на нас королю, забрасывает придворных письмами. Дону Карлосу надоели дрязги. Возможно, он прогонит звездочета, и место главного контролера займет испанец!

– Кто? – заинтересовался Хуан.

– Есть достойные офицеры, – многозначительно заметил капитан, давая понять, что за ним стоят сильные люди. Для вас тоже откроется дорога на ют, – на «Консепсьоне» нет штурмана. Ваш доход возрастет вдвойне! Я помогу вам.

Глава XVII

Новые участники плавания

Поздно вечером на возвращавшихся с пристани Магеллана и шурина, до темноты принимавших бискайские бомбарды и холодное оружие, в извилистом закоулке Старого города напали бандиты с чернобородым солдатом. Фернандо и Дуарте вскочили на крыльцо дома, прижались спинами к окованной медью двери, яростно сопротивлялись. Они оставили слуг на корабле, пренебрегли опасностью и за это чуть не поплатились жизнью.

Разбойников было много, но сражались они скверно. Бандиты окружили португальцев, размахивали короткими мечами, мешали друг другу, лениво делали выпады, боялись подняться на крыльцо. Чернобородый кричал проклятия, гнал пинками воинство вперед, однако допустил стратегический просчет, уплатив деньги вперед. После стремительного натиска, стоившего нападавшим двух тяжелых ранений в живот, они отступили. Бандиты замкнули полукольцом стену с прилипшими к ней офицерами, кидали в них камни. К счастью для моряков, разбойники не имели аркебуз, не успели выворотить из мостовой крупные булыжники.

Шум потасовки, крики раненых услышали сторожа соседних улиц. Закованные в латы ночные дозоры поспешили к дому. Бандиты бежали, бросив корчившегося в грязи товарища. Он терял сознание, кровавыми руками царапал мостовую, перекатывался с боку на бок, судорожно дергал ногами. Дуарте подошел к нему, приставил меч к горлу. Хрустнул позвоночник, бродяга затих. У Магеллана с лица на куртку стекала кровь: камень глубоко оцарапал щеку. Солдаты волоком утащили труп, проводили португальцев до дома.

В последние месяцы дом алькальда походил на осажденную крепость. Двери уплотнили вторым рядом дубовых досок, обили снаружи железом, изнутри в стены замуровали скобы, в которые вставляли подпиравшие створки бревна. Окна наглухо закрывались бронированными ставнями. По ночам слуги дежурили в патио, прислушивались к шороху за стенами. Разгуливавшие по двору собаки загрызли павлина, случайно вылезшего из курятника подышать свежим воздухом, разрыли клумбу с цветами, зловеще выли на луну.

Фалейра впадал в бешенство, запирался в комнате. Последнее было особенно опасно, ибо неуравновешенный астролог мог натворить кучу бед. К нему подсылали Белису, растолстевшую явно не от чревоугодия. Звездочет кричал из-за двери, отказывался впустить.

Осунувшийся, косматый, с блестящими глазами, бакалавр сидел в кресле спиной к черневшему копотью камину, до зимы заваленному сухими зелеными ветками вереска и благовонных трав. Беатрис прикладывала примочки на распухшую рану мужа. Дуарте клялся изрубить бандитов, достать хоть из-под земли чернобородого шпиона.

– Два дня назад в порту ко мне подошел консул Себастьян Алвариш, – вспомнил неприятную встречу звездочет.

Фернандо повернулся к нему, Беатрис на миг остановилась.

– В Лиссабоне инквизиция конфисковала мои записи астрономических наблюдений, – грустно сказал Фалейра. – Ищут дьявольские знаки, ведут следствие. Грозятся через Папу потребовать выдачи у дона Карлоса. Сожгут! – мрачно усмехнулся он, увидев в мерцающей свече отблески костра на кемадеро. – Предлагали вернуться. Король обещал прекратить разбирательство, повысить жалованье, поручить руководство экспедицией. Мануэл надумал искать западный путь в Индию.

– Тебя заманят и казнят, – решил Фернандо.

– Матросы смеются надо мной, штурманы и капитаны отказываются повиноваться. Разве я адмирал? Мне страшно подниматься на палубу. В городе я боюсь кинжала, а здесь – предателей.

– Ты устал, тебе нельзя выходить на улицу. Отдохни, успокойся.

– Нет, Фернандо, я влез не в свое дело, стал посмешищем. Но и ты мешаешь придворным… Служанки боятся ходить на базар, слуги разбегаются. Разъяренная толпа на пристани накинулась на Энрике, сегодня пытались вас убить. Чем это кончится?

– Завтра переедем в Триан, – пообещал Магеллан. – Под защитой солдат будем в безопасности. Надо срочно закончить вербовку матросов, создать собственную армию.

– Испанцы не любят нас, – жаловался Фалейра. – Консул натравливает офицеров на португальцев.

– Пусть интригует. Нас уже свыше тридцати человек, к весне прибудут пятнадцать-двадцать матросов. Наберем басков, итальянцев, немцев… Разноплеменной армадой легче управлять. Дуарте, – он обернулся к шурину, – поезжай в Кадис, завербуй человек сорок на «Тринидад». Сделаем его флагманом. Испанцев посадим на неповоротливый «Сан-Антонио». Астролог присмотрит за ними. Жуан Серран пойдет капитаном на «Сант-Яго». Три судна будут под нашим контролем.

– Фалейра не справится с офицерами, – усомнился Дуарте.

– Дадим ему иностранных матросов, пошлем на помощь Мескиту Брат давно служит испанцам, сумеет с ними договориться. Элорьягу поставлю кормчим. Он пиратствовал, не испугается мечей. Ты познакомился с Элькано?

– С боцманом?

– Он сейчас набирает гетарийцев для «Консепсьона». Хуан Себастьян зол на испанцев, поставивших его вне закона. Вели Элорьяге наблюдать за ним. Я не доверяю Кесаде. Двуличен, колюч, надменен… Шепчется с Картахеной, Мендосой, Молиной. Эстебан Гомес в стороне от них, надолго ли?

Беатрис закончила бинтовать голову мужу, покинула мужчин. Они до зари говорили об экспедиции. С того злопамятного вечера Фалейра все больше замыкался в себе, становился раздражительным.

* * *

Утром в забаррикадированную дверь скромно постучал молодой монах в одежде францисканца. Слуги неохотно пустили юношу в дом, отказались разбудить адмирала. Священник покорно прошел в патио, сел с книжкой в руках на скамью у помятых роз. О тихом неназойливом человеке забыли. Ночная стража удалилась спать.

Обычно Фернандо вставал рано, но щека горела жаром, и он провалялся в постели до полудня. Беатрис случайно наткнулась на юношу.

– Вы кто? Как сюда попали? – растерялась она.

Служанки бегали по двору, задирали юбки, чтобы не запачкаться о высыпавшуюся из клумбы землю.

– Меня вызвал сеньор капитан-генерал, – извиняясь за беспокойство, ответил священник. – Вот письмо, – он протянул скрученную трубочкой потрепанную бумагу.

Торопливым неровным почерком Магеллан сообщал о подписании «Капитуляции» и произведенных назначениях, приглашал получателя письма немедленно покинуть Лиссабон, присоединиться к нему.

– Вы отец Антоний? – догадалась Беатрис— Муж рассказывал о вас. Я сейчас позову его! – обрадовалась она.

– Нет, нет… – запротестовал францисканец, – я не спешу, у меня нет дел.

Но Беатрис уже пересекала дворик с приятной новостью.

– Антоний, – закричал Фернандо, скатываясь по лестнице в патио, – я уже не надеялся увидеть тебя! Где ты пропадал? Почему не писал? – он сгреб в охапку оробевшего монаха. – Ты решил принять участие в экспедиции?

– Давно, – пролепетал растроганный Антоний.

– Что тебе мешало?

– Епископ запер меня в монастыре. Два месяца они держали меня в каземате, заставляли день и ночь читать молитвы, отобрали ваши подарки, сожгли книгу Дуарте Барбосы. Потом еще месяц не выпускали за ворота.

– Ах, сволочи! – возмущался Фернандо. – А ведь на португальский корабль тебя привели бы силой!

– Подружка Эстебана Гомеса, Мария, дала мне чужую одежду, велела слугам вывезти меня из столицы. Севильские францисканцы пустили в обитель.

– Святые отцы враждуют между собой? – засмеялся Магеллан.

– Господь един, и Церковь едина! – убежденно произнес Антоний. – Вдохновитель доминиканцев Фома Аквинский утверждал примат божественной власти над светской. Лиссабонские францисканцы забыли о нем, сделались слугами Мануэла. Я напишу наставление, они устыдятся своего поступка!

– Ты очень растрогаешь епископа, – улыбнулся Фернандо. – Как бы он не добился твоего возвращения! Подожди поучать… Укомплектуем команду для флагмана в шестьдесят человек, сделаю тебя капелланом – вразумляй моряков хоть целые сутки! Согласен?

Глаза Антония загорелись восторгом. От волнения он не находил слов, лишь блаженно утвердительно кивал, широко раскрывал рот, блистал на солнце белоснежными ровными зубками.

– Пойдем, я познакомлю тебя с родственниками. Дуарте поплывет вместе с нами на «Тринидаде», подарит тебе новую книгу. После похода ты напишешь о нас. Как живет доктор дон Педро?

Юноша сделался грустным.

– Плохо, – сказал он. – Его арестовали и пытали по делу Фалейры.

– Жаль старика, – вздохнул Фернандо. – Я звал чудака. Напрасно он не последовал твоему примеру. Пойдем скорее! Беатрис, Дуарте, сеньор астролог! – сзывал адмирал друзей в гостиную.

* * *

Папа Лев X (1513–1521), представитель дома Медичей, в тринадцать лет получивший за деньги отца кардинальскую мантию, искал средства для строительства собора Святого Петра в Риме. К этому времени Рафаэль расписал потолок Сикстинской капеллы, залы Ватиканского дворца. Микеланджело вырубил Моисея, прославил своего покровителя Юлия II. Лев X не желал уступать предшественникам. Денег из Италии приходило меньше, а расходы на содержание двора росли. Самый светский и образованный Папа, говоривший о «прибыльности сказки о Христе», не скупился на вина и развлечения. Он прекратил разорительные войны за расширение своих владений, сблизился с Францией, предоставил ей право по Болонскому конкордату 1516 года назначать верховных отцов Церкви. Отныне король выбирал из доверенных лиц, а Папа утверждал 10 архиепископов, 82 епископа, 527 аббатов, множество каноников. Французское духовенство стало частью высшего аристократического сословия, проводником политики абсолютизма.

Эти должности открыто продавались на основании указов Сикста VI и Иннокентия VIII, умудрившегося заложить собственную тиару за 100 тысяч дукатов и выкупившего ее, после распределения 24 секретарских мест, за 62 400 золотых гульденов. Часть доходов папской казны шла на покрытие расходов затяжной войны Флоренции (вотчины дома Медичей) с герцогством Урбино. Лев X не мог отказать родственникам в поддержке, изыскивал средства для ведения наступательных операций.

С этой целью и желая покончить с личными врагами, Папа сфабриковал против себя заговор, якобы подготавливаемый кардиналом Альфонсом Петруччи. Следствие под пытками установило причастность к нему широкого круга лиц. Когда Магеллан с Гомесом пили вино в лиссабонских тавернах, в Риме казнили «заговорщиков». Прочие «мятежники» отделались штрафами, конфискацией имущества. Финансовая проблема была решена на короткий срок.

В Германии зрело свободомыслие. Рейхлин и Эразм – знатоки еврейского и греческого языков, на каких пришли в Европу оригиналы Библии – по-своему толковали Священное Писание. Папа легкомысленно отнесся к брожению. «Пусть ученые мужи в тиши кабинетов спорят о догматах Церкви, главное – деньги текут рекой из Германии!» – сказал Лев X. Продажа не прижившихся в Италии индульгенций, в Германии шла полным ходом. Посредниками в богоугодном деле выступали Майнский архиепископ Альбрехт Бранденбургский и банкирский дом Фуггеров. На деньги Фуггеров, Альбрехт купил в Риме за 24 тысячи дукатов богатейшие майнские и магдебургские архиепископства. Лев X передал ему распространение индульгенций в стране, за что получал половину денег. Доминиканский монах Иоганн Тецель с доверенным агентом Фуггеров превосходно поставили дело, доходы золотым потоком хлынули к архиепископу, перечислявшему их в уплату долга банкирам и Папе.

В конце октября 1517 года Мартин Лютер спросил Тецеля: «Почему Папа, который несомненно богаче Креза, строит церковь Святого Петра на деньги нищих и бедных христиан Германии?» Доминиканец дал ответ, но его не приняли. В последний день месяца Лютер выдвинул против продажи индульгенций и папской Церкви 95 тезисов. Пока в течение полугода богословы спорили между собой, доходы Фуггеров росли. Летом следующего года они уполномочили Христофора де Ορο выделить на снаряжение экспедиции Магеллана дополнительно миллион мораведи.

Лев X не заметил реформации, обозвал дискуссии протестантов «монашеской склокой». Когда доходы от продажи индульгенций начали падать, он надумал заняться торговлей.

Для представительства при дворе дона Карла в начале 1518 года в Испанию отправился папский посол Франческо Кьерикати. В свите нунция состоял рыцарь Родосского ордена, патриций города Виченцы, Антонио Пигафетта, уполномоченный вести торговые переговоры с королевскими советниками.

Пигафетта рано лишился отца, в детском возрасте поступил на службу в контору, изучил бухгалтерское дело, унаследовал от матери любовь к наукам, знание иностранных языков.

Сын Италии, переживший золотую осень Ренессанса, читал работы Макиавелли, любовался во Флоренции картинами Доменико Гирландайо, Филипино Линии, Сандро Боттичелли, восторгался статуями Андреа дель Вероккью; в Венеции поражался страстью Андреа Мантеньи, мудростью и точностью цвета Тициана Вечеллио, нежностью Джорджоне де Кастель-Франко; в Милане видел Леонардо да Винчи, а в Риме женственного Рафаэля де Санти и одинокого грубоватого Микеланджело Буонаротти. Страна десяти городов, вечно враждующих между собой, в короткий исторический период подарила миру плеяду имен, прославивших человечество, всколыхнула общественное сознание, возродила интерес к природе, посеяла сомнения божественности Иисуса Христа. В домах аристократов считалось хорошим тоном критиковать Библию, воспевать античность. Повсюду продавались книги – цветы эпохи, следствие изобретения в 1450 году Иоганном Гутенбергом печатного станка.

Молодой Пигафетта дышал воздухом Возрождения, слышал страстные проповеди аскетизма последователей Савонароллы, сжигавшего творения Ботичелли; призывы к чувственным наслаждениям гедонистов. Родной итальянский язык «Божественной комедии» Данте и латинские строки эстета Петрарки смешивались с громом пушек, лязгом мечей, хрипами раненых, стонами насилуемых женщин. Странная, жестокая, прекрасная эпоха соединила низость человеческой натуры c высотой полета гения творца. Пигафетта был сыном своей страны. Знал наизусть молитвы и строки Евангелия, читал фривольные стихи, обожал Бокаччо и возил его новеллы в сундуке, следил за своей внешностью, прекрасно фехтовал, разбирался в видах оружия, любил вкусно поесть и крепко выпить, переспать с проституткой. В двадцать пять лет он верил в добро, честность, порядочность; гордо носил на плаще разлапистый крест, который, после переселения ордена в 1530 году на остров Мальту, назовут Мальтийским. Рыцарь Мальтийского (пока еще Родосского) ордена, стройный, среднего роста, с правильными чертами лица, вьющимися до плеч черными волосами, высоким открытым лбом и чувственными губами, покорял женские сердца при дворе Карла V.

Пигафетта выгодно продал в Сарагосе венецианское стекло и миланские кружева, переехал в Барселону, крайний восточный порт на севере Испании. На пристани у крепостных стен, с выступавшими наружу башнями, он услышал глашатая, вербовавшего матросов для дальнего плавания. Разделенная баррикадами границ и частоколом таможен полусонная Европа, пробуждающаяся перед натиском религиозных войн, не интересовала молодого путешественника. Его влекли неведомые страны, шум морского прибоя, скрип корабельных мачт. Не успел глашатай закончить чтение документа, как рыцарь решил оставить папскую службу, переслать полученные деньги матери, отчислить долю в счет ордена, добиться участия в экспедиции.

Пренебрегая фактами в целях возвеличивания подвига Магеллана, историки XX столетия будут писать о трудностях набора команд, о нежелании матросов отправиться в южные моря, о случайных людях на борту, взятых лишь бы заполнить штат судов, и совершенно упустят из виду, что офицеры принимались во флотилию только после специального отбора по особым рекомендациям. Пигафетта не знал о «легком» зачислении в списки экспедиции, поэтому поспешил ко двору взять рекомендательное письмо к адмиралу, подписанное королем и членами Индийского совета, заручился поддержкой чиновников, занимавшихся снаряжением флотилии, частных лиц, финансистов. С помощью агентов Фуггеров итальянец добился встречи в Севилье с Христофором де Ορο, осенью возглавившим подготовку кораблей. Получив документ с печатями главных пайщиков, Антонио направился разыскивать Магеллана на пристань Ареналь, куда накануне поздно вечером из Триана пришли «Тринидад» и «Консепсьон» для погрузки бискайских пушек.

* * *

Суда причалили к деревянным мосткам у арсенала Атарсанас. Сложенные в ряд новенькие орудия поблескивали на берегу. Двадцать две бронзовые цельнолитые пушки, большая редкость и ценность для начала столетия, ждали очереди занять места на палубах кораблей. Задрав прожорливую глотку в небо, толстая осадная мортира грелась на солнце на краю причала. Команды втащили на каравеллы два длинных фальконета с поворотными вилками и под присмотром Барбосы и Элькано крепили на кормовых надстройках, на поручнях юта, в трех шагах от рукоятей румпелей.

Индийская палата щедро выделила средства на вооружение флотилии, помогла приобрести 58 пушек, 7 фальконетов, 3 мортиры, 200 щитов и копий, 150 шлемов и нагрудных лат для солдат морской пехоты, тысячи стрел для арбалетов, 80 аркебуз, десятки ящиков полос свинца для отливки пуль и ядер. Корабли из Рентерии привезли бочонки с порохом, мальчишки натаскали голышей для камнеметов, одновременно служивших балластом. Искусные ремесленники Бильбао по снятым с адмирала меркам трудились над изготовлением двух полных доспехов с травлеными узорами и фамильным гербом: орлом с распростертыми крыльями на щите, покрытом тремя рядами шашечных клеток. Всего на вооружение затратили 561 687 мораведи. У офицеров, слуг, матросов имелось собственное оружие. По техническому оснащению мирная экспедиция не уступала войску Фернана Кортеса, набиравшего солдат за Атлантическим океаном для завоевания Мексики.

Антонио Пигаффета легко нашел на «Тринидаде» коренастого, скромно одетого адмирала, не выделявшегося среди подчиненных. Он грубо и смачно ругался, подгонял палкой матросов, бросал раздраженные взгляды на офицеров, когда те не понимали, что от них требуется, не доверял помощникам, лез в мелочи. Магеллан подозрительно встретил молодого итальянца, взял рекомендательные письма. Откинул назад косматую голову, тщательно изучил бумаги, осмотрел подписи и печати, перевернул листы на обратную сторону, поднял к солнцу, исследуя, нет ли подчисток.

– Его Величество рекомендует вас летописцем на флагман… – то ли спросил, то ли подтвердил адмирал. – Вы плавали на кораблях?

– Из Генуи в Неаполь.

– Кем?

– Балластом.

Фернандо посмотрел на него, но не усмехнулся.

– Сверхштатный не получает жалования, – резко промолвил он, – вы рискуете вернуться нищим!

– В первое плавание вы тоже ушли сверхштатным, – напомнил Пигафетта, – а возвратились офицером.

– Откуда вы знаете?

– От Христофора де Ορο.

– Тогда почему вы не попросились к Эстебану Гомесу?

– Мы не знакомы.

– Вы имели торговые дела с Фуггерами?

– Выступал посредником на переговорах с кардиналом Франческо Кьерикати. Банкиры просили уступить им право продажи индульгенций в Испании.

– Что умеете делать?

– Спать, пить, есть…

– Мне не нужны бездельники! – возмутился Фернандо.

– Считать, – испугался Пигафетта.

– Для этого имеются контодоры.

– Немного лечить, немного учить…

– Чему?

– Всему… – растерялся итальянец. – Я не буду вам в тягость.

– Увидим, – проворчал адмирал и пошел на корму, где Дуарте крутил по сторонам фальконет, прицеливался на палубу соседнего «Консепсьона». – Заряди холостым, проверь надежность крепления гнезда! – закричал командующий шурину.

Барбоса вынул из зарядного ящика фланелевый мешок с порохом, засунул в дуло, пальцем продвинул глубже. Вставил пеньковый пыж, протолкнул прибойником – деревянным древком с цилиндрическим утолщением на конце. Протравником – специальной иглой с зазубринами-отметинами на конце – через запальное отверстие проткнул мешок, освободил порох для воспламенения, подсыпал на полку свежий.

На берегу у бомбард собрался народ. Толпа недовольно шумела, показывала руками на «Тринидад». Дуарте заметил на пристани зевак, направил на них фальконет.

– Прочь от пушек, бродяги! – закричал он. – Считаю до трех!

Затем медленно начал отсчет, покачивая в воздухе фитилем, чтобы все видели легкий сизый дымок. Толпа умолкла, но с места не тронулась. Кормчий коснулся фитилем пороха, раздался гром орудия. Передние ротозеи упали на землю, посреди бомбард дымился обгорелый пыж. Барбоса и матросы захохотали.

– Они издеваются над нами! – послышался с задних рядов высокий голос с иностранным акцентом. – Мало того, что в испанском порту подняли португальский флаг взамен стяга дона Карлоса, еще стреляют в жителей Севильи!

Головы как по команде повернулись к голому кормовому флагштоку, где вывешивается флаг государства, затем к грот-мачте. На грот-брам-стеньге колыхался вымпел с орлом на щите с черно-белыми шашечками.

– Это не португальский флаг, – кто-то усомнился в толпе. На него не обратили внимания, зашумели со всех сторон.

– Глашатаи на Баратильо призывают записываться на суда, а капитан не желает принимать испанцев! – возмущался пожилой матрос в грязной куртке и дырявых штанах.

– Вербуют португальцев, басков, немцев, итальянцев, а нас оставляют на берегу! – вторил сосед.

– Кому выплатит жалованье Индийская палата? Иностранцам! В океане они изменят королю!

– Долой португальский флаг! – закричал голос с акцентом. – Гоните чужаков с испанского корабля!

– Долой, долой… – загудела толпа. – Пусть набирают кастильцев!

– Мостки в воду, фальконет зарядить! – раскатился по палубе хрипловатый голос адмирала.

Матросы бросились к трапу Дуарте вытащил из ящика двойной мешочек с порохом и картечью. Толпа заметила на палубе движение, осмелела и, подгоняемая чернобородым солдатом, устремилась на каравеллу. Моряков у мостков столкнули в воду, ворвались на корабль. Завязалась рукопашная схватка, в ход пошли мечи, палки, обломки досок. Малочисленную, полностью не укомплектованную команду «Тринидада» окружили на корме и на баке, где матросы упорно защищали лестницы, ведущие на перекрытия надстроек. Дуарте отчаянно ругался, грозился уничтожить сброд, однако запалить порох на полке орудия не решался. Наступило относительное равновесие сил. Разделенная надвое команда сгрудилась наверху, внизу на палубе буйствовала толпа. Люки в трюм оказались запертыми, нападающие не смогли попасть внутрь каравеллы. Команда «Консепсьона» столпилась у бортов, наблюдала за происходящим. С капитанского мостика презрительно глядел Кесада. Элькано готовился с матросами придти на помощь товарищам.

Убедившись в невозможности завладеть кораблем, погромщики полезли по вантам на марс грот-мачты сорвать ненавистный флаг. Сброшенные в воду матросы вылезли на берег, побежали за помощью в Индийскую палату. Нападающие приближались к марсу. В шуме голосов резко прозвучал выстрел фальконета. Россыпи картечи со свистом взметнулись над разгоряченными головами, продырявили верхний парус, срезали ванты. Толпа горохом посыпалась вниз. Барбоса забил второй заряд, но никто уже не желал сорвать вымпел.

На шум стрельбы явился альгвасил, надзиравший за порядком в гавани. Задыхавшийся от одышки старичок вскарабкался на борт, потребовал объяснений от адмирала, почему стреляют из пушки в граждан Севильи? Десятки голосов закричали о наглости португальцев, осквернивших достоинство монарха, требовали прогнать Магеллана с корабля вместе с офицерами-иноземцами и завербованными матросами, назначить испанского капитана. Альгвасил заразился патриотическими настроениями погромщиков, согласился с мнением толпы.

Фернандо объяснял ему, что флагшток пуст потому, что сегодня утром старый флаг сняли и отнесли в Торговую палату, а взамен должны были получить новый комплект штандартов и вымпелов, но чиновники затянули оформление документов, и матросы до сих пор ожидают товары в Алькосаре. С минуты на минуту они принесут испанский флаг. На грот-брам-стеньге развевается не португальский стяг, а капитан-генерала, который по закону положено поднимать в любом порту на флагманском корабле. Толпа раздраженно ревела, альгвасил упорствовал. На пристань спешил комендант гавани с отрядом полицейских, из Индийской палаты вышел советник доктор Матьенсо в сопровождении служащих и моряков.

Не разобравшись в чем дело, комендант обвинил адмирала в оскорблении испанских законов, дона Карла, спокойствия Севильи, нанесении увечий ее гражданам, пиратском разбое в порту. Он приказал полицейским арестовать Магеллана, препроводить в крепость, содержать под стражей до указаний Королевского совета. Альгвасилы вынули мечи, португальцы обступили капитана плотным кольцом. Дуарте грозился взорвать всех к чертовой матери, если не покинут корабль, принадлежащий испанской короне. Он, Барбоса, не допустит расхищения имущества казны!

Страсти накалялись. Магеллан удерживал моряков, собиравшихся с помощью оружия сбросить испанцев за борт. С «Консепсьона» раздавались голоса поддержки и сочувствия. Вопреки приказанию Кесады не вмешиваться, команда с Элькано покинула корабль, поднималась на флагман. Бесполезные препирательства затягивались.

На выручку адмиралу подоспели представители Индийской палаты. Встревоженный доктор Матьенсо сбивчиво подтвердил слова Магеллана о замене флага, заверил в скорой доставке на борт нужного штандарта. Взбешенный отказом повиноваться, комендант не пожелал выслушать советника, обвинил его в сговоре с португальцами.

– Хорошо! – заявил Магеллан. – Я прикажу опустить вымпел, покинуть команде судно и отдамся в руки альгвасилов. Ответственность за причиненный ущерб королевскому имуществу ляжет на вас!

– Почему? – не понял комендант.

– Вы арестовываете капитана, назначенного именным указом дона Карла, на флагманском корабле в момент защиты интересов государства! Вместо того чтобы прогнать с палубы взбунтовавшуюся чернь, требуете от команды оставить судно!

– Вам придется отвечать перед доном Карлосом и Торговой палатой, – мягко добавил доктор Матьенсо, – возместить причиненный ущерб.

– Я исполняю свои обязанности, – растерялся комендант.

– Вы должны пресекать беспорядки, а не потворствовать им, – уточнил советник.

– Но флаг! – упорствовал комендант.

– Король не вспомнит о нем, если дело коснется дукатов.

Комендант выпучил глаза и начал понимать, что ввязался в неприятное дело. На палубу влезли матросы «Консепсьона», назрел критический момент.

– Раненые есть? – комендант сурово посмотрел на толпу.

Вперед протиснулась пара оборванцев с шишками и кровоточащими царапинами, потребовала наказать виновных.

– Нечего совать нос на борт королевского судна – проворчал комендант, презрительно осматривая ранения. – Благодарите Бога, что капитан-генерал не перестрелял вас из пушки! Вон с корабля, иначе я исправлю ошибку сеньора Магеллана! – и он кивнул Барбосе, не выпускавшему из рук фальконета.

Проклиная представителя властей, мятежники нехотя спустились по трапу. Бородатый солдат незаметно исчез.

– Прошу прощения, – поклонился комендант. – В следующий раз вам нужно остерегаться толпы, реже выходить из Триана. Национальную неприязнь трудно смягчить королевским указом.

Полицейские сложили мечи в ножны, покинули корабль. Палуба опустела.

– В целях предотвращения подобных склок, нам нужно еще раз пересмотреть составы команд, – сказал доктор Матьенсо. – Индийская палата не желает выплачивать деньги иностранцам.

– И мне? – резко спросил Фернандо.

– Речь не о вас, но перечень матросов и кормчих…

– Король даровал мне право самому набирать команду. Я не желаю обсуждать этот вопрос, – твердо промолвил адмирал.

– Сожалею, но придется, – заметил чиновник и ушел вслед за полицейскими.

– Этот парень хорошо дерется! – Дуарте похлопал Пигафетту по плечу.

– Экспедиция не готова, а летописец уже на борту, – усмехнулся Фернандо. – Возьми его на север закупить товары для обмена с туземцами. Он знаком с бухгалтерией, поможет вести расходные книги.

– Мы возьмем колокольчики, зеркала, булавки, ножи, ножницы, шапки… – согласился Антонио.

– Гляди-ка, он знает вкусы дикарей! – удивился шурин.

* * *

События 12 октября (по некоторым источникам 20 октября) 1518 года, спровоцированные агентами Себастьяна Алвариша и чуть не обернувшиеся трагическим исходом, послужили поводом для требования Торговой палаты ограничить численность иностранцев на кораблях. Опасаясь португальцев и уступая желаниям испанских офицеров во главе с Хуаном де Картахеной, вопреки обещанию не вмешиваться в комплектование судов, король поддержал требование палаты. Отныне Магеллану категорически запрещалось брать с собой более шести соотечественников.

На самом деле из 265 человек, отправившихся в поход, 43 были португальцами, 102 испанцами. Прочие моряки принадлежали разным народам: 40 басков, 25 итальянцев, 17 французов, 4 немца, 5 фламандцев, 6 греков, 2 ирландца, 1 англичанин, 1 с острова Мальорки, 1 с Азорских островов, 6 азиатов и 12 неизвестных. Национальная принадлежность записывалась со слов наемного матроса. Добиться исполнения указа, лимитировавшего численность португальцев в целях защиты интересов Мануэла (!), было невозможно. Матросы нанимались за полтора года до выхода в море. Некоторые поддавались заманчивым уговорам португальских агентов или опасались мести Алвариша, бесследно исчезали с кораблей. Приходилось спешно вербовать новых людей. Интернациональный состав команд позволил Магеллану и его окружению нейтрализовать скрытое и явное сопротивление испанских офицеров.

Описанное происшествие разбирались следственной комиссией, опросившей 9 августа 1519 года свидетелей волнений. Среди шести «честных» очевидцев, дававших показания в пользу адмирала, находился Элькано. Магеллан запомнил смелого боцмана, в ответственный момент поднявшегося на борт «Тринидада», и в марте назначил штурманом, поручил снаряжение «Консепсьона». Капитан Гаспар де Кесада считал ниже своего достоинства заниматься мелкими вопросами. Элькано охарактеризовал Магеллана судьям как человека разумного, добродетельного, дорожащего своей честью. Подчеркнул, будто «вполне доволен командой корабля, на котором служит штурманом, и слышал от остальных (офицеров), они тоже довольны».

Через год Хуан Себастьян де Элькано примет участие в кровавом мятеже против адмирала.

Глава XVIII

Поиски пролива

Наступила дождливая зима. В Триане не прекращался ремонт судов. Сотни рабочих чистили, скоблили корабли, меняли подгнившие доски, крепили смолистые пихтовые мачты. Из акации и вяза мастерили бортик вокруг верхней кромки марсов – «вороньих гнезд», собранных из досок, положенных крестообразно и скрепленных медными гвоздями.

Золотильщики накладывали тончайшие листочки сусального золота на загрунтованные левкасом носовые фигуры, клотики флагштоков, кормовую резьбу над окнами капитанских кают.

Плотники мастерили из толстых дубовых досок крышки оружейных портов, покрывали сверху вторым тонким слоем. Затем крепили на шарнирах к обшивке бортов, тянули через сквозные отверстия изнутри корпуса тросы, поднимавшие и опускавшие крышки.

Канатчики из сложенного пополам растительного троса плели запасные ванты. Надевавшуюся на мачту верхнюю петлю (бензель) и концы в местах установки юферсов, крепивших их к русленям бортов, клетневали, пропитывали противогнилостным составом. Из волокон пеньки, манилы, сизаля вили нити – каболки, собирали в пряди, из которых сплетали тросы для привязывания парусов к реям и управления ими.

Из льняных, пеньковых, хлопчатобумажных тканей, привезенных из Бофорте и Ожерсе, швейники кроили паруса. Тонкая светло-серая парусина «мелистух» шла для изготовления верхних полотнищ второго яруса и носового блинда бушприта, толстая – для нижних парусов и штормовых.

В кузницах для якорных веретен ковали железные полосы, складывали вместе, закругляли острые углы, сваривали, получали прочный тяжелый стержень с отверстием, куда вставляли кольцо для крепления троса. В толстой нижней части веретена делали вырез для отдельно изготовленных рогов. Лапы якоря (равнобедренные треугольники) надевались на рога. Из двух сужающихся к краям дубовых брусков строгали перекладину, не позволявшую якорю горизонтально ложиться на дно. Половинки скрепляли на веретене железными полосами. Для каждого корабля изготавливали десяток различных по весу и назначению якорей.

На ахтерштевнях ремонтировали громоздкие поворотные «наваррские» рули. К тяжелой прочной основе (рудерпирсу) ставили плоскую поверхность – перо руля, собранное из трех широких досок, скрепленных стальными ребрами со штырями. Для предохранения от древоточцев руль обшивали двумя слоями досок, отчего он получался массивным. С помощью железных петель руль навешивали на ахтерштевень. Его верхний конец проходил через отверстие в корме внутрь каравеллы и заканчивался на палубе, где на него насаживали рукоять румпеля. Штурвальных колес не знали.

Стекольщики вставляли стекла в дверцы нактоузов (ящиков для компасов), песочных часов, прочего навигационного оборудования. Нактоузы предохраняли инструменты от непогоды. Они разделялись на три части: в центральной, отделенной от боковых прозрачными перегородками, горела лампа, по краям лежали компасы. Чтобы при сильной качке ящики не переворачивались, их болтами прикручивали к палубе.

Механики устанавливали помпы для удаления воды, скапливавшейся даже в хорошо проконопаченном судне на днище под пайолами. Помпы представляли поршневые насосы, от которых к шпигатной дыре в корпусе корабля тянулись трубы. Индийская палата не пожалела средств, выделила медные «королевские» помпы. Их размещали в шахтах около грот-мачт по четыре штуки (по две в ряд с каждой стороны). Управление выводили на палубу, подвешивали на мачту рычаги.

Печники из красных широких кирпичей перекладывали в трюмах очаги. Скотники мастерили загоны для кур, овец, свиней, коров. Жестянщики паяли плоские чаны для сбора нечистот, стоявшие под настилами загонов. Фонарщики гнули железо, чеканили медь для 80 фонарей. Свечники топили воск, стеарин, плели льняные фитили для свечей. Их количество измерялось не штуками, а фунтами. Всего эскадра взяла с собой 14 тысяч фунтов свечей. Для церковной службы лили трехдюймовой толщины, украшали фольгой.

Старший астролог Андрее де Сан-Мартин получил семь астролябий для измерения угловой высоты звезд. На четырехсекторном кольце, с ушком для подвешивания на гвозде, вращался на оси диск. На этой же оси закреплялась и перемещалась вокруг него угломерная линейка с диоптрами на концах. На латунных дисках гравировальщики нанесли изображения морей и материков, на прикрепленных к ним пластинах – небесные созвездия. На кольце имелась шкала времени. Астролябией пользовались при хорошей погоде, в качку она не годилась. Незадолго до похода португальцы освоили более удобные в обращении квадранты. Девяностоградусная шкала («четвертушка») позволяла охватить звезды от горизонта до зенита. Плечо угломера снабжалось диоптром, засекавшим небесное светило. По отвесу на квадранте помощник определял искомую величину угла. Сан-Мартин получил 22 квадранта.

Дали астрологу и градшток, «посох Иакова» – скрываемое от иностранцев португальское новшество. Магеллан обучил штурмана пользоваться прибором. Секретный градшток состоял из четырехгранного стержня с передвигающейся по нему поперечной рейкой. Конец инструмента подносился к глазу наблюдателя, а рейка перемещалась до тех пор, пока не закрывала видимость между горизонтом и точкой на небе. По шкале на стержне определялась угловая высота звезды.

В оклеенных кожей деревянных коробках Сан-Мартин насчитал десяток планисфер. Специально для экспедиции в Индийской палате изготовили на расписанной разноцветными красками телячьей коже географические карты, стоимостью до двух тысяч мораведи. за штуку. Скопировали и подправили астрономические таблицы Региомонтана, с которыми Христофор Колумб не расставался в путешествиях к Новому Свету.

Врач Хуан де Моралес получил ящики с множеством отделений и баночек для лекарств, ланцеты, рожки, тазики для пускания крови, пинцеты, щипцы, зажимы, прочие хирургические инструменты, вызывавшие отвращение и ужас команды.

Вихрастый цирюльник Эрнандо де Бустаменте привез из Алькосара на «Консепсьон» ножницы, расчески, бритвы с ремнями для правки, маникюрные наборы для офицеров, кремы и мази для лечения царапин, душистое мыло, уксус.

Барбоса с Пигафеттой закупили для обмена девятьсот маленьких зеркал в тонких металлических ободках и десять крупных для туземных вождей, свыше двадцати тысяч колокольчиков и погремушек. Туземцы использовали колокольчики в качестве украшений и талисманов, отгонявших злых духов, привлекавших женщин, а также – средства от болезней. Погремушки спасали детей от хвори, приносили здоровье, успокоение.

Для развлечения команд приобрели пять барабанов, двадцать бубнов, дудки, волынки, десять скрипок и виол, медные литавры, трубы, охотничьи рожки.

Из Италии поступили ящики со стеклянными бусами, поддельным жемчугом, булавками, брошками, браслетами, диадемами. Мануфактуры Флоренции, Милана, Болоньи выгодно сбыли поставщикам Фуггеров яркие залежалые тряпки дешевого бархата, грубой шерсти. Пигафетта приобрел у старьевщиков турецкие шаровары, расшитые шелком халаты, фески, вышедшие из моды еврейские и армянские шапки, бронзовые кольца, иголки с нитками, наперстки, шарфы, обрезки разноцветной бумаги и фольги.

Главный альгвасил Гонсало Гомес де Эспиноса привез на суда ручные и ножные кандалы, цепи, плети, клещи, тиски, металлические прутья, ремни, железные перчатки и сапоги с винтами, налобные обручи, орудия пыток.

Луис де Мендоса, назначенный Карлом казначеем флотилии и капитаном «Виктории», распределил между контодорами пятнадцать бухгалтерских книг, сотни гусиных перьев и грифельных карандашей, десятки чернильниц с песочницами для присыпки записей, кованые двухфутовые сундуки для хранения денежной наличности, печати, сургуч, счеты.

Много, очень много золота требуется для снаряжения экспедиции. На подготовку кораблей в Триане израсходовано больше денег, чем на всю экспедицию Колумба, а на пристань ежедневно поступают новые товары. Уже исчерпались финансовые средства Торговой палаты, собранные в результате летних операций. Королевский совет выделил дополнительно на приобретение продовольствия один миллион мораведи. Основную партию продовольствия решили закупить летом накануне отплытия, сейчас грузили непортящиеся товары.

Себастьян Алвариш уговаривал адмирала вернуться на службу к Мануэлу, сеял раздоры и подозрения, плавал в Триан, выпытывал у моряков подробности снаряжения экспедиции, клеветал в письмах графу де Огильи на деятельность Индийской палаты и консорциума судовладельцев.

В послании 18 июля 1519 года Алвариш сообщал в Лиссабон: «Флот состоит из пяти кораблей. Первое— водоизмещением около ста десяти тонн, второе и третье – по восемьдесят, четвертое и пятое – по шестьдесят. (Тут он не привирал: десять старинных тонн равняются одиннадцати современным) Все пять— старые и залатанные (старым был лишь «Консепсьон»). Я видел их, когда суда вытащили на берег для починки. Корабли ремонтировались одиннадцать месяцев, теперь их конопатят на плаву. Я неоднократно бывал на борту и заверяю Вашу милость, что не рискнул бы плыть на них даже до Канар, ибо дерево шпангоутов ветхое. Всю артиллерию составляют 8 (!) малокалиберных пушек. Только самый большой корабль, который будет вести Магеллан, вооружен четырьмя очень хорошими железными пушками. Численность команд пяти кораблей достигает двухсот тридцати человек».

Консул сознательно распространял легенду, будто готовится экспедиция смертников, чтобы подорвать доверие к ней ученых и навигаторов Европы. В действительности на ремонт судов потратили полтора миллиона мораведи. Однако не следует преувеличивать лживость португальского консула. Возможно, испанцы дезинформировали соседей или, в целях сохранения тайны, доставили пушки на суда в последний момент перед отплытием.

* * *

Есть еще одно предположение, о котором скажу особо. Прошедший год ознаменовался новыми открытиями испанцев на американском континенте и неприятностями для португальцев. Первые наткнулись на золотоносные районы, вторые – теряли монополию на заморские товары, проигрывали от снижения цен. Пока Магеллан вел переговоры с Торговой палатой и ремонтировал корабли, из Нового Света пришло ошеломляющее известие: в Центральной Америке у берегов Юкатана нашли богатую золотом страну! Уходившая на юг и юго-запад береговая линия могла свидетельствовать о существовании пролива в Южное море!

Подобные сообщения часто привозили возвращавшиеся из Америки капитаны. Обычно по таким «проливам» из-за разного рода обстоятельств далеко не ходили. Следующие экспедиции перечеркивали «открытия». Так случилось и на этот раз, но опровержение пришло через год.

Надо отдать должное Карлу: ожидая подтверждение открытия пролива, он не задержал финансирование флотилии Магеллана. Почему? Вероятно, Индийский совет сомневался в достоверности сообщения или планировал отправить португальца проторенным путем к островам Пряностей, и поэтому усилил вооружение судов. Первые разведывательные экспедиции носили мирный характер. Следующие походы становились воинственными, пока не покоряли местное население.

Не будем гадать, как восприняли известие члены Королевского совета во главе с Фонсекой, почему на борту каравелл появились не замеченные Алваришем орудия. Он мог исказить второстепенные факты (например, состояние кораблей, не имевшее особого значения в военном конфликте), но количество матросов передал точно. Зная о неизбежных столкновениях флотилии Магеллана с португальскими судами, охранявшими торговые пути, разве консул уменьшил бы ее боевую мощь?

Что произошло в насыщенном событиями 1518 году? Как открыли золотоносные земли и почему вновь заговорили о существовании пролива?

Восьмого февраля 1517 года из Гаваны вышли три корабля под командованием Франсиско Эрнандеса Кордовы в поисках новых земель и рабов для кубинских плантаций. К этому времени местное население почти вымерло. Более месяца испанцы плыли на запад, юго-запад, попали в двухдневный шторм и чуть не погибли. В марте достигли северо-восточного берега полуострова Юкатан. В первом селении индейцы попытались заманить гостей в лес и убить. Сражение закончилось благополучно: пятнадцать трупов в грубых хлопчатобумажных одеждах легли в землю у холмов мыса Каточе, испанцы отделались шишками и легкими ранениями. Рядом с местом битвы моряки случайно наткнулись на культовые сооружения, капища и молельни, с глиняными идолами и деревянными шкатулками, наполненными золотыми и медными дисками, украшениями, статуэтками. Впервые в руки завоевателей Нового Света попала богатая добыча. Они поверили в истинность легенды об Эльдорадо. Испанцы поплыли вдоль берега на запад, затем на юг, избегали стычек с туземцами. По ночам Кордова бросал якорь, пускался в путь с восходом солнца.

Через две недели с кораблей увидели большое селение. По подсчетам главного штурмана Антона Аламиноса, участника последнего похода Колумба, флотилия прошла вдоль полуострова несколько сот километров. В надежде встретить мирных индейцев и пополнить запасы воды, суда подплыли к берегу. Туземцы пригласили испанцев в капище, где совершали человеческие жертвоприношения, показали знаками, что, пока будет гореть вязанка хвороста, гости должны покинуть землю. Воины окружили испанцев тесным кольцом, подняли крик, гремели оружием, не скрывали предстоящего наслаждения: дикари после удачных сражений лакомились трупами врагов. Моряки успели покинуть селение, но запасов воды хватило ненадолго. Две недели в поисках рек корабли двигались на юг. Наконец, достигли речки с маленькой деревней Чампотон. Кордова с солдатами на лодках отправился за водой. Он не успел вернуться засветло на корабли, заночевал на берегу.

Утром на них напали индейцы. Через час полсотни испанцев погибло, пятеро утонули при попытке вплавь достичь кораблей, двое попали в плен. Израненный капитан сбежал на шлюпке с кучкой изувеченных солдат. Одну каравеллу пришлось сжечь, поскольку не хватало рук для управления парусами. Испанцы упорно стремились достичь, как им казалось, оконечности острова. Пройдя вдоль полуострова 700 километров по лагунам Терминос, где берег поворачивал на запад, они убедились, что исследовали материк, решили возвращаться на Кубу без запаса пресной воды. По течению Гольфстрим они добрались до западного побережья Флориды, где отразили нападение индейцев и залили бочки водой. Через десять дней Кордова умер от десяти ран, так и не узнав, что перед ним открылось: гигантское побережье залива или вход в пролив вдоль южной части материка?

Трагическая судьба экспедиции не прекратила поисков золотоносных районов и легендарного пролива. Весной следующего года, 8 апреля, когда Магеллан в Вальядолиде получал «Капитуляцию», с Кубы отправилась вторая экспедиция по пути Кордовы. На четырех кораблях под командой Грихальвы плыли 240 солдат. Средства на снаряжение двух кораблей выделил губернатор острова, Диего Веласкес, остальные – консорциум судовладельцев. Старшим штурманом шел опять Антон Аламинос. После неудачной стычки с жителями Чампотона, где испанцы надеялись отомстить за Кордову, Грихальва последовал примеру предыдущей флотилии, старался реже высаживаться на берег. От лагуны Терминос корабли пошли на запад вдоль неизвестного берега. Можно представить, что переживал Грихальва, надеявшийся первым открыть пролив в Южное море Бальбоа. Год назад Писаро арестовал этого отважного авантюриста и обезглавил по сфабрикованному обвинению в измене.

Вскоре флотилия вошла в устье полноводной реки Табаско[7]. На берегу орали индейцы, размахивали копьями; в лесу раздавались звуки топоров, шум падающих деревьев. Туземцы рубили засеки, готовились к сражению. Испанцы смело высадились на лодках, разогнали дикарей, захватили пленных. Через них обменялись с вождями подарками, заключили перемирие. Индейцы принесли продовольствие, хлопчатобумажные плащи, украшения из дешевого золота. Грихальва просил еще желтых слитков, но старейшины объяснили, что у них нет, а на западе золота много. За высокими горами расположена страна Мехико, откуда поступают драгоценные слитки. Грихальва забыл о проливе, отправился разыскивать Золотую страну. Берег постепенно поворачивал на северо-запад, вдали виднелись заснеженные вершины. Испанцы обрадовались: сбывалась мечта, индейцы не обманули. Близ устья реки моряки заметили воинов, делавших им знаки копьями с белыми флажками на концах. Это были посланники верховного правителя ацтеков Монтесумы. Диктатор Мексики знал о прошлогодних сражениях на полуострове Юкатан и обычаи чужестранцев. Монтесума внимательно следил за продвижением испанцев. Проведав о жадности гостей, приказал жителям соседних деревень приносить белым людям украшения и слитки золота, чтобы выведать цель флотилии.

Золота оказалось так много, что конкистадоры 24 июня отправили на Кубу корабль с добычей и подробным отчетом губернатору о «золотой Кастилии». Прочие суда поплыли вдоль Мексиканского побережья на северо-запад, пока не разуверились в существовании пролива. У реки Пануко на двадцать втором градусе северной широты повернули назад и в октябре вернулись на Кубу. Экспедиция Грихальвы обследовала около тысячи километров побережья Мексиканского залива, от лагуны Терминос до устья Пануко, опровергла предположение Кордовы о существовании пролива, открыла богатейшую страну. На Кубе и в метрополии не расстроились из-за отсутствия пролива, ибо золото Грихальвы превысило прежние доходы от колонизации Антильских островов. Испанцам выпала небывалая удача, португальцы кусали локти от зависти.

Почему экспедиция Магеллана снаряжалась полтора года, когда оснащение флотилий Кордовы и Грихальвы заняло несколько месяцев? Почему уже в конце 1518 года к северному побережью Мексиканского залива поплыла новая эскадра? Неужели на Кубе и Ямайке имелось больше средств, чем в Испании?

Историки не задавали эти вопросы. Длительная подготовка кругосветного плавания считалась естественной. Одиннадцать месяцев чинили суда, семь месяцев грузили товары. Вроде не спешили, и вдруг в конце лета 1519 года король ускорил отплытие флотилии. Неужели из-за боязни происков португальских шпионов – как объясняют ученые? Может быть, выход в море специально затягивался до выяснения каких-то обстоятельств?

Португальский посол Алвару да Кошта, просивший в марте 1518 года у Карла отсрочки экспедиции на год, сам того не желая, дал понять, что Мануэл предпримет аналогичные шаги. Испанский король отверг просьбу, но вместо того, чтобы тотчас отправить Магеллана в плавание, следил за деятельностью соперника, выжидал, разбирался в склоках адмирала с офицерами, писал указ о расследовании событий в Севильской гавани, наказании альгвасилов, допустивших на корабль взбунтовавшуюся чернь. Неужели ремонт судов задерживал дело? Средний корабль в XVI столетия строился в течение года. За срок ремонта можно было заново построить каравеллы. Что препятствовало отплытию? Надежда найти пролив на севере Мексиканского залива!

Король знает, что на Ямайке, Франсиско Гарай организовывает снаряжение трех (по некоторым данным, четырех) кораблей. Пусть Гарай исследует последний кусок побережья, тогда флотилия Магеллана выйдет в море.

Кстати, в «Капитуляции» не сказано о поисках пролива, не указан район плавания, где предоставлено право открывать неизвестные земли в пределах испанской зоны.

В конце 1518 года, когда в Триане продолжался ремонт судов Магеллана, Гарай назначил командующим флотилией Алонсо Алвареса Пинеду, главным кормчим – соратника Колумба, Антона Аламиноса, прокладывавшего маршруты экспедиций Кордовы и Грихальвы. Корабли подошли к юго-западному побережью Флориды, повернули на север. Низкая заболоченная местность изогнулась полукругом на запад, затем пошла почти параллельно сетке широт. Пинеда переживал радостное возбуждение, достигшее апогея, когда суда вошли в устье полноводной реки Святого духа (Миссисипи). Несмотря на пресную воду, Пинеда не сомневался, будто открыл пролив, но через 40 километров понял ошибку.

Флотилия провела на Миссисипи около месяца: чинила суда, запасалась провизией. Столкновения с индейцами превратились в сплошной кошмар, особенно когда каравеллы двинулись дальше на запад, юго-запад. Пинеда обследовал все неизвестное побережье Мексиканского залива, прошел 2 500 километров, спустился с севера до реки Пануко, до которой Грихальва поднимался с юга. Здесь большинство членов экспедиции с командиром и высшими офицерами погибло в стычке с аборигенами. Туземцы сожгли флотилию, за исключением чудом ушедших в море шестидесяти матросов с капитаном Диего Камаргой. Ацтеки сняли с погибших испанцев кожу, развесили на стенах домов и капищ, съели мясо. Пленным на алтарях вспороли животы, отрубили руки и ноги, вынули сердца. Так закончилась экспедиция, окончательно доказавшая отсутствие пролива в Мексиканском заливе.

Неизвестно, успел ли Пинеда сообщить на Кубу о результатах похода, или о том узнали от подобранных полумертвых со «вспухшими от голода животами и худых, как смерть» моряков Диего Камарги. Многие из них не вернулись на Ямайку, умер и капитан.

В 1519 году завершилось исследование побережья Мексиканского залива. Фернан Кортес начал готовиться для завоевания «Золотой страны» – Мексики. Фернандо Магеллан срочно заканчивал снаряжение эскадры. Теперь только вперед и как можно скорее, пока не опередили португальцы! Время сомнений миновало.

Глава XIX

Окончание сборов

Весной Беатрис родила сына. В дом алькальда вернулось радостное оживление. Появился наследник рыцарского герба дворянского рода, упоминавшегося с XIII века в португальских хрониках. На севере в провинции Минью в окружении неприветливых мрачных лесов, гранитных утесов и скал, на краю селения Понти да Барка стоит Toppe ди Магальянш (Башня Магелланов) – полуразвалившийся четырехугольный замок, похожий на современную железнодорожную водонапорную десятиметровую башню. Ячменное поле со стадом овец – все хозяйство алькальда приморского городка Авейду, Руя Магеллана, последнего ближайшего родственника капитана. Фернандо часто возвращался в снах в эту провонявшую конским потом и куриным пометом каменную башню, ездил после Африки, но вернулся в Опорто раздраженным и одиноким.

Продолжатель рода тихо посапывал в плетеной корзине, изредка пищал, чмокал губами, искал материнскую грудь. Переполненная нежностью Беатрис качала колыбель со спящим младенцем, напевала любимые рыцарские баллады. Она баюкала Сида, короля Артура, маленького Моисея, царя Давида, пастушка Хуана, воплотившихся в ее сыне.

Иногда ей становилось страшно за него. Слезы лились из глаз, капали на белое покрывало, за окнами чудился колокольчик чумной телеги. Беатрис падала на колени перед золоченым распятием, быстро произносила молитвы, просила Спасителя сохранить ребенка, не забирать в сонм ангелов. Домашний Христос висел на перекладине, украшенной гранеными стеклянными камешками, равнодушно взирал на выросшую у Него на глазах женщину, ежедневно чего-то просившую и обещавшую всякую чепуху. Выйдя замуж, она забыла о Нем, и теперь опять стала набожна и суеверна. Ребенок чихал, постанывал. Мать обрывала псалом, бросалась к нему, оставляла Спасителя в одиночестве, решала в следующий раз стереть с Него пыль. Расшнуровывала платье, звала на помощь опытную Белису, имевшую замужних подруг. Вдвоем они успокаивали младенца, садились у корзины, мечтали о будущем. Обе хотели иметь здоровых детей и добрых мужей, осуждали экспедиционную суету, отнимавшую мужчин, обрекавшую на одиночество. Ожидаемые почести и богатства меркли перед хмурившимся во сне и чмокавшим беззубым ротиком маленьким тельцем.

Отец часто наведывался в комнату. Боялся разбудить сына, осторожно подкрадывался к колыбели, удивленно вглядывался в круглое личико, будто не понимал, откуда взялось это хрупкое существо. Беатрис протягивала младенца мужу, тот уклонялся, опасался повредить что-нибудь в крохотном живом комочке. Началась новая жизнь с другими радостями и печалями. Фернандо не закончил прежнюю, застрял посредине.

На крестины в церковь пригласили родственников и друзей. Под монотонное чтение молитвы отец созерцал старинную позолоту ретабло, размышлял о походе. В голову лезли счета товаров, забытые указания, обрывки разговоров с капитанами, просьбы матросов увеличить жалованье, угрозы сбежать на суда, уходившие в Средиземное море. Магеллан силился заставить себя слушать священника, думать о ребенке, но не мог. Он испытывал странную радость, будто стал солиднее, обрел прочное положение в обществе, словно ему повесили вторую орденскую ленту, дали последнее, чего не хватало человеку в его положении. Фернандо распрямил плечи под светлым орденским плащом Сант-Яго, откинул голову назад, сложил руки на животе, важно поглядывал на одухотворенную жену трогательно поддерживаемую старым отцом. Рядом стояли подвыпившие Дуарте с Серраном, скучающий астролог, вторивший молитве отец Антоний, двоюродный брат Мескита, отличавшийся спокойствием. Чуть поодаль тучный сонливый Элорьяга внимательно разглядывал свои стоптанные башмаки, Пигафетта любовался празднично одетыми женщинами. Приплывший из Бразилии Карвальо шепотом объяснял смуглому черноволосому сыну, унаследовавшему от матери раскосые глаза и непонятную индейскую речь, значение обряда. Собрались свыше двух десятков преданных друзей.

Священник крестит воду, кропит раскричавшегося младенца. Беатрис забеспокоилась, подбежала Белиса. Магеллан вспоминает детство, покойных родителей, рано умершего старшего брата, вместе с ним обучавшегося при дворе королевы Элеоноры, вчерашний отказ повиноваться капитана «Виктории» Луиса де Мендосы, буйный скандал на пристани, и опять в голове счета на сухари, изюм, вино… Надо привезти десять возов строевого леса и закрепить на палубах для ремонта судов в океане; простучать доски молотком, чтобы не попала гниль; заказать для плотников пилы, топоры, стамески, сверла, рубанки, гвозди, скобы… Господи! Разве можно все запомнить, удержать в голове?

– Пойдем, Фернандо, – трогает за локоть жена.

– Уже закончилось? – спрашивает капитан.

К ним подходят друзья, радостно поздравляют, желают счастья, а он пересчитывает бухты тросов, соображает, как умудриться засунуть в трюм лишнюю тонну провианта. Магеллан видел обезображенные распухшие тела, знает голод.

Веселье продолжается в доме алькальда. Накрыт стол, суетятся слуги, поднимают из погреба вино. Беатрис с младенцем ушла наверх, заперлась со служанкой. Пьяные мужские голоса разносятся по комнатам.

Фрукты рассыпались по столу, полетели на пол кости собакам, разлилось вино по скатерти, раскраснелись лица. Пигафетта вскочил на ноги, размахивает бокалом, рассказывает фривольные новеллы Бокаччо, эротические истории Апулея. Монах Антоний краснеет, навострил ушки, впитывает слова. Дуарте врет взахлеб о похождениях в южных морях, божится и клянется Девой Марией. Элорьяга задиристо размахивает кулаком, грозит испанцам, отнявшим у басков свободу. Мескита таращит глаза, соглашается со всеми. Мрачный и раздраженный в последние дни Фалейра потеплел, оскалил желтые зубы, качает сухим, распухшим в суставах пальцем, что-то доказывает деду новорожденного. Алькальд, привыкший к тирадам ученого и находящий в спорах удовольствие, блаженно пытается разжать слипающиеся веки, кивает головой.

Вечером слуги разнесли гостей по комнатам, уложили на кровати, а кого и просто на ковры, подсунули под головы подушки, потушили свечи.

* * *

В пору весеннего равноденствия астролог составил себе гороскоп. Хандра последних месяцев, происки агентов Алвариша, естественный страх человека перед морской пучиной окрасили творение в черные тона. Звезды обещали Фалейре смерть в дальней дороге на дне моря. Перепуганный бакалавр немедленно отправился в Торговую палату к Магеллану, но тот уплыл в Триан. Фактор Хуан де Аранда позвал звездочета к себе. Приглашение правителя удивило астролога, ибо снаряжением экспедиции занимался Фернандо, а он, как главный королевский смотритель, наблюдал за приготовлениями. Но еще больше изумился астроном, когда представительный судовладелец, лениво разжевывая слова и дополняя многозначительными паузами, предложил ему возглавить собственную экспедицию, которую Его Величество желает послать вслед за первой.

Я? растерялся Фалейра. – Я должен возглавить эскадру? Вы не оговорились? Вы шутите, сеньор Аранда?

– Ваши знания, ваша должность капитан-генерала, – веско подчеркнул фактор, – послужат залогом к успеху.

– Я никогда не бывал в море!

– С вами пойдут доблестные испанские офицеры, плававшие к берегам Нового Света, – уговаривал правитель. – Вам не придется прокладывать курс и управлять парусами – это занятие кормчих. Вам достанется общее руководство, вы будете советоваться с капитанами. Одна двадцатая часть прибылей мала для двоих. Вы получите ее целиком. Добавьте доходы с открытых вашей экспедицией островов, долю в торговых сделках, и сомнения исчезнут.

– Что вы скажите Магеллану?

– Ничего, – равнодушно ответил Аранда. – Дайте ему копии своих карт и расчетов, сошлитесь на плохой гороскоп, – он насмешливо посмотрел на сверток в руке ученого, – откажитесь от похода. Он не должен знать о нашем разговоре.

– Почему? – не понял звездочет.

– Ваш приятель мнителен, – нехотя пояснил Аранда, – заподозрит интриги, пожалуется королю, а дону Карлосу надоели распри. Убедите его, будто я лишь согласился с вами! Двойное увеличение прибылей быстро утешит капитан-генерала.

Фалейра задумался над неожиданным предложением.

– Вот и прекрасно! – решил за него фактор. – Мы не сомневались в вашем здравомыслии. Приказ подписан, может быть в любой момент обнародован.

Не искушенный в интригах ученый-фантазер почувствовал, как его увлекает неведомая сила. Если он не последует за ней, она раздавит его. «Судьба ведет покорных и гонит палкой упирающихся!» – вспомнил бакалавр латинскую пословицу.

– Я согласен, несите бумаги! – воскликнул Фалейра, засовывая за пазуху гороскоп. – Я разыскивал Магеллана, чтобы показать плохое расположение звезд.

Аранда вяло усмехнулся над слабостью человеческой натуры.

Напрасно Фалейра подсовывал Магеллану гороскоп, предсказывал трагическую гибель, тот не слушал его. Отказ плыть вместе принял за предательство. Из-под контроля адмирала уходила важнейшая должность главного королевского контролера, наделенного властью, равной полномочиям самого Магеллана. Вне всяких сомнений, теперь ее займет испанский офицер. Левая рука будет действовать вопреки правой. Каковы бы не были раздоры между Магелланом и Фалейрой, они не шли в сравнение с нависшей над адмиралом опасностью потерять власть, разделить ее с другим.

Вскоре стало известно о назначении вместо Фалейры родственника кардинала Бургосского, доверенного лица Фонсеки, Хуана де Картахены. Разве можно сопоставить этих двух совершенно разных людей? Фалейра – прекрасный ученый, постоянно чувствовал сословное превосходство рыцаря Магеллана, человека с голубой кровью, предназначенного рождением повелевать. Даже в пылу ссор астролог сохранял уважение к нему. Картахена – представитель высшей знати, презирал португальского выскочку, хотя до отплытия экспедиции не выказывал это открыто. Напрасно поздние исследователи говорят о желании Магеллана устранить Фалейру от участия в походе. При сопоставлении фактов легко убеждаешься, кому оно принесло больше пользы.

Иногда высказывается предположение, будто Фалейра поругался с королем. Звездочет не понимал, почему затягивается снаряжение экспедиции, волновался, досаждал Карлу письмами и жалобами на нерасторопность подчиненных. Он не знал о событиях в Мексиканском заливе, о трагической судьбе испанских капитанов. Из Нового Света долетали отрывочные вести, Королевский совет не спешил приподнять завесу таинственности, рассекретить карты своих владений. Это создавало обстановку подозрительности и недоверия. Будучи человеком экспансивным, обидчивым, неуступчивым, самонадеянным, ученый невольно вызывал к себе враждебность со стороны окружающих. Вероятно, этот факт тоже послужил поводом для почетной отставки, хотя были более серьезные причины.

Разгневанный король не стал бы устраивать комедию со служебным повышением астролога, выгнал бы несостоявшегося адмирала из Испании, сделал подарок Мануэлу и лиссабонской инквизиции. Впрочем, так оно и произойдет. Никому не нужный, забытый двором Фалейра, отчаявшись возглавить вторую флотилию и поддавшись уговорам Алвариша, вернется в Португалию в надежде получить корабли, отправиться по пути Магеллана к южной оконечности американского материка. Вместо роскошной капитанской каюты он увидит сырые каменные стены узилища. У Мануэла достаточно талантливых отважных капитанов, ему не нужны изменники. Король не простит Фалейре математические расчеты, неправильно доказавшие расположение островов в испанской зоне владений.

Астролог выйдет из казематов тюрьмы, отправится в Испанию требовать выполнения пунктов «Капитуляции». Королевский совет даст ему пожизненную пенсию. Он проживет долгую жизнь и умрет в 1556 году, лишившись рассудка и возомнив себя адмиралом на кораблях. Он станет буйным. По свидетельству современников, «пятеро мужчин не могли скрутить его».

* * *

После сухой весны наступило жаркое лето. Днем в комнатах становилось душно, пахло пылью, прокисшим молоком. Беатрис с ребенком уходила в патио, забивалась в дальний угол за кадку с розами, где было тише и прохладнее. Дворик дома превратился в хозяйственный склад. Под навесами галерей второго этажа громоздились ящики с навигационным оборудованием, различные инструменты, дожидавшиеся погрузки на корабли. Над клумбой тянулись канаты с развешанными, словно флаги, пеленками наследника адмирала.

Спокойный на людях Магеллан горячился дома. Потрясая в застывшем воздухе бумагами, проклинал поставщиков и нерасторопных помощников, кричал Дуарте, упаковывавшему вещи в сундуки, для прочности обитые узкими полосами железа:

– Двадцать одна тысяча триста восемьдесят фунтов сухарей на сумму в триста семьдесят две тысячи пятьсот мораведи! Этого не хватит и на половину пути. Они уморят нас голодом! Куда ты смотрел, когда подписывал счета?

– Хватит… Не помрем, – защищается Барбоса. – Там еще пять тысяч семьсот фунтов солонины, двести бочонков сардин, девятьсот восемьдесят четыре головки сыру, мука, рис, фасоль, чечевица[8]…

– Зачем купил тысячу пятьсот двенадцать фунтов меда, три тысячи двести фунтов изюма, тысячи фунтов миндаля, сахара, корицы, уксуса…? – удивляется Фернандо. – Лучше бы загрузил больше мяса.

– Набьем зверя по дороге, – возразил Дуарте, – а меда и винограда не увидим до Индии.

– У нас есть сладкое вино! – напомнил Фернандо. – Четыреста семнадцать мехов и двести пятьдесят три бочонка.

– Не испортится… – парировал Барбоса. – В Сан-Лукаре пригонят на пристань десять коров, будет свежее мясо для перехода по Атлантике.

– Ох, подведут тебя поставщики! – опасается Фернандо. – Сколько кур обещали торговцы?

– Не знаю. Пигафетта привезет их из Монтеро, закупит в Алькале окорока.

– А паруса? – спохватился адмирал. – Эстебан купил штормовые комплекты?

– Французские, самые лучшие, прочные, толстые… Третий день подгоняют к реям, крепят гитовы и гордени.

– Ладно, – успокаивается Фернандо. – Напомни Антонию взять для туземцев дешевые Библии с тремя ящиками медных крестиков!

– Не влезут в трюм, – сомневается Дуарте.

– Принайтуем к палубе.

– Где людям спать?

– Потеснятся ради святого дела, – обрывает Магеллан. – Энрике говорил, будто Антоний вчера поругался с де ла Рейной? Чего они не поделили?

– Кто их знает… Один – францисканец, второй – доминиканец. Антоний кричит: «Опроститься надо, отказаться от имущества. Иисус нищим ходил по Галилее…» А тот в ответ: «Христова Церковь – богатства мира!» И пошли… Чуть не подрались! Зря ты берешь их на один корабль: перессорят моряков, разделят на два ордена, дойдут до германской ереси. Главный канонир «Консепсьона» Ганс Варг поносит святых, отрицает таинство непорочного зачатия, не признает индульгенций, не причащается. Прогнал бы его от греха подальше.

– Нельзя, где мы найдем такого бомбардира? Он со ста шагов попадает в лодку ядром! Посадим де ла Рейну к Картахене, пусть змеи возятся в клубке. Распорядись загрузить на «Сан-Антонио» больше продовольствия взамен пороха!

Фернандо заметил женщин, спустился в патио, подошел к ним, издали поглядел на сына. Глупая, счастливая улыбка растеклась по лицу адмирала. Вспомнив о счетах, заспешил в Атарсанас, на корабли.

* * *

В Триане заканчивалось снаряжение судов. Пахло смолой, дегтем, дымом жаровен. Желтые мачты, серые ванты, золотистый блеск пушек, коричневые туши каравелл, красные платки на головах матросов, черные фартуки конопатчиков замелькали перед глазами адмирала. В зеленых штанах, лимонной рубахе с расстегнутым воротом и закатанными рукавами, Элькано суетился возле телег.

– Храни вас Господь и Дева Мария! – издали закричал баск Магеллану.

– Благодарю, сеньор штурман, – ответил Фернандо. – Завербованные вами гетарийцы довольны кораблем?

– Да, сеньор капитан-генерал, все одиннадцать.

– Чем занимаетесь?

– Прибыли восемь возов строевого леса. Ума не приложу, куда его засунуть?

– Пошлите пять телег на «Сант-Яго», Серран меняет перекрытия в трюме, остальные распределите между «Тринидадом» и «Консепсьоном»! Где ваш капитан?

– Играет с Картахеной в карты на «Сан-Антонио». Сеньор Кесада говорил, будто вы получили приказ поторопиться с отплытием?

– Кардинал Фонсека боится, что португальцы опередят нас.

– Не думаю, – усомнился штурман. – Им сейчас не до нас. Арабы пиратствуют в Красном море, венецианцы снабжают пушками индусов, китайцы и японцы теснят у Малакки… У короля не хватает судов затыкать дыры.

– Они стерегли Колумба у Канар, – напомнил Фернандо.

– Пять заново оснащенных кораблей – мощная флотилия! Мануэл не рискнет устроить сражение, постарается захватить эскадру на островах рядом со своими базами.

– Вы правы, на Тидоре и Амбоине нас встретят пушками, поэтому надо спешить.

Загрохотали башмаки по настилу, матросы «Консепсьона» принялись разгружать телеги, перетаскивать доски на палубу, складывать вдоль люков у грот-мачты. Элькано убежал наверх проверить крепеж, адмирал отправился на «Сант-Яго».

Капитан самой маленькой каравеллы следил за матросами, ставившими фиши на фок-реи. Толстую среднюю восьмигранную часть корабельного дерева, в месте трения с мачтой, обивали толстой воловьей кожей. В трюме уплотняли груз, ожидали подвоза продовольствия. У открытых пушечных портов канониры крепили талями бомбарды, пропускали через боковые стенки лафетов толстый трос, привязывали его к скобам у стен, вбивали под станки клинья.

– Есть вести от Франсишко? – спросил Магеллан у полного низкорослого капитана.

– Молчит, – огорчился Серран. – Боюсь, как бы дикари не убили его. Сегодня туземцы друзья и союзники, завтра – людоеды. В последнем письме брат писал о стычках с соседними островами. Если враги захватят его в плен…

– Перестань! – Фернандо перекрестился. – Скоро заберем капитана с собой или сделаем губернатором острова. Король велит выйти в море не позднее августа. Из Лиссабона сообщили: шпионы Алвариша получили приказ сжечь в гавани корабли. Индийский совет предлагает увести суда в Сан-Лукар, закончить погрузку продовольствия на безопасном рейде.

– Давно пора, – согласился Жуан. – Матросы разбегаются, пьянствуют, заманивают женщин в трюмы, просят разрешения взять на борт проституток. К осени не досчитаемся трети команд.

– У тебя все готово к отплытию?

– Да.

– А у других?

– Элькано заканчивает, Мендоса с Картахеной тянут. Ждут, когда отстранят второго капитан-генерала.

– Знаю, Пигафетта рассказывал.

– Замени их португальцами!

– Король не позволит.

– Не нравятся мне их разговоры.

– Потерпи, в море образумятся, а нет – так Сам Господь не указ!

– А если сбегут? Уплывут на Эспаньолу?

– Не отважатся – дон Карлос не простит.

– С первым кораблем пришлют золото, замолят грехи.

– Не сбегут! – уверенно повторил Фернандо. – Распусти слух, будто у Канар нас ждет флотилия Мануэла. Возьмем курс южнее испанских путей в Новую Индию. Картахена не осмелится уйти на север.

– Попробую, – согласился Жуан. – Лучше бы ты сместил их.

– Испанцы поднимут бунт. Вспомни, как матросы «Санта-Марии» чуть не выкинули Колумба за борт! Ты собираешься на своей скорлупке с восемью пушками подавить мятеж? Это все равно, что бросать камни по воробьям. Сколько у тебя кастильцев?

– Пятеро.

– Тебе легко рассуждать. У меня их двадцать, на других судах еще больше!

– Тогда…

– Хватит! – оборвал Магеллан. – Так мы передеремся на берегу до отплытия.

Серран обиделся, но спорить не стал.

– Присмотрись к Эстебану! Не пойму я, с кем он?

– С портовыми девками, – проворчал Жуан. – По ночам таскает шлюх в каюту.

– Точно знаешь?

– Моряки рассказывали.

– Я поговорю с ним.

– Запретишь? – усмехнулся Серран. – Плевал он на указы! Как бы от обиды не переметнулся к испанцам!

– Подождем.

– Жди-жди, пока тебя сместят.

– Тьфу! Опять ты за старое!

Магеллан с досадой взглянул на товарища и ушел на флагман.

* * *

В День святого Лаврентия, 10 августа 1519 года, празднично гудели колокола Трианской церкви Санта-Мария де ла Виктория, сзывали прихожан на проводы флотилии Магеллана. Густой мелодичный перезвон растекался по монастырю, переваливал за стены, спускался на пристань верфи к обновленным и подкрашенным кораблям. Моряки в ярких одеждах спешили к церкви, где поджидали родственники и друзья. У входа столпились офицеры, обсуждали вчерашнее следствие по делу адмирала о нарушении запрета найма иностранцев, злоупотреблении «служебным положением». Выступавший свидетелем в пользу Магеллана, Хуан Себастьян Элькано, повторял вопросы следственной комиссии, ответы приглашенных моряков. Адмирал виноват, нарушил указ, взял больше шести португальцев, но разве сейчас можно что-нибудь изменить?

Из Торговой палаты от басков Элькано получил секретные сведения о подготовке еще двух флотилий к островам Пряностей. На двух кораблях под командой Андреса Ниньо к Панамскому перешейку доставят в разобранном виде три бригантины водоизмещением по 60–80 тонн. Шпангоуты, доски, такелаж погрузят на мулов, на плечи рабов и перенесут на побережье Южного моря. Там суда соберут, оснастят, отправят на запад к желанным островам. Вторую флотилию снаряжает Христофор де Ορο, она последует через пролив, как только придет сообщение от адмирала о благополучном достижении западного берега американского материка. Сорок процентов прибыли достанется королю, шестьдесят – поделят учредители консорциума во главе с судовладельцем. Экспедицию возглавят Руй Фалейра и его брат Франсишку человек достойный во всех отношениях[9]. Вот тебе и сумасшедший астролог, посмешище офицеров!

В светлом атласном камзоле, окруженный родственниками и друзьями, появился адмирал. Моряки почтительно приветствовали португальца. Слегка прихрамывая, Магеллан поднялся на паперть, чинно перекрестился, вошел в церковь. Колокола учащенно забились, словно заволновались при виде почетной процессии.

В прохладе каменных стен чиновники Индийской палаты ожидали начала службы. В первом ряду стоял Христофор де Ορο, вложивший в экспедицию свыше полутора миллионов мораведи, потеснивший в конкурентной борьбе за ожидаемые барыши Хуана де Аранду и обеспечивший королю заем в 10 тысяч золотых дукатов. Рядом с судовладельцем – второй по величине пайщик, казначей Севильи, Алонсо Гутьеррес, собравший у банкиров полмиллиона мораведи. Вдвоем они съели Аранду, ведут против фактора судебное разбирательство. С ними тихо беседует душеприказчик адмирала доктор Санчо Матьенсо, обещавший исполнить по завещанию его последнюю волю. Благодаря помощи и заступничеству доктора, чиновники следственной комиссии закрыли вчерашнее дело, отклонили жалобы офицеров, согласились не менять составы команд. На судей благоприятно подействовали подношения Магеллана, составившие за полтора года 45 тысяч мораведи. Что же касается королевского указа, то им можно пренебречь. Дон Карлос в прошлом месяце стал германским императором Карлом V, забыл о склоках в Андалусии, не интересуется подобными мелочами. В империи властелина возникли религиозные распри, грозившие захлестнуть Европу потоками крови. Какое ему дело до тридцати португальцев, вряд ли способных вернуться домой?

Толпа заполняет церковь. Выстроились певчие, кантор у органа разминает вспотевшие от волнения пальцы. Офицеры проходят вперед, женщины теснятся в боковых пределах, слуги столпились у дверей. У ретабло поставили знамена, сегодня окропят стяги святой водой, поднимут на мачтах.

Отдельной кучкой слева от адмирала разместились священники, среди них отец Антоний. Ему легко уходить в море. Последователь Франциска Ассизского, отрицавшего собственность и воспевавшего идеалы нищенства, Антоний не собрал богатства, не обзавелся домом. Согласно уставу ордена, он продал книги, одежду, случайные предметы, роздал деньги нищим и теперь испытывал душевное облегчение, – начинал неведомую жизнь, истинное служение Богу.

Звучал орган. Аккорды густо ложились друг на друга, не успевали затихнуть под стрельчатым сводом. Нестройно вступили хористы. Следуя посоху капельмейстера, отбивавшему такт, запели канон в два голоса. Зазвенели детские голоса «Возрадуйся, Господи!», поспешили вдогонку теноры, замерли в ожидании очереди баритоны и басы.

Слезы залили глаза Беатрис, затуманили выстроившихся у алтаря певчих и служек-подростков, воздевшего руки к небесам епископа. Женщина старалась скрыть слезы, широко открывала глаза, чтобы просохли, но они ползли по щекам, капали на платье. Только сейчас Беатрис в полной мере ощутила неизбежность расставания, страх за маленького Родриго, остающегося без отца, боязнь потерять мужа. За два года подготовки экспедиции она привыкла к нему и не задумывалась, что все кончится, и мужчины покинут Севилью. «Возрадуйся, Господи!» – потребовали басы, а ей хотелось закричать в отчаянии, чтобы Он задержал флотилию, дал родить второго ребенка, сосавшего из нее соки, отнимавшего молоко первенца. Беатрис опустила голову, чтобы муж не заметил слез, заставила себя вынести пытку. Она знала, когда кончится пение и стих – нет мучитель орган, ей будет легче переносить прощание.

Адмирал не замечал страданий жены. Гордо вскинув голову и расправив плечи, он смотрел на разноцветные лучи, льющиеся через витражи на знамена флотилии. Настал непередаваемо счастливый победный день, сравнимый лишь с триумфом возвращения. Четырнадцать лет он мечтал возглавить флотилию, пять лет готовил экспедицию. Господь знает, сколько пришлось пережить за прошедшие годы: доказать, переубедить, выпросить, проследить за исполнением, сломать сопротивление. За спиной стоят испанцы. Они присмирели после вмешательства короля, выговора заносчивому Мендосе. Надолго ли? В этот чудесный момент он вынужден думать о них, подсчитывать незагруженное продовольствие, дожидающееся кораблей в Сан-Лукаре. Магеллан спокоен за семью, она остается у тестя. В доме алькальда достаточно слуг, способных защитить ее от происков португальских шпионов. Когда флотилия вернется, Беатрис встретит его на пристани с двумя малышами. К сожалению, он не узнает, кто родится через полгода, но таков удел моряков.

Нет, не к сожалению – к счастью, Фернандо не услышит об ужасных родах мертвого ребенка и скорой смерти Родриго. О том, как в марте 1522 года, оплакав детей и не дождавшись возвращения единственного полусгнившего вымершего корабля, сойдет в могилу жена, не вынесет унижений алькальд, что из 265 собравшихся в церкви моряков пройдут вокруг света и приплывут в Севилью 23. Но если бы он знал, то все равно ушел в океан.

Запущена огромная машина, она влечет за собой, диктует суровые правила игры, ломает непокорных людей. «Возрадуйся, Господи! – повторяет адмирал. – Я пойду за солнцем на запад и не вернусь назад, пока не найду пролив или не удостоверюсь в его отсутствии! Я уничтожу всех, кто встанет на пути! Я привезу Тебе золото и благовония, воздвигну надраны, поставлю кресты на новых землях, окрещу язычников! Твое слово воссияет над миром! Возрадуйся, Господи!»

Улетели под купол последние звуки, кантор вытер потные руки, закашляли певчие. Священник вышел вперед, воздел длани к пастве и старческим голосом, подобно покойному кардиналу Хименесу де Сиснеросу, провожавшему войско в Африку, воспламенился страстью к порабощению, воззвал христиан на святое дело во славу Господа и короля. «Смело идите в морскую пучину! – призывал он. – Да расступятся волны пред вами, и пройдете по ним, яко Моисей с народом Израиля. Да не причинят вреда океанские страшилища, исторгнут вас из пасти живыми, как Иону из чрева кита! Да поможет вам святой Николай, заступник пред Иисусом Христом за всех страждущих и путешествующих! И развеете тьму, принесете свет язычникам, откроете врата истины и спасения…»

Взволнованный Элькано тянулся на цыпочках из-за спины Картахены, старался увидеть, услышать, запомнить каждое слово праведника. Старик потрясал усыпанным кровавыми камнями посохом, епископская митра качалась на сморщенной голове, разбрызгивала холодное сияние. Он был страшен. Из уст старца извергались проклятия изменникам, стяжателям, прелюбодеям, клятвопреступникам, еретикам. Вдыхая с запахом свечей праведный гнев, штурман верил, будто не деньги и желание получить прощение за прошлые грехи влекут его в океан, а великая миссия борьбы с неверными на их землях, что ему и сотням попутчиков уготована особая роль, – завершить Крестовые походы, освободить пленных христиан. Он не замечал, как проповедь освободительной борьбы превращалась в благословение захвата чужих земель. Весь мир – Христов! Их обязанность – спасти его от скверны!

Наверное, прочие моряки тоже забыли о своих интересах, поверили в важность предстоящих свершений. Дело Господне спаяло, возвысило их единым порывом. Правильно говорит старик: у них одна забота, одна печаль, одно счастье на всех. Они поклянутся быть преданными королю и адмиралу. «Верую!» – радостно выдохнули певчие. «Верую!» – поддержали хриплые грубые голоса. «Верую!» – болью разлуки застонали женщины.

«Верую!» – неистово крестился Эстебан Гомес. Магеллан и Картахена обошли его, но что они пред вечностью? Смертные травинки! Наступит час, он встанет у алтаря впереди всех. Сегодня его долг – повиноваться, а завтра? Эстебан с завистью смотрит на адмирала, с ненавистью – на племянника Фонсеки. Откуда взялся этот аристократ? Моряки не знали его, не ждали в составе экспедиции. Пусть Фернандо украл у Эстебана флотилию, но он не станет вредить ему, ибо испанцы еще опаснее. «Верую! – молится кормчий. – Верую только в тебя, Господи, и в свой разум! Не отступись, помоги, Всевышний!»

Адмирал положил руку на Библию, громко, чтобы слышали все, клянется твердым голосом в верности королю Кастилии, обещает заботиться о благополучии судов, о здоровье команды, исполнении законов и прочем, зависящем от него. Стихла толпа, ловит слова командира, сейчас каждое из них – надежда, гарантия для моряков, уверенность в благополучном исходе предприятия. Перебирают в уме, все ли сказал, не забыл ли чего? Все сказано и обещано командующим, теперь очередь за ними. Но прежде епископ освящает знамена.

Взметнулся ввысь белоснежный стяг Кастилии с алым крестом святого Яго. Холодок восторга сдавил грудь красавца испанца. Это родной флаг Хуана де Картахены. Он видел его над войсками отца, сражавшимися в Италии и Африке; над стенами королевского замка, где сам командовал охраной императора. Теперь второй стяг флотилии будет храниться на его корабле. С завистью и трепетом следит он, как португалец принял древко из рук епископа, как поднял над головами народа, как люди волной опустились на колени, вторили словам священника, присягали на верность адмиралу.

Хуан клялся искренне и восторженно, но не стоявшему над толпой человеку, а кресту святого архангела, поразившего дракона во имя христиан, и Карлу V, олицетворявшему Испанию. Хуан де Картахена, родственник и доверенное лицо «морского министра», не позволит оступиться морякам, погубить кастильское знамя. У него есть тайные инструкции, надежные офицеры и слуги. Он исполнит приказ кардинала Фонсеки.

«Клянусь!» – в последний раз прозвучало в церкви. Вновь заиграл орган, запели хористы. Просветленные и очищенные моряки поднялись на ноги. Общая клятва связала их, подчинила адмиралу. Он будет распоряжаться их жизнью и смертью, имуществом и наследством на корабле. Свершилось таинство единения, признания покорности и власти.

Торжественно выходят моряки, расстаются с родными, поднимаются на палубы кораблей. Приветствуя жителей Севильи, флотилия с приспущенными флагами отходит от причала. Грянули бомбарды, зашипели в воде упавшие пыжи.

Прощай, Андалусия! Прощай, Испания! Прощай, Европа и прежняя жизнь!

Глава XX

Выход в океан

Ветер пузырями надувал паруса «Тринидада», залетал в раскрытые окна капитанской каюты, где адмирал с офицерами праздновали освящение знамен, начало экспедиции. Подвыпившие матросы столпились на палубе, горланили песни, глазели на берега. Гвадалквивир, в переводе с арабского – Великая река, нес суда к выходу в море.

На баке возглавлявшего процессию флагмана, воздев ручки к небу стоял отец Антоний, страстно молившийся за страждущих и путешествующих. Палуба покачивалась под ногами францисканца, мелкая речная волна разбивалась о форштевень, дробилась о доски обшивки. «Святая Троица» кренилась бушпритом в воду, неторопливо исправляла дифферент. Сердце священника ликовало, резко стучало в рясу замирало от восторга, ручки падали вслед блинду (парусу под бушпритом) поднимались вверх за золоченой фигурой ангела на носу корабля. Антонию мерещилось, будто он летит за крыльями божьего посланника над блестящей от света, ожившей поверхностью Великой реки. «Спаси, сохрани, Господи! – просил Антоний. – Прикрой Своей дланью от напастей, укажи путь истинный. Не дай ослабеть, впасть в искушения, ожесточиться душам, умолкнуть совести. Продли дни наших близких, не дай умереть в ожидании и одиночестве. Позволь нам вновь увидеть Испанию, вознести хвалу Тебе в соборах Севильи!»

Чайки кружились над флотилией, с криком ловили брошенные за борт объедки. Люди смотрели на дерущихся из-за хлебных корок птиц, весело хохотали.

Отец Антоний не замечал их, разговаривал с Богом. Слова выстраивались в колонны, готовые выпросить прощение и покровительство. Когда они кончались, молодой человек повторял прежние, пока не появлялись новые, латавшие бреши в красноречии. Иногда провалы затягивались, тогда священник читал «Отче наш». Звучная латинская речь приносила воспоминания о римских многовесельных биремах и триерах, отправлявшихся на покорение Египта. В полусне молитвы и мечтаний монах наслаждался первыми минутами счастья. Вот она, настоящая служба во славу Господа нашего Иисуса Христа!

– Антоний! – раздался голос за спиной. У поручня бака стоял Пигафетта. – Куда ты запропастился? Почему не пошел к капитан-генералу? У него собрались офицеры, пьют херес, спрашивают о тебе.

– Сейчас, – спохватился францисканец. – Вы идите, я вослед, непременно…

Придерживаясь за привязанные к мачтовому кнехту канаты парусов, итальянец неуверенно пересек бак, спустился на лестницу, соединявшую крышу носовой надстройки с палубой.

– А, черт! – услышал Антоний шум падающего тела, брань ломбардца.

Священник стряхнул очарование молитвы, бросился на помощь Пигафетте. Будущий знаменитый летописец сидел на палубе, хохотал во все горло, разглядывал дыру на штанах.

– Что с вами? – Антоний помог ему подняться.

– Пересчитал задом ступеньки. Восемь штук, – удовлетворенно сообщил он. – На юте одной меньше.

– Вы и там?.. – осекся юноша.

– Третий раз спотыкаюсь, – радостно сказал он. – А у тебя с непривычки палуба из-под ног не уходит?

– Пить много вредно, – сокрушенно покачал головой монах. – Можно вывалиться за борт и утонуть. Вы умеете плавать?

– Нет, – посерьезнел итальянец.

– Я тоже, – посочувствовал францисканец.

– Зачем же лезешь на нос к бушприту? – удивился Пигафетта. – Ангел не спасет тебя.

– Там я ощущаю себя сильным и одиноким, как пророк в пустыне. Мне кажется, будто я веду корабль. Если сильно захотеть, то надо поднять руки, взмахнуть и полететь…

– Тебя нужно за ногу привязывать к мачте, чтобы не вознесся, – отряхивая штаны, пошутил ломбардец. – После службы обедал?

– Нет.

– Тогда пошли к капитан-генералу Слуги приготовили чудесную баранину!

* * *

В тесной капитанской каюте – четыре шага в одну сторону, четыре в другую, украшенной парчовыми драпировками, ореховыми панелями с растительными узорами, обставленной обитой малиновым бархатом роскошной мебелью и золочеными безделушками – было уютно. Ветер приносил в распахнутые настежь окна аромат цветов, запах скошенных трав прибрежных полей, тинную свежесть песчаных островков. За кормой тянулся зеленовато-серый след, треугольником разбегались волны. Невдалеке плыл серо-коричневый «Сан-Антонио», повторял маневры флагмана, избегал подводных камней и отмелей. За ним мелькали суда флотилии, растянувшейся на добрую милю. Адмирал сидел в кресле у окна в расстегнутом камзоле, важно смотрел на корабли, ловил долетавшие с юта команды лоцмана, взявшегося провести «Тринидад» по лабиринту реки до гавани Сан-Лукара.

За квадратным столом на кровати разместились родственники капитана – Дуарте Барбоса и Альваро де Мескита. Рядом с ними – кормчий Его Высочества, то есть лично назначенный королем, Эстебан Гомес, по требованию Фуггеров, в последний момент назначенный на флагман, а не на «Сан-Антонио», как желал Магеллан. Врач Хуан де Моралес, полный, средних лет, с русой бородой и жиденькими клочками волос вокруг розовой блестящей лысины, облокотившись на спинку кресла, стоял напротив адмирала и нежно, словно кошку, гладил ворсистую ткань обивки. В двух других креслах сидели штурман Хуан Буатисто де Пунсороль, нервный молодой человек, и альгвасил Гонсало Гомес де Эспиноса, крепкий, решительный испанец среднего роста. Нотариус Леон де Эсплета, ученый муж, цитирующий древних авторов не хуже Фалейры, жался на узком стуле, принесенном из штурманской каюты, где вместе с Пунсоролем обосновался Гомес.

– Прямая дорога от Канарских островов к Земле Святого Креста надежнее и короче, – убежденно доказывал Пунсороль, когда Пигафетта с францисканцем протиснулись в каюту. – Зачем спускаться на юг к африканскому материку?

Адмирал пальцем указал на кровать, родственники потеснились, уступили место вошедшим.

– Испанский путь в Новый Свет надежнее, – утверждал штурман, – охраняется Королевским флотом, по нему регулярно курсируют суда на Эспаньолу В случае непредвиденных обстоятельств нам окажут помощь. На островах легко запастись провизией, починить корабли, пополнить команды матросами. Мы будем находиться на кастильской территории, не дадим португальцам повода напасть на нас.

– Тогда плавание продлится три года! – перебил Эстебан. – Путь по двадцать седьмой параллели до Эспаньолы, затем в обратную сторону, вдоль побережья с подводными скалами и мелями, на юго-юго-восток за экватор до десятой параллели южной широты на тысячу лиг длиннее. Мы потеряем половину кораблей, порвем паруса, истощим запасы. Даже воду придется добывать с трудом, ибо земли населены воинственными людоедами. Когда достигнем центральной части материка, чтобы повернуть на юго-юго-запад, останется лишь закупить бразильское дерево, птиц, зверей, дешевый перец и вернуться в Испанию. Америго Веспуччи дважды пытался пройти вдоль материка, но после длительных вояжей у него не хватало сил спуститься еще на сотню лиг к Южной земле, найти искомый пролив. Мы повторим судьбу его экспедиций.

– Португальский путь опаснее! – настаивал Пунсороль. – Мы вторгнемся в их зону нарушим Тордесильянское соглашение.

– Отнюдь… – горячился Гомес— Оно регламентирует права пользования землями, не оговаривает запреты на плавания. «Моря принадлежат тем, у кого лучше суда и опытнее моряки!» – вспомнил он слова Себастьяна Кабото.

– Вы чересчур смелы, – осадил товарищей штурман. – Португальцы встретят нас у островов Зеленого Мыса и отправят корабли на дно, как флотилию Христофора де Ορο.

– Торговец не имел пушек и морской пехоты, – заметил Дуарте.

– Мануэл не осмелится напасть на прекрасно оснащенные суда и здоровых солдат, – поддержал родственника Альваро де Мескита. – Я плавал под его флагом, хорошо знаю характер короля. Вице-король Индии получит приказ перехватить нас на Тидоре и Амбоине, когда люди устанут, и отсыреет порох.

– Вы недооцениваете португальцев, – указывал Пунсороль. – Если они пытались сжечь суда в Севильской гавани, чего прежде не позволяли себе, то используют любой шанс погубить нас. Это лучше сделать в своих водах.

– Вы правы, – согласился Хуан де Моралес— В гавани Зеленого Мыса можно собрать десяток судов и выйти навстречу.

– Для этого надо знать планы экспедиции, перекрыть большое пространство, следить, как бы каравеллы не проскочили сквозь пальцы, гоняться за ними по всему океану. Заманчивое дельце, не правда ли? – усмехнулся Дуарте.

– Вероятность встречи с португальцами мала, – продолжал Мескита, – зато путь на сотню лиг короче. Поймаем у экватора муссон, расправим паруса и по ветру поплывем на запад. А течение снесет корабли к югу.

– Дай Бог… – усомнился нотариус— Вдруг вместо муссона угодим в штиль? Застрянем посреди португальского пути, маршрут экспедиции станет явным. Окружат нас весельными судами – и конец!

– У португальцев нет венецианских галер, – успокоил Мескита.

– Откуда вы знаете? – не поверил Эсплета.

– Плавал в Индию через африканские порты.

– Подтянут каравеллы лодками, – упорствовал нотариус.

– Вы пробовали? – улыбнулся Мескита.

– Нет, – сконфузился Эсплета.

– Чепуха! – заявил Пунсороль. – На канатах суда далеко не утянешь. Соперники в штиль также беспомощны, как мы. Но потом налегке могут догнать нас. Поэтому я за испанский путь в Новый Свет! – закончил штурман.

Все выжидающе посмотрели на Фернандо.

– Пунсороль прав, – заключил Магеллан, взглядом удерживая шурина, собиравшегося поспорить, – но и в доводах Гомеса много разумного… Время покажет, какой путь выбрать. – Адмирал неторопливо допил вино. – Сейчас нужно подумать о дисциплине. Матросы везут женщин до Сан-Лукара. Как бы не потащили в океан! Офицеры не следят за порядком, предаются распутству, – осуждающе посмотрел на Гомеса. – Дурной пример заразителен. А тебе, Дуарте, не хватило служанок? Думаешь, я не знаю, кого ночью спрятал в чулане? Где сейчас красавица?

– Спит на мешках.

– И не боится крыс?

– Она привычная…

– Завтра в гавани прогони на берег! Отец Антоний, – обратился к монаху, – меньше спорь с Гансом о немецкой ереси, больше занимайся командой!

– Матросы не слушают меня, – пожаловался юноша, – смеются.

– Привыкнут. Проследи, чтобы в Сан-Лукаре ежедневно ходили в церковь. Все ли составили завещания?

– Некоторые отказываются, – сообщил нотариус.

– Потом начнутся споры о дележе наследства. Пусть даже бездомные заранее распорядятся о своих вещах и доле в грузе! Я не желаю поножовщины. Эстебан, сообщи старшим офицерам световую сигнальную систему Васко да Гамы!

– Слушаюсь, капитан-генерал, – усмехнулся кормчий, подчеркивая свое зависимое положение. – Выдаете тайны испанцам?

– Мы служим дону Карлосу, – строго сказал Фернандо. Ему показалось, будто что-то неприятное скрывалось в вежливом почтении Гомеса. Бурной лиссабонской ночью, после изрядно выпитого вина и портовой драки, они грязным кухонным ножом порезали руки и побратались кровью, но в Испании прежнего единства не было.

* * *

Флотилия осторожно прошла мимо селения Сан Хуан де Аснальфараче, некогда опорного пунктов мавров, где Гвадалквивир пересекал каменный мост, связывавший берега и открывавший дорогу на Севилью. От него уцелели быки, упиравшиеся в дно реки и при малой воде препятствовавшие проходу судов. Здесь особое значение имела работа лоцманов. Они проводили тяжелогруженые корабли по мелкому извилистому руслу до большой воды по незаметным приметам. Судоходные знаки в те времена еще не существовали.

На низменных берегах лежали деревни с белеными кирпичными стенами, фруктовыми садами, желтеющими пшеничными полями. Стада спускались к водопою, стояли по колено в реке, наслаждались прохладой. Рыбаки у густого кустарника в заводях вынимали сети. Женщины, с подоткнутыми за пояс юбками, деревянными колотушками стирали белье. Чистые тряпки складывали в плетеные ивовые корзины. Голые конюхи купали лошадей, чесали мокрые гривы. Островками на берегу белели гуси, серели утки. Зарывшиеся брюхом в теплую жижу ила, свиньи подставляли солнцу грязные бурые спины. Упираясь жердями в дно, крестьяне на лодках возили сено, бочки, корзины. Собаки нюхали воду, лаяли на корабли.

Местами Великая река становилась совсем невеликой. На палубах наступала тишина. Матросы и лоцманы напряженно прислушивались, не чиркнет ли киль о грунт? Что-то мягкое тормозило движение, за кормой шлейфом всплывала муть, вскоре вода очищалась, судно набирало скорость. Матросы устали возиться с парусами. Из-за извилин реки ветер дул то справа, то слева, то вдруг прекращался. Приходилось ловить порывы, разворачивать тяжелые реи, тянуть и перевязывать на кнехтах канаты. Вахтенные с завистью поглядывали на свободных пьяных товарищей, дремавших на палубе и мешавших работе.

Помощник штурмана Франсиско Альбо, неторопливый аккуратный человек, пятый час не спускался с юта. Забыв об обязанностях, Гомес и Пунсороль завалились спать. Альбо не любил первые дни плавания, когда матросы плохо слушаются команд, дерзят, норовят сбежать в трюм, глотнуть вина из прихваченного в дорогу бурдюка. Вино быстро кончается, а вместе с ним – разгульные песни, ссоры, потасовки. Баталер цедит из общей бочки по кружке утром и вечером. Начинается размеренная жизнь. Ее монотонное однообразие нравится штурману. Вахты сменяют друг друга, ровными строчками ложатся записи в судовом журнале. Отведав палки, строптивые моряки делаются послушными. Альбо не заискивал перед капитанами, не сплетничал, честно получал жалованье по второй офицерской категории.

– Трави, Родриго! – кричит он палубному матросу, зажавшему в руках канат, – а ты, Педро, придержи!

Бизань, большой косой парус на задней мачте, заполоскался на ветру. Рей повернулся на оси, встал поперек воздушного потока. Парус выпятил «пузо», заработал. Альбо удовлетворенно посмотрел за корму, где следом шел «Сан-Антонио». «Попробуй, догони! – подумал он, мысленно обращаясь к вахтенному офицеру— Интересно, кто у них сейчас ведет? Кормчие Его Высочества, Хуан Родригес де Мафра и Андрее де Сан-Мартин, наверное, пьянствуют с Картахеной. Значит, толстяк Элорьяга или молодой боцман Диего Эрнандес».

«Тринидад» заметно пошел вперед, накренился вправо, миновал селение Корьи, славившееся гончарными мастерами. Посреди дворов подсыхали на солнце красноватые миски, кувшины, горшки, дымились печи для обжига. На берегу у мостков валялись битые черепки, стояли прикрытые соломой корзины с посудой. Крестьяне разгружали дрова с укрепленной на лодках широкой платформы, складывали поленья на высокие длинные повозки, толкали руками толстые спицы колес, помогали лошадям преодолеть песок.

– Сеньор Альбо, вы позволите подняться на мостик? – услышал штурман голос Антония.

– Разумеется, святой отец, – обрадовался Франсиско случаю поговорить.

Фрацисканец вскарабкался на ют.

– Какая красота! – изумился Антоний, оглядываясь по сторонам. – Солнце, вода, берега – все меняется. А как поплывем по морю, если опустим большой парус на грот-мачте? С кормы ничего не будет видно.

– У рулевого есть компас. На мачтах, в «вороньих гнездах», за горизонтом следят вахтенные, – объяснил кормчий. – Через год вы научитесь кожей лица и волосами замечать изменения ветра, чувствовать ногами крен судна, качку – животом. Не хуже собаки будете определять носом количество воды в трюме, состояние обшивки. С закрытыми глазами скажете, с какой стороны идет волна, какова ее сила, в порядке ли рангоут, крепок ли остов корпуса и многое другое. Хорошему матросу не надо ничего говорить, он все знает. Жизнь учит разбираться в запахах, звуках, читать звездное небо, изучать ремесла, метко стрелять, быстро плавать, голодать, отличать больную женщину от здоровой. Но вы не станете моряком и не умрете в океане.

– Почему? – заинтересовался Антоний.

– Вы слишком добры и неосторожны. Вас съедят туземцы. Вы отправились к дикарям проповедовать Слово Божие, а они признают только силу. Индейцам нельзя доверять. Сегодня они принимают крест, опускаются на колени, завтра – сжигают на нем пастыря!

– Сеньор капитан-генерал говорил иное… – робко возразил Антоний.

– Он повторит ошибки Колумба. Итальянец возомнил себя мессией, искал Рай на Земле, мечтал сделать краснокожих христианами. Однако это не помешало ему торговать верноподданными, истребить население Эспаньолы.

– Магеллан не намерен продавать рабов.

– Еще бы, – согласился Альбо, – для этого нужна сильная флотилия.

– Христос призывал любить ближнего, мы должны исполнять заповеди, – сказал Антоний.

– Вот и любите нас, а не индейцев, – повторил офицер. – Расспросите штурмана «Консепсьона» Жуана Карвальо о туземцах Бразилии, у него была жена дикарка. Я не удивлюсь, если мальчишка сбежит на материке в племя матери.

– Хуан привык к нашей жизни.

– Свинья рождает свинью, голубь – голубя.

– Слуга сеньора Магеллана разве не пример достойного христианина?

– Он раб, покорен до времени. Неизвестно, как поведет себя на островах среди родственников.

Русло реки круто повернуло влево. Встречный ветер заполоскал паруса, полотнища облепили мачты. Проклиная реку, матросы полезли на реи. Штурман стремился скорее проскочить неудобное место, торопил вахтенных. Отец Антоний отошел в сторону и с интересом наблюдал, как ожил корабль, засуетились люди. Священник впитывал массу сладостных, упоительных звуков. Счастливое путешествие продолжалось.

* * *

К вечеру второго дня флотилия пришла в Сан-Лукар, бросила якоря у замка герцога Мединосидонии, построенного героем Реконкисты, Альфонсо Пересом де Гусманом. Здесь смешивались воды Гвадалквивира и, как тогда говорили, моря-океана. Теплый соленый ветерок щекотал ноздри, дурманил головы моряков, засидевшихся в городах, соскучившихся по ровной зеленовато-голубой волне. Шум прибоя эхом отзывался по побережью, поднимался вверх по реке. Десятки судов покачивались на рейде, отдыхали после длинной опасной дороги, готовились отправиться в Севилью или вернуться в Новый Свет, поплыть на север Европы, спуститься в Средиземное море.

Расположенное рядом с замком маленькое селение разрасталось, превращалось в город. Чуть поодаль лежало второе – Баррамедской Богоматери, с каменной церковью, окруженной низкой кирпичной стеной. Адмирал велел морякам слушать в ней мессу. Свободные от вахты матросы пешком отправлялись по пыльной дороге с вечнозелеными деревьями и кустарниками возносить хвалу Деве Марии.

Опасаясь происков шпионов, эскадра на рейде ожидала подвоза продовольствия из южных областей. В порту было тихо и спокойно. Когда приехали телеги с провизией, корабли подошли к берегу, дабы скорее переправить грузы в трюмы.

Дни проходили быстро. С восходом солнца начиналась работа по доставке на лодках продовольствия, оснащению каравелл.

Ученые спорят о том, почему в гавани Сан-Лукара корабли провели полтора месяца? Зачем потребовалось много времени для окончания подготовки экспедиции? Я думаю, они ждали сбора нового урожая, запасали в дорогу свежие овощи и фрукты.

К середине сентября расходы на снаряжение достигли 8,5 млн мораведи. Из них 6,5 млн вложил в предприятие король, прочие средства принадлежали частным лицам. Если перевести мораведи в золото, а золото – в полновесные царские рубли начала XX столетия, то общая сумма составит 85 тысяч рублей. Для сравнения проделаем аналогичную операцию с затратами Колумба. На основании расходной книги судовладельцев и капитанов братьев Пинсонов, возглавлявших «Пинту» и «Нинью», снаряжение трех кораблей для первой экспедиции через Атлантику обошлось в 36 тысяч песет. В том числе: 14 тысяч на подготовку судов и 22 тысячи на жалование матросам и офицерам, что соответствовало 12 тысячам рублей. Расходы Магеллана в семь раз превысили затраты Колумба. Это подчеркивает значение предприятия для Испании, стремившейся любой ценой найти кратчайшую дорогу в Азию.

Уместно отметить, что офицеры Магеллана получали жалованье в полтора раза выше заработка кормчих и капитанов Колумба. К ним предъявлялись особые требования.

В гавани Сан-Лукара, Пигафетта сделал в дневнике первые записи, хотя ничего особенного здесь не произошло. Ежедневные прогулки на мессу скрашивали ожидания выхода в море. По настоянию адмирала моряки исповедались, привели в порядок земные дела, оформили завещания.

История сохранила для нас завещание Магеллана. Стефан Цвейг исследовал документ, отметил существенные черты характера адмирала. Хочется привести полностью его замечания относительно духовной записи мореплавателя:

«Это завещание нельзя читать без глубокого волнения. Обычно завещатель знает, хотя бы приблизительно, размеры своего состояния. Но как мог Магеллан прикинуть и оценить, какое оставит наследство, сколько он оставит? Пока одному только небу известно, будет ли он через год нищим или одним из богатейших людей на свете. Ведь все его состояние заключается лишь в договоре с королем. Если задуманное предприятие удастся, если он найдет легендарный пролив, проникнет на Молуккские острова, вывезет оттуда драгоценную кладь, тогда, выехав бедным искателем приключений, возвратится с Севилью Крезом. Если он откроет в пути новые острова, его сыновьям и внукам, в придачу ко всем богатствам, достанется еще и наследственный титул наместника. Если же расчет окажется неверным, если суда пойдут ко дну – его жене и детям, чтобы не умереть с голоду, придется стоять на церковной паперти с протянутой рукой, моля верующих о подаянии. Исход – во власти высших сил, тех, что правят ветром и волнами. И Магеллан, как благочестивый католик, заранее смиренно покоряется неисповедимой воле Господней. Раньше, чем к людям и правительству, это глубоко волнующее завещание обращается ко „всемогущему Господу, повелителю нашему, чьей власти нет ни начала, ни конца“. Свою последнюю волю Магеллан изъявляет, прежде всего, как верующий католик, затем – как дворянин и только в самом конце завещания – как супруг и отец.

Но в дела благочестия человек Магелланова склада никогда не вносит неясности или сумбура. С тем же удивительным искусством все предвидеть он обращается мыслью к вечной жизни. Все возможности предусмотрены и старательно подразделены. „Когда мое земное существование завершится и начнется для меня жизнь вечная, – пишет он, – я бы хотел быть похороненным в Севилье, в монастыре Санта-Мария де ла Виктория, в отдельной могиле“. Если же смерть постигнет его в пути, и нельзя будет доставить тело на родину, то „пусть праху моему уготовят место последнего успокоения в ближайшем храме пресвятой Богородицы“. Благочестиво и вместе с тем точно распределяет этот набожный христианин суммы, предназначенные на богоугодные дела. Одна десятая часть обеспеченной ему по договору двадцатой доли всех прибылей должна быть разделена поровну между монастырями Санта-Мария де ла Виктория, Санта-Мария Монсерра и Сан-Доминго в Опорто; тысяча мораведисов уделяется севильской часовне, где он причастился перед отплытием и где после благополучного возвращения, с помощью Божией, надеется причаститься снова. Один реал серебром он завещает на Крестовый поход, другой – на выкуп христианских пленников из рук неверных, третий – дому призрения прокаженных, четвертый и пятый – госпиталю для чумных больных и приюту святого Себастьяна, дабы те, кто получит эту лепту, „молились Господу Богу за спасение моей души“. Тридцать заупокойных обеден должны отслужить у его тела и столько же – через тридцать дней после похорон в церкви Санта-Мария де ла Виктория. Далее он приказывает ежегодно „в день моего погребения выдавать трем беднякам одежду: каждому из них камзол серого сукна, шапку, рубаху и пару башмаков, дабы они молились за спасение моей души. Я хочу, чтобы в этот день не только троих бедняков кормили досыта, но еще и двенадцать других, дабы они молили Господа за мою душу, а также прошу жертвовать золотой дукат на раздачу милостыни за души томящихся в чистилище“.

После того, как Церкви уделена столь значительная доля его наследства, невольно ждешь, что последние распоряжения коснутся, наконец, жены и детей. Но, оказывается, этот глубоко религиозный человек трогательно озабочен судьбой своего невольника Энрике. „Со дня моей смерти пленник мой и невольник Энрике, уроженец города Малакки, двадцати шести лет от роду, освобождается от рабства или подчинения и волен поступать и действовать, как ему заблагорассудится. Далее, я хочу, чтобы из моего наследства десять тысяч мораведисов были выданы ему во вспомоществование. Эту сумму я назначаю ему потому, что он стал христианином и будет молиться Богу за спасение моей души“.

Только теперь, отдав дань заботам о загробной жизни и предуказав „добрые дела, которые даже за величайшего грешника явятся заступниками на Страшном суде“, Магеллан в своем завещании обращается к семье. Но и здесь заботам о житейских делах предшествуют распоряжения, касающиеся нематериальных вопросов: сохранения его герба и дворянского звания. Вплоть до второго и третьего поколения указывает Магеллан, кому быть носителем его герба, на тот случай, если его сын не переживет отца (вещее предчувствие). Он стремится к бессмертию не только как христианин, но и как дворянин. Лишь после этих заветов Магеллан переходит к распределению своего, пока еще носимого ветрами по волнам, наследства между женой и детьми; адмирал подписывает документ твердым, крупным, таким же прямым, как и он сам, почерком: Фернандо де Магелланес».

Не следует преувеличивать религиозность мореплавателя. Документ составлен в традициях эпохи торжества инквизиции, в расчете на то, что будет прочитан посторонними людьми. Щедрые дары монастырям и церквам, представлявшие десятую часть ожидаемого дохода, все равно были бы выплачены наследниками. Писанные вилами на воде суммы легко завещать и дарить. Пять серебряных реалов на Крестовый поход, один золотой дукат на раздачу ежегодной милостыни, одежда для трех бедняков и прочее – отнюдь не щедрые дары даже для захудалого дворянина, а не то, что для адмирала, кавалера ордена Святого Георгия. Будущий Крез жертвует ежегодно на помин души не более двух золотых монет!

Завещание говорит о скупости и купеческой расчетливости. Торговец и воин – характерные черты рыцаря эпохи Великих географических открытий, человека новой формации, несущей в себе элементы капиталистического способа производства.

* * *

Заканчивалось снаряжение экспедиции. Трюмы кораблей доверху набили продовольствием, а на берегу вновь и вновь появлялись крестьянские повозки. Пастухи пригоняли скот. Флотилия закупила семь коров, дюжину овец и распределила по крупным кораблям. Из жестяных отстойников потянуло смрадом, запахло хлевом. По утрам матросов будили крикливые петухи, кудахтали куры, высиживавшие яйца. Гулко мычали из утробы каравелл коровы, визжали свиньи. В тесноте проходов собаки поджимали хвосты, гадили на палубы. Вахтенные смывали нечистоты, но въедливый запах глубоко проникал в доски. Крупные коты вылезали на воздух, жмурились на солнце, шипели, делили территорию. Матросы от безделья стравливали кошек, наслаждались дракой.

Офицеры торопили адмирала с отплытием, желали скорее разбогатеть, позабавиться на островах. Магеллан сдерживал нетерпеливых соратников, заготавливал провиант впрок. В отличие от Колумба, доверившего снаряжение экспедиции братьям Пинсонам, он сам вникал в мелочи. Шлюпка «Тринидада» под адмиральским флагом шныряла между судов, денно и нощно следила за исполнением приказов. Иногда командующий не гнушался зуботычинами, демонстрировал редкое умение мгновенно подавлять сопротивление. Однако чаще наказывал через боцманов и штурманов, назначал количество ударов плетьми.

Приближалась середина сентября, Магеллан не спешил поднять паруса. Испанцы негодовали, ломали головы над планами адмирала. Португальские капитаны догадывались о намерениях командира. Они думали, будто он выбрал путь Эстебана Гомеса, ждет осенних муссонов. То была вторая причина, по которой флотилия долго стояла в Сан-Лукаре.

19 сентября Магеллан велел очистить корабли от женщин, «не допускать на эскадру ни одной, ввиду важности предстоящего предприятия». На следующий день суда покинули гавань, вышли в устье Гвадалквивира.

Глава XXI

Переход на Канары

Земля скрылась вдали. Небо огромным хрустальным куполом опустилось на воду вокруг флотилии. Куда ни глянь – живое переливающееся море, ежечасно меняющее цвет, спешащее с ветром на юго-запад. Над ровным бесконечным пространством, шевелящимся, кидающим с гребней волн пенные брызги вслед воздушным потокам, поднимается из воды скрывающее горизонт бесцветное дрожащее марево. Чистое небо наливается радостной голубизной, солнце жгучим глазом наблюдает за людьми посреди первозданной пустыни.

Широко раскинув ноги и распустив веревку штанов, отец Антоний лежал на палубе. Ныло ослабевшее тело, внутренности выворачивались наружу. Было жарко и больно смотреть на диск, поглотивший вокруг себя лазурь, опаливший рясу. У священника не нашлось силы уползти в тень от паруса.

«“В третий день Ты повелел водам собраться на седьмой части Земли, а шесть частей осушил, чтоб служили пред Тобою к обсеменению и обработайте… – наплывали слова из книги пророка Ездры. – В пятый день Ты сказал седьмой части, в которой была собрана вода, чтобы произвела животных, летающих и рыб, что и сделалось“. – Все вышло из моря, – подумал Антоний, – и теперь возвращается назад. А я? Я тоже его частица? Но я не умею плавать, мне страшно. – Он закрыл глаза, чтобы не видеть бескрайнего океана. Отовсюду слышались непривычные звуки. Монах почувствовал себя совсем беззащитным, разжал веки. – Я должен привыкнуть к морю, – успокаивал себя. – Вода есть пятая субстанция мира, по возрасту сродни земле, присутствующая во всем сущем. Вода имеется под землей, на земле, на небе. Вода… – ему захотелось пить. Антоний посмотрел по сторонам, позвал матроса, укладывавшего канат: – Хуан, принеси воды!»

Молодой парень из Куэрты бросил работу, спустился в трюм.

– Мутит? – протянул францисканцу жестяную кружку.

– Ужасно, – выдохнул священник.

– Пройдет. Еще день-два – и встанете на ноги. Когда я первый раз вышел в океан, думал – помру, а потом привык.

– Давно плаваешь?

– Десять лет. Я покорял Кубу с Диего Веласкесом. Мне тогда исполнилось пятнадцать лет, – похвастался Хуан Сантендерс.

– Тебя взяли юнгой?

– Да, но через год платили жалованье младшего матроса. Я был, как Педро с «Консепсьона», прислуживающий штурману Элькано. Вы помните, как в Сан-Лукаре озорника выдрали за насмешки над глухим Родригесом?

– Слышал… Скажи, ты раньше боялся воды?

– Чего ее бояться? Можно и в речке утонуть.

– Тебе не страшно?

– Нет. Это тем страшно, у кого есть семьи. Вон Антон Эрнандес волнуется… А мои полторы кинталады[10] мне одному достанутся. Два мешка пряностей! – у него от восторга захватило дух. – Если бы вы плыли не сверхштатным, то получили четыре кинталады!

– Сколько получают капитаны?

– Капитан-генерал – 60, капитаны каравелл – по 40, счетоводы, альгвасилы, нотариусы – 20, штурманы и кормчие – 14, боцманы – 10, лекари— 5, прочие— понемногу. Король в прошлом году издал указ о долях каждого из нас. Картахена обещал своим матросам увеличить жалованье.

– Зачем? – не понял монах. – Разве дон Карлос позволит распоряжаться кинталадами?

– Племянник Фонсеки очень богатый человек… Имеет особые полномочия.

– Кто тебе сказал?

– Я слышал, как Гаспар Кесада беседовал с Себастьяном Элькано.

– Они замыслили зло против капитан-генерала? – встрепенулся францисканец.

– Не знаю. Речь шла о жалованье. Если впереди много работы, офицеры обещают повысить плату, но потом забывают, а напомнишь – обвинят в мятеже! Лучше забыть слова Кесады. – Матрос заботливо подсунул под голову священника смотанные бухтой веревки. – Я попрошу вам у лекаря отвар.

– Не надо, – пробормотал Антоний, но Хуан побежал разыскивать Моралеса.

Монах закрыл глаза, подставил лицо солнцу. Теперь скрип снастей и шум волн не казались страшным.

«Вначале Бог создал небо и Землю, – услышал он над собой, будто кто-то читал Библию. – Земля была бесформенна и пустынна, погружена в вечный мрак. Всюду простирались только воды, а над ними носился дух Божий… – Юноша прислушался. В шуме ветра ему почудился мятущийся порыв животворящей силы. – Бог сказал: «Да будет свет!» – Антоний открыл глаза и сразу зажмурился от рожденного Творцом ослепительного потока. – Господь отделил его от тьмы, назвал днем, а тьму – ночью. На следующий день Он сотворил небесный свод посреди вод…»

Францисканцу стало спокойно и радостно на душе. Это для него Всевышний отделил воду от земли и свет от тьмы, это его Он сотворил венцом вселенной: «Под конец шестого дня создал человека по Своему образу и подобию, чтобы властвовал над землею, над всем, что жило и росло на ней».

* * *

Четвертый день дул попутный ветер, эскадра шла на юг к Канарским островам. По утрам с левого борта из океана выныривало солнце, описывало по небу дугу впереди кораблей и опускалось с правой стороны. По-летнему жаркие дни сменялись теплыми спокойными ночами. Черная пелена окутывала суда. Звезды плотным кольцом окружали флотилию. Впереди, в хаосе мелких холодных голубоватых точек, живым пламенем желтели смоляные факелы «Тринидада», указывали путь к африканскому материку. Порою каравеллы дрейфовали по ветру на запад. Из «вороньих гнезд» на мачтах раздавались предупреждения: «Вижу с левого борта огни флагмана!» Рулевые концом бушприта, как стрелой арбалета, целились в кормовые фонари адмирала. Ветер переходил от фордевинда к полному бакштагу, вымпелы на флагштоках сносило в сторону, к краям марсареев. Глубоко сидящие килевые корабли легко шли по курсу, не доставляли вахтенным особых хлопот.

Капитан «Сан-Антонио» Хуан де Картахена, главный инспектор флота, передал командование первой ночной вахтой боцману Диего Эрнандесу, молодому горячему испанцу, отправился в каюту. Взглянул последний раз на четыре огня вокруг адмиральского фароля (фонаря), означавшие у португальцев «Полный вперед на всех парусах!», спустился по лестнице с юта на шканец. У колокола его поджидал высокий крупный мужчина в рясе и плоской шапочке, прикрывавшей бритую тонзуру.

– Почему не спите, святой отец? – спросил Картахена. – Гадаете по звездам?

– Звезды? – усмехнулся Санчес де ла Рейна. – Нас ведут вон те огни, – он показал на «Тринидад». – Капитан-генерал не слушает разумных советов, не делится планами с капитанами.

– Магеллан – опытный моряк, – возразил инспектор. Неприятное чувство уязвленного самолюбия укололо его. – Вы знаете другой путь к Земле Святого Креста?

– Он слишком высокомерен… Окружил себя родственниками и глупыми мальчишками.

– Вы об отце Антонии? – догадался Картахена.

– Он извращает учение Христа, – низким грудным голосом выдохнул священник.

– Черт с ним! – отмахнулся капитан. – Францисканец погибнет в первой стычке с туземцами. Они не слушают проповеди, а драться он не умеет. Нам нужна сильная Церковь, – он с уважением посмотрел на огромные руки доминиканца. – Когда вы читаете «Отче наш», ваш голос слышен от носа до кормы, подобно иерихонской трубе.

– Магеллан приставил к вам португальцев, – посочувствовал де ла Рейна.

– Велика у него родня, – вздохнул Картахена, – как у деревенского кузнеца.

– Элорьяга настраивает матросов против вас, кормчий Хуан Родригес де Мафра потворствует ему. Я слышал, как Элорьяга высказывал сомнения по поводу обещания повысить людям жалованье.

– В уме и смелости ему не откажешь, – заметил инспектор. – Матросы скорее поверят слову Божьему, чем иностранцам. Я надеюсь на вас.

– Я позабочусь о душах моряков, чтобы они не покрылись скверной.

– Поговорите с нотариусом, – посоветовал Картахена, – Херонимо Герра заслуживает доверия. И с Антонио де Кокой, счетоводом…

– А звездочет?

– Андрее де Сан-Мартин получил должность и карты от Фалейры. Он смышлен, изворотлив, прекрасно осведомлен в навигации, близок к Магеллану.

– Он испанец!

– Не спешите… Спелое яблоко само упадет.

– Если дерево тряхнуть – свалится быстрее.

– Для этого необходимо разрешение садовника.

– Разве у вас нет его? В Севилье говорили о ваших особых полномочиях.

– Возможно, – уклонился от ответа Картахена. – Мой долг – наблюдать за точным выполнением королевских указов. Пока капитан-генерал не нарушал их.

– Вы правы, – согласился де ла Рейна. – Не надо торопиться.

Они расстались. Инспектор спустился в каюту, снял камзол и долго лежал на кровати, глядел на вздрагивающий огонек светильника. Он взвешивал силы своих сторонников, но не собирался устраивать мятеж, как потом упрекнет его Магеллан, а за ним – историки. Хуан де Картахена помнил клятву верности адмиралу, желал лишь стать «равноправной персоной», как обусловлено соглашением с Индийской палатой. Португалец первым бросил вызов, не пожелал советоваться в решении важнейших вопросов, унизил самолюбие дворянина, по некоторым сведениям, незаконного сына второго человека империи – кардинала Фонсеки.

* * *

Вторую ночную вахту, называемую средней или полуночной, на «Виктории» стоял кормчий Его Высочества, португалец из Галисии, Вашко Гальего.

Ветер усилился. На флагмане погасили четвертый огонь около фонаря. Это был приказ убрать лиселя – летучие дополнительные паруса, устанавливаемые на передних и средних мачтах в помощь прямым полотнищам, по их сторонам при полных попутных ветрах.

Молодой баск гипускоанец Педро де Толоса и Николай Грек, родом из Неаполя, растолкали спящих вповалку матросов, бросились к мачтам. Наверху у румпеля удерживали корабль на курсе Диего Кармона из Галисии и Мигель Санчес из Родоса.

– Хуан, – закричал Гальего, – что видно на картушке?

– Компас заклинило, – послышался из темноты голос юнги. – Нас сильно болтает, – надвигается шторм?

– Чепуха… Небо чистое, – успокоил он четырнадцатилетнего парня. – Следи за часами, не забывай отбивать склянки!

– Песок сыплется неровно, – пожаловался юнга. – Наверное, отсырел.

– Колбы запаяны, тебе так кажется. Придвинь свечу!

Огни «Тринидада» заплясали слева от носа «Виктории»: более легкая каравелла сильнее дрейфовала в океан.

– Диего, держи на фароль! – приказал штурман рулевым. – Не виляй хвостом.

– С правого борта не убрали лиселя, – ответил Санчес, – нас разворачивает в сторону.

– Николай, поторопи ребят! – велел кормчий неаполитанцу, карабкавшемуся с матросами по вантам грот-мачты.

Через несколько минут сняли паруса, выправили курс, пошли в кильватере за флагманом. Гальего на глаз определил скорость: судно «сползало» с попутной волны. «Полторы лиги[11] в час, – решил он. – Если ветер не стихнет, через два дня придем на Канары». Вашко прекрасно знал путь, мог без карт и компаса привести судно к островам. Он плавал в Африку, сражался в Индии, торговал рабами в Лиссабоне. За опыт и знания император внес штурмана в списки кормчих Его Величества. На флагмане с адмиралом шел его сын, старший матрос Вашко Гомиш.

– Сеньор Гальего, – позвал Хуан, – стрелка компаса сползла на пятнадцать градусов. Нас несет в океан?

– Боишься проскочить мимо вулкана?

– Я хочу посмотреть на него, – признался юнга. – Капеллан говорил, там мучаются души грешников! Если кто-нибудь пытается подняться наверх, черти выбрасывают в небо раскаленные камни с пеплом, травят склоны вонью из задов. Никто не достиг вершины. Только апостол Павел заглянул внутрь.

– Ты много болтаешь, – усмехнулся штурман, вспоминая, как первый раз проплывал мимо огнедышащего вулкана.

– Черти способны утащить моряка с палубы корабля, – не унимался юнга, радуясь возможности поболтать с командиром.

– Бывает… – согласился Гальего. – Лучшее средство от них – непрерывно читать молитву, пока не проплывешь мимо горы, или бросить монетку в воду, чтобы откупиться.

– Я и сейчас читаю молитвенник, – похвастался юноша, – иначе бы заснул.

– Хорошее дело, – похвалил кормчий, – помогает от напастей. В тишине резко ударил колокол.

– Вот видишь, – заметил Гальего, – весь песок пересыпался, а ты говорил – отсырел. По ночам всем так кажется, пока не привыкнут. – Ему хотелось крикнуть в темноту что-нибудь приятное Хуану, выросшему без отца в портовом городе у корыта изрытой оспой прачки, но на ют поднялся слуга капитана.

– Сеньор Мендоса просит не стучать в колокол! – важно произнес Мартин.

– Юнга пробил склянки, – пояснил кормчий, презрительно разглядывая полного парня, напоминавшего рождественского гуся.

– Обойдемся без них, – решил Мартин.

– Таковы традиции. Капитан-генерал наказал соблюдать вахты и порядок на кораблях.

– Вы плывете под командой сеньора Мендосы, – назидательно промолвил слуга. – Он сам устанавливает законы на «Виктории».

– Послушайте, – возмутился кормчий, – с каких пор сверхштатные слуги начали указывать офицерам, как вести корабли?

– Меня послал сеньор Мендоса, – веско повторил Мартин.

– На флагмане потушили огонь! – долетел с бака голос Николая. – Требуют лечь в дрейф!

– Этого не может быть! – излишне громко воскликнул штурман. – Он сам погас. Запроси повтор команды! А вы, – обращаясь к Мартину— убирайтесь вниз и запомните – сюда нельзя подниматься без позволения вахтенного офицера! Хуан, – раздраженно закричал в темноту, – каждую минуту сообщай показания компаса!

– Стрелку заклинило, – тихо ответил юнга.

– Не слышу! – рявкнул старик.

– Заклинило… – громче сказал Хуан, опасаясь капитана.

– Плетки захотел, щенок?

– Компас сломался, – воскликнул юнга.

– Вот так, как положено… – довольно произнес кормчий. – Вынь из нактоуза, возьми в руки.

– Может, мне подняться наверх?

– Твое место у колокола! – оборвал Гальего.

– Зачем нам компас? – улыбнулся Диего. – Мы плывем за фаролем.

– А если у них тоже заклинит? – возразил Вашко, и они захохотали.

– На флагмане три огня! – сообщил с бака Николай.

– Так держать! – скомандовал штурман. – Юнга, курс?

– Три полоски на юго-юго-запад, – четко донеслось из темноты.

– Ну, моряк, – подивился Педро. – Это что за полоски?

– Градусы, – догадался Диего, и они вновь назло Мендосе громко засмеялись.

* * *

К утру ветер ослабел. На кораблях цветами распустились лиселя. Сносивший эскадру в океан полный бакштаг сменился фордевиндом, погнал в корму корабли к Африке. Вымпела потянулись красными и синими змеиными языками на юг. Каравеллы оседлали гребни и вместе с волнами проходили по 4–5 узлов[12]. После молитвы и завтрака на судах занялись привычными делами.

Главный канонир «Консепсьона» Ганс Варг, всеми уважаемый человек, по прозвищу Маэстре Ане (Мастер Ганс), обходил орудия, проверял крепление талей. После мессы у него появлялось желание поговорить на божественные темы, особенно после сытной трапезы, когда доставал из мешка длинную тонкую трубочку, дымил зловонным зельем. Священники просили пушкаря уйти подальше, но Мастер Ганс возражал: «Черти боятся табака, как ладана. Если капелланы не верят, могут попробовать закурить». Моряки чихали, кашляли, разгоняли нечистую силу. Дьяволы упорно сопротивлялись, скапливались в голове, разрывали ее болью, либо в желудке вызывали тошноту. Сторонников борьбы с чертями посредством табака у канонира на «Консепсьоне» не нашлось, как и желающих обсуждать догматы католической Церкви.

Единственным слушателем был глухой от рождения старший матрос Хуан Родригес. Обделенный вниманием, Глухой привязался к канониру. Между ними завязалась странная дружба: с немотою одного и многословием другого. Хуан внимательно следил за речью Ганса, будто понимал смысл монологов. Канонир не сомневался, что Господь наставит немого на праведный путь, сделает протестантом.

Иногда к друзьям присоединялся смуглый черноглазый юнга Педро де Чиндарса из Бермео, жадный до запретных знаний.

– Когда Мартин Лютер написал правила, открыл глаза миру на творимые священниками Папы беззакония, только слепые и глухие не пожелали заметить истины, – ворчал канонир. – Они поклоняются расписным доскам, курят перед ними благовония, а кто видал Деву Марию? Какой она была? В каждой церкви – свое изображение. Попробуй, разберись, где Богоматерь, а где распутницы? У нас Дева – черная, на «Виктории» – блондинка. Может, они молятся на Магдалину? У той златые власы сводили мужчин с ума. Как молиться на грешную проститутку? Какой пример она дает молодым? Выходит, в молодости позволено грешить, а в старости надо подумать о праведности? Нельзя почитать иконы, писанные человеком с неизвестных лиц, – попыхивая трубкой, делал вывод Мастер Ганс. Глухой чувствовал, что наступило время соглашаться, одобрительно кивал головой, крупной и грубой, как его фигура. Смышленый парнишка молчал в ожидании крамолы. Канонир проверял натяжку строп, крепивших орудия к скобам на косяке бортов, пробовал упругость сковавших лафеты талей, подбивал ногой клинья под колесами.

– Бог в каждом из нас. Во мне, в тебе, – касался красной рукой с рыжими волосами плеча подростка, – в Хуане. Зачем нам посредники в общении с Господом – ангелы, пророки, церковники? Они не спасут нас на Страшном суде. Только вера дает человеку надежду— Мастер Ганс сел на лафет, снял вязаную шапочку, подставил круглую голову лысеющей макушкой к солнцу, сложил трубочкой тонкие розовые губы, затянулся дымком. Канонир довольно зажмурил белесые глазки, прислушался, как табак внутри борется с демонами, удовлетворенно выдохнул. Полные отвислые щечки округлились яблоками. Здоровенный немой скривил нос, отмахнул лапищей сизый дымок. – У нас в Германии, – неторопливо продолжал оружейник, – прихожане сами выбирают пастора, чтобы читал Евангелие и Апостольские послания, совершал богослужения. Наши священники не являются посредниками в общении с Богом, не требуют разорительных даров. Папа строит дворцы, украшает палаты картинами, а мы – храмы Иисусу Христу. Так, где пребывает Господь: в роскоши и разврате или в сердце человеческом?

– В сердце! – без колебаний отвечает Педро. – Отец Антоний с «Тринидада» тоже ругал жадность доминиканцев.

– Отец Антоний – хороший человек, – согласился канонир и призвал в свидетели Хуана. Глухой старался понять причину спора, важно кивал головой, поворачивался то к одному, то к другому— Но капеллан заблудился в дебрях учености, – решил Мастер Ганс— Пустая голова запоминает Библию на всю жизнь, каждую страницу, каждое слово, а умная забита дюжинами книг. Мысли в ней перемешиваются, расползаются по уголкам, возникают сомнения, пропадает твердость в убеждениях. Отсюда до отступничества недалеко… – поучал немец, кусал пожелтевшими крепкими зубами костяной мундштук, сплевывал слюну за борт.

Канонир многозначительно замолчал, дал представить юнге мрачное будущее францисканца. Хуан обнял подростка, затерявшегося у него под мышкой, поднял толстый заскорузлый палец в сторону немца и, подтверждая пророчество, утвердительно протянул: «м-м…».

– Постой, Хуан, – высвободился Педро. – Нотариус Санчо де Эредья учит меня грамоте, говорит, будто знания рождают истинную веру.

– Ты считаешь меня необразованным и глупым? – нахмурился канонир.

Глухой утвердительно кивнул.

– Нет, нет… – поправился юнга.

– Я читал священные книги, – похвалился Мастер Ганс, – могу поспорить с любым капелланом!

– Не надо, – возразил Педро и на всякий случай отступил на шаг, – а то де ла Рейна опять побьет вас палкой. Он грозился утопить еретиков.

– Не дотянется… Господь покарает его за спесь и скудоумие. «Не судите, да не судимы будете, – наставительно произнес он, – ибо каким судом судите, таким же будете судимы; какою мерой мерите, такою и вам отмерят», – победно закончил немец.

Юнга не осмелился усомниться в Божьем благоразумии. Если Глухой замечал раздражение канонира, то хватал парня за шиворот, давал затрещины. Хуан для Ганса был львом святого Августина, первым слушателем проповедей богослова и пугалом для язычников. Друзья посидели молча, насладились покоем и хорошей погодой. Мастер Ганс докурил трубку, поковырял в ней гвоздем, сунул в болтавшийся у пояса мешочек. Он получил удовольствие от своей мудрости и красноречия, пора приниматься за дела. Немец позвал младших канониров, велел исправить замеченные упущения. Пятнадцатилетнему юнге доставалось больше всех. Даже в свободное от вахты время его гоняли то за тем, то за другим. Педро прятался в трюме за мешками или присоединялся к Глухому, не дававшему приятеля в обиду.

* * *

В маленькой каюте под декой корабля разместились кормчий Его Высочества, Жуан Лопиш Карвальо, с сыном и вольнонаемный баск Хуан Себастьян Элькано, прозванный просто – Элькано. В узкой каморке помещались две кровати с сундуками под ними да пара полок с навигационными приборами. Над низкой дверью повесили черный крест. Между деревянными лежанками на полу краснел толстый ворсистый ковер, служивший постелью сыну Карвальо. Днем каюту освещало оконце с неровными мутноватыми стеклами, словно по ним текла вода, ночью – прибитый к стене фонарь, с тонким фитилем и герметичной банкой под масло. Коричневые просмоленные стены хранили сумрак. Со средины ковра долговязый Карвальо дотягивался руками до обеих стен каюты. На тесноту не жаловались, штурманам «Консепсьона» повезло. Офицеры на «Сант-Яго» жили в матросском кубрике.

Элькано лежал на кровати в желтой свободной рубахе и наблюдал, как Карвальо учил сына арифметике. Влетавший в окно ветер шевелил темные волосы баска, задувал прохладу под полотно сорочки.

– Одна, две, три, четыре, – Карвальо передавал сыну медные монетки.

Десятилетний крепыш, с густыми черными прямыми волосами, карими раскосыми глазами, круглым лицом, складывал мораведи в кучу возле себя на краю отцовской кровати.

– Сколько? – спросил кормчий.

– Двадцать, – ответил Хуан, сгреб монеты в ладошку и с удовольствием взвесил.

– Правильно, – похвалил отец. – Теперь отдавай по одной и считай вслух!

Мальчишке не хотелось расставаться с сокровищем. Он переложил монеты в другую смуглую ручонку, потряс кулачком возле уха, прислушался. Потом положил мораведи на кровать, стал расставлять в две шеренги, как солдат перед сражением.

– Считай с конца свой отряд, – Карвальо угадал желание сына. – Сколько у тебя пик?

– Двадцать, – радостно вспомнил Хуан.

– Сколько останется, если убьют одного, а затем второго?

– Девятнадцать.

– Дальше?

– Восемнадцать.

– Откладывай в сторону, чтобы не сбиться, – посоветовал отец.

– Шестнадцать… – неуверенно сказал Хуан и посмотрел на Элькано в ожидании помощи.

– Неправильно, – возразил Карвальо.

Мальчик насупился, отчего глаза сузились, совсем как у индейцев, начал пересчитывать пухлыми пальчиками монетки.

– Вчера Кесада опять ругал Франсишку Родригеса, – заметил Карвальо.

– За что? – поинтересовался баск.

– Не знаю. Капитан не терпит португальцев. Дай ему волю, он бы выгнал нас с корабля.

– Он не трогает тебя.

– Еще бы! Хотя меня пригласил адмирал, но кормчим назначил король. Думаю, он и вас, басков, не уважит.

– Нас тут пятая часть команды, – произнес Хуан Себастьян угрожающим голосом.

– Баски обычно преданы испанцам, – осторожно заметил Карвальо.

– Что нам с ними делить?

– Семнадцать, – подсчитал Хуан.

– Молодец! – похвалил отец.

– Шестнадцать, пятнадцать, – медленно соображал и растягивал слова малыш, – одиннадцать…

– Стоп! Давай сначала, опять про себя. Не дождавшись ответа, баск продолжил:

– Я обязан повиноваться.

– Кому?

– Капитану.

– Над ним Магеллан.

– А на верху испанский король! – закончил Элькано.

– Ты полагаешь, Кесада служит дону Карлосу, а Магеллан – Мануэлу?

– Я не говорил этого. Защищай своих португальцев, а меня не тронь.

– Четырнадцать, – сообразил Хуан.

– Верно, – согласился отец.

– Тринадцать, двенадцать…

– Кесада обругал Родригеса? – вдруг не выдержал Элькано. – Да его надо пороть! Вчера ночью на вахте Родригес заснул в корзине фок-мачты. Знаешь, что бывает за это?

– Одиннадцать, десять, девять, – громко за сына произнес Карвальо.

– Черт с вами! – выругался баск и отвернулся к стене.

Португалец закончил считать, велел сыну повторить. Хуан построил «солдатиков» в колонну по трое, выдвинул вперед «командиров».

– Зачем ты взял ребенка с собой? – спросил успокоившийся Элькано.

– Некому оставить, – пояснил Карвальо. – В церковном приюте его будут бить, он сын рабыни.

– У тебя в Португалии нет родственников?

– Да.

– Почему не привез мать из Бразилии?

– Она не носила платьев.

– Жалеешь ее?

– Нет. Она забыла о малыше. – Кормчий ждал, когда сын продолжит учебу, но тот увлекся игрой, забыл о счете. – Сбегай в трюм к печи и спроси, когда приготовят ужин? – велел ему отец.

Хуан нехотя отодвинул монетки, слез с кровати, неторопливо обул башмаки. Жуан сгреб мораведи в кошель, затянул узлом, бросил под подушку.

– Не беспокойся, приберегу для тебя, – успокоил сына.

– Ты обещал купить мне нож, – как бы случайно напомнил Хуан.

– Возьми мой.

– Ты не передумаешь? – обрадовался мальчишка.

– Бери! – подтвердил отец.

Счастливый Хуан схватил старый кортик и выскочил из каюты.

Глава XXII

Совет у адмирала

В понедельник 26 сентября эскадра подошла к Канарским островам, называемым в древности Счастливыми, или Островами Гесперид, населенными независимыми гуанчами. Рослые, светловолосые, крепкие туземцы свыше ста лет оказывали упорное сопротивление испанской колонизации. Война затухала и вспыхивала с новой силой. Вулкан Тейде, один из высочайших кратеров на земле (3 718 м), воспламенял гуанчей, жег кастильские сапоги. Великой державе потребуется еще два столетия, чтобы сломить сопротивление непокорного народа, истребить воинов с первобытным оружием.

Главное достоинство островов заключалось в выгодном положении, позволявшем контролировать основные морские коммуникации. Отсюда уходили корабли в Индию и Новый Свет, сюда возвращались потрепанные Атлантикой суда. Благодатный пассатный тропический климат позволял возделывать пшеницу, рожь, ячмень, бобы, сажать виноград, собирать мандарины, лимоны, апельсины, расчищать плантации для табака и бананов. Туземцы издревле занимались животноводством, продавали европейцам мясо, стоившее намного дешевле, чем на материке. За мясом, свежей водой, лесом зашла флотилия Магеллана на острова.

Из моря медленно вырастала огромная серая гора, окруженная спускавшейся к побережью зеленью. Вулкан становился выше, уходил в поднебесье к Царскому престолу, рождал суеверный ужас у моряков. Люди столпились на баке «Тринидада», крестились, поминали святых. Старые моряки рассказывали новичкам страшные истории, наслаждались сумятицей в душах товарищей.

Отец Антоний напряженно вглядывался в сумрачную гору, ожидал увидеть вылетающих из чрева демонов. В голубом небе нежились белые пушистые облака. Нечисть не желала посреди дня вылезать из уютного логова. Пигафетта чувствовал себя увереннее. Он защитился белым плащом Родосского ордена с черным мальтийским крестом на спине. Сила Господня пребудет с ним!

– Послушай, Антоний, – спросил он приятеля, – зачем Бог создал горы? Надо было загнать Дьявола вглубь земли, откуда нет выхода.

– Как тогда грешники найдут дорогу к нему? – задумался францисканец.

– Разве они сами ищут Дьявола?

– Их направляет Высшая Сила.

– Они слетаются сюда и наперегонки лезут в вулкан? – выведывал ломбардиец.

– Не знаю, – признался Антоний. – Гервазий Тильберийский и Бартоломей Английский считали, будто до потопа земная поверхность представляла покрытое водой ровное поле. Долины образовались в результате перемещения воды, а возвышенности превратились в горные хребты. Земные колебания способствовали появлению высот, возникли пещеры, из них хлынула вода, ставшая истоками рек.

– Значит, горы выросли от сотрясения земли, – подвел итог Пигафетта. – Где в это время был Господь, сотворивший небо и землю?

– Колебал сушу, – неуверенно ответил Антоний.

– Зачем?

– Боролся с Дьяволом, – предположил францисканец.

– А как Ной пристал к Араратской горе, если до потопа ее не было? В Библии не написано о колебании земли в те сорок дней и ночей, когда волны носили ковчег.

– Там Ад! – пропустил вопрос священник.

– Не думаю, – усомнился итальянец. – Ад скрывается в центре земли, в Сицилии, где много вулканов, а под ними имеется огромная огненная бездна.

– Ад – там! – серьезно повторил францисканец. – Я должен заглянуть внутрь.

– Тебе не страшно?

– Страшно.

– Зачем же собираешься подняться на вершину?

– Я должен увидеть Ад.

– Тебе мало веры?

– Да. Платон, Вергилий, отцы Церкви описывали его по-своему. Я хочу знать, каков он на самом деле.

– Прихвати с собой де ла Рейну для беседы! – усмехнулся Пигафетта, не воспринимая всерьез желание священника. – Капитан-генерал не позволит совершить паломничество.

– Почему? – насторожился Антоний.

– Он намерен пробыть здесь два-три дня.

Карта вулкана Тейде на острове Тенерифе, крупнейшем в составе Канарских островов.

Испания,

1779 г.

– Когда мы вернемся, я обязательно задержусь на острове, – пообещал Антоний. – Поднимусь на вершину и напишу трактат. Исидор с Плинием не видели божественных причин в извержении вулканов, винили в том скопление в пещерах серы и битума. Они воспламеняются, выбрасывают дым, пар, огонь, а при сильном ветре – песок и камни.

– Исидор, Плиний… – передразнил ломбардиец. – Охота тебе из-за них лезть в Преисподнюю?

– Вера сильна знанием! – убежденно заявил Антоний.

– Де ла Рейна утверждает, будто вера сильна сама по себе и не нуждается в подтверждениях, – парировал Пигафетта.

– Христос доказывал чудесами истинность учения, – не сдавался священник. – Узнав от апостолов о приходе распятого Иисуса, Фома сказал: «Если не увижу на Его руках ран от гвоздей, не вложу своего перста в Его раны, то не поверю». Бог наделил нас разумом, призвал к познанию и общению.

* * *

Как предсказывал Пигафетта, отцу Антонию не пришлось отправиться вглубь острова к подножию загадочного и величественного Тейде. Адмирал запретил матросам покидать гавань, боялся из-за неосторожности одного подвергнуть опасности остальных. Испанцы и туземцы сохраняли перемирие, готовое в любой момент прерваться новым столкновением. К тому же, Магеллан спешил, не желал терять дни на ожидание нерадивых спутников. Пока шла погрузка мяса и дров, он собрал на флагмане капитанов, главных кормчих, официальных представителей короны. Наступал ответственный момент принятия решения относительно направления движения эскадры: напрямик через океан к Земле Святого Креста или португальским путем на юг вдоль Африки? Все ожидали, что сейчас адмирал откроет секрет, покажет карту с обозначенным проливом.

На юте «Тринидада» укрепили стол, расставили мебель из капитанской каюты. В лучах заходящего солнца бархат кресел отливал гранатовым оттенком. Получилось очень торжественно. Магеллан был прост в общении с близкими людьми, но любил театральную пышность, внешние знаки почтения к своей персоне. Навалившись локтями на щербатые доски стола, адмирал наблюдал за собравшимися офицерами. За его спиной солнце опускалось к воде.

– Сеньор капитан-генерал, – не выдержал молчания Эстебан Гомес, – вы собрали нас, чтобы сообщить интересные новости?

– Мы ждем Серрана, – спокойно ответил Магеллан.

– Он грузит дерево на берегу, – сообщил Жуан Карвальо.

– Мог поручить боцману, – заметил Луис де Мендоса, раздраженно глядя на Картахену.

Тот согласно кивнул.

– За вас работает Элысано – холодно напомнил адмирал, – возит дрова на «Консепсьон» и «Викторию».

– Я доверяю ему— обиделся Мендоса. – Неужели казначей флота должен заниматься такими вещами? – его пухлое женственное лицо выразило досаду.

Магеллан молчал.

– Элькано надежный офицер, – поддержал Кесада, потряхивая маленьким клочком бороды на подбородке.

– Не сомневаюсь, – изрек адмирал.

– Может, Серран не прибудет? – предположил Кесада, прищуривая глаза и глядя на берег. Его губы поджались к носу, рыжая бородка подпрыгнула вверх. – Капитану доложили о совете?

– Лодка давно ушла, – сказал Дуарте, присутствовавший здесь на правах родственника командующего.

– Подождем… – мрачно пробормотал Магеллан.

Ему доставляло удовольствие испытывать терпение испанских капитанов. Соглядатаи донесли о странных разговорах Санчеса де ла Рейны с матросами «Сан-Антонио», о стычках Кесады с португальцами. Мендоса грубил ему в Севилье.

Испанцы умолкли. Португальцы вполголоса переговаривались о делах. Нахмурившись, адмирал в упор разглядывал сидевшего напротив королевского контролера. Картахена не выдержал взгляда, смутился. Долго и бесцеремонно Магеллан изучал Кесаду, имевшего дурную привычку жевать, отчего по худому лицу ходили желваки и подрагивала козлиная бородка. Устремив взор на стол, Кесада жевал и не замечал тяжелого взгляда адмирала. Гомес с улыбкой наблюдал за обоими.

– Сегодня в порту канонир просился на службу, – вспомнил Эстебан, стараясь разрядить накалявшуюся тишину— Я отослал его к Серрану, на «Сант-Яго» не хватает оружейников.

– Как зовут канонира? – спросил Барбоса.

– Маэстро Педро.

– Испанец? – резко обернулся Мендоса.

– Вероятно… Плавал на Кубу.

– Я возьму его. Мой немец Ганс Айрес ненадежен.

– Он палит из пушек не хуже Ганса Варга с «Консепсьона».

– Как бы не впал в ересь…

– Ерунда, – возразил Барбоса, – Ганс ревностный католик.

– Испанец надежнее, – упорствовал Мендоса.

Кесада оторвал выпученные глаза от стола, перевел на адмирала.

– Пусть служит на «Сант-Яго», – решил Магеллан.

– Это непочтительно по отношению к нам, – заметил Картахена.

– Что? – не понял Барбоса.

– Мы ждем около часа, скоро наступит время вечерней мессы, а Серрана нет, – все с уважением посмотрели на красавца. – Не соизволит ли сеньор капитан-генерал, – мягко начал племянник Фонсеки, – объяснить…

– Не соизволит, – угрюмо перебил адмирал.

Послышался скрип весел, плеск воды, стук лодки о борт каравеллы, высокий голос Серрана, требующего спустить веревочную лестницу. На палубе показался невысокий, кряжистый капитан, он же – кормчий Его Высочества. Выставив вперед круглое брюшко, родственник Магеллана приблизился к столу.

– Прошу прощения за опоздание… Погрузку закончили.

Фернандо удовлетворенно кивнул, совет начался.

– Я «соизволил» пригласить вас, – передразнивая Картахену, подчеркнул он, – чтобы сообщить о намерении плыть напрямик через океан в Землю Святого Креста. – Испанцы забыли обиды, одобрительно загудели. – Я долго думал, просил Господа и звезды помочь мне, советовался с офицерами… – выразительно посмотрел на Пунсороля и Эспиносу.

– Совершенно верно, – обращаясь к Картахене, подтвердил штурман.

– Я выбрал короткий надежный путь, – продолжал Магеллан, – ибо за островами на юге нас могут ждать корабли Мануэла.

– Правильно, – согласились испанцы.

Гомес, Барбоса, Мендоса молчали, они не сомневались в выборе Фернандо хорошо им знакомого второго пути, не верили в эскадру соперников у испанского побережья. Это подтверждали капитаны судов, приплывших в гавань накануне прихода эскадры.

– Послезавтра отправляемся на южную оконечность Тенерифа в порт Монте Розо за смолой и дегтем, после чего следуем курсом юго-юго-запад, – уведомил адмирал. – При переходе через океан приказываю вечерами поочередно, соответственно тоннажу кораблей, подходить к флагману, докладывать о положении на судах! Все. Прошу расходиться.

– Все? – удивился Картахена. – Вы не покажете карту Земли Святого Креста?

– На вашем корабле есть отличная карта Индийской палаты.

– На ней не нарисован пролив.

– Всему свое время! Я познакомлю вас с ней, когда возникнет необходимость.

– Когда? – упорствовал Картахена.

– В Новом Свете, – закончил Магеллан, поднимаясь из-за стола и давая понять, что совет закончился.

Разочарованные офицеры направились к лодкам. Солнце садилось в море, зажигало небо алым пламенем, окрашивало облака кровью. Палуба «Тринидада» опустела.

– Почему ты надумал плыть напрямик? – недоумевал Барбоса.

– Пошел на поводу у Картахены? – упрекнул Мескита.

– Новый канонир Маэстро Педро вернулся с островов Зеленого Мыса. Дорога на юг открыта, нас не ждут! – сообщил Серран.

– Вот и прекрасно. Завтра шпионы Мануэла передадут на материк о наших планах идти на юго-запад, а мы отправимся на юг, – промолвил командир.

– Мы пойдем португальским путем? – догадался шурин.

– А ты думал, последуем советам Пунсороля?

– Ловко! – одобрил Мескита. – Если враги проникли на корабли, то не смогут в океане сообщить о нашем курсе.

– Давно это замыслил? – поинтересовался Серран.

– Пять лет назад с твоим братом.

– Франсишку посоветовал?

– Я сам решил не испытывать судьбу на неизвестной дороге, пойти проторенным путем.

– Разумно, – похвалил Барбоса.

– Эй, Хинес, – окликнул адмирал матроса на нижней палубе, – зови Антония служить мессу!

– Святой отец пошел проповедовать туземцам слово Божье, – ответил парень.

– Тьфу, черт! – выругался Дуарте. – Я запретил ему лезть на вулкан, так он нашел себе другое дело.

– Кликни капеллана! – приказал матросу Фернандо. – А ты, Дуарте, присмотри за Антонием. Нельзя оставлять его одного на берегу, пропадет без нас.

– Альбо стращал монаха костром дикарей, так ведь не верит. Говорит: «Бог не допустит моей гибели».

– Господь далеко, а ты рядом.

– Хорошо, – согласился Барбоса.

* * *

В золотистой дымке заходящего солнца шестивесельная шлюпка «Сан-Антонио» неторопливо скользила по заливу к окрасившейся багрянцем каравелле. Ветер стих, вымпела поникли. Из побуревших в вечернем свете лесов доносились крики птиц, стук топоров, визг пил заготовителей. Обрывки речи далеко разносились над спокойной водой, эхом отражались от кораблей. В порту заканчивалась дневная работа, на палубах судов начинались церковные службы. Скрипели уключины, двухметровые весла с плеском опускались в воду, зеленоватые воронки кружились за кормой.

Инспектор флота созерцал угомонившееся море. Сильный, здоровый тридцатипятилетний мужчина, с густой русой бородой, тонкими чертами лица, загорелыми румяными щеками, походил на Марса, уставшего от воинских дел, спешащего к Афродите. Хуан де Картахена принадлежал к легко раздражающимся людям, бурно проявляющим негодование, но быстро успокаивающимся и забывающим обиды. Рыцарь не любил интриг, не умел тщательно взвешивать свои поступки, часто попадал под чужое влияние, привык бить кулаком, не думать о последствиях. Он легко служил королю, легко жил, легко расставался с друзьями и находил новых.

Спустившись с борта «Тринидада» в лодку и залепив пощечину нерасторопному моряку, Хуан успокоился, поразмыслил об итогах совета, пришел к выводу, что дела складываются прекрасно. Пусть португалец обостряет отношения с офицерами – не далек день, когда соперник окажется в одиночестве. Тут Картахена появится в блеске величия, доблести, славы, мудрости, человеколюбия (дальше его фантазия не пошла), подкрепленными особыми полномочиями. Он добавит к должности инспектора титул адмирала, сделает «Сан-Антонио» флагманом, перетащит к себе в каюту царственную малиновую мебель «Тринидада».

От грандиозных замыслов стало радостно. Воображение рисовало картину триумфального возвращения. Король торжественно возлагает ему на плечи мантию ордена Сант-Яго или Калатравы, жалует титул наместника открытых земель, дает флот из десяти, нет – двадцати судов, отправляет на покорение Индии, Китая, Японии… Через пять лет Картахена станет национальным героем. А там, страшно подумать, – канонизация! Инспектор не был пустым мечтателем, понимал фантастичность подобных замыслов, но почему не понежиться славой?

Темно-коричневый корпус «Сан-Антонио» медленно приближался к шлюпке. Голодные гребцы налегли на весла. Пахло дымом, бобовой кашей с мясом. Вахтенный на корме приветливо махал шапкой.

– Да пребудет сила Господня вместе с вами! – раздался голос священника.

– Хвала Иисусу Христу, – процедил сквозь зубы инспектор, неумело карабкаясь на борт по веревочной лестнице.

– Как прошло совещание? – поинтересовался капеллан, помогая ему перелезть через поручни.

– Послезавтра отплываем, – бросил инспектор.

– Так скоро? Сеньор Кесада хотел задержаться на неделю. Он говорил о том капитан-генералу?

– Куда там… Португалец никого не слушает.

– Опять не советовался с вами, единолично решал вопросы?

Он и с родственниками не говорит о делах. Приказ плыть на юго-запад явился для них неожиданностью.

– Командующий согласился пойти испанским путем? – оживился де ла Рейна.

– Победа за нами! Португальцы поджали хвосты.

– Надолго? – усомнился священник. – Сегодня Элорьяга нагрубил мне. Жирный боров возмущался, почему возбуждаю матросов против командующего?

– Осторожнее, святой отец! Магеллану не поздно отправить вас в Испанию.

– Не посмеет, – заключил доминиканец. – Меня назначил Индийский совет.

– Плевал он на него, да и на… прочих тоже. Что говорят на кораблях? – спохватился Картахена.

– На «Консепсьоне» баски поддерживают Элькано, а капитан не ладит с португальцами. Утром чуть не избил канонира, когда тот учил Глухого лютеранству. Я говорил капитан-генералу: нельзя брать немца на богоугодное дело! Как бы у Кесады не возник мятеж! Магеллан заменит его Карвальо или своим родственником.

– А Мендоса?

– Колеблется.

– Мы не торопимся, – успокоил Картахена. – Пусть командующий поругается со всеми офицерами, тогда они попросят о его замене.

– Люди слабы и трусливы, – возразил священник.

– Но становятся алчными и жестокими, когда речь заходит о золоте, – усмехнулся капитан. – Даже Серран отвернется от португальца.

– Он предан ему, пойдет до конца.

– Тем хуже для него.

На «Тринидаде» десятки глоток громко нестройно начали не то петь, не то кричать вечернюю молитву.

– О, Боже! – поморщился де ла Рейна. – Чему учит их Антоний? Они распугают ангелов.

– Зато люди верят ему и преданы Магеллану, – съязвил Картахена. – А вы ругаетесь с паствой, восстанавливаете против себя моряков!

Священник обиженно замолчал.

Глава XXIII

Неожиданное предостережение

Отец Антоний очень хотел посмотреть на гуанчей. Его влекли к ним апостольские обязанности и простое любопытство. Кто они, сотню лет воюющие с испанцами, не желающие принять Слово Божье? Почему упорно сопротивляются, отказываются от Рая?

Священник позвал Пигафетту, но тот не пожелал прервать рыбную ловлю. Удобно разместившись у бушприта на носу корабля, итальянец забрасывал в воду толстую суровую нитку для штопанья парусов с насажанным на стальной крючок мякишем хлеба и азартно наблюдал, как серебристые рыбки стайкой возились у поверхности, обгладывали наживку. Пигафетта в волнении дергал леску, но крючок оставался пустым. Францисканец покинул друга, предложил Франсиско Альбо прогуляться по острову. Штурман снисходительно улыбнулся, посоветовал заняться чем-нибудь другим. Врач Хуан де Моралес почесал вспотевшую на солнце лысину, сослался на усталость, отправился спать. Дуарте занимался хозяйственными делами, не пожелал беседовать на божественные темы, прогнал монаха подальше. Антоний воспользовался советом, сел в лодку, возившую дрова, уплыл на берег. Там тоже не нашлось желающих сопровождать миссионера в походе. Ощутив под ногами привычную твердую землю, священник уверенно отправился в лес разыскивать гуанчей.

Он с трудом продирался через колючие заросли, цеплявшиеся за рясу и не пускавшие вперед, уходил от берега, поднимался вверх, спускался в овраги. Позади него слышались звуки гавани, шум таящих на песке волн. Они придавали силу и смелость. Антоний бродил по лесу час или два, но туземцы не встречались. Разочарованный священник, с расцарапанными руками и припухшим лицом, исхлестанным колючими ветками, решил отложить встречу с гуанчами до следующего раза, вернуться на палубу флагмана. Он остановился и прислушался. Лес шипел, свистел, трещал, пел на разные голоса, издавал массу незнакомых звуков. Привычного шума волн и беззлобной матросской брани не слышалось. Антоний удивился тому, как далеко забрел, хотя ему казалось, берег должен быть рядом. Он повернул назад, вспомнил путь в последние пятьдесят шагов, но куда идти дальше? Попытался найти солнце, поднял голову, заметил обилие закрывавшей небо зелени. Он обиделся на лес, не пускавший его к людям, на себя, на птиц, голосами заслонявших шум моря, на отказавшегося пойти с ним Дуарте и, наверное, не заблудившегося бы в дебрях. Антоний сжал губы, нахмурил брови, надул щеки. Ему казалось, будто он прозреет, точно определит, куда двигаться, но озарение не приходило. Священник направился через кусты, не замечая новых ссадин, смахивая с лица обрывки паутин.

Зверушки стремительно убегали из-под ног, цветы превращались в бабочек, мохнатые страшные пауки шарахались в стороны. Пахло сыростью и гнилью. Теперь Антоний не просто хотел увидеть гуанчей, а страстно мечтал о встрече. Изумрудная зелень быстро начала темнеть, становиться серой однообразной массой, подкрадываться, цепляться за одежду. Она собиралась наброситься на него, заколоть колючками насмерть, разорвать, растащить по кусочкам. Антоний испугался. Злой воинственный лес окружил его кольцом, теснил, наступал, готовился ударить копьем, выпустить стрелу. Смолкли голоса птиц, что-то заскрежетало, заухало, злорадно засмеялось, раскатилось эхом, завыло. Впереди, сзади, сбоку зажглись тлеющие холодные синеватые огоньки. Они приближались к нему, бежали прочь, заманивали в овраги. Желтоватые светящиеся горошинки ползали под ногами, прятались в опавших листьях.

Антоний прижался спиной к шершавому стволу дерева, боялся пошевелиться, напряженно вглядывался в темноту, пытался задержать подстерегавшую опасность. Она не торопилась накинуться на него, издевалась над несчастным, переползала с одного места на другое, примеривалась, где будет удобнее расправиться с ним, швыряла в лицо жирных мотыльков, сыпала за шиворот колючие веточки. Монаха трясло от страха. Под ногами мерещились змеи с раскрытыми пастями и тонкими жалами. Их чешуйки вздрагивали, светились холодным мертвым блеском.

– Господи! – закричал он, – пронеси чашу сию мимо меня! Чужой хриплый срывающийся голос утонул в глуши, эхом хлестнул по нервам. Дьявольская нечисть завизжала, засмеялась.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! – возопил он к Троице и торопливо осенил себя знамением.

– О, Боже… – остолбенел Антоний. Нательный крест исчез! На мгновение монах застыл от неожиданности, но вскоре нащупал распятие, выставил обеими руками навстречу опасности. Он простоял несколько минут, но ничего не изменилось. Огоньки вспыхивали, затухали, расползались. Однако теперь было не так страшно.

– Святая сила пребудет со мною! – повторил заклятие капеллан, очеркнул крестом полукруг, создал невидимое препятствие. – Помоги, спаси, Господи!

Слева отчетливо ударила пушка. Антоний поспешил навстречу Шипы врезались в лицо. Он упал на колени, громко заплакал навзрыд, всхлипывая и причитая. Слезы лились по окровавленному лицу, попадали в рот, из носа капали сопли. Пушки били через равные промежутки времени, звали домой на корабль. А лес не пускал.

Антоний уже не боялся темноты и мерцающих колдовских огоньков. Впереди ждали люди, искали его. Он успокоился, хотел закричать, но понял, что никто не услышит. Монах подполз к дереву, прижался спиной к стволу, сел к морю лицом. Он обхватил ноги руками, опустил голову на колени, стал ждать рассвета, счастливо улыбаясь, когда ухо ловило гулкое эхо орудийного выстрела.

Утром на берегу матросы «Виктории» подобрали грязного голодного Антония и доставили на флагман. В разодранной рясе, с кровоточащими царапинами, насквозь промокший в обильно выпавшей росе, священник понуро лез на палубу, путался одеревеневшими от усталости ногами в кольцах веревочной лестницы. Сверху сочувственно глядели Пигафетта с Барбосой.

– Если бы ты рвался к женщинам, я бы понял тебя, но тут… – развел руками Дуарте.

– Я думал, гуанчи близко, – переваливаясь через поручни, оправдывался Антоний. – Шел, шел… Потом заблудился. Спасибо, начали стрелять, а то страшно было, – сознался путешественник.

– Туземцы привиделись? – поинтересовался Пигафетта.

– Злые духи. Их там тьма-тьмущая. Горят, шевелятся… Ох, страсти!

– Не лезь, куда не следует, – наставительно произнес Дуарте. – Твое место у креста в окружении охраны.

– Пустынники проповедовали одни, – попытался возразить Антоний.

– Их птицы и звери кормили, а тебя чуть не съели, – перебил Дуарте. – Святости в тебе мало для великого дела. Это потому, что ты вечно сомневаешься.

– Я советовал ему позвать на вулкан де ла Рейну, – вспомнил Пигафетта. – Мы бы нашли их по святому сиянию!

– Не кощунствуй! – рассердился Дуарте. – Это у вас, в Италии, мудрецы развелись, как крысы в трюме, а у нас инквизиция быстро лечит от ереси. Вкусил страстей по скудоумию своему? – спросил монаха.

– Вкусил.

– Без меня не ходи на берег! Это приказ капитан-генерала. Понял?

– Понял.

– То-то.

Барбоса ушел, довольный тем, что не придется рыскать по лесу в поисках францисканца.

– Ночью я узнал много нового, – застенчиво поделился открытием с другом Антоний. – Правильно в Библии написано: «Человек – венец творения!» Даже демоны подвластны ему. Надо быть крепким духом, и они не подступятся.

– Тебя искушали черти? – черные глазки ломбардийца загорелись любопытством. – Расскажи, пожалуйста!

– Потом, – отмахнулся священник.

– Нет, сейчас, – упрашивал Пигафетта.

Он схватил Антония за руку и потащил в каюту.

* * *

«Среди Канарских островов есть один, – читал Пигафетта сытому и переодетому Антонию, – на котором нет источников воды, где в полдень с неба спускается облако, окутывающее дерево, после чего из его листьев и ветвей сочится большое количество воды. У подножия ствола лежит ров, напоминающий своим видом ключ. В него стекает вода. Только этой водой, и никакой другой, утоляют жажду обитающие тут люди, домашние животные, дикие звери»[13].

– Откуда ты узнал это, – удивился Антоний.

– Я слышал, как Франсиско Альбо рассказывал о нем матросам, – усаживаясь удобнее на матрас приятеля, пояснил итальянец.

– Он видел источник?

– Не знаю. Разве это имеет значение?

– Нельзя пересказывать слухи, надо писать о том, что увидел. Я не встретил такого дерева.

– Наверное, ты не дошел до него. Альбо не лжет!

– Плиний писал о деревьях, собирающих листьями влагу из туманов, но они не способны напоить людей.

– Господь накормил тремя хлебами тысячи израильтян! – возразил итальянец.

– То – Господь, а не дерево… Если оно по Божественному Промыслу поит людей, так бы и написал.

– Альбо не поминал Всевышнего.

– Тогда зачем переписываешь сказки? – упрекнул Антоний. – В научных трудах и без тебя великая путаница.

Пигафетта надулся, отвернулся, стал рассматривать гавань, будто ему нет дела до разговоров.

В море белели паруса бригантины[14]. Пушинки парусов росли над горизонтом, обрастали рядами риф-сезней, шпрюйтами булиней, равномерно распределявшими силы натяжения полотнищ. Над ними появились трехцветные испанские вымпела, потянувшиеся языками к гавани. Низкий коричневый корпус, поначалу выглядевший маленькой щепкой под развернутым листом бумаги, ширился развалом бортов, гордо поднимал нос. В куче вздыбленных парусов Пигафетта различил два этажа добавочных лиселей, гусиные перышки кливеров, широкий нижний блинд, скрывавший золоченый растр. Судно спешило.

Пигафетта обернулся к приятелю. Уткнувшись поцарапанным носиком в матрас, священник заснул. Итальянец поднялся и отправился на бак, откуда лучше просматривалась гавань.

Крошечные фигурки засуетились на бригантине. Паруса поползли вверх, обнажили стройные мачты. Бригантина раздевалась, снимала ночную рубашку. Грянула приветственная пушка, якоря полетели в воду, загромыхали цепи. Ветер развернул судно кормой к берегу. Якоря процарапали грунт, вгрызлись намертво. Команда готовила шлюпку. Развлечение закончилось. Пигафетта намеревался вернуться, подремать рядом с товарищем, но заметил, как ялик направился к «Тринидаду». Любопытный Антонио спустился на палубу, приблизился к борту.

– Кто палил? – из капитанской каюты вышел Барбоса.

Летописец указал на подплывающую шлюпку.

– Испанцы, – определил Дуарте, внимательно рассматривая бригантину. – Далеко забрались на таком суденышке. Видать, судьба заставила. Вроде не рыбаки.

– Торговцы? – предположил Антонио.

– Сейчас узнаем.

Лодка подошла к флагману.

– Эй, на палубе! – закричал молодой моряк, с виду боцман или кормчий, с кожаной сумкой в руке. – Я привез письма для капитан-генерала!

– Давай сюда, – потребовал Дуарте.

– Кто вы?

– Дуарте Барбоса, шурин сеньора Магеллана.

– Мы с вами не знакомы. Проведите меня к капитану!

– Вот еще… – обиделся Барбоса. – С каких пор посыльные начали вести себя, как офицеры?

– Я кормчий Его Высочества, Диего Фастен, встречался с Магелланом в Лиссабоне.

– Португалец?

– Да.

– Тогда прошу подняться на борт.

Диего легко вскарабкался на палубу, поклонился. Барбоса взял его под руку повел в каюту. Пигафетта проводил гостя до двери.

* * *

Сухощавый подтянутый Гаспар де Кесада прогуливался по палубе «Консепсьона», выпятив грудь и высоко задрав голову, отчего торчавшая вперед ржавая бородка шевелилась, ибо капитан задумчиво жевал. Десять шагов от борта к борту, вдоль передней стены юта мимо двери в каюту, десять шагов – назад. Только здесь можно гулять, не сгибая спины. Нельзя пройти от носа до кормы через лабиринт грузов и паутины снастей, не склонив головы. Кесада предпочитал смотреть сверху на подчиненных.

Элькано на берегу грузил в лодку последние дрова. Дровосеки распиливали и кололи смолистые пахучие бревна на поленья величиною в локоть, толщиною в кулак. Матросы перевозили их на корабль, складывали в трюме на просушку рядом с печью. Кормчий Его Высочества, Жуан Карвальо, осматривал рангоут, крепление мачт, натяжение вант. Боцман Жуан де Акуриу гонял на четвереньках по палубе конопатчиков, проверявших швы между досками, затыкавших в щели паклю, чтобы вода не просачивалась в трюм, не портила товары.

Вдали от капитанских глаз на баке цирюльник Эрнандо Бустаменте, грамотный, смышленый парень двадцати пяти лет, с ухоженными каштановыми кудрями, стриг жесткие прямые волосы Глухого. Рядом дожидались очереди Мастер Ганс и юнга Педро. Сын Карвальо со страхом наблюдал за ножницами. Он боялся цирюльников, не мог привыкнуть к тому, что белые люди стригут голову, и от этого не становятся больными и слабыми. Лысеющему отцу нравилась дикая грива Хуана. Черные блестящие пряди мягко щекотали мальчику голые плечи. По утрам Карвальо усаживал сына на табурет, осторожно вычесывал вшей частым костяным гребешком. Иногда тварей разводилось так много, что кормчий собирался побрить ребенку голову, но не осмеливался, зная, как силен в нем передавшийся от матери первобытный ужас. Изредка по ночам Карвальо стриг сына, когда тот спал, уткнувшись круглым индейским личиком в подушку.

Кесада издали заметил бригантину и не придал ей значения. Мало ли кораблей заходит на Тенериф! «Наверное, привезли заказанные капитан-генералом товары, опоздавшие в Сан-Лукар, – сообразил он. Время шло, а разгрузка не начиналась. – Почему командующий не торопится? Спорят о ценах?» – предположил Кесада и стал ждать окончания торга.

Десять шагов вперед, десять назад – мерили тонкие ноги. У левого борта капитан задерживался, внимательно наблюдал за флагманом. Ялик бригантины замер на привязи, матросы задремали на солнце. Десять шагов вперед… На мостике «Виктории» появился грузный Луис де Мендоса. Он облокотился на поручни, смотрел на «Консепсьон». Кесада приветливо помахал рукой, Мендоса ответил. Десять шагов вперед. На борту «Тринидада» тишина.

– Юнга! – не выдержал Кесада.

– Слушаю, сеньор капитан, – выскочил откуда-то Педро.

– Мигом на фок, следи за бригантиной!

Педро кинулся к вантам, за ним обезьянкой вскарабкался Хуан.

– Стоят на якоре, – послышался голос юнги из «вороньего гнезда».

– Грузовой люк открыт?

– Нет.

– На палубе есть груз?

– Пусто.

– Чем они занимаются?

– Разбрелись по делам.

– Странно, – пробормотал Кесада и направился к правому борту.

Мендоса ждал на прежнем месте. Кесада знаками пригласил казначея на «Консепсьон». Тот указал на спускавшийся с кормы пустой трос – лодка ушла на берег.

– Боцман! – раздраженно закричал капитан.

– Я здесь! – ответил из-за штабеля досок Жуан де Акуриу— Сейчас, ваша милость…

– Ты шпаклюешь палубу? – капитан обратил внимание на перепачканные дегтем штаны начальника вахты.

– Да, – сознался мужиковатый крепыш с длинными сильными руками.

– Матросы перестанут уважать тебя, – пояснил Кесада. – Плох командир, делающий чужую работу!

Жуан молчал.

– Когда Элькано вернется со шлюпкой, попроси его пригласить на ужин капитана «Виктории».

– С «Тринидада» отчалила лодка, – сообщил юнга, – идут на «Святой Петр».

Кесада вернулся к левому борту. Барбоса с Мескитой проводили офицера, испанцев с ними не было. Неприятное предчувствие испортило настроение капитана.

* * *

– Кормчий Его Высочества, Диего Фастен! – Дуарте представил офицера, вежливо пропустил вперед, прикрыл дверь капитанской каюты.

Магеллан сидел за столом посреди вороха бумаг и счетов. У входа на стуле Энрике стерег хозяина с крисом у пояса. Фернандо поднял голову.

– Я привез секретные письма от вашего тестя, – гонец протянул пакет. – На рассвете мы уходим в Севилью, можем доставить ответ.

– Мне не доверяет, – усмехнулся Барбоса, – требует подтверждения.

– Сын алькальда, мой шурин, – пояснил Фернандо.

– Для вас у меня тоже есть письмо, – обрадовался Диего. – Извините, не имел права передать в чужие руки.

– Давай, – отмахнулся Дуарте. – Отцу вечно мерещится измена.

– Вот именно, – подтвердил кормчий. – Дон Диего очень волновался, что мы не догоним эскадру на Канарах. Дальше мы бы не пошли, – сказал он, вынимая из сумки скрученное трубочкой послание.

Родственники отправили Энрике за дверь покараулить, чтобы рядом никого не было. Почтальона усадили за стол, взломали печати. Дуарте первым закончил чтение.

– Подумаешь, семейная тайна! Чепуха! Мария с Белисой забеременели. А я тут при чем? Стоило ради этого гнать бригантину к Канарским островам? На то они и женщины! Будет у отца больше слуг. Чего ругается? Послушай, Фернандо, – Дуарте хотел показать письмо, но Магеллан прервал его. Тогда он вполголоса прочитал португальцу: «Дорогой сын, сообщаю тебе неприятнейшую новость, бросающую тень на мое честное имя…» Чего волнуется?! Никому в голову не придет винить старика.

– Замолчи! – прервал Фернандо. – Тут дело серьезное.

– Мария сама напрашивалась, а Белиса… Черт ее знает, со всеми путалась.

– Вы знакомы с содержанием письма? – не обращая внимания на шурина, спросил Магеллан посланника.

– Да.

– Откуда сведения?

– Уж весь город знает, – фыркнул Дуарте. – Брюхо не спрячешь.

– От господ офицеров.

– Не стыдно вам заниматься этим делом? – упрекнул обоих Барбоса. – С голоду не помрут.

– Замолчишь ты или нет? – разозлился Фернандо. – Тебе бы только баб чесать… Думаешь, я не знаю, чем ты занимался в Сан-Лукаре вместо вечерней мессы?

– Антонио донес?

– Он тебя любит и защищает.

– Тогда де ла Рейна, – решил Барбоса, – больше некому.

– Матросы пожаловались. Ты у них отбил девку, а они заплатили ей.

– Я не знал.

– Получишь болезнь святого Ионы (сифилис), помрешь на острове! – Магеллан в сердцах швырнул письмо тестя на стол. – Когда это произошло? – обратился к Диего.

– Две недели назад в Индийской палате. Доверенный алькальда узнал о заговоре от испанцев.

– Заговор? – изумился Дуарте.

– Возможно. Пьяные Мендоса и Кесада хвастались, будто после выхода в море испанцы захватят корабли, их поддерживает кардинал Фонсека.

– Ого! – присмирел Барбоса. – То-то я смотрю, де ла Рейна наглеет, а Кесада ругается с португальцами. Торопятся гранды.

– Дон Диего не отважился писать обо всем, просил передать на словах, – продолжал Фастен. – Вас хотят убрать, как только увидят тайную карту. Вы не показывали портулану капитанам?

– Нет.

– Тогда впереди достаточно времени…

– Прикажи всех арестовать! – возмутился Дуарте.

– Зачем? – возразил Фернандо. – Теперь нас не застанут врасплох, а незаметно схватить капитанов в испанском порту нельзя.

– Не медли, – потребовал Барбоса.

– Не надо спешить, – поддержал Магеллана португалец.

– Кесада с Мендосой – нижние весла на галере, – рассудил командующий. – Нужно рубить мачту с флагом. Хуан де Картахена – вот голова, без него не поднимутся на мятеж.

– Вели схватить главного инспектора, – упорствовал шурин.

– За что? Он не делает ничего предосудительного, имеет равные со мною права. Подчиняется как капитан, стоит рядом как контролер.

– Вероятно, Фонсека прочит его в адмиралы. Ходят сплетни, будто Картахена незаконный сын кардинала.

– Пусть Элорьяга с Мафрой наблюдают за ним. В крайнем случае, в море закуем в цепи.

– Хорошо, – согласился Барбоса.

– Переходите ко мне на службу! – предложил Магеллан посланнику— К сожалению, могу предложить лишь место сверхштатного.

– Благодарю, у меня высокое жалованье, – отказался Диего. – Что передать вашему тестю?

– Подождите немного, я напишу ему. И он тоже.

– Я? – удивился Дуарте.

– Сообщишь, на ком женишься.

– По какому праву ты решаешь за меня? – возмутился Барбоса.

– По праву старшего родственника. Жена пишет, служанки ругаются, спорят, кого ты предпочтешь.

– Не знаю, – растерялся шурин. – У Марии грудь хороша, а Белиса задом богата.

– Задом… – повторил Фернандо. – Ты бы чаще думал головой, а не… – он хотел закончить, но смутился гостя.

* * *

Вечером на «Консепсьоне» Кесада принимал капитана «Виктории». В коридоре у двери каюты дежурил Луис де Молино, красавец слуга из нищих дворян, прославившийся в эскадре преданностью господину наглостью и находчивостью. Весельчак и балагур ужасно скучал в темноте и от безделья прислушивался к разговорам в каюте.

– Напрасно беспокоитесь, – мягким приятным голосом говорил гость, обгладывая баранью ножку и запивая хересом. – Магеллан получил обычную семейную почту, устроил шурину скандал, обвинил в том, что перепортил служанок жены. Это слышал Пунсороль.

– Может, специально подстроили? – сомневался Кесада.

– Не думаю, – утешил Мендоса, облизывая пальцы. – Они не могли заранее предвидеть, в какой момент у двери окажется штурман. Да и слугу выгнали, чтобы никого не подпускал. – Рукавом синего бархатного кафтана казначей отер пот с румяного полного лица. – Если бы португальцы хотели надуть нас, то устроили сцену на палубе. Когда Пунсороль спросил Барбосу о семейных делах, тот скрыл неприятности с девственницами.

– Вы правы, – согласился Кесада, – доводы звучат убедительно. Однако мы должны быть осторожными.

– Вы предостерегаете меня? – усмехнулся казначей, принимаясь за крупный жемчужный виноград. – Кто бьет палкой моряков? Кто поругался с лучшим канониром эскадры? Он перейдет на «Святую Троицу» и разнесет нас в щепы.

– Вы тоже хороши… – упрекнул Кесада Мендосу.

– Не будем ссориться, – предложил казначей. – Потерпим, зато потом… – мечтательно зажмурил глаза и сложил на животе руки. – Но почему вы торопитесь? Пусть Магеллан приведет нас в пролив и покажет дорогу. Если он не найдет прохода, вина ляжет ему на плечи, а если мы выйдем в Южное море, то…

– Он уничтожит нас до Южного моря! – заявил Кесада.

– Пока мы живем хорошо. Двойное жалованье, свежие продукты… Не часто плаваешь в таких условиях.

– Я не об этом.

– О чем?

– Арестует, назначит капитанами своих родственников.

– Вряд ли, – покачал головой казначей. – Нужно согласие инспектора Хуана де Картахены, а он не даст его! Рыцарь мечтает убрать португальца.

– Вы думаете?

– Не сомневаюсь.

– Капитан-генерал схватит его.

– Король уравнял Картахену с ним в правах.

– Я не заметил, чтобы Магеллан советовался с ним.

– Подождите, придет время, и португалец станет просить у доверенного Фонсеки позволения на все.

– Вы полагаете?

– Безусловно.

– Магеллану подчиняется флагман с мелким судном.

– У Серрана есть пушки.

– Восемь штук малого калибра.

– Я знаю, как они палят! – задиристо воскликнул Кесада.

– О, Боже! – казначей поднял рыхлые белые руки к потолку— Почему вы готовитесь воевать? Неужели нельзя мирно устранить португальца? В Индийской палате смену власти воспримут как мятеж. Представляете, что нас ждет по возвращении в Севилью?

– Почет и слава! – выпалил капитан «Консепсьона».

– Виселица с тюрьмой, – поправил казначей.

– Вы предлагаете ждать, пока нас схватят?

– Плод должен созреть, – загадочно повторил Мендоса слова инспектора.

– У него есть полномочия?

– Безусловно.

– Надо прямо спросить Картахену, что нам делать?

– Вам мало проповедей де ла Рейны?

– А… – понял Кесада.

– Учитесь понимать намеки. Инспектор не сообщит нам об особых инструкциях кардинала.

– Вдруг капеллан мутит воду в одиночку?

– Разве он глуп?

– В уме ему не откажешь.

– Церковь ничего не делает «вдруг» и «в одиночку», – произнес казначей. – Она исполняет чьи-то желания или объединяет силы. Если Картахена не препятствует священнику, значит, действует с ним заодно.

Глава XXIV

Изменение маршрута

На следующий день суда покинули гавань. На южной оконечности острова в Пунта-Роха их ждал груз – смола для конопатчиков. Легкий попутный ветер и спокойное море благоприятствовали плаванию. Пигафетта написал в дневнике о переходе две строчки. В Пунта-Роха простояли два дня. На вар, деготь, смолу, прочие компоненты шпатлевок – экспедиция затратила 72 267 мораведи. В основном сырье приобрели в Испании, на Канарах купили высококачественную смолу. Общие расходы флотилии на островах составили 15 тысяч мораведи, о них свидетельствуют записи в книгах судовых расходов. Деньги на оплату товаров получил казначей Луис де Мендоса.

Закончилось длительное снаряжение экспедиции. Адмирал не экономил на продуктах питания, заготавливал впрок. При анализе расходных статей удивляешься однообразию рациона моряков: сухари— 372 510 мораведи, вино – 590 000, фасоль, горох, чечевица – 23 037, оливковое масло— 58 425, анчоусы, вяленая рыба— 62 889, солонина— 43 908, семь живых коров и три свиньи – 15 180, сыр – 26 434, сахар – 15 451, уксус – 3 655, изюм – 5 997, инжир – 1 130, миндаль – 2 922, мед – 8 980, коринка – 750, каперсы – 1 554, соль – 1 768, рис – 1 575, горчица – 380, варенье из айвы – 5 779, мука – 5 927 мораведи. Два десятка наименований! Прочие продукты Магеллан собирался закупать по пути. Этим объясняется отсутствие в рационе свежих овощей и фруктов. Сейчас трудно представить питание без картофеля и капусты, мореплаватели XVI столетия только знакомились с американскими деликатесами.

Рыбная ловля – важный источник продуктов. Почему же на пять кораблей приобретено лишь две сети? Неужели рыбу удили на леску, для чего закупили более десяти тысяч крючков? И совсем непонятно, как хотели использовать шесть больших багров на цепях, зачем внесли в список «приспособления для рыбной ловли»?

Отданы последние приказания, отправлены прощальные письма на родину. Сохранился ответ Магеллана тестю на предупреждение о готовящемся заговоре. Это письмо является интересным дипломатическим документом, предназначенным для служащих Индийской палаты и королевских советников. Зная о готовящейся расправе (испанцы желали отстранить Магеллана от руководства эскадрой и убить), Фернандо пишет торжественное обещание исполнить долг до конца. Он надеется, и другие капитаны, присягавшие в соборе перед знаменем, последуют его примеру. Составив оправдательный документ, из коего видно, будто у Магеллана нет иной заботы и желания, как только приумножать богатства Его Величества, адмирал подготовил почву для столкновения с испанцами.

Не следует винить в дальнейших событиях одних непокорных грандов. Капитан-генерал не проявил гибкости в руководстве эскадрой, воздвиг преграду во взаимопонимании. Не стоит преувеличивать обещание испанцев убить Магеллана. Мало ли чего сказал Мендоса на пьяную голову после ссоры с португальцем? Во флотилии много испанцев, но возражает лишь казначей, наталкивающийся на строптивый, несговорчивый характер командира при решении финансовых вопросов. Казначеи, министры, бухгалтеры всегда ругались с руководителями, но редко всерьез жаждали их смерти.

В ночь на понедельник, 3 октября, с севера задул попутный ветер, эскадра вышла в море, направилась вдоль побережья Африки к островам Зеленого Мыса. Молча простились моряки с почерневшим берегом, медленно таявшим в мерцающем звездном небе. Жадно ловили пряный запах леса, растворявшийся в соленой свежести. Подставляли лицо ветру, прилетавшему из Испании от родного дома с последним приветом. За неровной полоской Канарских островов оставались семьи, друзья, враги, королевские альгвасилы, инквизиция, нищета, болезни, волнами накатывавшиеся из Африки и Пиренеи, бесконечные войны, страхи погибнуть без покаяния, потерять близких. Впереди ждали счастливая судьба, богатства, почести, родовые гербы, прощение грехов. Радостное, тревожное чувство смешивалось с легкой грустью, пьянило душу. Исчезли в воздухе крики птиц, громче сделались корабельные звуки. Скучно стало на судах без женщин, сопровождавших экипажи до Сан-Лукара, тайно проникших на Тенериф. Не слышались пьяные крики, споры, глупые клятвы, стук бубнов, трели свирелей. Началась тяжелая мужская работа.

Прошло два часа. Небо и море закрыли за кормой очертания пика Тейде, развернули вязкий бархатный ковер с мелкими серебряными блестками. Волны набегали с кормы, ударялись седыми головами в днище, дробились о перо руля, карабкались к баллеру, старались через гельмпорт проникнуть внутрь кораблей, залить сигнальные фонари. Вахтенные искусно управляли парусами, держали курс на юго-запад. Очарованные значительностью и таинственностью ночи, моряки не спали, толпились на палубе, пересказывали загадочные истории.

– Давным-давно в греческой земле жила красавица нимфа Каллисто, – вспоминал Пигафетта. – Она была так прекрасна, что богиня охоты Артемида взяла ее в свиту. Веселую жизнь вели эти женщины! – Матросы понимающе ухмылялись. – Пели песни, водили хороводы, охотились на зверей, устраивали пиры, купались в прохладных озерах, нежились на зеленой траве. Однажды Артемида поднялась с подругами на Олимп к отцу Зевсу, верховному правителю богов. У греков было много богов, всех не упомнишь, – жаловался итальянец. Отец Антоний недовольно качал головой, представлял беспорядок на горе от соперничества божков, ждал неприятностей. – Когда нимфы плясали, а они любили танцевать голыми, – доверительно врал Пигафетта, – Зевс увидел Каллисто и влюбился. Он поймал нимфу, спрятал в плащ, убежал от жены на остров. – Священник нахмурился, а матросы жадно загоготали, воображая южные земли с обнаженными женщинами. – У них родился сын Аркад. Папаша дал ему царство – Аркадию, мать бросил, вернулся к старой жене приглядывать новую любовницу. Гера из ревности сделала Каллисто медведицей и прогнала прочь. Возвращавшийся с охоты Аркад встретил зверя и затравил бы его, но Зевс превратил мать в созвездие Большой Медведицы, а сына с собаками – в созвездие Гончих Псов.

Слушатели вскинули головы, принялись разглядывать звезды.

– Кто тогда Малая Медведица? – не разобрался Хуан Сантандерс— Сестра нимфы или подруга короля?

– Любимая собачка Каллисто.

– Я слышал, что Млечный Путь образовала богиня молоком из груди, – сообщил второй матрос.

– Ложь! – не выдержал монах. – Господь случайно посыпал в том месте звездочки бисером. По нему ангелы восходят на небо.

– Не возмущайся, Антоний! Никто не сомневается в святости Писания! – успокоил его Пигафетта.

– Да, да… – закивали моряки.

– Это вредные сказки, – решил францисканец, – развратные, направленные против Бога.

– Вон там созвездие Лиры, – показал рукой ломбардиец. – На ней играл Орфей, пел песни людям, зверям, птицам. Он сильно любил жену Эвридику, спустился за нею в Ад, куда она попала после смерти.

– За что? – спросил Хуан.

– Все они одинаковы… – послышалось из толпы.

– Не помню… – признался итальянец. – Может, не в Ад, а в Чистилище… – предположил он. – Орфей попел чертям, они расплакались, говорят: «Веди жену домой, но не смотри на нее, у нас таких в избытке!»

– Знатно разделали ее, – пожалел матрос— Много грехов накопилось.

– Женщина— сосуд диавольский! – наставительно произнес Антоний. – Зря грешницу отпустили.

– Нет в тебе жалости, – укорил Пигафетта. – Она случайно угодила туда.

– Каждому воздастся по заслугам, – ответил францисканец.

– Орфей ведет Эвридику домой, – продолжил рассказчик, – а она соскучилась по ласке, пристает к нему: «Взгляни на меня, поцелуй и прочее…» Он ей: «Тут нельзя, черти кругом». «Мы в кустиках… Не заметят». Не выдержал Орфей, обернулся, а она исчезла.

– Обманула? – не понял Хуан.

– Бог наказал, – постановил Антоний.

– Разве грех с законной женой? – возмутился кто-то.

– Всему свое место и время, – пояснил священник.

– Адам с Евой под деревом жили, никого не стеснялись, – не согласился Хуан.

– Прародители не ведали греха.

– Ясное дело – их только двое было, – засмеялся матрос.

– Не в том суть! – упорствовал Антоний. – Они оставались простыми и беззаботными, яко дети.

– Если бы Ева с яблоком не согрешила, то и детей бы у нее не было, – сказал Хуан.

– Почему? Могли родиться… – растерялся монах.

– Для дружбы Бог слепил бы Адаму приятеля, – рассудили в толпе. – Если женщину сделал, то известно для чего.

Моряки захохотали, Антоний покраснел.

– Я знаю легенду о созвездии Лебедя, – выручая друга из неловкого положения, громко произнес Пигафетта.

– Хватит слушать похотливые бесовские сказки, от коих наступает в членах зуд, а в умах – помрачение! – заявил Антоний.

– Пусть расскажет! – попросили моряки.

– Лучше я поведаю вам о жизни святого Франциска, – не сдавался капеллан.

– Слышали, не надо! – зашумели вокруг— Оставь на завтрашнюю службу.

Отец Антоний заклеймил позором развратного Зевса, воспел аскетическую скромность Франциска, убегавшего при виде женщин, питавшегося кореньями, спавшего на ногах. Возражения моряков, будто при такой жизни любому человеку наплевать на женщин, не поколебали уверенности монаха в святости патрона. Размахивая подпоясывавшей рясу веревкой – символом ордена, – Антоний показывал, до какого самоуничижения дошел Франциск, когда, умирая, приказал завязать ему петлю на шее и уложить в мешке на сырую землю. Сладострастным нимфам, коим бы скакать да наслаждаться любовью, капеллан противопоставил несокрушимую твердость святой Варвары Великомученицы, заточенной отцом в египетскую башню от домогательств обожателей, и святую Маргариту Антиохийскую, спрятанную еще дальше и соблазняемую Дьяволом. Обе вышли из испытаний чистыми, помнили об Иисусе Христе и Его заповедях. Убежденность проповедника подчинила слушателей, заставила проникнуться сопереживаниями страстям святых. Живость и образность описания темниц, огнедышащего дракона, то есть прилетавшего к Маргарите Дьявола, затмили описание аркадских долин.

* * *

После утренней службы отец Антоний опускал в трюм походный алтарь, уходил на нос корабля. С правой стороны за борт свешивали гальюн, люльку для отправления естественных надобностей. Дверка камеры хлопала, визжала потревоженной птицей, замирала, и тогда очередь наперебой упражнялась в проклятиях. Священник садился на палубу спиной к бушприту, лицом в сторону левого борта. На площади двух квадратных саженей в трех метрах от гальюна имелось свободное место. Матросы выпрыгивали из качалки, спешили на бак или среднюю часть корабля, где жили, спали на досках, подстелив длинные толстые плащи. Когда погода портилась, перебирались в трюм, заполняли проходы, жались к кухонной печи. Спрятаться, уединиться не представлялось возможности даже в хорошую погоду. Привыкший к келейному затворничеству, священник мучился от избытка общения с людьми. В поисках тихого уголка он обшарил весь «Тринидад», пока не обосновался на носу. Здесь он разглядывал море, думал о счастливой судьбе корабельных мышей, имевших норы. Молодой человек уставал от громких речей, хохота, жизни на виду. На своем пятачке он с наслаждением читал редкие книжки, взятые моряками в поход. От сладостных итальянских новелл Пигафетты о похождениях развратных монахов и матрон, рыцарских романов Жуана Карвальо о короле Артуре, Ланселоте, Амадисе, Тристане до крамольных еретических заповедей протестантов, распространяемых Гансом Варгом в рукописных тетрадках.

Особенно капеллану нравилось составлять памятки о своих прегрешениях. Бисерным почерком Антоний на клочках бумаги свинцовым карандашом записывал дневные провинности: желание в постный день съесть кусочек скоромного, чтение молитвы пять раз вместо десяти, плохие мысли о друзьях, искушения от сомнительных книжек и прочее. За неимением серьезных грехов, он выдумывал новые и страстно молил Бога о помиловании. Так поступали блаженный Петр Люксембургский, Игнатий Лойола, прочие праведники. Первоначально писание листочков предполагало их частый просмотр с целью не повторять грехи в будущем, но скоро вылилось в мелочность и формализм.

Антоний любил поздними вечерами молиться и плакать у бушприта. Он делал это с особым наслаждением, ибо Господь не смеялся, скорбел, проливал слезы. От искренних сердечных рыданий священник спал крепким сном. Порою Пигафетта подкрадывался к другу, проделывал непристойные шутки. Монах не обижался, с удовольствием записывал новые грехи. Когда за день ничего примечательного не происходило, францисканец переписывал старые проступки. Постепенно у него выработалась потребность писать. После ночного разговора о звездах и первородном грехе Антоний решил исследовать последствия женской легкомысленности.

«Первородный грех (вкушение плода с Древа Познания) извратил телесную и духовную природу человека, – записал священник аккуратным мелким почерком, – дал преобладание дурным наклонностям, удалил человека от Бога, заключил под власть дьявола, навлек на него праведный приговор суда Божия. – Получилось складно и красиво, будто Антоний проповедовал перед паствой. Тогда он захотел осудить Еву, из-за которой человечество постигли ужасные кары, подсчитать грехи и напасти. – Во-первых, у нее обнаружились эгоистические стремления к чувственному наслаждению: похоть плоти и очей, – решил он. – Во-вторых, потемнело сознание смысла жизни, так как назначение человека заключается в стремлении уподобиться Богу через покорность Ему, а у Евы появилось гордое желание сравняться с Ним. В-третьих, помрачился разум первых людей: они возымели намерение спрятаться от всеведущего Бога. В-четвертых, извратились нравственное чувство и совесть – люди сделались неискренними, перекладывали вину друг на друга: Адам на жену, жена на змия, а тот… – Антоний задумался, но не припомнил, на кого жаловался искуситель. – В-пятых, следствия грехопадения распространились на природу. „Проклята земля в делах твоих“, – вспомнил он слова Господа Адаму— Земля утратила плодородие, стихии начали враждовать между собой и с людьми, животные вышли из повиновения, тело человека стало подвержено болезням и смерти. Это произошло из-за женщины!» – зло закончил Антоний.

Он не знал своей матери, вырос в монастыре, с детства боялся женщин как исчадия порока. Постепенно гнев на Еву прошел, первопричина плохой погоды вызвала сомнения. Она не соответствовала трактатам латинян и греков.

– Пишешь? – мимоходом поинтересовался Барбоса, намеревавшийся скрыться в гальюне.

Антоний безразлично взглянул на него и не ответил.

– Развелись тут писари… – обиделся кормчий. – Альбо на юте диктует Пигафетте небылицы. Шел бы к ним… – открывая дверцу посоветовал Дуарте.

– Солнце утром поднялось ближе к носу— продолжал вслух свои мысли Антоний.

– Ты не ошибся? – насторожился Барбоса.

– Вопреки приказу капитан-генерала, Эстебан Гомес изменил курс, – решил францисканец.

– Ты начинаешь разбираться в навигации, – изумился Дуарте.

– А вы этого не заметили, – равнодушно закончил священник.

– Заметили, – поправил Барбоса.

– Но на прежний курс не вернулись. Почему не доложили сеньору Магеллану?

– Так надо, он знает, – скороговоркой промолвил Дуарте.

– Зачем? – выведывал Антоний.

– Ты становишься чересчур любопытным!

– Вы не доверяете мне, – грустно вздохнул монах.

– У командующего есть секреты, в которые он не посвящает даже кормчих.

– Почему ты испугался, когда услышал об изменении курса? Думал, капитаны не заметят?

– Ничего я не думал… На кораблях есть компасы, пилоты засекли их показания, – оправдывался Дуарте.

– Я никому не скажу, – пообещал Антоний и углубился в созерцание Евиных пороков.

* * *

Дуарте мигом выскочил из гальюна, поспешил в каюту капитана. У двери на стуле сидел Энрике. Втянув голову в плечи, грузно навалившись на стол, Фернандо вел дневниковые записи. Шурин без приглашения опустился в кресло напротив командира.

– Поругался с Пунсоролем? – спросил Магеллан.

– Хуже, – махнул рукой Дуарте.

– С Эспиносой?

– Нет.

– Чего нахохлился?

– Антоний заметил изменение курса! Мы надеялись, что два-три дня об этом никто не узнает. Зачем вахтенным сверять маршрут, если ночью плывут за фонарем, а днем – за флагманом?

– Зря вы с Гомесом посчитали себя умнее других. Если священник заметил изменение курса, то кормчие давно уткнули носы в компасы, – решил Магеллан.

– Теперь жди неприятностей.

– Почему? Они покорно поплывут за мной. Отойдем от Тенерифа, возьмем круче к югу. Разве ты не готов?

– Готов.

– Вот и прекрасно. Иди успокой команду если кто-нибудь заподозрит подвох. А коль тайное стало явным, прикажи Альбо повернуть к югу еще на десять градусов!

– Может, сразу взять на юго-юго-запад?

– Рано.

Дуарте направился к выходу.

– Где сейчас Мескита? – вспомнил Фернандо.

– Играет в кости с Моралесом.

– Позови ко мне!

– Думаешь, испанцы используют такую мелочь как предлог для мятежа?

– Осторожного человека – Бог бережет! – закончил адмирал.

* * *

Первая утренняя вахта на «Консепсьоне» шла спокойно. Сытый, разомлевший на солнце Ганс Варг жмурил от удовольствия глаза, сопел носом, втягивал запах табака, оставлял белую струйку дыма. В воздухе плавала длинная тонкая трубка, окуривала канонира американскими «благовониями». Наступил час душеспасительных бесед. Упершись спиной в лафет пушки, рядом сидел Глухой. Юнга Педро с завистью следил за полетами трубки в ожидании, когда Мастер Ганс позволит пососать мундштук. Канонир медлил, выбирал тему.

Вдоль передней стенки юта Гаспар Кесада мерил шагами палубу. Он гордо смотрел вдаль, как бы возвышаясь над корабельной суетой, непонятной и чуждой офицеру охраны севильского архиепископа. У бортов Кесада резко оборачивался, словно чучело еретика на жерди, избегал встречи взглядом с матросами, бросал взор в море, хмурился, будто решал важную задачу, продолжал прогулку. На самом деле капитан беззаботно дышал воздухом, радовался теплому осеннему дню.

В каюте кормчих в одежде, широко раскинув руки и уткнувшись лицом в подушку, после ночной вахты спал Элькано. Тараканы бегали по мятой желтой рубахе, спускались на тонкую загорелую шею, подбирали с кровати хлебные крошки. На постель Карвальо забралась мышь, деловито обнюхивала простыни. На столе, под окном, по грязным тарелкам с объедками завтрака ползали отправившиеся в путешествие севильские мухи. Их не вылавливали, не били, – скоро ветер выдует крылатых спутниц.

На юте командовал судном Жуан Карвальо, на баке следил за направлением португалец Франсишку Родригеш, одним своим видом раздражавший Кесаду. Маленький Хуан суетился у длинных ног отца, мешал матросам поворачивать рукоять румпеля.

– Флагман – слева! Флагман – справа! – раздавался голос Родригеша.

– Право руля! – четко приказывал матросам Карвальо, ему вторил высокий звонкий голосок сына, возомнившего себя капитаном.

От резкого детского крика Кесада вздрагивал, недовольно глядел на корму, но прогнать мальчика с мостика не решался, вспоминал своего Диего, оставшегося с матерью на континенте.

Матросы добродушно посмеивались, величали помощника штурмана «вашей светлостью», «вашей милостью». Хуан вошел в роль, принялся командовать самостоятельно. Палубные вахтенные, привыкшие к точным повторам приказов отца, полезли на ванты убирать паруса. Карвальо мягко оттолкнул сына к нактоузу, велел помолчать. Малыш не хотел расставаться с должностью капитана, и тогда отец предложил ему стать юнгой, вслух вести счисления компаса. Хуан согласился, выпросил позволение забраться в «воронье гнездо» на грот-мачту.

Первое сообщение о координатах курса Карвальо пропустил мимо ушей, а Кесада не понял. Вскоре Хуан вновь громко выкрикнул градусы на компасе и невпопад преждевременно пробил склянки. В ожидании очередного сюрприза, отец велел матросам ничего не давать ребенку. Хуан в третий раз назвал курс корабля. Карвальо равнодушно отметил «ошибку», решил после вахты объяснить сыну, как правильно снимать показания стрелки. Хуан помнил об обязанностях. Когда песчинки на часах сбежали в нижнюю колбу, и юнга правильно пробил склянки, он громко сообщил направление судна. Отец недовольно поморщился, надумал немедленно заняться обучением сына, приказал ему взять компас, подняться на ют.

Хуан вскарабкался по лестнице с громоздкой коробкой в руках, степенно уселся на палубу, на щель в досках. Используя ее как дополнительную стрелку, указывающую движения корабля, назвал градусы. Отец удивился, забрал компас, повторил счисления. Все точно, Хуан не ошибся. Карвальо похвалил сынишку, велел юнге уточнить курс по второму компасу. Показания подтвердились.

Нагулявшись по палубе, Кесада начал прислушиваться к приказам вахтенных, разговорам матросов. Он хотел уйти в каюту, но тут юнга сообщил градусы. Кесада не понял сути открытия, однако, насторожился: почему Карвальо проявляет интерес к компасу? Разве ему недостаточно указаний с бака Родригеша о направлении «Тринидада»? Испанец величественно поднялся на ют. Пилот сидел на полу рядом с сыном, пытался обмануть стрелку компаса, загнать ее левее по шкале.

– Изменили курс? – догадался капитан.

– На двадцать градусов, – вскочил на ноги штурман.

– Давно?

– Не знаю. В начале вахты я не обратил внимания, мы ведь плывем за флагманом.

– Полчаса назад шли этим курсом, – доложил Хуан.

– Неужели они не замечают? – удивился Карвальо. – Не может быть! Вероятно, на то есть причины?

– Хотел бы я знать их, – холодно заметил Кесада. – Юнга, – закричал он вниз, – позови Элькано!

Педро выдохнул едкий дым из трубки канонира, побежал в каюту. Вскоре появился заспанный баск, наспех засовывавший рубаху в штаны.

– Что случилось? – спросил пилот, растирая рукой глаза.

– Каким курсом следовали на рассвете? – поинтересовался Кесада.

– На юго-запад.

– Вы уверены?

– Таков приказ капитан-генерала.

– Знаю. Вы проверяли?

– Нет.

– Мы изменили курс, – пояснил Карвальо.

– Выстрели из пушки, предупреди, – посоветовал баск.

– Вы полагаете, Магеллан, Гомес, Барбоса, Мескита и полдюжины офицеров не умеют пользоваться компасами? – зло усмехнулся Кесада.

– Бывают случаи… – припомнил Элькано.

– Бывают, – оборвал Кесада, – но не с лучшими капитанами Королевского флота!

– Никто не застрахован от ошибок, – настаивал баск.

– Флагман взял влево! – раздался с бака голос Родригеша.

– Влево? – удивился Элькано.

– А вы ожидали вправо? – съязвил Кесада. – Они намерены идти португальским путем. Непонятно, зачем Магеллан сыграл комедию с юго-западным курсом?

– Еще десять градусов к югу, – определил Карвальо, когда рулевые выверили курс по «Тринидаду».

– Пальнем из пушки, или вы уже не сомневаетесь? – обратился Кесада к штурману.

– Хитрит капитан-генерал, – задумчиво ответил Элькано.

– Вахтенный, каждые полчаса докладывайте мне курс! – приказал Кесада, покидая ют вместе с баском.

* * *

К вечеру корабли поменялись местами. Тяжеловесный «Сан-Антонио», плавучий склад, доверху набитый продовольствием и снаряжением, пропустил вперед легкие суда. На первое место за «Тринидадом» вышел маленький «Сант-Яго», за ним «Консепсьон» и «Виктория». Согласно распоряжению адмирала, на закате солнца флагман убрал паруса. Прочим каравеллам следовало проходить мимо него по очереди не далее полета стрелы для получения распоряжений на завтра. Приветствовать Магеллана, рапортовать о прошедшем дне полагалось капитанам. Для обращения адмирал ввел специальную формулу: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и добрую команду!», нарушать которую не позволялось.

Белое ослепительное солнце пожелтело, сползло с небосклона к серо-голубой воде. На «Тринидаде» раздалась команда приготовиться к поверке. Адмирал взошел на капитанский мостик в плаще с лентой ордена Святого Иакова Компостельского. Барбоса занял место у закрепленного на поручнях юта фальконета. На палубе распоряжался Эстебан Гомес, на баке укрепился Мескита. Внешне ничего не выдавало боевой готовности. Порты пушечных люков закрыты, жерла стволов на верхней палубе заткнуты пробками. О возможном столкновении сообщено лишь доверенным офицерам да нескольким канонирам, как бы случайно занявшимся осмотром орудий.

Не успели зарифить паруса, как на кормовую волну флагмана лег «Сант-Яго», догнал «Тринидад». У борта в светлой рваной рубахе стоял весело улыбавшийся Жуан Серран.

– Добрый вечер, Фернандо! – приветливо закричал капитан. – У тебя все в порядке?

Магеллан опешил от неожиданности. Потоптался с ноги на ногу, обернулся к Барбосе, словно не заметил приветствия.

– Дуарте! Вы оглохли? – продолжал Серран. – Как здоровье Мескиты? Я не вижу его. Где Пигафетта, Антоний?

– Обратитесь по форме, сеньор капитан! – насупившись, приказал Фернандо. – Вы подаете матросам плохой пример!

– Ты чего, Фернандо? – растерялся португалец. – Мы за тебя выведем любую измену!

– Обратитесь по форме, – настойчиво выкрикнул адмирал, – или я отдам вас под суд за неповиновение!

– Меня? – изумился капитан.

– Вас! – раздраженно ответил Магеллан.

– Простите, сеньор капитан-генерал, – спохватился Серран. – Да хранит вас Господь от напастей, да заступится святая Дева Мария за вас и вашу команду! – на миг он задумался, чего еще полагалось сказать.

Фернандо недовольно поморщился.

– Ну, забыл я, забыл… – развел руками Серран. – Вчера вечером помнил, а сегодня забыл!

– Выучи! – простил адмирал.

– Какие на завтра указания?

– Следуйте за мной! – велел Магеллан, провожая уходящую вперед каравеллу.

– Эй, Мескита, курс специально изменили? – послышался голос штурмана «Сант-Яго» Бальтасара, по прозвищу Генуэзец.

Пояснение Альваро утонуло в шуме приветствий и криков моряков обоих судов. Люди облепили борта, радостно махали руками, смеялись, шутили. «Сант-Яго» уступил место «Консепсьону». Кесада возвышался на юте в бархатном черном кафтане.

– Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и добрую команду! – без запинки по-военному вымолвил испанец.

– Вам желаю того же! – сурово произнес Магеллан.

– Что прикажете на завтра? – поинтересовался Кесада.

– Следовать прежним курсом! – отрубил Фернандо.

– Сеньор капитан-генерал позволит задать вопрос?

Магеллан помедлил с ответом, соображая, не уронит ли это его достоинства? Испанец учтиво ждал, тогда Фернандо решил:

– Спрашивайте.

– Кормчие заметили изменение маршрута, это ведомо сеньору Магеллану?

– Разумеется! – не терпящим возражение голосом рявкнул адмирал.

У испанца пропало желание продолжать разговор. Он вежливо поклонился и остался гордо неподвижным, пока «Консепсьон» проплывал мимо «Тринидада». От глаза испанца не ускользнули ни Дуарте с Мескитой у фальконетов, ни Гомес с матросами у борта, ни возня пушкарей у орудий. «В следующий раз нельзя подходить близко к кораблю», – подумал Кесада и вызвал в каюту Элькано.

Луис де Мендоса с «Виктории» не утруждал себя вопросами, понадеялся на авторитет Картахены и опыт Кесады. Казначей флота рассудил, что не надо вмешиваться в навигационные вопросы, от коих финансовое положение экспедиции не зависит, а его – тем более. Он не сомневался, что в случае необходимости, Кесада сообщит, как поступить в той или иной ситуации. Мендоса по форме приветствовал адмирала, спокойно выслушал указания и сразу скрылся в каюте, не дожидаясь, пока каравеллы разойдутся бортами.

Последним подплыл «Сан-Антонио». Хуан де Картахена стоял на юте в окружении офицеров и слуг. На площадке кормовой надстройки собрались: счетовод Антонио де Кока, нотариус Херонимо Герра, кормчий и звездочет Андрее де Сан-Мартин, штурманы Хуан де Мафра и Хуан де Элорьяга, священник Санчес де ла Рейна. Сторонники и противники капитана теснились на одном пятачке в ожидании объяснений адмирала.

Картахена не спешил с приветствием, спокойно глядел в глаза Магеллану. Молчание затягивалось, офицеры почувствовали неловкость. «Сан-Антонио» двинулся вперед, оставляя позади адмирала. Будто вспомнив, Картахена, не снимая берета, как равному, с простодушной улыбкой пожелал: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал…» Магеллан напряженно выслушал обращение до конца, махнул рукой в знак приветствия.

– Я полагаю, вы сознательно изменили курс, – непринужденно продолжил Картахена. – Мы потеряем минимум две недели, если пойдем вдоль побережья Африки. Не так ли, сеньор капитан-генерал? – и в ожидании поддержки посмотрел на Сан-Мартина.

Фернандо плотно сжал губы, нахмурил брови.

– Вы не поняли меня, сеньор Магеллан? – мягко обратился Картахена. – Я выражаю общее опасение, что…

– Я подумаю, – глухо промолвил адмирал. Затем вскинул голову и, чеканя слова, произнес: – Приказываю впредь, до принятия решения, следовать за мной!

Картахена обернулся к офицерам, сделал разочарованное лицо, развел руки в стороны, будто капризный приятель отказался разговаривать с ним. Учтиво поклонился командующему и через свиту прошел к лестнице.

Адмирал угрюмо глядел с отставшего «Тринидада».

– Он ужасно хитер или – дурак! – заявил Фернандо, когда «Сан-Антонио» отошел в сторону.

– Тебе не кажется, что он очаровал наших португальцев? – спросил Дуарте. – Ты заметил, как Мафра с Элорьягой преданно смотрели на него?

– Тебе показалось, они тоже интересовались, почему я изменил курс.

– Надо было честно сказать: уйдем от эскадры Мануэла на юг, где у берегов Гвинеи поймаем пассат до Земли Святого Креста. Зачем нам лишние секреты?

– Придет время – объясню, – упорствовал Магеллан.

– Мы заставили их подчиниться – это главное, а в мелочах нельзя обострять отношения, – посоветовал Дуарте.

– Ты с ними заодно? – возмутился Фернандо.

– Ты зря наживаешь врагов, а Картахена приобретает друзей.

– Я солдат, не привык к дипломатии, – раздраженно ответил Фернандо.

– Прочие тоже не девушки…

– Боцман! – избегая ссоры, закричал адмирал, – вели Антонию начать мессу! Пойдем, Дуарте, приготовимся к вечерней молитве, – дружелюбно предложил шурину.

* * *

На следующий день адмирал круче повернул на юг. Всем стало ясно, что эскадра обойдет острова Зеленого Мыса не с запада, как было объявлено, а с востока. Что это? Упрямство португальца, привыкшего на пути в Индию прижиматься к побережью, или хитрый маневр, попытка избежать встречи с кораблями Мануэла, курсирующими за островами с целью захвата флотилии? Историки не нашли ответа. На Канарских островах Магеллан провел талантливую операцию по дезинформации противника. Если существовали две эскадры, направленные из Португалии для ареста испанцев, то, получив сведения от шпионов о последнем распоряжении адмирала, обязательно блокировали бы море с западной стороны островов. В таком случае Магеллан получал шанс незаметно проскочить на юг, где на огромном пространстве океана открывались большие возможности для маневров. Если мое предположение правильно, то надо отметить дерзкую смелость капитана. Не всякий адмирал отважился бы ломиться напролом по столбовой португальской дороге, где каждый день грозит встречей с возвращающимися из Индии кораблями.

Все это подтверждает запись в конце дневника Пигафетты. На Молуккских островах итальянец встретился с португальским офицером Педру Афонсу ди Лорозой, дезертировавшим со службы и сообщившим испанцам: «Король Португалии, раздосадованный тем, что португалец посмел пойти против него, послал несколько судов к мысу Доброй Надежды и столько же к мысу Святой Марии, где живут людоеды, с целью воспрепятствовать продвижению флота Магеллана, но они не нашли его. Узнав, что капитан перешел в другое море и находится на пути в Молукку португальский король немедленно написал своему главному капитану в Индии, дону Дьогу Лопишу ди Сикейре[15], приказ направить шесть судов в Молукку. Последний не мог это сделать, так как в то время турецкий султан направлялся в Малакку и он был вынужден послать ему навстречу 60 весельных судов к проливу Мекки в стране Джуда.

На побережье могучего и красивого города Адема они нашли только малое число поврежденных галер и сожгли их. После этого главный капитан выслал навстречу нам (т. е. экспедиции Магеллана) большой галион с двумя рядами пушек, но он не мог двинуться дальше из-за мелей и течений вблизи Малакки, а также противного ветра. Капитаном галиона был португалец Франсишку Фарья[16]».

Непонятно, почему такие точные сведения упускаются или подвергаются сомнениям? Их особая ценность заключается в том, что получены задним числом от человека, поплатившегося жизнью за откровения с врагами. Они никоим образом не могли повлиять на события годовой давности, что-либо объяснить или оправдать, так как испанцев на Молуккских островах совершенно не волновало, почему в начале плавания они обошли острова Зеленого Мыса с востока? Их беспокоило другое: Мануэл не забыл о Магеллане, пытался перехватить эскадру на обратном пути.

«За несколько дней до нашего прихода на Молукки, – пишет Пигафетта со слов ди Лорозы, – в этих местах появилась каравелла с двумя джонками, чтобы добыть о нас сведения. Джонки с семью португальцами прибыли в Бакьян принять груз гвоздики. Так как португальцы отнеслись без должного уважения к женам раджи и его подданным, отказывались повиноваться правилам, то их убили. Когда весть дошла до ожидавших на каравелле, они решили немедленно вернуться в Малакку, покинув джонки с 400 бахарами гвоздики и немалым количеством товаров для закупки дополнительно 100 бахаров».

Когда Магеллан плыл вдоль африканского побережья, он знал, что уже десять лет португальцы секретно пользуются островами. Мануэл имел разведанную дорогу до конечного пункта, поэтому адмирал правильно решил: его попытаются задержать в начале пути или на островах.

На мой взгляд, сообщение ди Лорозы о посылке судов к мысу Доброй Надежды имеет несколько объяснений: во-первых, португальцы блокировали основную дорогу к островам Пряностей; во-вторых, предполагали, будто флотилия пойдет путем первооткрывателей Земли Святого Креста – вдоль континента за экватор, затем резко на запад; в-третьих, не найдя пролив, испанцы направились бы к островам восточным путем и наткнулись на португальцев.

Если корабли Мануэла поджидали Магеллана у южной оконечности Африки, то предосторожность адмирала принесла одни неприятности, ибо осенью самый удобный путь в Бразилию лежит западнее островов Зеленого Мыса. Но если эта флотилия, или другая, стерегла испанцев у Западной Африки, а затем перешла в Экваториальную и Южную, то капитан принял верное решение: незаметно обойти противника с востока, где его не ожидали.

Глава XXV

Шторм

Погода быстро портилась. К полудню тучи заволакивали небо, ветер стихал. Паруса повисали на реях, хлопали о ванты полотнища. Опасаясь шквалов, неожиданных порывов ветра, матросы сворачивали парусину, перевязывали веревками. Серое тяжелое небо поливало дождем стальную холодную воду. Корабли покачивались на мелких волнах. В сумраке ярче вспыхивала позолота на корме, растры становились объемнее. Палубы каравелл пустели, обретали простор и порядок. Казалось, большие бегущие звери устало замирали посреди пустынного поля. Дождь барабанил по деревянным настилам, тонкие струйки бежали с концов реев, набухшие капли падали со снастей. Матросы дремали в трюме. Теплый спертый воздух просачивался наружу через люки. Офицеры собирались в каютах старших кормчих, играли в карты, рассказывали невероятные истории. Ужин в пасмурные дни был желаннее и вкуснее. Красное вино подогревали в медных котлах, опускали в них веточки корицы, гвоздику, сахар. Пряный аромат горячил кровь, разжигал аппетит. Первые дни ели свежее мясо, жарили с мукой телячью кровь. Туши свежевали в трюме у яслей, дубили на солнце шкуры, дробили кости, варили мозг. Острый запах убоины пугал скот. Он дико орал, рвался из клеток. В минуты затишья пытались ловить рыбу, прятавшуюся от дождя в глубь моря.

Через несколько часов небо очищалось, легкий ветерок сушил обшивку кораблей. Вахтенные поднимали кливера и бизань, маневрировали вокруг флагмана. Раздраженные капитаны проклинали адмирала, выстраивались на юте, приветствовали командующего: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал…» Заведенный обычай никому не нравился, доставлял лишние хлопоты, трату времени. Жуан Серран с кислой миной желал успеха Магеллану, показывал своим видом, сколь тягостна и неприятна подобная честь. Он был опытным мореплавателем, заслужил титул «капитана и кормчего Его Высочества», ходил в Индию под командованием Васко да Гамы, Франсишку де Алмейды, Афонсу де Албукерки. Во втором плавании Васко да Гамы вел корабль «Помпоза», построенный в Мозамбике, где занимался торговыми и военными делами.

В том походе Жуан Серран подплыл к побережью Бразилии, прошел до мыса Святого Августина. Он знал крупнейших мореплавателей, обошел весь известный мир, а теперь вынужден ежедневно отчитываться перед родственником. Легко представить, с какой злостью отзывались о заведенном порядке испанские капитаны. Недовольными оказались и матросы, коим приходилось совершать сложную дополнительную работу с парусами.

Через неделю эскадра попала в полосу штилей. Команды изнывали от безделья, искали какое-нибудь занятие. Ничего нет утомительнее, чем часами сидеть на палубе, глядеть на обвисшие паруса, ждать ветра. Вот свежий бриз охладил горячие головы, заскрипели блоки, заколыхались паруса, матросы взялись за канаты, но не успели суда набрать ход, как мертвая зыбь легла на воду. Ждать, опять ждать.

Матросы насаживают на крючки куски солонины, опускают наживку за борт, слегка подергивают леску. На поверхности показываются стремительно рассекающие воду короткие толстые спинные плавники. Круглые серебристые тела вертятся вокруг кораблей, подкрадываются к мясу. Постепенно движение становится быстрее, одна из акул осмеливается атаковать крючок. Она разворачивается метрах в десяти, молниеносно набирает скорость, кидается на добычу. Леса резко дергается, натягивается струной, ходит из стороны в сторону. Несколько рук хватают ее, волокут тупорылое чудовище к борту. Страшно и радостно бороться с хищником. Он поддается, рвет в сторону, того и гляди, утянет рыбаков в воду. Тогда десяток акул вмиг разорвут человека на куски. Моряки с трудом подтягивают жертву к кораблю, бьют баграми, промахиваются и снова вонзают крючья в упругое тело. Рыба отчаянно сопротивляется, судорожно дергается, перекусывает трос и раненная отплывает прочь, оставляет у борта красное облако крови. Ей навстречу спешат голодные хищники, набрасываются на нее, пожирают обессилевшую жертву. Матросам становится жутко.

Свежая наживка вновь падает в воду, запах крови ожесточает акул. Обгоняя друг друга, они кидаются на мясо, рвут его, тащат вдоль корабля, пока кто-нибудь не проглотит крючок. Теперь команда действует слаженнее, и вскоре через поручни переваливается двухметровая туша. Ее бьют баграми, палками, мечами, топорами, окровавленное месиво затихает на палубе. Из вздрагивающего тела вырезают для приманки кусок, снова забрасывают снасти. Что-то отвратительное, животное кроется в охоте. Радует не добыча, а смерть вечного врага моряков.

Чтобы наловить больше акул, их подкармливают мясом погибшей, кромсают ее на части, кидают в стаю. Через час на палубе скапливается более десятка мелких хищников. Крупные не нужны, их мясо жестко и невкусно.

Насытив страсть к убийству, моряки берутся за разделку Акулы рассекаются вдоль по хребту кости выбрасываются, мясо режется узкими просоленными полосами, развешивается на ветру или идет в котел. Печень съедают сырой, она лечит от болезней. Свежее мясо и кровь дают спасающие от цинги витамины. Рыбалка да разговоры – удовольствия штилевой погоды. Некоторые офицеры ведут дневники, описывают события.

«Я заметил много разнообразных пород птиц, – сообщает Пигафетта, – в том числе не имеющих гузки; были и другие, у которых самка кладет яйца на спине у самца и там высиживает их. У нее нет ног, она постоянно живет в море. Я видел птицу, питающуюся пометом других и не принимающую иной пищи. Я часто наблюдал, как эта птица, называемая „кегасела“, летала следом за другой до тех пор, пока последняя не выпускала помета, который первая подхватывала, после чего оставляла ее в покое. Я встретил летающих рыб и много других, собравшихся вместе. Они напоминали целый остров».

Прошедший суровую службу в южных морях, Магеллан понимал: бездеятельность разрушает дисциплину, тлетворно влияет на экипаж. Командующий велел отцу Антонию увеличить время церковных служб, ввести дополнительные молитвы о ниспослании ветра и хорошей погоды; приказал офицерам осмотреть корабли, устранить неисправности. Сам лазил по трюму, проверял количество влаги под пайолами, чистоту клетей, куда после разделки скота складывали груз, освобождая пространство под палубой для моряков.

Вечерами Энрике выносил из каюты красное бархатное кресло, расстилал ковер. Адмирал важно усаживался на трон, ставил по правую руку нотариуса Леона де Эсплету, по левую – альгвасила Гонсало Гомеса де Эспиносу Троица чинно вершила суд, разбирала дневные дела: серьезно выслушивала обиды, неторопливо задавала вопросы, приказывала спорщикам помириться, брала клятву на Библии. В заключение действа Магеллан произносил длинную нравоучительную речь, использовал мысли, образы, выражения отца Антония. Францисканец согласно кивал головой, следил за логическим построением предложений, морщился, когда фраза получалась неуклюжей, поправлял цитаты из Священного Писания. Магеллан недовольно глядел на него, но прощал книжнику вольности.

Перед сном для поднятия духа устраивали развлечения. Над дремотной водой раздавались удары бубнов, трели свирелей, жалобы дудок, вздохи жильных струн, взрывы литавр, громкое нестройное пение. Если корабли стояли рядом, возникало «состязание менестрелей». Исполняли народные песни, баллады. Шумно одобряли или свистели на безголосых исполнителей. Концерт заканчивался горлодером, команды судов одновременно старались перепеть, то есть перекричать соперников. Рвались струны, лопалась кожа на барабанах, оглушительно били тарелки, хлопали в ладоши, стучали ногами. Сипли глотки, пот выступал на разгоряченных лицах. Скоро наступала тишина, ибо долго орать нельзя. Каждое судно решало, будто добилось победы. Немного отдохнув, переходили к пляскам.

Танцевали по одному, парами, скопом, беспорядочно, мешали соседям. Ожесточенно колотили по палубе ногами, отчего пакля выскакивала из щелей и трюмные крысы прятались в норы. Жажда соперничества выплескивалась наружу. Испанцы высоко откидывали головы, засовывали руки за спины, мелко семенили ногами, замирали в позе ощетинившихся котов, готовых броситься на врага. Баски прищелкивали каблуками, летали вокруг них, словно собирались укусить, но всякий раз отскакивали, испепеляли противников взглядами.

* * *

Господь услышал молитвы, послал ветер, но перепутал направление. Эскадру понесло назад на север. Срочно убрали паруса, опустили в море плавучие якоря, крестовины с натянутой между ними парусиной. Легли в дрейф носом против ветра. Толстые высокие каравеллы, с обилием паутины снастей, обладали большой парусностью корпуса, надстроек и такелажа, не могли бороться со стихией. Суда послушно брели за волнами, ждали ветра с кормы.

Возникло топтание на месте. Противные ветры, штили, дожди налетели на флотилию. Природа будто специально задержала экспедицию у побережья Африки, где за островами Зеленого Мыса, маячили португальские корабли. Медленно, очень медленно, поползли к экватору и за мысом Альмади попали в шторм.

Каравеллы поменяли легкие паруса на тяжелые, круто повернули от подводных камней и отмелей в океан. Небо потемнело, волна усилилась. На «Тринидаде» по шву лопнул грот, заполоскался по ветру. Пока крепили новые полотнище, прочие корабли унеслись вперед. Резкие шквалы кренили суда, грозили опрокинуть. Срочно убрали прямые паруса, привязали кливера, чтобы не поставить каравеллы бортами к волне, не перевернуть. Легли в дрейф по ветру, покорно понеслись на юго-запад. Волны обрушивались на корму, приподнимали ее, подталкивали судно. Пенные буруны бежали вдоль бортов к носу, оседали, слабели, исчезали за бушпритом. Жутко становилось кормчим, когда корабль приподнимался на гребне, зависал на мгновение, затем стремительно скатывался вниз с водяной шевелящейся горы.

Небо вокруг почернело, опустилось к океану, придвинулось к каравеллам. Появилась надежда, что при дожде ветер стихнет. Грозовые облака затягивали север, набухали, приобретали зловещую тяжесть. Остовы кораблей стонали, доски угрожающе скрипели, вода через обшивку протекала в трюм корабля. Вахтенные на палубе привязывались к мачте и беспрестанно качали насосы, боязливо поглядывали на небо. А там сталкивались серо-синие тучи, серебряными сединами вспыхивали молнии. Пошли беспорядочные волны. Они толкали каравеллы в бока справа и слева, заливали корму, прокатывались через палубу, цеплялись за крепко принайтованные вещи. Вентиляционные люки плотно задраили, сняли последние кливера: все равно стало невозможно управлять судном. Рули расклинили, освободили, предоставили каравеллам вращаться по воле волн. Команды спустились в трюмы.

Люди жались друг к другу, напряженно прислушивались к грохоту волн, корабельным стонам, ждали, когда наверху забарабанят крупные капли. Гроза не начиналась, гнетущее ожидание пугало моряков. Под ударами волн корабль разворачивало в стороны, кренило так сильно, что матросы горохом скатывались на стены, разбивали в кровь головы. Люди цеплялись за переборки, расползались по трюму, искали безопасные места. Временами каравелла поднималась на дыбы, резко ныряла бушпритом в волны. Казалось, она не выровняется и вместе с экипажем пойдет ко дну. Все мгновенно смолкали, напряженно слушали, не наступила ли вокруг тишина. Но океан шумел, свистел ветер.

Медленно тянулись минуты, о сне забыли. То и дело кто-нибудь принимался читать молитву, к нему присоединялись соседи, всхлипывали, рыдали, давали обеты: исполнить паломничества, отслужить обедни, пожертвовать деньги, убить определенное число Христовых врагов, не выходить в море, если Всевышний позволит избежать неминуемой гибели.

Прошел час, второй. Наступила ночь. Темень сгустилась над братской могилой, редкие вспышки молний озаряли вздыбившиеся волны. Стало жутко. Низкое атмосферное давление вызывало ощущение страха. Скопившееся напряжение требовало выхода – начались истерики. Люди рвались наружу из темного гроба, тускло освещенного масляными лампами. Их хватали за руки, за ноги, валили на дно, били по лицу до тех пор, пока не затихали. Другие кусались, визжали, возбуждали товарищей.

Кто-то сказал, будто адмирала с нотариусом смыло за борт. Десятки людей бросились к лестнице. Альбо вцепился в поручни, задержал лавину. Его чуть не затоптали. Пунсороль визгливым голосом закричал, что видел Эсплету здесь. Забыв о Магеллане, принялись искать нотариуса. Он лежал на полу, бредил. Вид «утопленника» успокоил психоз, но ненадолго. В головах зашумело, в ушах нарастал низкий рычащий гул, тела болезненно ломило. Это был не рев океана и ветра, а предельно низкая бесконечная нота, вызывавшая панику даже у опытных моряков, а ведь половина команды – солдаты, канониры, мастеровые, слуги – впервые вышла в море. Гул нарастал, заставлял бежать. Альбо, Пунсороль с десятком старых моряков закрыли выход. На них рвали одежду, оттаскивали внутрь, но ветераны поднимались, защищали лестницу. Еще миг – и возникла бы поножовщина.

– Братья мои! – перекрывая вопли и ругательства, закричал Антоний в дерущуюся толпу— «Вы – соль земли! Если соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не пригодна, разве выбросить на попрание свиньям». – Маленький застенчивый человечек, боявшийся темноты и умиравший от страха в лесу, нашел в себе силы преодолеть стадное чувство паники. В нем проснулся истинный проповедник, зовущий людей за собой не в уютной церкви под звуки божественного органа, а в минуты опасности, когда паства настроена агрессивно, готова убить его. – «Вы – свет мира! – срывающимся от волнения голосом провозгласил отец Антоний. – Не укроется город, стоящий на вершине горы. И горящую свечу, не прячут под сосудом, но ставят на подсвечнике, и светит она всем в доме. Да сияет ваш свет перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела, прославляли Отца Небесного».

Священник поднял тоненькую руку со сложенными перстами. Люди упали на колени, закрестились, запричитали, заплакали. Антоний расправил плечи, заговорил о силе веры, способной творить чудеса, позволившей святому Петру ходить по водам Геннисаретского озера; о человеческом достоинстве – «да не уподобятся они свиньям!»; о промысле Божьем, повсюду спасающем христиан; о них самих, призванных свершить великое дело. Он вспомнил библейских пророков, римских полководцев, героев легенд, рыцарских сказаний. В иное время монах удивился бы светскости проповеди, но сейчас из груди лились искренние простые слова.

Люди притихли, успокоились, было слышно, как по палубе забарабанил дождь. Прилетели издалека сначала глухие, затем резкие и громкие раскаты грома. Наверху все слилось в ровный мощный гул. Он не пугал, приносил облегчение, а капеллан, утешал, ободрял, рассказывал о том, как сорок дней и ночей шел проливной дождь; как поднявшаяся вода залила землю; как Ноев ковчег держался на поверхности. Люди поверили, будто Бог услышал молитвы, послал дождь успокоить бурю. Теперь с ними ничего не случится, ведь Ной плавал при такой погоде полтора месяца.

Изможденные матросы валились на пол, засыпали. Раскаты грома удалялись на юг, барабанный грохот перешел в ровный стук дождевых капель. Судно перестало болтаться, мерно покачивалось. На палубе послышались голоса Гомеса и Барбосы, звавших вахтенных крепить паруса, зажигать потухшие фонари.

* * *

Небо серело, разгоняло мрак, освещало черно-синие волны, широкими нестройными рядами спешащие за громом и ураганом. Мрачное, жуткое зрелище: изрезанное оврагами море, живые холмы с рушившимися в пенных брызгах вершинами, молнии пронизывают океан.

Антоний с Пигафеттой вылезли на палубу. Буря расшвыряла каравеллы. Адмирал приказал зажечь фонарь-маяк на корме, стрелять из пушки, сзывать капитанов к флагману.

Дождь затихал, но волны неистовствовали у бортов, перекатывались через палубу. В воздухе слышалось легкое потрескивание. Антоний поднял голову, заметил слабое голубоватое свечение ноков реев, верхушек мачт. Мокрым кулаком протер глаза, ожидая исчезновения непонятного явления, но мерцание продолжалось. Монах окликнул Пигафетту, показал пальцем на мачты. Итальянец только пожал плечами.

– Святое тело! – радостно воскликнул Дуарте. – Эльм явился в пламени! Мы спасены, это – хороший знак!

Свечение становилось ярче, будто верхушки мачт тлели на ветру, готовились вспыхнуть факелами. Вскоре возникло пламя: божественное, прозрачное, светло-голубое у основания и ярко-белое, с серебристым отливом, на вершине. Оно мерцало, вздрагивало, ползало по мачтам, колыхалось по законам атмосферного электричества. Огненные языки разрастались, затухали, вспыхивали, бегали друг за другом по реям, собирались в звездочки, вытягивались в кисти. Слышались слабое потрескивание, легкий свист.

– Святой Эльм! – восторженно повторил Антоний и счастливо заплакал после тяжелых ночных переживаний. Слезы застилали глаза. Огоньки весело вспыхивали в небе, как посланцы благой вести, знаки покровительства и заступничества. Он слышал, как рядом всхлипывал Пигафетта, как яростно творил молитву Дуарте, как Гомес послал матроса сообщить адмиралу о счастливом знамении.

Глава XXVI

Арест Картахены

На следующий день буря стихла. К вечеру на попутном ветре успели пройти на юг десять лиг. Неожиданно ветер ослабел, потом совсем пропал. Корабли вновь застряли посреди океана. Во время шторма на «Виктории» лопнули тросы, крепящие бушприт к носу судна; на «Сан-Антонио» открылась течь, чуть не испортившая провиант; на «Консепсьоне» смыло за борт плохо привязанный к палубе строительный лес.

С неприятным чувством принимал Магеллан вечерний рапорт капитанов, накричал на Кесаду, потерявшего доски. Сдерживая обиду, испанец сухо сказал: «То – следствие других ошибок!» Адмирал нахмурился, проглотил упрек, сделал вид, будто не понял, кого обвинял Кесада. Холодно, раздраженно приветствовали командующего Картахена с Мендосой. Их корабли чуть не отстали от флотилии, еле нагнали флагман.

Не успели закончить вечернюю службу, как задул встречный ветер, потащил эскадру назад к островам Зеленого Мыса. Спешно свернули паруса, легли в дрейф. Настроение команд опять испортилось. Ночью пошел дождь, пришлось прятаться в трюм, делить тесные дюймы пола. Вахтенные проклинали переменчивый ветер, из-за которого много работали с отяжелевшими от влаги парусами.

Следующий день повторил предыдущий. Ветер против кормы стих, к полудню с севера поползли редкие ватные облака. Эскадра пошла курсом полный бакштаг к тропикам, постепенно набрала скорость до пяти узлов. Вечером корабли завязли в сырой туманной дымке. Ночные вахты слонялись без дела по палубам, ругали штиль.

Наконец достигли экватора. Штили с дождями сменяли друг друга, ветры вынуждали лавировать, менять паруса. Канарское течение спускалось от Португалии вдоль побережья Северной Африки, смешивалось с Северным Пассатным у островов Зеленого Мыса, уходило на запад к северной части Южной Америки. Магеллан отказался воспользоваться этим водным потоком по двум причинам: во-первых, там могли курсировать корабли Мануэла, во-вторых, пришлось бы огибать большую часть континента, что значительно удлиняло путь. Друзья адмирала понимали это.

Испанцы спорили с ними, предпочитали привычную дорогу к Земле Святого Креста.

Главный аргумент лежал в сундуке Магеллана, не принимал участия в дебатах. На старой пожелтевшей карте черные стрелки указывали маршрут. Они бежали от Африки вдоль экватора на запад, показывали Южное Пассатное течение, разделявшееся на северное – Гвианское и южное – Бразильское, выносившее воды к Рио де Солис (Ла-Плате). Адмирал искал Бразильское течение, круто спускался к югу, забирал на запад, но не мог поймать попутный ветер до материка.

С каждым днем эскадра уходила от экватора на юг, в сторону Бенгальского течения, поднимавшегося вдоль африканского побережья от мыса Доброй Надежды, сворачивающего на запад и сталкивающегося с Бразильским. Этот район, между 10 и 30 градусами южной широты, неизвестный шкипер населил на карте чудовищами, чем предостерег от возникающих в результате борьбы течений водоворотов. Подсчитывая пройденный путь, Фернандо мрачнел, запирался в каюте, разглядывал зубастые пасти хвостатых исполинов. Флотилию несло в опасную зону Атлантики.

По утрам вахтенные матросы снимали штаны, залезали в дубовые чаны, разминали залитые с вечера морской водой куски солонины. Мясо резали на куски, топтали ногами. Оно размягчалось, отдавало соль. Затем его варили в больших котлах в пресной воде с луком, чесноком, лавровыми листьями. Горькую, солоноватую похлебку разливали по мискам. Моряки крошили в нее ржаные и пшеничные сухари – получалось подобие супа. Еду запивали чистым виноградным вином, на десерт жевали сухие фрукты. На следующий день из фасоли, гороха, чечевицы делали кашу с мясом и оливковым маслом. На третий день готовили рыбу. Свежую рыбу редко удавалось поймать в нужном количестве, чаще использовали вяленую. По праздникам давали варенье и сахар. Для питья кипятили воду, чтобы зелень осела на стенках, погибли плававшие в бочках мелкие существа. Иногда сдували с поверхности налет, черпали ковшами, глотали вместе с живностью.

Через месяц, опасаясь из-за штилей застрять в Атлантике, адмирал приказал сократить рацион. К тому же неизвестно, смогут ли на берегу пополнить запасы. На кораблях поднялся ропот. Офицеры смело говорили об ошибке португальца, из-за которой потеряли две недели, угодили в мертвую полосу. Частые дожди, шквалы, переходившие в штормы, вызывали раздражение.

* * *

Теплым ноябрьским вечером «Тринидад» опустил паруса, лег в дрейф поджидать корабли. На палубу вышел адмирал в суконном плаще-дублете серого цвета, складками спадавшем до колен и стянутом узким черным поясом, в просторной суконной шапке-берете, шерстяных чулках, согревавших раненую ногу Магеллан поднялся на ют, занял место у правого борта, куда подходил «Сан-Антонио». Офицеры послушно встали на свои места. Ежедневные рапорты проходили быстро и без запинки. Адмирал уже не надевал парадный плащ с орденской перевязью, но строго требовал соблюдения заведенного правила.

Самый крупный корабль экспедиции медленно приближался к флагману. На капитанском мостике стоял Хуан де Картахена. Он одевался в богатую яркую одежду. Широкая куртка-дублет из узорчатой парчи синего, красного, желтого цветов живописно выделялась на темной палубе. Пышные рукава с продольными разрезами прикрывали белую рубашку – символ знати. На обнаженной мощной шее висела витая золотая цепь с крупным медальоном. Светлые волосы аккуратно подстрижены, слегка вьются из-под малинового берета с цветным пером и крупными жемчужинами. На руках перчатки. Офицеры красочной свитой обступили Картахену.

Магеллан нахмурился, его раздражали спокойная уверенность и высокомерие испанца.

– Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и добрую команду! – с улыбкой сказал инспектор, не утруждая себя кричать через сотню футов, разделявшую корабли.

– Желаю вам того же, – пробурчал адмирал, обиженный тихим нечетким приветствием.

– Вы опять изменили курс? – поинтересовался испанец. – Зачем?

– Что? – удивился Магеллан. – Как вы смеете спрашивать об этом?

– По праву капитана и верховного королевского контролера, – вежливо напомнил офицер.

– Спрашиваете меня, капитан-генерала? – громко выкрикнул Магеллан, наваливаясь на перила борта.

– Вас, – недовольно повторил Картахена. – Вы прекрасно знаете, что дон Карлос с Индийским советом назначили меня «равноправной персоной», велели наблюдать за ходом экспедиции.

– Вот и наблюдайте за моим фонарем и вымпелом как инспектор, а как капитан – извольте подчиняться! – приказал адмирал.

– Из-за вашего упрямства флотилия потеряла две недели, зашла далеко на юг, где нет ветров! – взволнованно выкрикнул Картахена. – Люди устали… Вместо того чтобы поддержать их, вы приказали сократить раздачу провизии. Вы нарушаете традицию капитанских советов, самостоятельно принимаете неправильные решения. Вы забываете свой долг по отношению к императору! Вы… – гневно обличал испанец, – вы унижаете меня, не желаете разговаривать со мной!

– Я приказываю вам замолчать! – резко ответил Магеллан. – Следуйте клятве, исполняйте свой долг!

– Вероятно, мы по-разному понимаем его.

– Да, он у нас разный, – согласился Фернандо. – Мой удел – повелевать, ваш – подчиняться! Я не обязан отчитываться простому капитану в своих поступках. Когда возникнет необходимость, приглашу вас для совета!

– Доброй ночи, сеньор! – зло усмехнулся Картахена.

– Благодарю вас, ка-пи-тан, – снисходительно отчеканил Магеллан.

– Почему ты не сказал ему, что часть продовольствия испорчена ливнями? – спросил Барбоса, когда судно прошло вдоль борта «Тринидада» и офицеры спустились в каюту.

– Он должен повиноваться! – упрямо заявил Фернандо.

– Единоначалие раздражает испанцев, ты подталкиваешь их к заговору.

– Я никому не позволю посягать на свои полномочия, – промолвил адмирал. – Даже тебе.

На следующий день корабли попали в штиль. Вытащили на солнце подмоченные грузы, сушили до вечера, поглядывали на горизонт: не появится ли подозрительное облачко? Пилоты производили с помощью астролябий расчеты, определяли координаты эскадры. Уже несколько дней флотилия шла не на юг, а на юго-юго-запад в направлении побережья Бразилии. Привычные звезды Северного полушария сменялись южными, загадочными и таинственными. Исчезла Полярная звезда, штурманы ночных вахт заглядывали в нактоузы на компасные стрелки.

Антоний с Пигафеттой наперегонки строчили в тетрадках впечатления о пересечении экватора, делали «великие» географические открытия. «Напрасно древние латиняне писали (в то время греческих авторов тоже называли „латинянами“, их произведения попадали ученым в латинских переводах), будто на экваторе нет дождей, – помечал францисканец, сидевший у бушприта напротив гальюна. – Здесь каждый день идут ливни, стоит отвратительная погода, хуже, чем в северных широтах. Порывы ветра сменяются штилем, бури – затишьем. Нам покровительствует святой Эльм, незримо живущий на мачтах и проявляющий себя пламенем. Птолемей говорил, будто человек за экватором превращается в негра. Это сказки. Никто из команды не почернел, только у людей задубели руки и лица, а все прочее осталось белым. Мы не видели морских чудовищ, но слышали по ночам их голоса».

От жары и сырости портились продукты. Раз в неделю продовольствие перебирали, отправляли в котел. С тухлым душком – в первую очередь. Из вентиляционных люков поднималась вонь. Люди не мылись более месяца, пропахли потом. В период дождей собирали воду в бочки, старую отдавали мыть волосы. Некоторые моряки раздевались догола, скоблились под ливнями, но легче от этого не становилось – тело чесалось. В дни затишья адмирал позволял купаться. Вахтенные матросы из «вороньих гнезд» следили за океаном, искали акул. Мокрые матросы скреблись, как чесоточные, ногтями снимали грязь. Появились нарывы и гнойники.

К вечеру задул легкий ветерок. Адмирал устроил проверку. Корабли проплывали мимо флагмана, приветствовали командира, обменивались новостями. «Сан-Антонио» подошел последним.

– Да хранит Господь сеньора капитана и кормчих! – услышал Магеллан голос боцмана.

На мостике каравеллы нагло улыбался Диего Эрнандес. Рядом находились только матросы у румпеля.

– Повторите! – приказал адмирал.

– Да хранит Господь сеньора капитана и кормчих! – заученно выпалил боцман.

Магеллан понял, что моряк не перепутал обращение, слышимое ежедневно от инспектора, и специально, по воле Картахены, именует его не адмиралом, а капитаном.

– Где сеньор Картахена? – сдерживая ярость, спросил Фернандо.

– Отдыхает в каюте, – смутился боцман.

– Позовите немедленно!

– Он велел не тревожить его, – заколебался Эрнандес.

– Капитан болен?

– Нет.

– Тогда отправляйтесь за ним! – выкрикнул раздраженный адмирал.

Боцман не осмелился спорить, спустился по лестнице, исчез за дверью. «Сан-Антонио» медленно обгонял флагман, испанец не выходил. Прошла минута, вторая, третья. Магеллан потерял терпение, начал похаживать взад и вперед по юту, сердито поглядывать на пустующий капитанский мостик. В светлой рубашке, без дуплета и плаща, лениво вышел Хуан де Картахена.

– Вы звали меня? – равнодушно спросил инспектор.

– Извольте не нарушать порядок! – закричал Магеллан, так как «Сан-Антонио» уходил вперед.

– Разве боцман не приветствовал вас? – наигранно подивился капитан. – Я прикажу высечь его плетью! Может, он что-нибудь напутал? – усмехнулся инспектор. Магеллан молчал, сурово глядел на Картахену— Чтобы впредь такое не произошло, завтра я пошлю юнгу, – пообещал испанец. – Он парень смышленый!

Инспектор повернулся спиной к адмиралу и ушел.

Фернандо взглянул на свою свиту. Пунсороль, Моралес, Эсплета опустили глаза, не желали вмешиваться в распри начальников. Барбоса, Мескита, Гомес смотрели на капитана. Альбо с Эспиносой готовились незаметно исчезнуть. Магеллан сделал спокойный вид, отпустил офицеров. Родственники подошли к командиру.

– Надо арестовать наглеца! – предложил Барбоса.

Фернандо молчал.

– Штурмовать «Сан-Антонио»? – задумался Альваро.

– Жахнем из пушек и – на абордаж! – воскликнул Дуарте.

– Они в ответ картечью по твоей горячей голове.

– Подговорим Элорьягу поднять мятеж.

– Отправишься к нему на лодочке? – поинтересовался Мескита.

– Мы навалимся с одного борта, Серран – с другого. Картахена не рискнет сопротивляться, – развивал идею Дуарте.

– Покалечим треть команды, перевешаем четверть мятежников, а кто поплывет к Молукке? – возражал Альваро.

– Заманим на «Тринидад» и схватим! – осенило Дуарте. – Устроим суд, он в запале наговорит гадостей. За грубость и неповиновение вздернем в назидание другим.

– Не спеши, – перебил Фернандо. – Надо хорошо подумать.

* * *

Шли дни. «Сан-Антонио» уклонялся от вечернего парада. Штурманы Картахены опускали паруса, дрейфовали рядом с флагманом. Прочие корабли проходили в коридор между «Сан-Антонио» и «Тринидадом», поочередно приветствовали капитанов. Магеллан принимал холодные чеканные рапорты, напыщенно дулся на мостике. Картахена махал руками приятелям, кричал скабрезные шутки, веселил команды.

Кесада с Мендосой надумали последовать примеру инспектора, но вспомнили римскую поговорку – «Что позволено Юпитеру, не дано быку!» – и не осмелились нарушить заведенный порядок. Пусть командиры ссорятся, выясняют, кто из них главный. Простым капитанам лучше подождать, тем более в ситуации, когда адмирал с инспектором не выказывают явного желания накинуться друг на друга. Племянник Фонсеки беззаботно шутил, демонстрировал друзьям полное пренебрежение к недовольству Магеллана и то, сколь малое значение придает возникшему конфликту.

Погода выступила против заговорщиков – опять заштормило. Корабли болтало, волны вздымались пенными гребнями. Вести тайные переговоры, обмениваться визитами было нельзя. После короткого парада «Тринидад» устремлялся вперед, увлекал за собой корабли, с трудом поспевавшие за ним. Ночью в темени штормов дозорные едва ловили вспышки сигнальных огней. Требовалось большое искусство вахтенных матросов и офицеров, чтобы не сбиться с курса, не затеряться в океане. Злые языки винили адмирала в стремлении помешать капитанам встречаться друг с другом.

Холодность в отношении с испанскими офицерами и неповиновение Картахены тяготили Магеллана. Чопорность и высокомерие сменились беседами, если можно так назвать крики с борта на борт стоящих на расстоянии сотни футов кораблей. И вдруг произошло невероятное событие: адмирал пригласил капитанов на совет!

В темную промозглую ночь матрос с «Тринидада» изнасиловал юнгу. Юноша не испугался угроз, пожаловался Барбосе. Дуарте сгоряча избил педераста, заковал в кандалы, бросил в каморку для преступников на дне трюма у пайолов, в сырости и вони, без окон и света, с мышами и крысами. Согласно королевскому вердикту, адмирал мог назначить наказание, но решил призвать на помощь офицеров. Мнения разделились. Одни советовали повесить матроса на рее, другие предлагали привязать за руки к мачте, выдрать плетью-семихвосткой с вплетенными свинчатками, затем помиловать. Были желающие засечь развратника насмерть. Магеллан позвал отца Антония.

В разговорах с матросами францисканец негодовал, откровенно выказывал свое отношение к нечестивому поступку, однако тесная жизнь в кубрике с простыми людьми, воспринимавшими мужеложство на кораблях как обычное явление, поколебали уверенность в отношении необходимости смертного приговора. А когда почувствовал, что от его мнения зависит жизнь человека, совсем растерялся.

– Во времена Авраама, – начал Антоний издалека, как подобает канонику, – Бог послал в город Содом двух ангелов, чтобы проведали о грехе жителей, погрязших в страшном разврате. Ангелы пришли под видом путников к племяннику Авраама, Лоту, мужу праведному, почтенному отцу семейства. По старинному обычаю Лот поклонился гостям, пригласил войти в дом. Те долго отказывались, говорили, будто предпочитают заночевать на улице, не причинять ему неудобства. Лот настойчиво уговаривал их, пока ангелы не согласились. Хозяин приказал рабыням испечь хлеба, заколоть тельца, приготовить праздничные угощения. После ужина хозяин постелил ангелам в комнате чистые мягкие постели, а сам ушел на крышу. Не успели гости уснуть, как услышали крики, стук за воротами. Жители Содома окружили дом, требовали выдать чужестранцев для противоестественных сношений. Богобоязненный Лот считал своим священным долгом по иудейскому закону гостеприимства защитить гостей от надругательства толпы. Он запер дверь, чтобы никто не проник внутрь жилища, вышел на улицу и молил сограждан не делать зла путешественникам. «У меня есть две дочери, не познавшие мужей, – говорил Лот. – Лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что угодно, только не причиняйте худого людям, пришедшим под кров моего дома!»

Толпа не желала слушать праведного мужа, пыталась растерзать его. Она бы убила Лота, если бы в последний момент ангелы не втащили хозяина в дом. Чернь била камнями в двери, рвалась внутрь. Ангелы терпели бесчинства жителей Содома, но затем поразили собравшихся слепотой. Проклиная Лота и его семью, содомиты в страхе разбежались по городу. Когда шум утих, ангелы преобразились, рассказали хозяину, зачем Бог послал их к нему. Они поведали, что за грехи мужеложства Содом обречен на гибель, поэтому ему нужно немедленно покинуть город с женой, дочерьми, женихами девушек. Лот испугался, тотчас послал за будущими родственниками. Маловеры высмеяли пророчество гостей, отказались оставить родной город, а на рассвете заколебался и Лот: ему было жалко терять большое хозяйство. Ангелы силой вытолкнули Лота за стены, велели идти в горы, не оглядываться назад. У местечка Сигор беженцы услышали позади себя оглушительный грохот. Бог обрушил с неба огненный ливень из серы и раскаленных камней на Содом с Гоморрой. Земля стонала вокруг, сотрясалась, расползалась на части, города превратились в дымящиеся развалины. Грешники погибли в пламени под обломками домов. Смерть летала над равниной.

Глупая жена Лота нарушила запрет, обернулась посмотреть на покинутый дом и сразу превратилась в соляной столб. Так Бог покарал жителей за мужеложство, а жену Лота за неверие, – закончил капеллан.

– Следовательно, достоин смерти! – решил адмирал под впечатлением назидательного примера Библии.

– В правление римских императоров это не считалось грехом, – заколебался священник. – Почти все кесари страдали пороком. Римляне знали, как начал возвышение Гай Юлий Цезарь с роли любовницы Никомеда, за что получил прозвища «царевой подстилки», «злачного места Никомеда», «вифинского блудилища». Цицерон упрекал императора в сенате, воины распевали песенки:

Галлов Цезарь покоряет,

Никомед же Цезаря:

Ныне Цезарь торжествует,

усмиривший Галлию, —

Никомед же торжествует,

покоривши Цезаря.

Тиберий на острове Капри выстроил замок с постельными комнатами, где мальчики-спинтрии совокуплялись по трое перед ним. Сам он пользовался услугами «рыбок», мальчиков нежного возраста. Однажды при жертвоприношении в храме Тиберий так воспылал страстью к несшему кадильницу служке, что после обряда растлил его, а заодно и его брата, флейтиста. Когда дети стали попрекать друг друга бесчестием, приказал перебить им голени. Нерон оскопил юношу Спора, отпраздновал с ним свадьбу, сделал своей «женой», ввел в дом, возил на носилках по Греции и Риму, беспрестанно целовал у всех на виду Гай Светоний описывает, как император привязывал голых мужчин к столбу, набрасывался на них в звериной шкуре, насиловал, затем отдавался вольноотпущеннику Дорифору.

– Значит, помиловать? – опешил Магеллан.

– Нужно примерно наказать, – посоветовал Антоний.

– Как?

– Не знаю, – признался священник.

Для рассмотрения преступления и вынесения приговора решили созвать общий совет с капитанами и капелланами.

* * *

В назначенный день польщенные адмиральским вниманием и уважением капитаны съехались на «Тринидад». На палубе расставили столы, принесли малиновые кресла, бумагу с чернилами для писцов. Магеллан церемонно раскланялся с офицерами, посадил Картахену рядом с собой по правую руку, показал если не равноправие, то особое почтение и расположение. Не удостоенные чести занять кресла за столом, Барбоса с Мескитой стояли позади капитанов.

Заседание началось торжественной молитвой.

– Отче наш, сущий на небесах! – громогласно воззвал де ла Рейна. – Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя на земле, как на небе.

Моряки благоговейно застыли вокруг парчовой златотканой скатерти и черного Евангелия с серебряным крестом на обложке. Низкие мужские голоса вторили доминиканцу.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам долги наши… Магеллан ласково посмотрел на Картахену. Тот зарделся счастливой улыбкой, словно девица на выданье.

– Не введи нас в искушение, но избави от лукавого…

Пристыженные Кесада с Мендосой опустили глаза на стол.

– Твое есть Царство, сила, слава во веки. Аминь, – закончил священник. Наступила тишина. Святой Дух снизошел на паруса «Тринидада», зажег закатным пурпуром кресты.

Главный альгвасил флота Гонсало Гомес де Эспиноса зачитал длинное обвинительное заключение, со ссылками на библейский Содом и правителей Древнего Рима. Выслушали потерпевшего.

Шестнадцатилетний юнга поведал, как во время ночной вахты его заманил в трюм матрос, якобы проверить течь из-под пайолов, избил, разорвал одежду, навалился на него. Комиссия удовлетворенно отметила следы телесных повреждений – синяки и ссадины.

Грязного, исхудавшего обвиняемого, с воспаленными глазами, слипшимися волосами, запекшейся кровью на лице, привели в кандалах. Он не отрицал показаний юнги, опасливо скалил желтые крошащиеся зубы – следы путешествия по Атлантике, хмурил узкий морщинистый лоб. При виде избитого педераста присутствующих охватило мерзкое чувство с примесью жалости и отвращения. Матрос хныкал, растирал слезы по безбородому лицу, гремел кандалами, каялся, вымаливал прощение. Матросы тесным кольцом обступили офицеров, угрюмо молчали. Они то осуждали насильника, то сочувствовали ему.

После допроса преступника адмирал попросил присутствующих высказать свое мнение. Начали с младшего чина. Де ла Рейна страстной проповедью-обличением задал тон обсуждению поступка содомита. Ярый противник итальянского вольнодумия требовал лютого наказания, видел в библейском тексте прямое указание на то, как карать за насильственное мужеложство.

– «Не прелюбодействуй!» – повелел Господь, – гремел де ла Рейна, сурово глядя на присмиревших матросов. – Иисус Христос считал тягчайшим грехом прелюбодейство с женщиной, а с мужчиной – вдвойне! «Если твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось, – напоминал священник, – ибо лучше, чтобы погиб один член, а не все тело было ввержено в гиену. Если правая рука соблазняет тебя, отсеки от себя…»

Напрасно Антоний старался смягчить приговор:

– «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; какою мерою мерите, такою вам будут мерить. Что ты смотришь на сучок в глазу у брата твоего, а бревна в своем не чувствуешь?»

Последние слова де ла Рейна принял на свой счет и так рассвирепел, что команда невольно попятилась к бортам. Развратник упал на колени, забился в истерике, юнга исчез. Вид поверженного осужденного, как истекающего кровью зверя, вызвал ненависть и ожесточение. Безучастные матросы воспламенились неистовством, жаждали смерти.

– Повесить! Запороть до смерти! – наперебой кричали они.

– Распять! – тряся бородой, требовал Кесада. – Пригвоздить к палубе ножами, бросить подыхать!

– Протягивать на канатах под килем по шкуродеру[17] с борта на борт, пока не задохнется! – призывал Мендоса.

По знаку адмирала с осужденного сорвали кандалы, завязали за спину руки, поволокли за ноги к грот-мачте. По вантам уже лезли с веревкой добровольные палачи. Канат пропустили через основу марса, кинули вниз. Насильнику накинули петлю на ноги, вырезали член и сунули в рот. Истекающее кровью тело под рев толпы потянули вверх. Оно выскользнуло из петли, рухнуло вниз. Потрясенная толпа застыла. Люди увидели в этом божественное знамение, обернулись к единственному заступнику отцу Антонию.

– Стойте! – закричал францисканец и побежал к матросу.

Бездыханное изуродованное тело лежало неподвижно.

– Киньте труп за борт! – сухо приказал адмирал.

Убитого вырвали у священника, швырнули в воду. В наступившей тишине послышался всплеск, будто выбросили протухшую солонину.

– Вы… Вы! – срывающимся голосом закричал Антоний, – Вы отняли у него дарованное Господом последнее право покаяться! Теперь его грех лег на нас. Настанет время, и мы пожалеем об этом! А вы, – монах гневно наступал на де ла Рейну, – изувер! Вас надо сжечь, как Савонаролу! – завизжал Антоний.

Доминиканец с кулаками устремился на него. Дуарте успел встать между священниками, спасти от побоев тщедушного каноника. Де ла Рейна молотил Барбосу в грудь, хотел расквасить лицо, но кормчий быстро справился с рослым фанатиком.

– Уведите священника в каюту, пусть успокоится! – велел Магеллан.

Де ла Рейну скрутили за руки, уволокли в трюм поминать любимого флорентийского учителя. Антоний воздел руки к черным крестам на кровавых парусах, сотворил молитву. Солнце садилось в океан. Пристыженные матросы опустились на колени.

Капитаны вернулись к столу, заняли свои места. Магеллан молча разглядывал испанцев. Картахена не выдержал:

– Давайте обсудим дальнейший путь экспедиции! – вежливо предложил командующему— Мы потеряли много времени на блуждания и поиски ветров…

– Это не ваше дело! – холодно чеканя слова, произнес адмирал.

– Что? – опешил инспектор. – Вы сказали это мне?

– Не ваше дело! – повышая голос и глядя ему в глаза, повторил Магеллан. – Пока я жив, вы будете плыть за флагманом, выполнять мои приказания.

– Как вы смеете так разговаривать со мной? – возмутился испанец.

– Замолчите, капитан! А не то я посажу вас под арест!

– Меня? Под арест? – изумился племянник Фонсеки. – Вы сошли с ума! Я не позволю в таком тоне разговаривать со мною… Я отказываюсь повиноваться! – запальчиво вырвалось у инспектора. – Вы грубый, невежественный мужлан!

– Тогда вы мой пленник! – заявил адмирал и схватил красавца за грудь.

Картахена не успел опомниться, как повалился вместе со стулом на спину сильно ударился затылком о палубу но тотчас вскочил на ноги и почувствовал резкий удар в живот. Барбоса с Мендосой повисли у него на руках. Только сейчас инспектор понял, что история с педерастом послужила поводом заманить его со своими сторонниками на «Тринидад». Он вспомнил, как грубо утащили в трюм де ла Рейну.

– Именем императора… – закричал Картахена, но сильный удар ладонью по лицу, заставил захлебнуться. Расшитая жемчугом шапка сползла на глаза, по губам потекла кровь. – Кесада, Мендоса! – звал капитан «Сан-Антонио», – именем императора приказываю вам арестовать бунтовщика!

Пораженные испанцы неподвижно сидели за столом, они чувствовали за спиной матросов, готовых навалиться на них. Кесада медленно начал подниматься, потянулся к мечу. Серран с размаха ударил кулаком по столу. Как послушная собака, капитан безвольно плюхнулся на место, ожидая, что португальцы накинутся на него.

– Что вы медлите? – из-под шапки вопил Картахена. – Кесада, Мендоса!

– Заткнись, каналья! – заорал Магеллан и с удовольствием пнул аристократа в пах.

Испанец мешком повис на руках врагов, шапка свалилась на пол, чистые ухоженные золотистые волосы рассыпались по изуродованному лицу, нос распух и кровоточил. Окинув взбешенным взглядом офицеров, Хуан понял, что проиграл. Наследственный дух рыцарей заставил его подняться на ноги, гордо вскинуть голову перед адмиралом, по-мужицки избившим его, и спокойно сказать:

– Вы победили, сеньор.

Альгвасил снял с него меч, передал арестованного стражникам. Они увели пленника в трюм. Картахена не сопротивлялся.

Магеллан подошел к столу, сел в кресло. Дуарте поднял стул, занял место контролера.

– Назначаю капитаном «Сан-Антонио» главного счетовода эскадры, нотариуса Антонио де Коку, – глухо промолвил адмирал.

Все обернулись к Барбосе, невозмутимо разглядывавшему узоры на скатерти.

– Прочие должности сохраняются без изменений, – продолжил командующий. – Мне известно, что двое из присутствующих участвовали в заговоре. За измену их полагалось отправить на рею, но я не сделаю этого.

– Простите, сеньор капитан-генерал, мы были введены в заблуждение, – попытался оправдаться Кесада.

Я не требую объяснений, – прервал Магеллан, – надеюсь, впредь вы не позволите водить себя за нос.

– Безусловно, – согласился Кесада.

– Разрешите задать вопрос? – вежливо поинтересовался Мендоса.

– Контролер не умрет, – догадался Фернандо. – Я прикажу заковать его в кандалы.

– Хуан де Картахена рыцарь знатного рода, – мягко напомнил главный казначей. – Он человек чести и слова…

– Что вы предлагаете?

– Поручите бывшего инспектора моим заботам. Обязуюсь содержать его под стражей и вернуть на флагман по вашему требованию.

– Он опасный преступник! – запротестовал Барбоса. – Где гарантия, что вновь не устроит заговор?

– Мой герб тому порука.

– Это очень рискованно, – настаивал Дуарте.

– Я согласен, – ответил адмирал, – помните о слове.

Шурин осуждающе посмотрел на Магеллана, но спорить не осмелился. Совет закончился. Капитаны разъехались по кораблям. Они поняли, что адмирал доверяет им, не желает распрей. Картахена пообещал не бунтовать, поселился у Мендосы на «Виктории». Де ла Рейна с почетом вернулся на «Сан-Антонио».

«Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и всю добрую команду!» – слышались по вечерам четкие вежливые приветствия.

Глава XXVII

Бразильский берег

Неприятности на этом не кончились. Беспрестанные дожди, штормы, водяные смерчи преследовали экспедицию, сырость губительно действовала на провиант. Солонина тухла, сухари расползались кашей по мешкам, в них развелись черви. Хлеб прокаливали на печи, муку просеивали, сушили, но это не спасало от поганых тварей. Дневной рацион сократили до предела: полтора фунта сухарей, два литра воды на человека. Рыбная ловля шла из рук вон плохо. Акулы спасались от волн, покидали корабли. Поднялся ропот, вспомнили ужасный гороскоп Фалейры, предсказавший ему гибель, а значит, и прочим членам команды. Простое открытие, ранее не приходившее в голову, повергло в ужас и уныние даже опытных офицеров. Силы покидали людей. Матросы на вахтах от усталости валились на палубу. Канониры, стражники, конопатчики, солдаты пехоты работали с парусами, с горечью читали на гроте под крестом святого Якова: «Это – образ нашей благоприятной судьбы».

«Благоприятная судьба» дважды чуть не перевернула корабли. Ураганы клонили каравеллы реями к воде. Требовалось огромное мужество, чтобы не перерубить мачты, не отдаться воле волн. Но тогда впереди ожидала голодная смерть, если Господь не сжалиться, не выбросит к побережью. Вперед, только вперед – это понимали все, от юнги до капитана. Земля Святого Креста грезилась за горизонтом Землей Обетованной, землей Спасителя.

29 ноября с «Тринидада» послышалась беспорядочная пушечная пальба, означавшая близость земли, наличие мелей и подводных скал. Люди ошалели от радости. Падали на колени, рыдали, молились, обнимались, славили Христа, поздравляли адмирала, смеялись над лжепророком Фалейрой. Они выжили и пришли на континент, далее дорога казалась легким путешествием.

В конце ноября экспедиция коснулась земли южнее мыса Святого Августина – восточной оконечности Южной Америки. Не высаживаясь на берег, испанцы последовали вдоль материка на юго-юго-запад по Бразильскому течению – ветви Южно-Пассатного, опускающегося до сорокового градуса. Теплое Бразильское течение, с температурой воды +18–26 градусов и скоростью до 2 км в час, умеренные попутные ветры, прижимавшие корабли к побережью, – стали символами «благоприятной судьбы». Минуя торчащие из воды рифы и скалы, эскадра уходила к Рио де Солис. На берегу возвышались горы с остроконечными вершинами, местность выглядела пустынной. Флотилия искала населенные бухты, где бы могла пополнить запасы продовольствия, завязать выгодную торговлю.

В День святой Люсии, 13 декабря, когда солнце стояло в зените, корабли вошли в просторную бухту с длинными прямоугольными хижинами в зелени тропического леса у кромки воды. Широкий залив имел несколько удобных гаваней для ремонта судов. Местность была известна португальцам. Она получила название Рио-де-Жанейро – река Святого Януария, так как первооткрыватели думали, будто за кучей островов скрывается река. Верные традиции давать названия географическим открытиям по именам святых, в чьи дни они совершены, испанцы нарекли залив бухтой Святой Люсии (бухта Гуанабара). «Открытие» явилось весьма сомнительным, ибо земля принадлежала королю Мануэлу, сюда уже заходили корабли, в том числе Жуана Карвальо, прожившего в Бразилии четыре года и показавшего Магеллану путь в сказочный уголок. Медленно, осторожно эскадра подплыла к переполненному туземцами берегу. Одиннадцатинедельный переход через Атлантику завершился.

* * *

Из деревни навстречу флотилии вышли две пироги. Туземцы неторопливо работали короткими широкими веслами, недоверчиво приближались к кораблям. Они отошли сотню метров от берега, сложили весла на коленях, взяли в руки черные луки, пучки бамбуковых стрел. Голые аборигены, прикрытые гирляндами птичьих перьев, в цветастых шапочках, с костяными палочками в носу и круглыми продолговатыми камешками в отверстиях нижних губ, напоминали нахохлившихся кур. Они имели пучки цветов на предплечьях, ленточки коры на икрах ног, узоры на теле из растительных красок. Было бы весело разглядывать необычные украшения индейцев, если бы не их полутораметровые стрелы с костяными наконечниками, направленные на испанцев.

По знаку адмирала легкий «Сант-Яго» обогнал эскадру, занялся промером глубин. Пернатое воинство с интересом наблюдало за непонятными действиями пришельцев. По берегу бегали индейцы, то ли готовились отправиться на подмогу разведчикам, то ли спешно уносили пожитки, чтобы исчезнуть в густом лесу. Когда Серран придвинулся к лодкам, воины заволновались, недружно выстрелили в каравеллу. В ответ раздался грохот корабельных орудий, пыжи от холостых зарядов с шипом погрузились в воду позади каноэ. Разведчики утками попрыгали в волны. Теряя обрывки цветов и перьев, они наперегонки вплавь поспешили к селению. Вслед бежавшим врагам с флагмана бабахнул залп. Побережье мгновенно опустело, поле боя осталось за доблестными кастильцами. Одиноко покачивались пустые лодки, рядом плавали забытые весла.

Магеллан велел подобрать трофеи, положить внутрь подарки, отвезти на берег. Дуарте с солдатами доставил в деревню красные шапки, разноцветные стеклянные бусы, облупившиеся от сырости осколки битых зеркал, дюжину дешевых ножей, куски камбайской ткани. Как ни велико было желание испанцев обследовать сушу, они не осмелились на это. Их мирное любопытство хозяева могли истолковать враждебно.

К вечеру погода испортилась. Темно-лиловые облака затянули небо, почернели. С моря прилетел ветер, поднял шум на берегу, запутался в пальмах и лианах. Запорхали в тучах молнии, грянул гром. Теплый обильный ливень обрушился на корабли. Крупные капли барабанили по палубе. Вода стекала веселыми потоками за борт. Ровная поверхность залива сделалась колючей, посинела под цвет неба. Желтый песок превратился в оранжевый, расползался, оседал под ударами дождя. Голые туземцы бегали у домов, подбрасывали над головами зеленые листья с яркими цветами, радовались ливню, благодарили богов за ниспосланную долгожданную влагу. Подарки утащили в дома, каноэ перевернули вверх дном, положили под пальмы.

Дождь продолжался до позднего вечера, ослабевал и ожесточался, пока не затих в кромешной темноте южной ночи. В воздухе разлился запах леса, послышались голоса птиц и зверей, будто густая чаща вплотную подступила к эскадре. В деревне зажгли костер. Темные тени плясали вокруг огня, глухо стучали долбленые барабаны, однообразно свистели раковины и дудки, раздавалось пение. Вахтенные выпустили из трюмов собак, задремали на палубах.

С первыми лучами солнца небо и море позади кораблей окрасились розовым цветом. От берега отчалил десяток каноэ по пятнадцать-двадцать метров длиною, с двумя рядами гребцов. Под причитания старейшин индейцы дружно размахивали лопатообразными веслами, смело приблизились к кораблям. Вместо стрел на палубы посыпались цветы и фрукты, вожди знаками пригласили испанцев в деревню. Завязалась оживленная торговля: большие и маленькие лодки курсировали от селения до каравелл, перевозили корзины со свежей рыбой, связанных за ноги кур, свиней, бананы, сахарный тростник, ананасы, пальмовое вино в бамбуковых сосудах, кокосовые орехи, множество других продуктов. Дороже всего туземцы ценили железо: за один рыболовный крючок давали пять кур; за старую костяную гребенку – пару гусей; за зеркало или пару ножниц – четыре корзины рыбы; за детскую погремушку – корзину пататов. На карточного короля из игральной колоды Пигафетта выменял шесть кур, о чем подробно записал в дневнике. Вслед за мужчинами появились женщины, одетые подобно воинам, но скромнее, без камней в губах и носу обнаженные до бесстыдства, ибо ничем не прикрывали срамные части, а волосы выщипывали. Прекрасная половина дразнила моряков евиными прелестями, отказывалась подняться на корабли, бойко торговала продуктами.

К полудню на флагман прибыл касик, правитель племени. Его лодка была искусно инкрустирована цветными камешками, костью, раковинами, на корме возвышался навес из пальмовых листьев, увитый связками белых и розовых перышек. Охрану несли четверо слуг с двухметровыми копьями, сделанными из связок прутьев бамбука, с костяными наконечниками и разноцветными кожаными шнурками. Тело вождя сплошь покрывал причудливый орнамент. Обнаженный тучный сорокалетний мужчина, стриженный наголо, с выщипанными на руках и ногах волосами, с трудом поднялся по веревочной лестнице на «Тринидад». Гремя оружием о борт корабля, свита последовала за ним. Магеллан вышел навстречу.

Касик отступил на шаг, приложил руки к сердцу, воздел к чистому небу, опустил к воде, издал при этом звуки, напоминавшие грозу. Фернандо согласно кивнул головой, дал понять, будто это они вызвали вчерашний ливень. Пока вождю преподносили подарки – красный колпак, стеклянные бусы, дешевые ножи и прочий хлам, – срочно послали за Карвальо для ведения переговоров.

Кормчий объяснил касику мирные намерения экспедиции, получил позволение на свободную торговлю на территории племени. Божественное происхождение испанцев, способных вызывать гром среди бела дня и ливень по своему желанию, способствовало успешному взаимопониманию. Чтобы окончательно развеять сомнения вождя в могуществе адмирала, он приказал проводить аборигенов в трюм, показать несметные богатства флотилии. Пораженный касик покинул корабль, почтительно прикладывая руки ко лбу и к сердцу.

На следующий день на берегу началось строительство большого длинного дома для белых пришельцев, где они намеревались жить, хранить товары для обмена. Вождь велел свозить туда продукты для экспедиции. Расчеты производились на месте по обоюдному соглашению и к общей радости сторон, считавших, будто надувают друг друга. Здесь же началась работорговля.

Туземцы тщательно стерегли замужних женщин, сопровождали их с луками и копьями, не позволяли испанцам приближаться к семьям, однако охотно продавали в рабство дочерей за топор или нож. Во флотилии возникло повальное бегство моряков с кораблей на берег, где они легко добывали жен, не желали нести вахтенную службу. Пример подали офицеры, уплывшие следом за Барбосой в первый вечер.

Магеллан опасался развала дисциплины, запретил торговлю людьми в подвластной Португалии стране. Это усугубило положение. Потеряв возможность приобретать женщин, моряки начали насильничать, а когда возникали скандалы, заглаживали вину подарками. Впрочем, податливых женщин хватало, отношения с индейцами не портились.

На третий день объявился помятый, грязный, но радостный Барбоса. В груженом продовольствием каноэ туземцы доставили его на «Тринидад». На корме под пальмовым навесом сидели со штурманом две молоденькие рабыни.

– Посмотрите, кого я вам купил! – весело закричал Дуарте, прервавшим работу и наблюдавшим за торговцами с борта каравеллы, Пигафетте и Карвальо.

– Вези красоток назад, – насмешливо ответил летописец, – адмирал запретил приобретать наложниц.

– Как? – изумился Барбоса. – Я отдал за них запасной клинок от меча.

– Напрасно.

– Мы спрячем их.

– Солдаты уже пытались.

– Ну и? – заволновался штурман.

– Одни неприятности, – посочувствовал Пигафетта. – Сеньор Магеллан ходит злой, как черт, тебя ищет.

– Зачем?

– «Куда, – говорит, – главный советник пропал? Без него, как без рук. Офицеры разбежались, матросы пьянствуют…» Назначил Мескиту вместо де Косы на «Сан-Антонио».

– Альваро стал капитаном? – не поверил Барбоса.

– Ты же с девками развлекался! Скажи им спасибо – уберегли от забот. Мескита второй день рыщет по берегу, выгоняет команду из-под кустов, – засмеялся Антонио.

– Пигафетта, – послышался голос адмирала, – с кем ты разговариваешь?

– Голозадые привезли Барбосу, он им жен перепортил, наградил болезнью святого Иова.

– Врешь! – обиделся Дуарте. – Нет у меня сифилиса!

– Так скоро будет, – пообещал Антонио.

– Шурин пожаловал… – подошел к борту Магеллан.

– Посмотри, Фернандо, каких я тебе служанок приобрел, – уныло заявил Дуарте.

Адмирал недовольно нахмурился.

– Сеньор, капитан-генерал… – поправился Барбоса.

– Поднимайся наверх! – перебил Магеллан.

– С ними?

– Один.

– Я отдал за них золотую монету.

– Ну и дурак! Девчонок в каждой лодке меняют на пару железяк, – воскликнул Фернандо.

– Врет он, – Карвальо кивнул на Барбосу— Индейцы денег не берут.

– Много ты знаешь! – надулся Дуарте.

– Где твой меч, где шапка с шитьем? – спросил Фернандо, когда штурман поднялся на палубу.

– Потерял.

– За них отдал?

– Не помню.

– А если бы тебя убили?

– Они мирные, доверчивые…

– Это ты – доверчивый! Растащили бы по кусочкам и съели, а нам даже косточки не показали.

– Напрасно так думаешь… – оправдывался Барбоса.

– Карвальо, позови Эспиносу! – приказал адмирал.

– Хочешь ему девчонок предложить? – насторожился шурин.

– Тебя, – усмехнулся Фернандо.

– Меня? – удивился Дуарте. – Ты арестовываешь меня? За что?

– За нарушение дисциплины.

– Лучше я посижу на берегу, пока вы загрузите корабли, а потом отосплюсь в трюме, – возразил шурин, намереваясь вернуться в каноэ.

– Взять его! – скомандовал Магеллан матросам, и кормчего вмиг повалили на палубу— Наденьте кандалы, посадите на неделю в карцер!

Барбоса шумно возмущался, отчаянно сопротивлялся. На помощь матросам подоспел альгвасил со стражниками, шурина связали, уволокли в трюм. Карвальо велел индейцам увезти женщин на берег. Девушки до вечера ждали мужа на песке. Дуарте вспоминал о них на сырых шершавых досках тюрьмы, разгонял цепями мышей, ругался и проклинал родственника.

* * *

«Индейцы едят мясо своих врагов, – старательно записывал Пигафетта слова Карвальо, – не потому, что оно вкусное, а такой установился обычай. Он возник благодаря старой женщине, у которой враги убили единственного сына. По прошествии нескольких дней друзья поймали убийцу юноши, привели в то место, где она находилась. Мать увидела пленника, вспомнила о сыне, накинулась на него, как разъяренная сука, укусила за плечо. Вскоре индейцу удалось бежать к соплеменникам, где он рассказал, будто его пытались съесть, показал знаки укуса. После этого, как только они брали в плен врагов, то съедали его, и также поступали с ними соперники. Вот каким образом возник обычай. Индейцы не съедают труп целиком, а разрезают по кусочкам, уносят домой, коптят его. Затем еженедельно отрезают часть и съедают вместе с пищей, чтобы помнить о врагах.

… Тут водится свинья с пупком на спине и крупные птицы без языка, с клювом наподобие ложек».

На берегу шла бойкая торговля. Туземцы приносили клетки с разноцветными попугаями и дохлых птиц, полагая, будто пришельцы дорого ценят перья; приводили на кожаных шнурках красивых маленьких желтых обезьян, похожих на львов с пышной гривой и голым телом; предлагали диковинные яства: сушеных гадов, древесных лягушек, незнакомые корешки и травы.

Женщины выпекали из корней кассавы круглый белый хлеб. Они снимали с дерева кору, соскабливали мякоть у ствола, перетирали ее, заквашивали, поджаривали на очагах. «Хлеб» был невкусным, однако с успехом заменял подгнившие сухари.

Отец Антоний посещал длинные просторные дома, в которых проживало до сотни воинов с женщинами и детьми. Общие дома – «бойи» – отапливались кострами, разводимыми на земляном полу между камней. Индейцы спали в хлопчатобумажных сетках – гамаках, называемых «амаке», закрепленных над очагами между толстыми брусьями свайных опор. С особым интересом францисканец рассматривал стариков, по словам Карвальо, живущих в Бразилии до 140 лет. Туземцы быстро привыкли к маленькому босому человечку в старой рясе, подпоясанной обрывком веревки. Он воздвиг на мысу рядом с селением деревянный крест, кропил жителей водой, раздавал на шелковых шнурках красивые медные украшения в форме скрещенных палочек.

С проводниками под охраной солдат священник обошел соседние деревни, проповедовал слово Божье понятливым хозяевам. Он хотел установить второй крест на возвышающейся над бухтой причудливой горе, но адмирал боялся, что португальцы истолкуют это как посягательство на их территорию, как падран, закрепляющий права пользования.

Пройдут века. На вершине горы возденет руки к океану шестидесятиметровая статуя Христа французского скульптора П. Ландовски. Она станет символом Бразилии, как образ Свободы над Нью-Йорком.

* * *

Рождественские праздники решили провести на берегу. Для торжественной мессы подыскали удобную поляну среди леса у подножия гранитной скалы, расчистили ее, сложили в центре из бревен помост, прикрыли ветками. С «Тринидада» принесли алтарь с литыми серебряными подсвечниками, застелили аналой золотистым парчовым покрывалом. Касика предупредили о мистерии, пригласили принять участие.

В знаменательный день офицеры в парадном одеянии сошли в шлюпки. На берегу в чистых рубашках их ожидала основная часть команды. Несмотря на нестерпимую жару, мучившую испанцев сильнее, чем при переходе через экватор, Гомес с Эспиносой стояли у королевского знамени в тяжелом боевом вооружении. Начищенные до блеска стальные доспехи божественно блистали на солнце, изумляли собравшихся у воды туземцев. Лодки выровнялись в линию, неторопливо поплыли к земле. Когда днища коснулись песка, с кораблей раздался орудийный залп, матросы неистово закричали: «Кастилия! Кастилия!» Индейцы бросились врассыпную.

На суше испанцы построились в колонну. Шествие возглавили Гомес с Эспиносой, олицетворявшие святых архангелов-воителей, Михаила с Гавриилом, за ними – Мендоса, в сопровождении Картахены и Кесады, нес белоснежный штандарт. После дюжины почетных стражников, впереди офицерской свиты, припадая на больную ногу, ковылял адмирал, в алом берете и темно-вишневом плаще-дублете. За командирами шли батальоном команды судов в ярких разноцветных одеждах, соперничавших с окраской попугаев. Туземцы убедились в мирных намерениях гостей, вылезли из кустов, присоединились к маршу.

У поляны, украшенной гирляндами цветов, лентами, зелеными ветками, «пришельцев с небес» поджидал царек, по случаю христианского праздника замотанный капелланами в светлую тряпку. Рядом топталось голое войско. Магеллан величественно обнял касика, пригласил взойти на помост под кумачовый балдахин, где стояло кресло из капитанской каюты. Вождь упорно отказывался. Произошло замешательство. Индейцы обступили касика, окружили бамбуковыми копьями. Магеллан оставил его в покое, поднялся на возвышение, размашисто перекрестился, уселся на трон. Служба началась.

Туземцы теснили испанцев со всех сторон, лезли к алтарю, старались разглядеть на боковых дверцах распятого Иисуса, Деву Марию, Иоанна Крестителя. Когда Санчес де ла Рейна бычьим голосом, окрепшим на свежем мясе и фруктах, призывал паству встать на колени, индейцы опускались на траву, водили руками по телу, повторяли крестное знамение. Дикарям казалось, будто пришлые боги просят у своего покровителя дождя и богатого урожая, что их верховный владыка сильнее разбежавшихся в страхе лесных духов, коих уговаривали сжалиться, привести тучи. Магеллан глядел на коленопреклоненных туземцев, млел от восторга, наивно полагал, будто Благодать снизошла на детей природы, они стихийно уверовали в Спасителя[18].

Вечер опустился на бухту Святой Люсии. Мокрый от пота Санчес де ла Рейна закончил мессу. Все облегченно вздохнули. Но на этом празднество не прекратилось. Адмирал поднялся с помоста и долго, с трудом подбирая слова, теряя мысль и повторяясь, наставлял собравшихся, в том числе и туземцев, на правильный путь в новом, 1520 году. Карвальо переводил благие мысли командующего аборигенам. Индейцы утратили интерес к мессе, стали расходиться. Матросы раздраженно и нетерпеливо переминались с ноги на ногу, ждали обильного ужина со знатной выпивкой. Фернандо поучал, пересказывал проповеди Антония, и не было рядом никого, кто бы мог одернуть его, прекратить надоевшую болтовню.

Де ла Рейна воспользовался паузой и к всеобщему облегчению вторично грянул «Отче наш», осенил паству крестом, сошел с амвона. Это послужило сигналом морякам. Они шумно заговорили, послышались шутки и смех. Магеллан обиделся. Офицеры первыми покинули поляну, за ними последовали команды судов. Испанцы возвращались нестройной колонной за поникшими архангелами, небрежно на плечах тащившими штандарт. Адмирал задержался с касиком, приглашал поужинать на «Тринидаде». Властитель отказался. Осторожный попался дикарь, благоразумный.

Толпы новообращенных селян танцевали вокруг креста, по-своему подражали белым существам. В сопровождении набожных моряков, с песнопениями и молитвами, капелланы понесли в гавань раскрытый алтарь. Там их встретили отдохнувшие товарищи, подхватили ношу, устроили крестный ход, потаскали носилки взад-вперед от мыса до мыса, распугали свирепым видом и громкими голосами туземцев, погрузили в лодку, укатили на корабли.

После праздничного ужина, когда ночная мгла скрыла от глаз берег и прохлада разлилась над водой, а воздух застыл, стал вязким и терпким, на каравеллах зажглись желто-коричневые восковые свечи, запахло ладаном. В это время на судах в многочисленных корабельных семьях особенно задушевно звучали слова о трагическом и счастливом женском предназначении родить младенца, коему уготовано быть принесенным в жертву в искупление общих грехов. Знать об этом и не суметь спасти сына – не в этом ли горе матери? Какое дело Марии до человечества, если сына через тридцать три года подвергнут самой унизительной и жестокой казни рабов? Не потому ли так печально смотрит она с походного алтаря?

Офицеры плакали с матросами, ползали на четвереньках по палубе, обнимались, целовались, давали обеты и клятвы. Отец Антоний заламывал руки над головой, рассказывал о чудесных знамениях, предвосхитивших рождение Христа; о навестивших Спасителя волхвах, принесших щедрые дары; о бегстве семьи в Египет от ужасного Ирода, приказавшего убить в Иудее младенцев мужеского пола, чтобы не потерять власть в борьбе с новоявленным святым; о первых годах жизни Иисуса, диспутах с фарисеями и книжниками; о непоколебимой вере в правоту предначертанного пути, о муках и лишениях во имя цели.

Растроганный Магеллан освободил Барбосу, обнял шурина в знак прощения. Христос завещал простую, но великую истину – «Возлюби ближнего, как самого себя», – велел прощать грехи врагам, не говоря уж о родственниках.

На «Сан-Антонио» Санчес де ла Рейна пугал моряков геенной огненной за распутства на берегу и неподчинение начальству, напоминал о том, будто Бог установил должности на земле и на небе; добрыми словами отзывался о Картахене и де Косе. Мескита настороженно следил, как бы доминиканца не занесло в сторону подстрекательства к бунту. Хитрый священник умело избегал острых углов, тонко будоражил паству.

Несмотря на обилие выпитого вина, ночью никто не сбежал на берег, не пустил женщин на каравеллы. Шла всенощная, продолжалось внутреннее очищение команд, люди готовились плыть в неизвестность к Южному морю, где Господь зачтет им в напастях искреннее покаяние.

* * *

Каравеллы светились мерцающими огоньками, над гаванью разливалось торжественное пение, прерываемое таинственными, непонятными монологами. Индейцы подходили к воде, гладили уснувшее море, смотрели на чернеющие материнские тела кораблей, по ночам грудью кормивших детенышей, привязанных за канаты вдоль бортов, – маленькие верткие лодки с двумя рядами тоненьких ручонок. Слабые руки вырастут в крепкие мачты, обрастут перьями, превратятся в крылья, будут носить по свету белых богов, предвестников дождя и хорошей погоды, взбалмошных и своенравных, но богатых и щедрых. Пришельцы живут внутри матерей семьями, как люди племени, но без женщин и детей, потому что нельзя с ними далеко отходить от берега, и поэтому белые часто ругаются между собой. В матерях накоплены огромные богатства, привезенные из неведомых земель, куда улетают птицы и убегают звери. Сокровища нельзя завоевать у них силой или выманить хитростью. Их стерегут сильные железные воины, не знающие усталости, с мохнатыми хвостатыми дьяволами, раздирающими клыками на куски свежее мясо. Корабли могут рождать детенышей хоть каждый день, но не хотят оставлять среди чужих народов, возят с собой, прикармливают. Чем дольше живет корабль, тем крупнее он в размерах, тем больше у него ртов с огненными языками. На нем хозяйничает самый крупный громкий вождь, враг женщин и колдунов, с желтым крестом на белой цепи. Сегодня он заставлял всех опускаться перед собой на колени, склоняться лицом к траве, просить пощады.

Гасли огоньки, вспыхивали новые звездочки, длилась всенощная. Любопытные туземцы разбрелись по домам. Капелланы на кораблях сменяли друг друга, усталые матросы засыпали на палубах, вскакивали, торопливо крестились, подпевали, вызывали религиозный экстаз у соседей. На рассвете эскадра затихла. В сыром прохладном воздухе набухли паруса, выпала роса, предвещавшая утомительный душный день.

* * *

Когда в тринадцатый раз после грозы солнце родилось в море, проплыло по небосклону на огненной рыбе и скрылось за холмами в землях краснокожих людей с длинными ушами и волосами обезьян, белые пришельцы засобирались в обратный путь. Касик напрасно уговаривал хромого вождя задержаться на двадцать лун, чтобы земля хорошо рожала и куры несли яйца. Белый вождь торопился вперед, туда, откуда волны приносили в бухту стволы деревьев, вырванные с корнями десятирукими великанами. Корабли хотели сразиться с ними, поразить громом, отобрать добытые со дна океана несметные богатства.

Для далекого похода бородатым воинам требовалось много мяса анты (ламы), гусей, рыбы, которую они пересыпали белым песком и сушили на солнце. Еще они велели нарубить крепкого дерева, чтобы кормить гигантские лодки, чинить прогнившие места. Белые выменяли несметное количество фруктов и овощей, сложили высокими горами на крышах водяных домов, связали тряпками, прикрыли от ветра и непогоды банановыми листьями. Особенно им понравились ананасы и пататы. Они перелили пальмовое вино в деревянные пузыри, заткнули пробками. Гости зря сделали это, все равно оно быстро портится.

Накануне отправления пришельцы вернули рабынь и не взяли за них ни пера, одарили туземцев щедрыми подарками, которые касик отобрал себе и роздал женам. Они вновь собрались на священной поляне вокруг колдуна с крестом и долго грустно пели. Гости готовились к битве, собирались умереть, клялись, целовали желтого идола. Хромой и его длинный тощий слуга призывали ежедневно молиться Богу, бояться Его врагов – Дьявола с чертями. Они показали людям Бога. Он из племени гуаранчей, голый и волосатый, носит на поясе кору пальмы, живет на толстых досках.

Глава XXVIII

Дорога на юг к таинственному проливу

В День святого Иоанна, 27 декабря, эскадра расправила паруса, выбрала со дна якоря и в сопровождении десятков юрких быстроходных пирог взяла курс на запад-юго-запад к островам свирепых людоедов, совершавших набеги на соседние деревни. Неподалеку от островов имелась удобная бухта, способная защитить корабли от бури и высоких волн.

Первая встреча с индейцами закончилась благополучно. Магеллан точно выполнил королевские инструкции, запрещавшие действия, противоречившие интересам Португалии на Земле Святого Креста. Он не построил торговую факторию, не оставил гарнизон, не вывез рабов, не причинил разбоя жителям. Миссионерство свелось к проповедям, раздаче нательных крестов. Обмен носил ограниченный характер, преследовал главную цель – запастись продовольствием. Когда матросы бросились за бесценок скупать редких зверей и птиц, адмирал запретил перевозить их на корабли, убеждал не брать тварей в дорогу, не расходовать частный обменный фонд команд.

В Бразилии не существовали высокоразвитые древние государства, подобные Мексике и Перу. Огромную часть южноамериканского континента населяли разрозненные враждующие племена низкого уровня развития, не знавшие производства металлов, долбившие каноэ каменными топорами. Минуло двадцать лет с открытия Земли Святого Креста, но колонизация страны не начиналась. Отсутствие драгоценных металлов, длинный опасный путь, воинственные аборигены-каннибалы препятствовали развитию экономических отношений. Вывоз дерева, зверей, птиц значительно уступал доходам Португалии от торговли с восточными государствами, имел малый удельный вес в товарообороте. Этим объясняется медленное продвижение завоевателей на запад, отсутствие на побережье опорных баз, укрепленных гаваней. Было трудно и рискованно стеречь здесь испанскую эскадру. Магеллан беспрепятственно спустился вдоль побережья от Пернамбуку до Рио-де-Жанейро, поплыл на юго-запад.

* * *

Маленький Хуан Карвальо искал маму на берегу в селении и среди женщин, привозимых на корабли. Отец говорил, будто она ушла с племенем в горы и не вернется, но мальчик не верил. Антоний брал его с собой, они бродили с солдатами по холмам, непролазным болотам, лесам, клочкам возделанной земли. Взрослые искали золото, серебро, драгоценные камни, а Хуан – родных краснокожих людей. Им не везло, всякий раз они возвращались усталыми, раздраженными. Мальчик хотел сбежать, отправиться в горную страну, но боялся голых индейцев с рваными нижними губами, из которых клыками торчали круглые заостренные камни. Туземцы наблюдали за ними, словно охотились на крупных зверей. Когда Кесада на «Консепсьоне» объявил об отплытии, Хуан обрадовался, ведь дикари рисовали скалы на песке, показывали руками на запад. Наверное, туда ушло его племя.

На следующий день суда пересекли Южный тропик, взяли круче за солнцем. Впереди флотилии плыл «Сант-Яго», промерял глубины, стрелял из пушки, предупреждал об опасности. Иногда забирали мористее, откуда ветры сносили корабли к побережью. Штурманы исправляли на картах очертания материка, производили астрономические расчеты, определяли географические широты. У мыса Кабу-Фриу, Андрее де Сан-Мартин уточнил его местоположение: не на 25 градусе южной широты, как свидетельствовали португальские карты, в том числе и секретная – адмирала, а на 23, что составило погрешность на 2 километра и до сих пор вызывает удивление и восхищение мастерством пилота. Работы совершались как бы мимоходом, конечная цель была хорошо известна – мыс Санта-Мария, представлявшийся крайней точкой Бразилии и Южной Америки.

Несмотря на прекрасную летнюю погоду, Магеллан спешил, приказал не задерживаться ни днем, ни ночью. Он хотел до сезона дождей достичь Молуккских островов. Все шло по плану, настроение команд было отличное, о распрях капитанов забыли. Родственники и друзья Фернандо контролировали положение на судах. Три наиболее важных корабля находились под командованием португальцев.

– За мысом Святой Марии огромная река впадает в океан, – рассказывал Карвальо штурману Элькано, чья утренняя вахта началась пару часов назад. С юта «Консепсьона» они рассматривали скалистые серые берега. – В устье расположены семь островов, как дневные звезды по числу суток недели. На самом крупном из них каннибалы добывают драгоценные камни величиною с бобовые зерна.

– Ты видел? – удивился баск.

– Туземцы рассказывали.

– Это надо проверить, – усомнился Элькано.

– Хуан де Солис, после смерти Америго Веспуччи, в 1512 году назначенный главным пилотом Кастилии, первым решил отыскать острова, – продолжил кормчий. – Четыре года назад он приплыл сюда в это время, спустился на юг, вошел в пролив, соединяющий Атлантический океан с Южным морем (устье Ла-Платы). Солис долго разыскивал сокровища, но не мог наткнуться на острова. Духи прятали их от испанцев в тумане.

– А горы там есть? – потянул отца за руку маленький Хуан, поднявшийся на капитанский мостик.

– Три штуки прямо на мысу, – ответил Карвальо.

– Значит, там нас ждет мама? – решил Хуан.

– Нет, – растерялся отец. – Их племя ушло на север. Посмотри на компас, куда мы плывем?

– На запад-юго-запад, – грустно определил Хуан. – Но может, она там?

– Они ушли к Парануко.

– У Парануко нет людей, мы там были.

– Тогда не знаю.

– Что сделал Солис? – заинтересовался Элькано.

– Он надумал поймать индейцев и заставить показать дорогу. Солдаты высадились на берег, попытались захватить пленных, но им не удалось изловить каннибалов. Дикари уходили вглубь земли. Чтобы выманить воинов на берег, Солис разложил у воды подарки, стал ждать. Спутники советовали капитану отправиться в Индию, на Молуккские острова, но главный пилот мечтал найти сокровища, не слушал разумных предостережений. Ночью каннибалы вырезали в лагере всех моряков.

– Говорят, погибло шестьдесят человек? – спросил баск.

– Кто их считал? Одни называют цифру не более десятка, другие упоминают о целом корабле. Оставшиеся в живых не пошли на запад, вернулись в Испанию, привезли подробную карту побережья.

– Они нашли острова? – не терпелось узнать Элькано.

– Нет. Кто обнаружит их, получит часть дохода.

– Какую?

– Шестую.

– Ого! Наш адмирал станет самым богатым человеком после императора!

– На Молуккских островах есть горы? – перебил Хуан.

– Горы? – не понял отец.

– Мускатные и гвоздичные деревья растут на холмах, – вспомнил баск.

– Это очень далеко, за морем, – догадался Карвальо, – туда пешком не дойти.

– Может, они поплыли на каноэ?

– Нет, Хуан, острова расположены на юге. Иди к мастеру Гансу, он расскажет о короле Артуре или о борьбе колдунов с ведьмами! – не выдержал отец.

Хуан печально посмотрел на него и направился к лестнице. У передней стенки юта прогуливался Кесада.

– Какой сегодня ветер? – серьезно спросил капитан мальчика.

– Два балла, – четко отрапортовал Хуан.

– Курс?

– Запад-юго-запад.

– Молодец! – похвалил Гаспар. – Скорость?

– Лига в час.

– Недурно. Ты завтракал?

– Да, сеньор капитан. Педро принес курицу и фрукты.

– Отец доволен порядком на корабле? – осторожно осведомился офицер.

– Да.

– О чем они сейчас разговаривают? – дернул бородкой в сторону мостика.

– Собираются искать сокровища индейцев.

– Какие? – насторожился Кесада.

– На острове, за мысом Санта-Мария.

– Их никто не видел, – разочаровался капитан.

– Отец найдет драгоценные камни, – заявил Хуан, – и выкупит маму из плена.

Кесада внимательно посмотрел на малыша, погладил по черной растрепанной голове, задумался, вспомнил собственного сына.

– Почему ты не носишь шапку? – спросил он мальчика.

– Волосы украшают воина! – гордо воскликнул индеец.

– Неужели? – засмеялся капитан. – Иди, волосатик, пока тебя не поймал Эрнандо Бустаменте и не остриг наголо. У него вот такие ножницы, – Гаспар развел руки в стороны, изображая добрый по размеру кортик, – откусывает сразу бороду и половину уха!

– Зачем? – испугался Хуан.

– Чтобы выросло еще лучше – чуткое, как у собаки.

Мальчик недоверчиво пощупал свое, подергал вниз, почесал внутри.

– Я хорошо слышу, – возразил он. – Отец говорил, будто если его мыть один раз в неделю, то будешь различать голоса зверей на милю вперед.

– Правильно, – согласился Кесада, – но я слышу на две! – он показал тонкий белый шрам посреди левого уха.

– Вы шутите, – успокоился Хуан. – Это у вас от турецкой сабли, мне сеньор Элькано сказал.

– Верно, – засмеялся капитан, – тебя не обманешь. Что еще сообщил штурман?

– Как вы воевали за короля и епископа, про вашу собаку…

– Он ничего не говорил о капитан-генерале?

– Нет.

– Ступай, помой оба уха!

– Я сделал это перед Рождеством.

– Теперь не тронешь уши до Пасхи? – улыбнулся Кесада.

– Не знаю, – признался Хуан, – их все равно не видно.

* * *

Ганс Варг и юнга Педро де Чиндарса дымили трубками. Пахло крепким бразильским табаком. Рядом сидели Глухой и цирюльник из Мериды.

– Новые порядки способствуют нравственным устоям, пресечению разврата и споров, – важно говорил немец брадобрею.

– Катись ты со своею нравственностью, – возмущался Эрнандо. – Капеллан не заменит девицу! Мы всегда покупали женщин у индейцев, а теперь нельзя. Почему? Взяли бы дюжину на всех…

– Не кощунствуй! – прервал канонир. – Хотя священники сделались служителями римского Папы, но ведут себя благочинно. Особенно отец Антоний. Он не позволял обижать индейцев, а таких, как ты, предлагал не пускать на берег.

– Этот кастрированный? – нагло усмехнулся Эрнандо. – Как заведется, так поднимется на цыпочки, машет руками, краснеет, словно девушка.

– Врешь! – возмутился Мастер Ганс— Он нормальный человек, а не буйвол с «Сан-Антонио». Тот дерется палкой, тычет кулаком в зубы, повышает голос на капитан-генерала. «Церковь, – говорит, – выше светской власти!» На земле так оно и есть, а на кораблях капеллан не прокладывает путь, не управляет парусами.

– Все они едины! – горячится цирюльник. – Де Коса правильно сделал, когда отпустил на берег всю команду, а португальцы и капелланы сместили его за это, назначили капитаном Мескиту.

– Санчес де ла Рейна бранил де Косу, но заступался за него перед Магелланом, – поправил Педро. – Я слышал, как они сцепились у склада. Сеньор капитан-генерал пригрозил оставить доминиканца проповедовать индейцам в бухте Святой Люсии, если не прекратит мутить воду.

– Португалец скор на расправу, – сделал вывод немец, – но отходчив сердцем. Магеллан арестовал Картахену, а потом отпустил. Разве бы инспектор так сделал? Адмирал ему ни в чем не отказывает, держит на «Виктории» почетным гостем, ставит на мессах впереди офицеров, выделил слуг, а ведь они могут учинить мятеж!

– Офицеры будут молчать, пока капитан-генерал не покажет дорогу к Молуккским островам, – заявил Бустаменте.

– Ха, кому нужен вчерашний секрет? – ухмыльнулся юнга. – Каждый матрос знает, что за мысом Санта-Марии нас ждет пролив. Солис плавал по нему.

– Это так, – кивнул канонир. – Да только каннибалы съели его из-за баб, и не успел он дойти до конца, а сеньор Магеллан знает, куда вести корабли.

– Почему из-за баб? – не поверил цирюльник. – Кто тебе сказал?

– Зачем индейцам убивать моряков? Наверное, люди Солиса насиловали женщин, вот и поплатились.

– Хуан, мальчик мой, иди сюда, – Ганс позвал сына Карвальо. – Ты, почему невеселый? Что-нибудь случилось?

– Молуккские острова очень далеко, мой народ не доплывет до них на каноэ, – пожаловался малыш.

– Мы разве чужие тебе?

– Нет, но там мама. Отец сказал, племя ушло на север, а ведь оно могло повернуть на юг. Правда, дядя Ганс?

– Могло, – согласился канонир, пуская в лицо цирюльнику сизые клубы дыма. – Обязательно повернуло. Сам посуди, чего ему делать на севере? Там холодно, земля не родит, охота плохая. Конечно, индейцы ушли на юг. Не сомневайся.

– Мы встретимся? – обрадовался Хуан.

– Возможно, сынок. Если сейчас не найдем, то разыщем на обратном пути. Или в другой раз, когда опять поплывем в южные моря. Ты не горюй, мама жива, ничего с ней не случится. Как ты думаешь, Эрнандо?

– Жива, жива… – подтвердил цирюльник. – Мне кто-то говорил, будто видел ее в этих местах, а потом она ушла в лес.

– Мы найдем ее, – успокоил Мастер Ганс— Либо ты встретишь маму, когда вырастешь большим, будешь водить корабли. О чем мы говорили, сеньор Бустаменте? – вспомнил канонир.

– Ты рассказывал о замке Синей Бороды.

– Правильно, – подхватил немец. – Давно это было. В те века рыцари съезжались на турниры, а мейстерзингеры прославляли их подвиги…

Затаив дыхание, Хуан слушал легенду.

* * *

Попутное Южное Пассатное течение и северо-западный ветер несли эскадру к мысу Санта-Мария. Днем испанцы подходили к земле, проводили простейшие гидрологические исследования, наносили на карту очертания берегов. Ночью брали мористее и несколько часов до рассвета плыли по звездам, сверялись с компасом. Адмирал вынимал из сундука секретные карты, разглядывал очертания материка. Берега Бразилии уходили неровной линией на юго-запад, где между 30 и 40 градусами южной широты открывался пролив, обозначенный Мартином Бехаймом и неизвестными лоцманами.

Фрагмент карты Пири Рейса с побережьем Южной Америки

На арабской карте адмирала Турецкого флота Пири Рейса, выполненной в 1513 году, земля изгибалась полукругом в обратную сторону (на юго-восток), сливалась с очертаниями Южного материка – Антарктиды. Неужели штурманы Пири Рейса прошли задолго до европейцев вдоль Земли Святого Креста и не обнаружили прохода в Южное море? Или проскочили мимо, не заметили за туманами, дождями, ночной мглой? Откуда у арабов изображение не известного христианам побережья? Фантазия или практический опыт искусных мореходов? Много вопросов возникло у Магеллана за длительное изучение пергаментов и бумаг. Можно отбросить арабскую карту, посчитать списком с испанской или португальской портуланы, но где прототип? Его не было в Тезорариуме Мануэла и в Индийском совете дона Карлоса, Фуггеры не упоминали о нем, не писали в других странах. В эпоху секретности это служило слабым аргументом отрицания первоисточника, однако, зачем прятать то, о чем говорят? Может быть, арабы сознательно скрыли пролив?

Карта Пири Рейса составлена в правление султана Селима, повторявшего слова Магомета II, что «не положит оружия, доколе в Европе останется хотя бы один христианин». Его армия правит на землях славян, греков, Северной Африки, Востока. Она самая сильная в Европе, ее основа – 130 тысяч свободных всадников. Для них война – любимое занятие, по Корану дающее право сразу попасть в Рай, и средство существования, ибо за службу добровольцы получали наделы (тимары), приносившие от трех до пяти тысяч пиастров годового дохода. Стремительный рост населения требовал новых тимаров, вызывал экспансию в соседние страны.

Помимо конницы, Селим располагал лучшей пехотой из янычар. Со второй половины XIV столетия турки использовали отобранных у родителей на захваченных территориях здоровых крепких христианских мальчиков. Каждое пятилетие сановники осматривали в селениях малышей, отправляли самых сильных в метрополию. Малая часть увозилась в сераль, основная – попадали в Анатолию, где до 20 лет училась военному искусству, участвовала в обработке земель. Затем юноши возвращались в европейскую Турцию, вступали в ряды янычар. Бойцы, уверовавшие в Аллаха и забывшие родной язык, становились жестокими врагами христиан. Они жили в казармах, не имели права отлучаться на ночь, жениться, завести семью. Любое неповиновение наказывалось смертью. Начальники янычар выбирались по общему согласию из их рядов. Воины пользовались определенными льготами. Султан покровительствовал «гвардии», не ходил без нее на войну, не участвовал в сражениях.

Мальчики, воспитанные в сералях Адрианополя и Константинополя, знали науки, языки, военные обряды. Они не получали тимаров, служили за жалованье в конной охране султана. Юноши становились полководцами, администраторами, придворными Селима. Великие визири XVI столетия, военная и политическая слава Турецкой империи, вышли из их рядов.

На протяжении веков султаны вели активную завоевательную политику, вынашивали захватнические планы. Возможно, в интересах будущей Всемирной турецкой империи они скрывали свои географические открытия. Сильнейший в Средиземном море Турецкий флот, возглавляемый европейскими капитанами и кормчими, играл важную роль в войнах XVI века. Достаточно вспомнить флотилию ренегата-итальянца Барбаросы, продавшего на невольничьих рынках сотни тысяч христиан, причинившего большие неприятности императору Карлу V Корабли Барбаросы решали исход сражений в Италии и Франции. Турецкие суда вполне могли пересечь Атлантический океан, достичь берегов Нового Света.

– Заходи, Дуарте, – пригласил Магеллан шурина, стоявшего у двери каюты. – Что слышно на палубе?

Барбоса бочком протиснулся между кресел, присел к столу.

– Пигафетта скрипит пером, строчит историю.

– Он напишет книгу не хуже твоей.

– Куда ему! – усмехнулся Дуарте. – Когда мы вернемся, я запрусь дома и буду работать с утра до вечера.

– У тебя появятся иные заботы.

– Какие?

– Назначу тебя наместником, а сам отправлюсь исследовать Южное море, искать проход среди льдов к Южному материку.

– Не шутишь?

– Ничуть. Твой отец стар, не годится для этой роли, а Мескита с Серраном прекрасные капитаны, но плохие правители. Я возьму их с собой.

– Значит, я плохой капитан? – огорчился Дуарте. – Почему ты отдал корабль Меските?

– Ты командовал женщинами, – напомнил Фернандо.

– Неужели из-за них?

– Разве мало?

– Обидно, – вздохнул Барбоса.

– Ты нужен мне на «Тринидаде», – признался Магеллан. – Я не доверяю Гомесу Он не забыл, как Фуггеры хотели сделать его капитан-генералом.

– Ждешь, что встанет на сторону Картахены?

– Сейчас мы сильны – он с нами, а завтра?

– Пока он не промолвил о тебе ни одного плохого слова.

– Знаю.

– При аресте контролера вел себя молодцом, наблюдал за Кесадой.

– Помню. Я собирался назначить его на «Сан-Антонио», чтобы успокоить испанцев, но в последний момент передумал.

– Правильно сделал. Нельзя соединять волков в стаю. А вот Картахену ты зря отдал Мендосе.

– Если бы испанец остался на флагмане, его соратники испугались бы за свои жизни и освободили племянника кардинала, – возразил Фернандо. – Достаточно того, что самый крупный корабль эскадры теперь не опасен, а Хуан пьянствует с казначеем, проигрывает в карты состояние. Возможно, они от скуки передерутся между собой. Это было бы здорово!

– Да, – улыбнулся шурин.

– Ты слышал о турецких кораблях у Земли Святого Креста? – поинтересовался Магеллан.

– Нет.

– Откуда они точно знают линию побережья? Посмотри на вчерашние исправления Альбо и Пунсороля португальских портулан и карт Солиса, – они повторяют очертания арабского пергамента.

– Думаешь, здесь плавали турки?

– Вряд ли это случайное совпадение.

– Тогда мы бы узнали о них от индейцев.

– Мусульмане могли пройти мимо залива Святой Люсии в бухту Королей, – предположил Фернандо. – Карта подробно изображает побережье за мысом Санта-Марии. На ней нет пролива!

– Ты утверждал, будто он открыт Солисом и Лижбоа?

– Да, но почему арабы не обнаружили его?

– Значит, они не были в Бразилии. Срисовали ложную портулану у Мануэла.

– Пока копия «ложной» карты лучше оригиналов!

– Чепуха, – отмахнулся Дуарте. – Через два-три дня войдем в пролив, увидим все своими глазами.

– Немного осталось, – согласился адмирал.

* * *

Альваро де Мескита привыкал к «Сан-Антонио». Испанцы составляли на нем большинство экипажа. Среди офицеров лишь португальские кормчие, Хуан Родригес де Мафра и Хуан де Элорьяга, приветливо относились к капитану. Счетовод Антонио де Коса, нотариус Херонимо Герра, доминиканец Санчес де ла Рейна жалели Картахену. Звездочет Андрее де Сан-Мартин занимал нейтральное положение.

На судне сложилось равновесие сил. Более полусотни испанских моряков равнодушно смотрели на распри господ, ибо с переменой третьего командира особых изменений в жизни не произошло. Вахты регулярно сменяли друг друга, юнги у песочных часов отбивали склянки, дозорные раскачивались в корзинах, матросы крепили паруса, ловили ветер; дымила корабельная печь, вкусно пахло жареным мясом. Ровный свежий бакштаг и спокойное море способствовали плаванию, не создавали серьезных хлопот, несли каравеллу со скоростью полторы лиги в час.

– Держи круче к ветру! – командует матросам у румпеля потный от жары Элорьяга. – Не жмись к «Сант-Яго», он мельче сидит, а мы распорем брюхо!

– Адмирал не боится берега, – возражает голос с кормы.

– Цыц, каналья! Я приласкаю тебя плеткой, если хоть раз коснешься дна! – попусту грозит штурман. Его серая рубашка взмокла, полный живот вывалился из штанов. – Бастиас, что видно впереди? – кричит дозорному на фок-мачте, жмурит воспаленные от солнца красные глаза.

– Берег на две лиги вправо по курсу, – раздается в ответ.

– Его и отсюда видать, – бурчит под нос Элорьяга. – Не спишь? – громко спрашивает матроса.

– Нет, сеньор штурман.

– То-то, – сопит с одышкой офицер. – Юнга, курс?

– Стрелку заклинило, – жалуется черноглазый парень.

– Ах, лодырь! – возмущается вахтенный командир. – Зачем тебя посадили у нактоуза?

– Она со стержня соскочила, – защищается Альфонсо. – Я возьму новую иглу у Сан-Мартина.

– Мигом! – приказывает штурман.

– Справа по борту скала! – доносится голос с марса.

– А нам кой черт до нее? – раздраженно ревет в снасти Элорьяга. – Я тебе что приказал?

– Вперед смотреть.

– Вот и смотри вокруг корабля, а не на побережье.

– Вы велели докладывать обо всем.

– Не груби, осел! – штурман погрозил кулаком в небо, заметил кресты святого Яго и смутился. – Ох, доведут до греха, – пробубнил, растер нос мокрой рукой.

– Чего шумишь? – на палубу вышел Мескита.

– Спать хочется, – сознался штурман.

– Попроси Эрнандеса подменить.

– Я задолжал ему две вахты.

– Тогда Мафру.

– А тому три.

– Когда успел? Всего полторы недели назад вышли из бухты Святой Люсии!

– Жарко, душно… Сморит, хоть на палубу ложись. Прилягу на часок, проснусь – следующая вахта бдит.

– Хороший пример подаешь! – покачал головой Альваро. – Иди, я постою за тебя, а то похудеешь – друзья в Лиссабоне не узнают.

– Тут еще, как у бабы за девять месяцев, – Хуан похлопал по животу.

– От голода не помрешь, – решил капитан, – хватит до Испании.

– Все время есть хочется, – пожаловался Элорьяга. – Де Коса не пускает в трюм, боится за провизию. Мышей кормит, а офицеру лишний кусок не дает.

– Я велю выдавать тебе двойную порцию, но вычту из жалованья.

– Благодарю вас, сеньор капитан, – кисло улыбнулся Элорьяга. – Так я деньги проем.

– Хочешь купить корабль, воевать с англичанами?

– С каравеллой не пропадешь… – размечтался Хуан. – Если с умом взяться за дело, да в два-три корабля…

– Вздернут тебя на рее или кишки выпустят, – серьезно промолвил Мескита. – Выкинь дурь из головы! Дон Карлос не позволит пиратствовать.

– Пощипаем французов с итальяшками, пока они враждуют между собой, пограбим Тунис, спасем из плена христиан – за это нас пожалуют в рыцари!

– Как с тобой воевать? Ты все проспишь.

– «Сант-Яго» взял на двадцать градусов левее, – сообщил с мачты матрос.

– Мели обходят, – пояснил кормчий.

Из каюты Сан-Мартина прибежал юнга, радостно показал иглу от компаса:

– Сейчас вставлю.

– Валяй, – усмехнулся Элорьяга, – а то уйдем в океан.

– Не-е, – парень замотал головой, – берег видно.

– Вдруг опустится туман или начнется гроза?

Юнга посмотрел по сторонам, заметил на востоке белые облака.

– Разве они дождевые? – показал рукой на сахарные головы.

– Не накличь! – упрекнул Мескита и перекрестился.

– На нас несет, – определил штурман. – Не зря у меня голова болит и кости ломит. Надо отойти от берега.

– Я думаю, капитан-генерал решил плыть до мыса, зайти за него, а потом взять мористее. Сколько до поворота?

– Лига.

– У нас в запасе полчаса. Вели приготовить штормовые паруса! – распорядился Мескита.

* * *

Небо с океана затягивалось тучами. Рыхлые снежные сугробы наползали друг на друга, по-весеннему серели, набухали влагой, закрывали солнце, приносили прохладу. Море из ослепительно блестящего стало лазурным, потемнело у горизонта. Там белые облака опустились к воде, сплошной стеной подступили к кораблям. Дул свежий ветер, команды опасались шквалов, ждали у брасов, готовые вмиг ослабить прямые нижние паруса. Матросы убрали с палуб грузы, проверили крепление пушек, следили за «Тринидадом», намеревавшимся приступить к маневрам. Низкий каменистый берег тонул в волнах, сворачивал вглубь материка.

Вслед за флагманом эскадра миновала поворот. Неровная береговая линия уходила градусов на двадцать к западу и прерывалась в лиге у торчащих из моря трех высоких гор. Ветер стал попутным, быстрее погнал корабли на серо-коричневые утесы. Волны понесли суда навстречу опасности. Каравеллы поодиночке взяли мористее. «Тринидад» смело плыл на крайнюю вершину, подавал пример остальным. За ним спешил «Консепсьон». Вскоре эскадра заметила соединяющую горы узкую полоску земли. По мере приближения к ней, берег рос в высоту, поднимался навстречу гривастым волнам. Значит, там еще один мыс вклинился в океан. Капитаны поняли желание адмирала: после очередного поворота на запад дрейфовать в грозу вдоль побережья. Магеллан и следовавший за флагманом Карвальо знали, что три горы на горизонте – мыс Санта-Мария, оконечность Земли Святого Креста.

Ветер свистел в снастях, натягивал струнами канаты и ванты. Вымпела расправились над палубой, потянулись вправо навстречу скалам, показали боковой снос кораблей. Небо из грязно-серого сделалось темно-синим, с белыми клубами дыма. Лазурное море почернело, налилось свинцом, по нему беспорядочно забегали барашки, появились впадины и холмы. Чайки низко опустились к океану, кружились вокруг кораблей. С флагмана ударила пушка, предупредила о близости земли и мелей, приказала убрать лиселя, приготовиться к шторму. Эскадра неслась к горбатому мысу со скоростью три лиги в час.

Шквалы обрушились на корабли. Команды ослабили брасы, заполоскали гроты, марсели упали на палубы. На их место поднялись тяжелые зарифленные паруса. Кормчие назначили к румпелям сильных матросов.

Небо на востоке помутнело, слилось с океаном, желтыми деревьями выросли молнии, послышались отдаленные раскаты грома. Гроза стремительно надвигалась, словно собиралась не пустить корабли за мыс, раздавить тяжелым небом. Пошел дождь. Крупные редкие капли забарабанили по доскам, налили сталью полотнища парусов, прогнали лишних матросов в трюм. Огненные деревья приблизились, разрослись в вышину, расползлись в стороны, прижали флотилию к берегу. Вспенившееся море окрасилось у скал в грязно-бурый цвет. Птицы исчезли. Зелень побережья бушевала, подобно океану; гонимая шквалами, вздымалась волнами. Деревья раскачивались, как корабельные мачты, теряли листву, голые старые ветки. Гром гремел прямо над головой, растекался в стороны, ударялся об утесы, эхом возвращался назад.

«Тринидад» прошел в опасной близости рядом с горой, скрылся за мысом. «Консепсьон» взял левее. Капитаны видели, как за выступом, тяжело работая парусами, корабль Кесады сменил галс, устремился на запад. Из-за горы долетели выстрелы с флагмана, им вторил «Консепсьон». Флаги взметнулись на реях, готовые сорваться с мачт, улететь вслед ветру пестрой разноцветной стаей. «Пролив!» – догадались испанцы. Радость заставила забыть о грозе, броситься к мокрым пушкам, не желающим стрелять под проливным дождем. Матросы вылезли из сухих щелей, обнимались, кричали: «Кастилия, Кастилия!»

За мысом Святой Марии было спокойнее. Под прикрытием береговой линии эскадра круто уходила на запад. Ветер заметно ослаб, но ливень усилился. Изломанные огненные деревья ослепляли вахтенных, рушились в воду. Казалось, не ветер свистит в снастях, а шипит кипящее море, пожирающее небесное электричество. Не сумев раздавить корабли, гром обогнал флотилию, удалился на юго-запад в океан. Он свирепствовал неподалеку, но страха не вызывал. С каждой минутой каравеллы уклонялись от шторма, углублялись внутрь «пролива». По мачтам забегали голубые холодные огоньки, на стеньгах запылали звездные факелы. Огни святых Клары, Эльма, Николая растекались по канатам, садились на блоки, хороводами кружились по ограждениям «вороньих гнезд», наперегонки перескакивали по вантам, поднимались к реям. Они исчезали, вновь появлялись, сталкивались, сбивались в кучу, разрастались в костры, делились на группы, неожиданно вспыхивали, рассыпались искрами. Украшенные небесной иллюминацией корабли торжественно вошли в бухту, бросили якоря, опустили реи с гротами. Огоньки вскарабкались на вершины мачт, засветились ослепительными серебряными кисточками, тихо засвистели, закачались из стороны в сторону.

Дождь закончился. Моряки поднялись на палубы, поблагодарили Господа за спасение, помолились святым телам. Сумрачное небо зловеще шевелилось над головой. Тучи стекали с гор, улетали за ветром в океан. Там дрались молнии, раздраженно ругался гром. На востоке над фиолетовым морем вспыхивали розовые зарницы, обещавшие на завтра хорошую погоду. Пахло берегом, мокрым деревом, пресной водой. Появились чайки, особенно белые и чистые в сумрачном вечернем свете. Потревоженные незнакомыми существами, они пронзительно кричали, кружились над каравеллами, проносились между судов, гадили на головы испанцев.

У путешественников было праздничное настроение. Начинался главный этап экспедиции. Здесь погиб Хуан де Солис. Моряки не повторят его ошибок, пойдут на запад в неведомое Южное море, открытое 25 сентября 1513 года Васко Нуньесом де Бальбоа.

Глава XXIX

В устье Ла-Платы

10 января 1520 года флотилия вступила в устье Ла-Платы. Возвышенность на северном берегу получила название Монтевиди. В 1726 году на ней заложат город Монтевидео, столицу Уругвая, главный морской порт страны.

На следующее утро корабли осторожно вошли в «пролив». Впереди промерял глубины легкий «Сант-Яго», за ним следовал «Тринидад», замыкал кильватерную колонну тяжелый «Сан-Антонио». Вскоре неожиданно короткий лот коснулся дна. Кормчие Серрана тотчас передали неприятное известие на флагман. Адмирал не придал ему значения, велел продолжить движение. Опасаясь подводных скал в низменном месте, где вроде бы их не должно быть, передовые лоцманы внимательно следили за дном. Через полчаса свинцовый груз уперся в грунт. На сальное донышко, предназначенное для взятия проб, прилипли частицы песка. Дно плавно поднималось к западу. Взяли мористее, отошли к югу, но и там заметно мельчало.

Магеллан напряженно следил за работой вахтенных, считал узлы и метки на тонком лине, раздумывал, не взять ли круче на юг от материка? Вода за бортом оказалась пресной, это свидетельствовало о наличии большого эстуария мощной реки. О ее существовании упоминали прежние экспедиции. Возникшее мелководье объяснили оседанием выносного грунта. Флотилия потихоньку двигалась на запад. Восторженное чувство сменилось настороженностью: опасались сесть на мель, сломать о камни обшивку. Легкие суда имели запас глубины и свободу маневров, смело плыли вперед. «Сан-Антонио» воспринимал обмельчание как надвигающуюся опасность.

Благоразумие взяло вверх – адмирал приказал глубокосидящему «Сан-Антонио» вернуться в гавань Монтевиди, встать на якорь, ждать разведывательные корабли. Они обнаружат проход и вернутся за ним. Магеллан велел «Сант-Яго» и «Виктории» исследовать северный берег, плыть по малой воде прямо на запад. «Тринидаду» и «Консепсьону» было поручено обойти эстуарий мористее, взять курс на юго-запад. Условившись встретиться у Монтевиди, флотилия разошлась в разных направлениях.

* * *

Назначение Жуана Серрана старшим офицером группы мелких кораблей оскорбило казначея флота и капитана «Виктории» Луиса де Мендосу. Его каравелла имела водоизмещение на десять регистрационных тонн больше, а посему ее командир, умевший лишь считать деньги, претендовал на руководящую роль. Картахена никогда бы не поставил безродного иностранца выше испанского аристократа. Мендоса передал управление кораблем штурману Вашко Гальеге и отправился в каюту излить возмущение контролеру.

– Нашли пролив? – равнодушно спросил Картахена, протирая рубиновый перстень рукавом помятой рубашки.

– Мели, камни, пустынный берег… – недовольно пробурчал капитан, усаживаясь на кровать.

– Португалец хотел встретить указующих путь радостных индейцев? – усмехнулся инспектор, поднимая камень на свет и любуясь прозрачными гранями. – А заодно сразу наткнуться на остров, где добывают такую красоту? – он подышал на перстень, вытер его о грудь. – Вам нравится? – протянул казначею.

– Красивый, – похвалил Мендоса, – прекрасно меняет цвет.

– Карвальо рассказывал, будто у мыса Санта-Мария скрыты острова с копями царя Соломона.

– Лгал, – махнул рукой казначей и повалился на подушку. Его плотное жирное тело обмякло, волосы на груди слиплись от пота, черными червячками вылезли из-под расшнурованной рубашки. – Разумеется, лгал, – заключил он, прикрывая уставшие глаза. – Откуда здесь царь Соломон? Черт с ним и его богатствами!

– Вы раздражены? – Картахена надел кольцо, откинул со лба соломенные волосы.

– Чепуха.

– И все же?

– Капитан-генерал назначил Серрана старшим.

– Над кем?

– Надо мной, – с обидой выговорил Мендоса, открыл глаза и со злостью поглядел в потолок.

– Вас разжаловали? – заинтересовался Картахена.

– Нет. Мы плывем искать проход среди мелей. Магеллан ушел на юг.

– В таком случае, честь открытия будет принадлежать вам, а не ему, – успокоил контролер.

– Жуану Серрану – недовольно поправил казначей.

– Неужели вас волнуют мелкие вопросы? Жалованье и кинталады у вас одинаковые. Когда мы вернемся в Испанию, капитан-генерал будет держать ответ за свои поступки. Ему придется вспомнить о наших унижениях, – пообещал Картахена. – Впрочем, можно сейчас отомстить.

– Как? – встрепенулся капитан «Виктории».

– Зачем возвращаться назад, когда португалец послал каравеллу вперед?

– Серран предан ему, – возразил Мендоса.

– На «Сант-Яго» плывут наши офицеры. Попробуйте договориться с ними, – подсказал Картахена.

– Это бунт? – испугался казначей.

– Разве? – улыбнулся инспектор. – Вы всегда были готовы защитить имущество императора и жизнь верховного представителя Королевского совета. Или я не прав?

– Да, сеньор инспектор, – заверил Мендоса.

* * *

Кормчий Его Высочества, Вашко Гальего, стоял на капитанском мостике, широко расставив больные ревматизмом ноги и упершись руками в поручни. Боль сверлила позвоночник, резко отдавалась в левой ноге, огнем пронизывала нерв. В последние дни старик прихрамывал, отчего походил на адмирала. Над ним посмеивались, советовали завести служанку, чтобы она, как Энрике у Магеллана, растирала его худые костлявые ноги. Главную неприятность доставляла спина, не желавшая сгибаться по утрам. Приходилось просить моряков натягивать штурману чулки, надевать ботинки. Команда любила пятидесятилетнего португальца за независимый нрав, строгость, справедливость, твердую католическую веру, отцовскую доброту. Особенно к старику привязался юнга Хуан де Сибулета, шустрый, расторопный малый, бесправный член «Виктории». Вечерами юноша приносил с камбуза в полотняных мешочках нагретый песок, обкладывал им поясницу и ноги кормчего. От приятного жжения Вашко слегка кряхтел, жаловался на недуг окружавшим матросам. Насладившись сочувствием и разомлев от тепла, он прикрывал спину толстым шерстяным плащом, рассказывал множество забавных и страшных историй о себе и друзьях, обошедших весь свет. Хворь длилась до утра. Когда наступал час вахты, больной преображался. Старик становился властным мужчиной, распрямлял затекшую спину, поднимал седую голову и не любил, когда ему напоминали о ногах. Вашко опирался на плечо Хуана, поднимался на ют, занимал место рядом с крепкими рулевыми – Диего Кармоной и Санчесом де Родосом. Их сила и молодость передавались штурману. Превозмогая боль, он принимал горделивую осанку, отдавал громкие четкие приказания, разносившиеся по уголкам каравеллы. Команда знала о недугах командира, испытывала к нему уважение, легко и без раздражения подчинялась.

– Убрать блинд, зарифить фок! – велел штурман, заметив, как «Виктория» сократила расстояние до идущего впереди «Сант-Яго».

– Десять футов под килем, – поднял лот из воды голый по пояс Педро де Толоса.

– Какое дно? – поинтересовался Гальего.

– Ил с песком.

Вашко посмотрел за правым бортом на низменный берег, полого спускавшийся в море, и подумал, что иного быть не может. Определил на глаз скорость – меньше лиги в час.

– Продолжай замеры! – приказал Толосе.

– «Сант-Яго» взял ближе к берегу, – послышался с мачты голос баска Николая.

– Скал не видно? – уточнил кормчий.

– Впереди ровная вода.

Матросы у румпеля без приказания повернули вслед Серрану.

– Не лезь! – задержал Гальего. – Здесь не делали промеры.

– Так ведь десять футов? – сослался на показания лота Родос.

– Восемь футов под килем, – отсчитал Толоса.

– Вода соленая? Педро облизнул линь:

– Пресная.

– Наверное, там река, – решил Санчес, – где каннибалы съели Солиса.

– На закате узнаем, – промолвил Вашко.

– «Сант-Яго» у берега! – закричал из корзины баск.

– Вижу, – ответил Гальего, – исследует дно, а мы пойдем прямо.

– Не сесть бы на скалу, – усомнился Диего.

– Николай, – позвал кормчий, – внимательно следи за морем!

– Солнце светит в глаза, поверхность блестит… – пожаловался баск.

– Пройдем, – Вашко успокоил рулевого.

– Десять футов внизу, – отмерил Толоса.

– Опять опускается, – удовлетворенно заметил штурман. – Солис и Лижбоа не говорили о камнях.

– Сеньор Гальего, правда, будто капитан-генерал ведет нас по старым картам, на которых обозначен пролив? – окликнул офицера Родос.

– Не думаю. Если бы у Магеллана имелась точная карта, мы бы поплыли в гавань на реке и не разделили эскадру на части. Зачем тогда отослали «Сан-Антонио» в Монтевиди?

– Командующий испугался обмеления эстуария, хотел тщательно проверить дно, – подсказал Диего. – Сначала мы все сунулись сюда.

– Это подтверждает, что капитан-генерал не знал правильного пути – заключил Вашко. – Вероятно, у него есть карта Солиса без промеров и лаговых записей.

Каравеллы спешили за солнцем. Берег побурел во встречных лучах, сделался унылым, однообразным. Море обесцветилось, засверкало стальными бликами. Старик недоверчиво посмотрел на чистое белое небо вокруг обжигающего диска, прошел несколько шагов взад и вперед, размял затекшие ноги, обернулся назад.

За кормой во всю ширь океана растекалось голубое бездонное небо. Легкий вечерний ветер гнал с востока низкие бирюзовые волны. Равнинный берег Пампы зеленым потоком спешил им навстречу, огораживался желтой полоской песка с чернеющими обрывками сырых водорослей. Птицы копошились в остро пахнущих комьях травы, выискивали моллюсков, дрались из-за раковин и дохлой рыбы. Они сбивались в крупные стаи, садились на обломки деревьев, коряги и сучья, чистили перья, следили за кораблями.

– Спина ноет? – догадался Родос. Штурман недовольно поморщился. – К перемене погоды?

– Нет, – Вашко вернулся на прежнее место. – К ночи ветер стихнет. Диего полизал палец, поднял над головой.

– Дотянем до мыса, – решил он.

– Двенадцать футов под килем! – Толоса сосчитал узлы. – Внизу гладкое поле, якоря не зацепятся.

– Юнга, курс? – крикнул кормчий задремавшему Хуану.

– Запад-северо-запад, – встрепенулся юноша.

– Не спи! – упрекнул Вашко.

– Вот и обошли Землю Святого Креста. Теперь начнем подниматься на север, как вдоль Африки у мыса Надежды, – сравнил Диего.

– Рано радуешься, – одернул его Гальего. – Не сглазь удачу! Мы не нашли реку или пролив. Капитан-генерал приказал пройти на запад пятьдесят лиг.

– Ого! – изумился Диего. – Мы проплаваем неделю.

– Бери больше, при такой скорости не хватит и двух, – сказал Вашко, глядя на поникшие вымпела.

Когда солнце скрылось за морем, расписав небосклон золотом и пурпуром, а волны – балтийским янтарем, выстрели пушка «Сант-Яго». Якоря вспороли воду, паруса упали на палубу. Каравелла медленно развернулась носом к ветру, кормой – к берегу. К ней приблизилась «Виктория», заякорилась на подветренной стороне в пределах слышимости. Кормчие обменялись приветствиями. Вашко Гальего спустился с юта, сдал вахту Антону Соломону. Ожидалась спокойная теплая ночь.

* * *

Омытые грозой чужие звезды ярко горели на черном низком небе. Маленькие далекие серебряные монетки срывались с мест, стремительно падали вниз и, не успев коснуться поверхности океана, вспыхивали искрой, таяли. Немного погодя новые звездочки чертили светлые полоски, сгорали без следа. Тишина и ночная прохлада окутали дремой застрявшие посреди моря корабли. Поникли паруса, ослабли ванты и канаты. В уснувшей воде, словно белые цветы, отражались звезды. Молодой месяц грозил тонким серпом. От него к «Тринидаду» дрожащей тропинкой бежала туманная проседь, ширилась к западу, исчезала в стороне пролива, откуда поднимался запах пресной воды, смешивавшийся с соленым воздухом океана.

Адмирал не спал, ныло раненое колено. Поврежденный нерв пронзал ожогом ногу, волнами гнал тепло. Фернандо кутался в собачью шкуру, лежал на постели, не шевелился. Боль не проходила. К ней добавился нестерпимый зуд. Магеллан позвал слугу, заставил размять ногу, натереть медвежьим салом. Зуд исчез, стало легче, но боль вернулась, подняла с ложа, выгнала на палубу. При движении острая боль сменялась тупой, будто кто-то в разогретом суставе заливал костер и не мог потушить тлеющие угли. Придерживаясь рукой за перила шканца, тяжело припадая на пораженную ногу, Магеллан прогуливался вдоль стойки корабельного колокола. Он не любил показывать слабость матросам, в тяжелые часы сидел в каюте, знал, что связанные с переменой погоды приступы обязательно пройдут. Сегодня невроз и возникшие за день сомнения вынудили его выйти на воздух. Вдали от берега вода должна быть соленой. Почему же она пресная? Он думал о реке, проливе, промерах дна, картах, указывавших на тридцать пятом градусе южной широты проход в Южное море.

– Не спится, сеньор капитан-генерал? – раздался вежливый голос вахтенного штурмана.

От неожиданности Фернандо вздрогнул, выпрямился на левой ноге. Острая боль пронзила нерв, заставила опереться о поручни.

– Нездоровится… – смущенно признался он, будто Альбо застал его за чем-то предосудительным.

– Я помогу вам, – предложил Франсиско.

– Не надо, – отказался Магеллан. – Скоро боль стихнет. Проклятая память об Африке… Мы вышли в полудоспехах и попали в засаду. Мавры били по ногам. Наконечник копья оказался пропитан ядом. Рана воспалилась. Врач хотел отрезать ногу, я не позволил. Что за рыцарь без ноги? – сбивчиво пояснил Фернандо.

Альбо молчал. Командир почувствовал унижение от своей исповеди, словно пожаловался на судьбу. Он грубо отвернулся от штурмана, но тот не отходил.

– Вы ведете дневник, – вспомнил Фернандо. – Похвально. Что сегодня отметили в нем?

– Ничего примечательного, общие сведения.

– Что говорят кормчие о пресной воде?

– Разное, – уклонился от ответа Альбо.

– Ваше мнение?

– Пока не понимаю, почему здесь много ее? Если завтра к вечеру море не станет соленым, значит, мы ошиблись, вошли в огромный залив реки Хуана де Солиса.

– Вы правы, – согласился Магеллан. – Я тоже не ожидал вдали от берега обилия пресной воды. Однако, здесь должен быть пролив, – подчеркнул он. – Мы обследуем каждый метр побережья и найдем проход.

– Как вам будет угодно, – одобрил намерение штурман. – До зимы у нас достаточно времени.

– До зимы? – удивился Фернандо, но осекся и, не желая выдать сомнений, бодро закончил. – Мы сделаем это значительно раньше.

– Индейцы знают о проливе, – подсказал Альбо, – поэтому Солис пытался завязать с ними дружбу.

– Пока мы никого не встретили.

– Мы не искали краснокожих, надо высадиться на берег.

– Вам не терпится угодить на костер? Штурман не ответил.

– Простите, сеньор Альбо, – поправился Фернандо, – я не желал обидеть вас.

– Я разбужу Моралеса, – предложил кормчий, – у него есть успокоительные капли.

– Нет, благодарю. Мне нужно двигаться. Кто сменит вас?

– Эстебан Гомес.

– Велите ему плыть на юго-запад, когда кончится штиль.

Прихрамывая на больную ногу, Фернандо направился вдоль перил шканца мимо тускло блестевшего колокола. Над головою мертво повис на бизань-pee косой латинский парус.

* * *

На рассвете дымка закрыла горизонт. Разорванные клочья тумана медленно плыли по воде, поднимались над морем, бесследно исчезали в сером воздухе. Мутная пелена шевелилась вокруг, отступала, оставляла чистое пространство, спускалась сверху ватным покрывалом, клубилась дымным облаком. Призрачные очертания каравеллы Кесады то надвигались на «Тринидад», то отдалялись, тонули в рыхлых клубах. Непривычная тишина усиливала ощущение сказочного одиночества в ожидании чуда.

С первыми лучами солнца дымка побелела, радостно ожила, потянулась от темной воды к теплу, к верхушкам мачт, но не улетала, цеплялась за стеньги, садилась на фор-салинги. Воздух пожелтел и порозовел, послышались голоса чаек, затерявшихся в густом непролазном тумане. Юнги пробили склянки. Все кругом наполнилось утренним звоном, золотистыми переливами света, малиновыми отголосками эха.

За океаном на востоке проснулся ветер, подул робко и нежно на дремотную воду, зарябил ее, всколыхнул полотнища парусов. Вскоре он окреп. Гроты на мачтах изогнулись горбом, корабли плавно заскользили по «заливу». Вахтенные поставили лиселя, опустили под бушпритом блинд, вздернули кливера. Мягко заструилась за бортом вода, ровным треугольником растеклась за кормой.

Сквозь тяжелое забытье, последовавшее за мучительной ночью, Магеллан ощутил движение. Ноющая боль и сверлящий зуд в колене прошли. Фернандо лежал на спине, рассеянно прислушивался к мерному покачиванию, дыханию остова корабля, глухим командам штурманов. Командир знал, что после приступа несколько дней будет хорошая погода, и «Тринидад» уйдет от Монтевиди. Предчувствие подтвердилось. Теперь он хотел спокойно поспать. Фернандо повернулся на бок, слегка согнул покалеченную ногу, задремал.

К обеду дымка у горизонта растаяла, оголила тоненькую ниточку побережья, которого здесь никто не ожидал. Взволнованный Барбоса отшвырнул Энрике от двери, ворвался в каюту. От шума Магеллан вздрогнул, приподнялся на подушке.

– Земля! – с широко раскрытыми глазами выдохнул Дуарте.

– Где? – опешил адмирал.

– Слева по борту, уходит на северо-запад.

– Скорость?

– Не более лиги.

– Который сейчас час?

– Солнце в зените.

– Значит, Бехайм ошибся почти на пять градусов! – подсчитал Магеллан. – Какая вода? – чуть не выкрикнул он.

– Пресная, – сокрушенно промолвил Барбоса.

– Это еще ничего не значит, – взял себя в руки Фернандо. – В пролив может впадать широкая река, тогда вода с одной стороны всегда будет пресной. Мы пойдем вдоль побережья и обнаружим ее! Здесь должен быть пролив, – убежденно закончил он. – Где мы находимся?

– У тридцать пятого градуса южной широты.

– Прекрасно! Либо он перед нами, либо на сороковом.

– На сороковом?

– Там его начертил Бехайм. Это одна из загадок картографа.

– Ты сказал, что он ошибся почти на пять градусов?

– Да. Между тридцать пятым и сороковым градусами на немецких глобусах белое пятно. Нам предстоит первыми нанести побережье на карту. Вели осторожно подойти к берегу! – приказал он. – Чаще делай промеры глубин!

Барбоса убежал на ют. Слуга торопливо помогал хозяину надеть толстые кожаные башмаки, путался в застежках. Фернандо нервничал, покусывал губы. Через раскрытое настежь окно послышались команды Дуарте.

Жаркое полуденное солнце обожгло адмиралу лицо. Он зажмурился, опустил голову, поднялся на шканец, где столпились офицеры. Берег медленно приближался, окрашивался в зеленый и темно-коричневый цвета. Издали он выглядел ровным и однообразным, слегка изгибался, уходил вглубь материка. Офицеры напряженно всматривались в исчезавшую на северо-западе ниточку земли. Казалось, там начинается пролив. Магеллан сухо раскланялся с помощниками, велел принести пробу воды. На ют с железной кружкой поднялся крепкий молодой парень Васко Гальего, сын кормчего «Виктории».

– Пресная, – доложил старший матрос.

Сопя носом и по-собачьи коротко вдыхая, адмирал понюхал воду, пригубил, прополоскал во рту, проглотил. Дуарте последовал примеру родственника.

– Очистилась, хоть в бочки заливай! – оценил шурин.

– Подходим к реке, – предположил Гомес.

Пунсороль взял жестянку у Барбосы, осушил маленькими глотками. Прочие молча наблюдали за ним.

– Жарко, – пожаловался штурман. Адмирал удивленно взглянул на испанца. – Кажется, у Монтевиди была солонее, – спохватился Пунсороль.

– Кажется! – передразнил Дуарте. – А ты как думаешь? – обратился к Альбо.

– Эстебан прав – подходим к реке!

– Лижбоа и Солис говорили, будто она впадает в море с северного берега пролива, а не с южного, – напомнил Пунсороль.

– Странно, – пробормотал Моралес, – я тоже думал, будто подойдем к ней правым бортом, а не левым.

– Значит, их две! – не растерялся Барбоса.

– Много для одного пролива, – усомнился Гомес.

– Господь мог сотворить и три, и четыре, – упорствовал Дуарте.

– И пять, и шесть… – усмехнулся Эстебан.

– Хоть дюжину, – парировал шурин.

– Перестаньте! – оборвал Фернандо.

– А есть на Земле пресные моря? – спросил врач. – Наверное, с той стороны простирается огромное пресное море, из которого приливы и отливы фильтруют сюда воду.

– Вряд ли, – покачал головой Гомес— Бальбоа пил в Южном море соленую воду. Как она стала пресной?

– Я читал о пресных морях, но считал их выдумкой, – заметил Альбо. – Когда Висенте Пинсон и Хуан де ла Коса первыми подошли к Земле Святого Креста, они записали в дневнике, будто пересекли пресное море.

– На севере они есть, – заявил Пунсороль.

– Ерунда! Просто вокруг ледяных айсбергов скапливается талая вода, – пояснил Франсиско.

– Вы того же мнения? – Моралес обернулся к адмиралу.

– Вокруг Молуккских островов обычное море, – сказал Фернандо. – Китайцы и арабы не упоминают о пресных морях.

– Странно, – повторил врач.

– Здесь нет ничего особенного, – решил Гомес— Либо полноводные реки текут с берегов и теснят соленую воду, либо мы плывем по заливу.

– Здесь должен быть пролив! – как заклинание, произнес Магеллан.

* * *

Заканчивались третьи сутки блуждания «Сант-Яго» и «Виктории» у северного побережья залива. При хорошей погоде на юге призрачно серела земля, вдоль нее на северо-запад поднимался адмирал. С тех пор, как дозорные Серрана заметили противоположный берег, возникла борьба за право первым войти в неизвестный пролив. Никто не сомневался, будто рано или поздно корабли должны встретиться и вместе пройти в Южное море, либо вернуться к Монтевиди.

Январь в Южном полушарии – середина жаркого, душного лета. Штили сменялись спускавшимися с экватора шумными грозами, обильными ливнями. Однако чаще с востока дул слабый ветер, позволявший двигаться в бакштаг не более лиги в час. Деревянная палуба накалялась на солнце, обжигала босые ноги. Темная смола таяла в пазах между досок, вытекала наружу. Подсохшие плахи коробились, трескались по длине у сердцевины. Мачты стонали от зноя, покрывались белым налетом соли. Вода в бочках портилась, приходилось заново наполнять емкости, благо за бортом плескалось пресное илистое желтоватое море. На вечерних стоянках матросы на лодках заводили сети, черпали корзинами серебристо-бурую рыбу, не менее фута величиной, широкую, с острыми плавниками. Ее подсаливали, пропускали через жабры тонкие лини, подвешивали связками поперек палубы между вантами над головой. Птицы кружились над кораблями, садились на реи, жадно глядели на покачивающиеся тушки, дрались за выброшенные за корму окровавленные потроха.

В светлой распахнутой рубахе поверх штанов Серран следил у правого борта за промерами дна. Высокий, стройный тридцатилетний матрос Окасио Алонсо, с густыми короткими волосами и торчащей клочками бородой, на руслени грот-мачты забрасывал к носу лот, быстро подтягивая веревку, определял по цветной метке глубину. Под килем сохранялся надежный запас пространства. Можно было смело плыть вдоль берега, но осторожный капитан велел вахтенным не сходить с руслени, а дежурным штурманам записывать показания. Серран составлял точную карту побережья.

– Зря оставили «Сан-Антонио» в Монтевиди, – отмечая в тетради промер, лениво заметил Бальтазар, прозванный Генуэзцем. – Он прошел бы здесь без риска.

Жуан посмотрел на седеющего итальянца и промычал:

– Да…

– Потеряем неделю на возвращение в гавань, – подсчитал худой усталый штурман.

– Больше, – зевнул Серран.

– Вот я и говорю, больше, – обрадовался Бальтазар. – Ветра в проливе устойчивые, придется тащиться на кливерах да бизани навстречу потокам.

– Точно, – согласился португалец, щуря бесцветные глаза.

– Капитаны всегда советовались с кормчими, а Магеллан самостоятельно принимает решения, – неожиданно произнес Генуэзец. – Из-за него мы чуть не утонули в Атлантическом океане. Сеньор Картахена правильно предлагал…

– Чего ты несешь? – оборвал Серран. – Мозги от жары распухли, или черви зачесались в заду?

– Ваш родственник – уважаемый человек, – поправился штурман, – но допускает ошибки.

– Ты забыл, как у Монтевиди мы чуть не сели на брюхо? – вяло спросил Жуан, не желая спорить. – Кто знал, что дальше дно опустится? Вдруг здесь оказались бы скалы? – Он посмотрел на ровный желтый песок, изумрудную тропическую зелень, густой стеной подступившую к морю. Мелкие мутные волны неспешно накатывались на берег.

– Помню, – нехотя ответил Бальтазар.

– Так чего говоришь чепуху?

Штурман пожал плечами, будто сам не рад появившимся мыслям.

– Может, тебя к Мендосе на «Викторию» послать играть с контролером в карты? – предложил Серран. Генуэзец замотал головой. – Картахена с простыми людьми не водится. Стал бы он слушать тебя, просить совета? Аристократ! – презрительно заметил Жуан. – Грот от марселя не отличал, а командовал. Все мы знатоки, пока гром не грянет.

– Я плаваю двадцать лет, – начал оправдываться Бальтазар. – Я ходил…

– В гальюн, – подсказал Серран, – и там тебе в голову пришли эти мысли.

– Десять футов, – подсчитал узелки Окасио. – На целый фут меньше, – радостно сообщил он.

– Плохо линь натянул, – одернул штурман.

– Выбирал, пока лот от грунта не оторвался, – возразил матрос.

– Плохо, плохо, – раздраженно повторил Генуэзец. – Замерь еще раз!

– Послушай, Бальтазар, чего мы спорим? – спохватился Жуан.

– Не знаю, – пожал плечами кормчий.

– Ох, жара проклятая… Голова трещит.

– Тряпку намочи, – посоветовал итальянец. – От пресной воды волосы не чешутся.

– Черт бы побрал эту пресную воду, – пробормотал капитан, присаживаясь в тень к штурману— Откуда она хлещет? Неужели вплываем прямо в эстуарий? Ты видел такое широкое устье?

– Нет. Я думаю, она впадает в море с нашего берега, а у них, – Бальтазар кивнул в сторону юга, – соленая.

– Не походит этот залив на пролив. Уже виден противоположный берег, а вода не меняется.

– Капитан-генерал уверен… У него есть секретная карта…

– Я изучал ее, – равнодушно сказал Жуан. – На ней нет прохода.

– Восемь футов под килем, – доложил Окасио, пропуская лот к корме. Бальтазар записал число и повернулся к Серрану в ожидании дальнейших пояснений.

– Баскито, – крикнул капитан рулевому, – возьми мористее на полмили!

Мокрый от пота матрос, с зажатым под мышками рукоятью румпеля, шагнул вправо, повернул каравеллу к югу. Грот-марсель закрыл солнце, затенил ют. Усталый Баскито облегченно вздохнул, протер рукавом рубахи красное распаренное лицо с обгорелым носом.

– Фодис, – жалобно позвал он прятавшегося от жары под бизанью плотника, – постой малость, сил нет.

Флегматичный крупный нормандец, белесо-румяный, как вымытый поросенок, неторопливо поднялся, сходил к бочке, ополоснул круглое заспанное лицо, плеснул на крепкую грудь с вьющимися русыми волосами, шумно напился, затем нехотя встал у руля. Баскито сел у ног товарища, уперся спиной в нактоуз, жадно присосался к глиняному кувшину с теплой водой.

– Ты рассказывал о карте, – напомнил штурман Серрану— Что на ней?

– Пу-сто-та! – утомленно пробубнил Серран.

– Неужели ничего нет? – не поверил Бальтазар.

– На этой широте белое пятно в береговой линии.

– Магеллан один знает проход в Южное море.

Серран отвернулся от рулевых, долго насмешливо смотрел на приятеля.

– Ты спятил от жары, ей-богу, – вымолвил он, почесывая взопревшее пузо. – Занимайся делом, а я прилягу в трюме на пайолы.

– Там душно, воняет гнилью. Лучше намочи палубу, устройся в теньке на ветру.

– Попробую, – пробормотал Серран.

Баскито поставил кувшин рядом с нактоузом, выпрямил ноющие от напряжения ноги.

– У вас на севере плавать приятнее? – спросил плотника.

– Не знаю, – глухо ответил Ричард, неумело прижав к груди отполированный руками румпель. – Я вышел в первый раз.

– Семья есть?

– Не успел.

– Это хорошо, – похвалил матрос— В нашем деле нельзя спешить. Вернемся в Испанию, подыщем тебе вдовушку с землей.

– Я куплю лавку, найму подмастерьев, вступлю в цех.

– Дом может сгореть, а земля – надежная собственность.

– В городе за стенами жить безопаснее, – объяснил плотник, – рыцари не грабят, короли не вмешиваются в дела, дают народу права. В Нормандии то англичане, то французы разбойничают, то немцы с испанцами забредут. Там не до земли, того и гляди убьют.

– Перетопить бы их в море, – посочувствовал Баскито. – Мастер Ганс с «Консепсьона» рассказывает, будто сторонники нового учения выступают против богатых.

– Не распускай язык! – прикрикнул Бальтазар на матроса. – Это на берегу делят землю, а у нас палуба одна на всех и котел общий!

– Я не против офицеров, – испугался Баскито.

– Надо гнать ересь с кораблей! – заявил штурман. – Упаси, Боже, от смуты, иначе погибнем! Выдрать бы немца плеткой и потаскать полчаса на канате за кормой – образумился бы, вспомнил истинного Бога Иисуса Христа.

– Богатые все одинаковы, – тихо пробурчал Фодис товарищу— Им бы резать и вешать нас. Капитаны грызутся, а нам страдать! Вчера на ночь «Виктория» заякорилась в миле от «Сант-Яго». Картахена опять что-то задумал, а Серран злится: у них пушек больше!

– Ну ты скажешь… – не поверил Баскито. – Подумаешь, не хотят рядом стоять! Может, опасаются, что сорвемся с якоря, переломаем борта друг другу. Серран не боится Мендосы – плевать ему на него.

– Десять футов, – торжественно провозгласил Окасио, вытаскивая лот из воды.

– Сделай-ка, Ричард, шаг влево! – велел Бальтазар плотнику— Стой, много, вернись чуть-чуть. Так и держи по ветру.

Отдалившийся зеленый берег выглядел ниже и ровнее, он вытянулся к горизонту, но устье реки впереди не появилось. Позади в полумиле от судна, ближе к песчаным отмелям, медленно плыла «Виктория», ее кормчие не воспользовались примером «Сант-Яго». Ветер слабел, корабли теряли ход, хуже слушались руля. Зной истомил команды, все с нетерпением ждали вечернюю прохладу.

* * *

Круто забирая на север, «Тринидад» и «Консепсьон» прошли около пятидесяти лиг вдоль южного берега залива мимо мелких ручейков и речек, но не нашли прохода на другую сторону материка. Адмирал заперся в каюте. Чтобы не пропустить пролив, на ночь плавание прекращали, отходили от суши, вставали на якоря. Штурманы сняли точную карту береговой линии, добросовестно оформили лаговые записи. Вахтенные глотали очищенную от мути пресную воду. Офицеры не скрывали сомнений относительно существования прохода. Повинуясь очертаниям залива, эскадра изменила курс на северо-запад, что свидетельствовало о повороте берега на сорок градусов, а затем, возможно, возвращению к Монтевиди.

Энрике днем и ночью дежурил у двери капитанской каюты, без позволения хозяина не пропускал внутрь никого. Магеллан растерялся. Бесполезные карты валялись на столе. Теперь они не имели секретности. Чутьем опытного моряка Фернандо догадывался, что скоро каравеллы упрутся в русло реки, будут вынуждены повернуть назад. Арабы правильно замкнули полукругом залив. Не снимая башмаков, свесив ноги с постели, командир лежал на спине, глядел на перекрытие потолка, как в лиссабонском домике дона Педро в одинокие часы хвори. Яркий солнечный свет гулял по дубовым панелям, золоченому фонарю над изголовьем кровати, царственной малиновой мебели. Фернандо любил этот цвет победы, власти, богатства, знамени, возносившегося на небо Христа в изображениях итальянских художников. Он вез кресла, чтобы поставить в резиденции на островах Полуденного моря. Удача отвернулась от него, придется начинать все сначала.

«Америго Веспуччи дошел до пятьдесят второго градуса, – думал он, по привычке считая балки над головой, – но пролива не нашел. Америго верил в существование прохода, советовал искать его южнее, где арабы связали Землю Святого Креста с Южным материком. Однако если Пири Рейс правильно изобразил залив у мыса Санта-Мария, то не ошибся и в нижних широтах. Что делать? Повернуть назад, обогнуть Африку у мыса Доброй Надежды? Там португальские корабли ждут испанцев. Вернуться в Севилью? Нет, второй раз его не назначат командующим. Остается искать пролив здесь или южнее. – Магеллан оторвал взгляд от потолка, подумал о месяцах до сезона дождей. – Много еще, – решил он, – успеем осмотреть бухту и спуститься на юг. Бехайм поминал сороковую широту!»

Фернандо поднялся с кровати, сел за стол, углубился в созерцание исследованного побережья. Измерения высоты солнца показали, что корабли поднялись выше широты Монтевиди и упорно лезут дальше. «Сегодня вечером или завтра утром найдем проклятую реку», – подумал Магеллан. Он долго глядел на карту, проверял догадку, затем сгреб листы в кучу, велел позвать вахтенного офицера. В дверях показался Альбо.

– Наш курс? – поинтересовался капитан.

– Прежний, – сухо доложил Франсиско.

– Ветер?

– Слабый бакштаг.

– Вода, разумеется, пресная?

– Да.

– Вечером подойдем к реке, – сказал Фернандо, будто знал о ней неделю назад. – Велите матросам внимательнее следить за промерами глубин, иначе сядем на мель в устье, где течение выносит ил с песком в море. Прикажите солдатам приготовились к высадке в доспехах. Надеюсь, мы обнаружим деревни туземцев. Если побережье окажется пустым, через день повернем на северо-восток и уйдем к Монтевиди вдоль исследованной Серраном линии.

– Вы полагаете, он уже вернулся?

– Я велел ему подняться вверх по реке и убедиться в отсутствии пролива.

– Значит, здесь нет прохода? – вежливо спросил Франсиско.

– Солис и Лижбоа ошиблись… – Фернандо на мгновение смутился. – Поищем южнее… Пролив лежит около сорокового градуса, – уверенно закончил он, опуская глаза в ковер.

– Неделю назад вы говорили иное, – напомнил Альбо.

– Никто не в праве упрекать меня! – разглядывая ботинки штурмана, отрезал Фернандо.

– Упаси Боже, ваша милость, – спохватился Франсиско. – Я прикажу готовиться к высадке.

– Пусть Дуарте возглавит отряд!

Неожиданная весть разлетелась по кораблю, узнал о ней и Кесада. Одних охватило разочарование, другие с уважением отзывались о знании побережья адмиралом. Но даже плохие новости лучше неопределенности. Люди с увлечением принялись чистить позеленевшие от влаги доспехи, менять на латах подгнившие и подпорченные крысами ремешки. Учитывая горький опыт экспедиции Солиса, кастильцы решили отправиться на берег двумя отрядами, общей численностью в семьдесят человек. Высадить одновременно такое количество солдат на трех шлюпках было нельзя, поэтому составили план создания опорной базы на реке. Когда всех доставят с кораблей, Барбоса начнет покорение территории, захватит в плен индейцев, получит нужные сведения.

Вечером за поворотом берега открылось огромное устье реки. Низкое желтое солнце слепило глаза, зеленый берег вплотную подходил к воде, тянулся на запад вглубь материка. На песчаных плешинах посреди тропического леса виднелись убогие хижины из жердей, крытые пальмовыми листьями, узкой длинной травой, похожей на камыши. У домов лежали грубые долбленые лодки, широкие, квадратные, наподобие крестьянских корыт. Эскадра медленно подошла к деревне, встала на якоря.

Туземцы собрались на берегу, оживленно переговаривались между собой, не спешили отправиться к испанцам. Женщины подражали обезьянам, заходили по колено в реку, выставляли навстречу каравеллам голые зады, шлепали по ним руками. «Гостеприимство» аборигенов оскорбило моряков. Барбоса собирался спрыгнуть в шлюпку с отрядом, как вдруг дозорные заметили подплывавшую к кораблям лодку с рослым крепким индейцем. Пугая или приветствуя гостей, воин ревел по-звериному Адмирал велел прервать подготовку десанта, заманить туземца на каравеллу. Дикарь кружил на безопасном расстоянии среди судов, оглушительно орал. Ему предлагали красные тряпки, зазывали звоном колокольчиков, били в литавры, трясли лентами, но он не желал приближаться к бортам. Фернандо приказал привязать безделушки к доске, кинуть дикарю в воду. Индеец быстро выловил сокровища, оттолкнул пустую доску к «Тринидаду». Матросы засмеялись, восхищаясь жадностью и хитростью дикаря. Но он недооценил коварства европейцев, прикрепивших восхитительные подарки к руслени грот-мачты. Туземец долго раздумывал, как поступить, потом осмелился подойти к судну. Он подплыл к руслени, протянул руку к тряпкам… В тот же миг солдаты спрыгнули в лодку. От неожиданности индеец сел на дно, закрыл голову руками. Убедившись, что его не будут бить, воин согласился подняться на палубу.

Хотя ему не причинили зла, на корабле каннибал вновь завопил. На берегу возникла паника.

Женщины выскочили из воды, схватили детей за руки, потащили в лес. Мужчины спешно вытаскивали из хижин простейшую утварь, выгоняли скот, гнали вслед за женами. Послышались воинственные крики, плач, визг свиней, кудахтанье кур. Деревня стремительно покидала поляну. Магеллан приказал Дуарте захватить кого-нибудь в плен. Тяжелая лодка направилась к хижинам.

Матросы по двое налегали на весла, работали изо всех сил. Когда сверкавшие броней испанцы выпрыгнули из шлюпки на раскаленный песок, поселок опустел, последние жители убегали берегом вверх по реке. Пехота бросилась вдогонку. Куда там! Тяжелые, скованные железом солдаты, засидевшиеся в бездействии, не пробежали двухсот метров, перешли на шаг и остановились. Если бы из кустов выскочили индейцы, то легко по одному перебили растянувшиеся цепочкой две дюжины испанцев, захлебнувшихся горячим тропическим воздухом. Поле несостоявшегося сражения осталось за Кастилией, на помощь товарищам из шлюпок выходили свежие силы. Сконфуженный Барбоса вернулся к лодкам, велел обыскать хижины. Кроме битых глиняных черепков да куч мусора, ничего не нашли. В последний момент из кустов вылезла забытая туземцами свинья. Несчастная хрюшка мужественно пала под копьями доблестных завоевателей. Почетный трофей доставили на флагман вместе с пойманными у домов курами.

Индеец удрученно наблюдал за делами на берегу. Адмирал приказал развязать пленника, вернуть ему подарки. Туземец равнодушно принял сокровища, чуть не стоившие ему жизни, смиренно ждал своей участи. Ему дали в руки золотую монету, показали на берег. Индеец отрицательно покачал головой. Матросы столпились вокруг, наперебой предлагали товары, желали узнать, есть ли здесь железо, растут ли перец, корица, мускат? Каннибал удивленно разглядывал незнакомые предметы. Он узнал только серебро. Адмирал велел отвезти дикаря на берег, отпустить восвояси. Больше воин не появился.

Через день эскадра ушла к Монтевиди.

Глава XXX

Возвращение Серрана

Полмесяца корабли под командованием Жуана Серрана пробивались по Паране к Южному морю, тщетно пытались за каждым поворотом русла огромной спокойной реки обнаружить проход на западную сторону материка. Изредка на берегу попадались нищие селения, покидаемые индейцами при виде белых людей. Моряки раскладывали на земле подарки, но туземцы недоверчиво следили за продвижением испанцев в центральные районы племени, не вступали в переговоры. По ночам команды усиливали охрану, опасались неожиданного нападения каннибалов. Капитаны забыли мелкие распри, ставили каравеллы рядом, чтобы расстрелять рубленым свинцом подплывающие лодки. Вопреки ожиданиям достичь богатой густонаселенной страны, корабли забирались в пустынные дикие низменные области, где реже встречались разрушенные и разграбленные деревни.

Противоположный правый берег реки с каждым днем становился отчетливее. Течение воды почти не чувствовалось, подчинялось морским приливам и отливам, гнавшим воду вверх и вниз по реке. Слабый ветер еле-еле нес суда на северо-запад к тридцать третьему градусу южной широты. Изнуряющая духота сменялась короткими обильными ливнями, после которых от кораблей поднимался пар, как от распаренных бочек. Быстро пятнами просыхали паруса, белели, выгорали на солнце. Алые кресты побурели, как от запекшейся крови.

Мендоса предложил ускорить поиски, отправиться на «Виктории» на юг по правому берегу. Осторожный Серран не осмелился разделить корабли. Люди устали, хотели отдыха, выражали недовольство, просили офицеров вернуться к Монтевиди.

* * *

Голый по пояс Хуан де Картахена в окружении слуг Мендосы плескался над лоханью с прогретой солнцем водой. Белозубый Мартин де Кампо из Агилар, с торчащими в стороны ушами, отчего его лицо имело удивленный вид, натирал волосы контролера настоем мыльной травы.

Рядом с кувшином чистой воды ждал португалец Симон из Бургоса, не отличавшийся умом серьезный мужчина средних лет, хорошо владевший кулаками и палками. Боясь забрызгать чистую рубашку за ними наблюдал переданный в услужение инспектору любимчик Кесады, Луис де Молино, мастер на шутки и выдумки. Симпатичный испанец насмешливо смотрел на покорно склонившегося аристократа, на грубые руки Мартина.

– Давай быстрее, – зажмурив глаза и сплевывая едкую жидкость, торопил Картахена.

– Сейчас, ваша светлость, – успокаивал слуга, – немного осталось. Ох, сколько зверюшек разбегается! Давайте передавим их, пока вылезли из домиков?

– Потом, – Картахена стряхнул с носа капельки настойки.

– Сейчас они слиплись, а потом попрячутся, – возразил Мартин.

– Верно! – сурово поддержал Симон, будто речь шла об индейцах. – Надо ловить.

Инспектор задумался.

– Валяй, – поддержал Молина, радуясь возможности потешиться над Картахеной.

– Легче будет дышать, – уговаривал Мартин, – спокойнее спать. Слуга принял молчание за согласие, занялся охотой.

– Правее бери, – руководил Симон, – их там больше.

– Тьфу, каналья! – выругался инспектор. – Ты выдерешь волосы.

– Они у вас густые, не поредеют до старости. А у нашего хозяина вши выползают на лысину. Дави пальцем, сколько хочешь!

– У собак прут на нос, – добавил Симон, – они слизывают их языком. Куда ты лезешь?! – возмутился солдат. – Дай, я сам!

Он попытался оттеснить Мартина и нечаянно наклонил кувшин. Вода вылилась на спину Картахены, потекла в штаны.

– Ох! – испугался инспектор, выпрямился и ударился головой о кувшин. Тот выскочил из рук Симона, оцарапал ухо Картахены, плюхнулся в лохань с грязной водой, забрызгал спереди контролера. Слуги растерялись, Луис де Молино захохотал. – Пес! – дрожащими от злости губами выговорил Картахена.

– Я дворянин, – напомнил Молино.

– Казначей выдерет тебя, наглец! – пообещал инспектор, размазывая мыло по лицу.

– Кто же будет защищать вас от португальца? – не обиделся Луис. Картахена с досады плюнул в лохань, уперся руками в края.

– Лейте воду! – приказал слугам.

Воды не было. Пользуясь тем, что инспектор ничего не видит, Симон выловил из помоев кувшин, тонкой струйкой полил ему на голову. Зажав нос, чтобы не засмеяться, Молино отвернулся. Картахена растер голову, промыл глаза.

– Принести холодной? – услужливо предложил Мартин.

– Пшел вон! – замахнулся контролер, но не ударил. – Эй ты, крестоносец, победитель мавров, давай полотенце!

– Так ведь Симон… – хотел сообщить Мартин.

– Что Симон? – угрожающе оборвал приятель.

– Мало вылил, – замялся слуга.

– Хватит, – поддержал Луис— Вы замучили сеньора капитана, – и протянул Картахене тряпку.

– Чего зубы скалишь? – без злобы спросил тот.

– Вы смелый человек, – Молино отпустил слуг— Я бы не отважился подставить голову болванам.

– Ты не доверяешь им? – насторожился Картахена.

– Я никому не верю, – беззаботно ответил Луис.

– Даже мне?

– Вы обещали высечь меня, – засмеялся Молино.

* * *

Легкий ветер раздувал мягкие волосы Картахены, солнце вспыхивало в золотистых прядях. Частым костяным гребешком контролер вычесывал голову, сдувал в реку паразитов. Белая рубашка пахла резкими духами. Бывший капитан «Сан-Антонио» блаженно созерцал серо-коричневую поверхность реки, изборожденную мелкими волнами. Чуть поодаль тянулся унылый берег, поросший кустарником и деревьями с подмытыми корнями. Птицы кружили над Параной, суетились на берегу у кромки воды. Большие и маленькие, белые и черные, украшенные цветами радуги и скромные однотонные – они одни встречали и провожали испанцев.

– Любуетесь природой? – поинтересовался Мендоса.

– Ищу пролив там, где его нет, – улыбнулся Картахена. – Португалец одурачил нас и теперь смеется, попивает вино в Монтевиди, а его родственник тащит «Викторию» на край света.

– Вы имеете право потребовать возвращения на «Сан-Антонио» или «Тринидад», – напомнил казначей.

– Бросьте… Какие права у подвластного человека?

– Здесь вы мой гость.

– Вы – честный офицер, без вашей помощи я бы сейчас сидел в кандалах на флагмане.

– Не преувеличивайте мои заслуги, – скромно потупил глаза грузный Мендоса в грязной провонявшей рубашке. – У вас много друзей. Особенно теперь, когда люди убедились, что Магеллан плохо знает Землю Святого Креста.

– Молино давно служит у Кесады? – спросил Картахена.

– Гаспар подобрал Луиса ребенком лет десять назад.

– Занятный малый.

– Веселый, – похвалил Мендоса. – Хитер и расчетлив.

– Нечист на руку?

– Пустяки. Обожает трактат Макиавелли об идеальном государе.

– Любит читать?

– Женщины нравятся ему больше книг. Вы можете положиться на него.

– Хорошо, я подумаю. Вы разговаривали с офицерами Серрана?

– Пробовал.

– Что они?

– Пока ничего определенного.

– Вы не выдали себя?

– Я осторожен.

– Слава Богу! – вздохнул Картахена. – Нам придется возвращаться под командование Магеллана.

– Да, и очень скоро, – поддержал казначей.

– Получили приказ?

– Баскито сообщил о намерении Серрана прекратить поиски пролива.

– Давно пора, – согласился инспектор, – даже неопытному человеку видно, что мы плывем по реке вглубь материка.

* * *

Вскоре берега тесно сошлись друг с другом, исчезли последние надежды найти пролив. Корабли повернули назад к Монтевиди. Они боролись со встречным ветром, однако плыли по ночам без опасения сесть на мель или наскочить на скалу. Индейцы по-прежнему избегали встреч, уходили в лес, сжигали хижины. Испанцы не обращали на них внимания, ибо проводники не требовались, а воевать ради десятка кур, никто не хотел. В трюмах имелись хорошие запасы продовольствия. Эскадра спешила на восток, где ее ожидала флотилия. Но не только желание встретиться с друзьями и отдохнуть в безопасном месте торопило моряков, а вдруг другим повезло, они обнаружили проход в Полуденное море?

Трудно расстаться с заблуждениями, поверить в ошибку лучших людей эпохи, оспаривавших право первыми пересечь континент. Возможно, у капитан-генерала есть сюрприз, еще одна секретная карта? Трудно понять, что придется начинать все сначала и от них зависит, найдут ли пролив. Опытные члены команд почувствовали: серьезная работа только начинается, потребуется много сил и времени на осмотр берегов, исследование заливов и рек, бесконечных промеров глубин, астрономических наблюдений.

* * *

Заканчивался январь 1520 года. В гавани Монтевиди адмирал ожидал возвращения Серрана. Команды судов ремонтировали корабли, настраивали мачты на ветер, натирали воском бегучий такелаж, меняли кожаную обшивку реев, чистили от ржавчины расцветшие узорами пушки, конопатили рассохшуюся палубу, перекладывали в трюме продукты и товары, подсушивали, подчищали, выгадывали свободное пространство для соленой и вяленой рыбы, заготавливаемой впрок, пока позволяло время. Выставив вооруженное ограждение, рубили сухие деревья, пилили дрова.

Ничего нет разрушительнее для дисциплины, чем отчаяние и бездеятельность. Магеллан следил за работами, осматривал корабли, разговаривал с матросами. Он пережил сильное нервное потрясение, но был полон сил и энергии. Вперед на юго-запад вдоль берега, пока не войдем в пролив!

Капелланы не жалели свечей, трясли кадильницами, изгоняли дьявола сомнений с бортов каравелл. Мессы следовали одна за другой, воспламеняли религиозный пыл, сплачивали разноплеменную флотилию в единую семью с общей целью. Поддерживаемый адмиралом отец Антоний потеснил де ла Рейну, направил страсти человеческие в нужное русло, призвал следовать примерам апостолов, нести дикарям слово Господне.

Мягкий субтропический климат, умеренная работа, обильное питание благоприятно сказывались на здоровье моряков. Все с нетерпением ждали Серрана с Мендосой, быть может, обнаруживших проход. Вопреки собственным наблюдениям и здравому смыслу, в душах людей жила вера.

Ранним утром конца января, когда тьма поспешила на запад, оставив после себя туманную серую дымку, дозорные «Тринидада» заметили призрачные паруса. Подходил «Сант-Яго», но почему один? Магеллан вышел на палубу. Там собрались старшие офицеры и вахтенные матросы. Дуарте зевал, ждал у борта. Эстебан переминался с ноги на ногу. Пунсороль подтягивал штаны. Альбо заметно нервничал. Отец Антоний крестился, шевелил губами, хмурил брови. Пигафетта неотрывно глядел на знакомый корабль.

Каравелла медленно подплывала к Монтевиди. Выгоревшие на солнце паруса разрастались мыльными пузырями, по ним лениво ползали вымпела. Маленькое легкое пятнышко на горизонте превращалось в двухмачтовое судно с тридцатью пятью матросами на борту. Напрасно встречающие команды искали радужные цвета победных флагов, их не было среди будничной одежды корабля. Месячный труд не увенчался успехом, не стал предвестником триумфа.

Адмирал разочарованно смотрел на возвращение разведчика, с нетерпением ждал сообщения о втором корабле. Ощущение угнетающей неизвестности висело в воздухе, давило встречающих, глушило радостные крики приветствий.

Эстуарий Ла-Плата.

– Здесь нет пролива, – сказал Дуарте. – Мы должны были догадаться об этом в первый день.

– Люди склонны верить в то, что им хочется иметь, – молвил Эстебан. – Молва обманула Фуггеров.

– Перестаньте! – упрекнул Пунсороль.

– Мы не на похоронах, – встрепенулся Барбоса. – Завтра пойдем на юг, не так ли, сеньор капитан-генерал?

– Где «Виктория»? – забеспокоился Пигафетта.

– Скоро узнаем, – хмуро произнес Альбо.

– Бог вел их через пучину… – начал Антоний.

– Через пресную лужу, – перебил Дуарте.

Священник замолчал.

Неожиданно громко рявкнула пушка – «Сант-Яго» салютовал эскадре. Недружно ответили каравеллы. Матросы Серрана шумно приветствовали товарищей, им отвечали нестройные голоса: «Почему одни?», «Что с «Викторией»? Вахтенные «Сант-Яго» убрали паруса, готовили якоря. Судно потеряло скорость, вклинилось между «Тринидадом» и «Сан-Антонио». Магеллан заметил Серрана. В просторной рубашке поверх штанов, капитан стоял у мачты, наблюдал за укладкой каната.

– Где «Виктория»? – не вытерпел Пунсороль.

– Подойдут к полудню, – приложив руки ко рту, крикнул Жуан.

Он что-то добавил, но его не слушали. Вмиг все изменилось. Канониры бросились к пушкам, радостно палили, приветствовали «Сант-Яго» со счастливой вестью о благополучной судьбе второй каравеллы. Матросы кричали: «Да здравствует Кастилия!», «Слава императору Карлу!», махали руками, лезли к лодкам и без позволения офицеров отправились на «Сант-Яго». Поддавшиеся ликованию кормчие поздравляли товарищей, желали здравия адмиралу. Францисканец громко читал благодарственную молитву. Дуарте беспричинно смеялся, грозил Жуану кулаком, говорил соседям, будто не сомневался в Серране, что утонуть в заливе или погибнуть от индейцев мог лишь осел, а не сподвижник Васко да Гамы. Пигафетта трещал по-итальянски, поминал Богоматерь и еще кого-то. Альбо оглушительно хлопал в ладоши, у Моралеса выступили слезы. Магеллан величественно выпрямился и молча взирал на толпу, отвечал на приветствия.

Жуан с отчетом прибыл на флагман. Фернандо заперся с капитаном в каюте. Вечером в честь возвращения кораблей на берегу отслужили торжественную мессу, команды получили по дополнительной кружке хереса.

На следующий день с утра общими усилиями устраняли неполадки на подошедших каравеллах. Адмирал осмотрел состояние судов, запасы продовольствия. Похвалил Серрана за рыбу заготовленную на вечерних стоянках, поругал Мендосу за сырой трюм, велел срочно найти течь. На берег вынесли полевую кузницу, приобретенную в Бискайе за 9 147 мораведи. Дымила печь, подручные раздували меха, переворачивали в огне тяжелые лапы якорей, прочные скобы, длинные гвозди. Кузнецы гнули шарниры, правили наконечники копий, чинили поврежденные доспехи. Глухой низкий перезвон молотов о наковальни перемежался с веселыми легкими ударами молоточков, шипением воды, охлаждавшей оранжево-малиновый раскаленный металл.

На поверхности моря у кораблей плавали стружки, щепы, обрезки досок. Отдохнувшие плотники и конопатчики помогали товарищам на «Сант-Яго» и «Виктории», меняли растрескавшиеся и подгнившие плахи, простукивали швы. Матросы центровали мачты, ослабляли блоки, перетягивали ванты. Вершковыми иглами чинили паруса, латали дыры, подшивали оторвавшиеся риф-стеньги, укрепляли люверсы. Чайки кружились над каравеллами, хватали на лету сметенный за борт мусор.

Туземцы издали наблюдали за приготовлениями испанцев. Попытки захватить пленных не имели успеха – осторожные каннибалы бесследно исчезали, не прикасались к дарам. По ночам на берегу зловеще загорались костры, слышалось ритуальное пение. На кораблях выставляли усиленную охрану, вспоминали ужасную судьбу Солиса. Умытое обильной росой теплое утро разгоняло опасения. На пустынном берегу пятнами чернели следы кострищ с золой и головешками. Белые птицы расхаживали вокруг, клевали объедки.

На начало февраля адмирал назначил совет, велел капитанам со старшими кормчими явиться на флагман. Необходимости в совещании не было. Все склонялись к мысли искать пролив у сорокового градуса, отмеченного на немецких картах. Магеллан последовал армейской традиции, сохранил видимость демократии.

В Южном полушарии заканчивалось летнее время года, в запасе имелось два-три месяца хорошей погоды, позволявшей исследовать сотни километров побережья. Отремонтированные корабли с большими запасами продовольствия и отдохнувшие команды ждали приказа выйти в море.

В назначенный час лодки капитанов причалили к «Тринидаду», офицеры чинно поднялись на палубу. После изысканных приветствий и короткой молитвы моряки уселись на лавки за сдвинутые столы, покрытые красной тканью, предназначенной для торговли с туземцами, выслушали речь капитан-генерала. Подобно индейским царькам, Магеллан сидел во главе стола на малиновом резном троне, вещал истины, важно почесывал растопыренными пальцами бороду, причмокивал толстыми губами, слегка покачивал головой в такт речи. Адмирал попросил присутствующих высказать свои мнения относительно дальнейшего пути экспедиции. Офицеры единогласно выступили за продолжение поисков пролива. Командующий внимательно выслушал подчиненных, согласно кивал головой или делал замечания. Однако не обошлось без неожиданностей.

Когда очередь дошла до Кесады, он поддержал общее мнение, но заявил, что если в ближайшие месяцы пролив не обнаружим, то на зимовку нужно вернуться в Испанию, или хотя бы в мирную гавань бухты Святой Люсии. Мендоса присоединился к нему. Возникла опасность коснуться в разговорах вопроса о возвращении в Севилью. Адмирал поспешил вмешаться, укрепить уверенность в лучезарном будущем. Совет закончился речью капитан-генерала, пообещавшего впереди доходы и славу, а пока угостившего офицеров обильным ужином.

Несмотря на бодрый тон командующего, люди почувствовали, что прежней твердости у него нет, секретная карта – лжива. Ореол сумрачного, таинственного носителя драгоценной истины померк, уступил место образу обыкновенного человека, возведенного королем над прочими. Отныне португальцу придется добиваться авторитета личными качествами, знаниями и опытом, умением вести корабли, сражаться на суше с индейцами.

Магеллан понял это и не растерялся, не выказал слабости и нерешительности. Подтвердилась необходимость жестких мер для устранения от руководства Картахены и назначения на «Сан-Антонио» Мескиты, а также наличия строгой дисциплины, купеческой расчетливости, аккуратности в подготовке снаряжения. Суровый, честный, трудолюбивый капитан-генерал пользовался если не любовью, то уважением простых моряков, видевших его заботу о состоянии кораблей, благополучии команд, добром отношении к туземцам.

2 февраля 1520 года флотилия получила приказ сняться с якорей, взять курс на юго-юго-запад до сорокового градуса южной широты.

Глава XXXI

Поломка «Виктории»

На следующий день эскадра подняла паруса. Огромная неизвестная река с бесконечным эстуарием, обманувшая сотни умов Европы, получила название Рио де Солис, в честь первого отважного капитана, попытавшегося исследовать ее. Позднее реку переименуют в Ла-Плату (Серебряная река). Более месяца драгоценного времени ушло на тщетные поиски пролива у тридцать пятого градуса южной широты. Дорога лежала в низкие холодные широты вдоль аргентинского побережья. Скоро капитаны заметили, что зимняя стужа наступила в три раза быстрее, чем предполагали у Монтевидео. Каждая миля, каждая лига уходила от экватора к Южному полюсу.

Магеллан спешил, но, опасаясь пропустить проход в Полуденное море, в сумерки останавливал корабли на ночь у берега. Теплый субтропический климат, со среднемесячной температурой в январе около двадцати градусов, остался позади. Бразильское Южно-Пассатное течение поворачивает у сорокового градуса на восток и встречается с холодными течениями западных ветров, огибающих с юга Огненную Землю. От столкновения теплой и холодной воды в этом месте Атлантического океана возникают бури и грозы, зарождаются гигантские волны. Прежнее преобладающее направление ветров, сопутствовавшее плаванию каравелл от мыса Святого Августина до устья Ла-Платы, меняется на противоположное. Остывшие потоки воздуха движутся с Тихого океана через оконечность Южной Америки на запад-северо-запад, сталкиваются с теплыми массами, устремляются вслед морским течениям. С юга на север вдоль берегов Аргентины навстречу эскадре поднимались холодные потоки воды.

В конце недели попали в шторм. Ветер раскидал корабли по морю. К счастью, успели отойти от берега, убрать паруса, лечь в дрейф. Началась беспорядочная болтанка. Волны били справа и слева, поднимали корму, грозили разнести в щепы бак. Крупный «Сан-Антонио» стонал, как живое существо, ворочался с боку на бок, как раненый тюлень. Шестьдесят человек экипажа крепили грузы, опускали реи, откачивали воду из трюма. Она не убывала, хотя у грот-мачты не прекращали работу насосы. Мескита и Элорьяга с плотниками искали течь, Сан-Мартин с матросами дежурил на палубе, чтобы в опасный момент обрубить мачты, столкнуть в пенистые волны. Мафра и Герра наглухо задраивали пушечные порты и люки.

Промокший с головы до ног Мескита в темноте на ощупь проверял швы. Элорьяга болтал над капитаном железным фонарем. Вставленный за стеклянные стенки толстый огарок свечи тускло горел, вздрагивал, чадил сизым дымом. Хуан снимал нагар, плевал на пальцы, открывал дверцу, лез внутрь, обжигал подушечки и ногти. Свет на мгновение пропадал, вновь появлялся, испуганно дрожал.

– Ага, вот она… – Мескита нащупал щель. – Ух, как хлещет! Эрнандес, зови конопатчиков!

Боцман привел из соседнего отсека полдюжины моряков.

– Что там? – интересуется Элорьяга.

– Не знаю, – хмурится Эрнандес— Пробоины нет, а кругом вода.

– Это хорошо, – сказал Мескита, продолжавший шарить в воде по днищу рукой, – нам только дыры не хватало! Хуан, свети сюда… Вон куда пошла… Тут шов разошелся! Эрнандес, ты куда пропал?

– Я здесь, сеньор капитан.

– Чего стоишь без дела? Готовь паклю!

– Ее напором выгонит из щели, рвите тряпки на полосы! – советует штурман.

– Черт возьми, ничего не видно, – ругается боцман. – Хуан, помоги!

– Тьфу, каналья, и здесь прет. Доска подгнила, как мы раньше не заметили? – возмущается Мескита.

– Кабы знать… – разводит руками Эрнандес.

– Давай помогу! – предлагает Элорьяга и крепит к балке фонарь. – Ты рви тряпки, а я скручу в жгуты. Педро, неси шпатель, сейчас в воду полезешь! Как потерял? Где? Ладно, ножом засунешь… Когда мы плавали в Нормандии, у нас вода залила половину трюма. Я говорю матросам: скоро потонем…

– Замолчи, без тебя тошно, – просит Мескита. – Там берег был рядом, а тут?

– Скоро, говорю, потонем…

– Слышали, перестань, накличешь беду! – поддержал капитана боцман.

– Вставай на четвереньки, проверяй днище! – велит Мескита.

– Мне брюхо не позволит в такой позе передвигаться. Пусть лучше Эрнандес, ему сподручнее.

– Верно, – соглашается боцман, засовывая жгут в щель и заправляя ножом. – Из Элорьяги получился бы хороший крестьянин. Он бы брюхом виноград давил.

– У меня есть герб, – раздирая тряпку на части и закручивая в жгуты, возражает штурман.

– Спер в Нормандии, когда тонули?

– Наследственный!

– Врешь!

– Не веришь? Да я… – не найдя слов, Хуан кладет тяжелую руку на голову боцмана и опускает в воду на дне трюма. Тот барахтается, вырывается, пускает пузыри.

– Хуан, перестань! – кричит Мескита. – С ума сошел?

Элорьяга нехотя отталкивает Эрнандеса в сторону. Он пробкой выскакивает из воды, плюется, размахивает руками, но боится подойти.

– Ты, ты…

– Чего ты? – миролюбиво говорит Хуан. – Щель видел? На, возьми! – протягивает скрученную тряпку.

– Ума у тебя… – упрекает успокоившийся Эрнандес.

– Достаточно, – улыбается штурман.

– Педро, – командует Мескита, – беги наверх, вели Сан-Мартину качать лучше! Попробуем осушить днище. А вы чего стоите? – замечает конопатчиков. – Ждете, когда потонем как в Нормандии?

– Чего в Нормандии? – вспоминает Элорьяга, – ах да… Когда мы тонули, то сели на мель, и вода ушла при отливе.

– Как волны не разбили вас? – удивляется боцман.

– Мы молили Христа о спасении, – поучает штурман.

– Только и всего? – не верит Мескита. – Кстати, где капеллан? Кто видел Санчеса де ла Рейну?

– Качает с матросами воду, – доложил Эрнандес— Силен, буйвол!

– Молодец! – хвалит капитан.

– Доминиканцу бы в рыцарский орден вступить да махать мечом! – подсказывает боцман.

– Его оружие – крест и Библия, а не копье с лошадью, – поучает Хуан. – Много здесь рыцарей развелось, а как начнут индейцев ловить, так крик да ругань, а пленных нет, золото не нашли, женщины разбежались…

– Кончайте без меня, – прерывает Мескита. – Пойду проверю палубную команду.

Наверху капитан зажмурился от дневного света. Серо-синие тучи плыли над вздыбившимся океаном. Волны раскачивали, подбрасывали «Сан-Антонио», пытались перевернуть, но силы и злобы не хватало. Валы разбивались о борт, окатывали брызгами людей у грот-мачты. Соленая вода ела глаза, текла по лицу в рот, раздражала тело. Привязавшись к кнехтам, квадратом ограждавшим мачтовый ствол, матросы посменно работали у насосов. Санчес де ла Рейна, в грубых штанах, ритмично наваливался грузным обнаженным телом на коромысло. Сан-Мартин наблюдал рядом за движениями капеллана.

– Хватит, отдохните, святой отец, – советовал кормчий, – уступите место канониру!

Монах играючи сгибал деревянную рукоять коромысла, не желал уступать место у помпы.

– Худо дело? – заметив усталость и тревогу на лице капитана, спросил Сан-Мартин.

– Ерунда, справимся, – махнул рукой Мескита. – Волны не увеличиваются?

Штурман внимательно посмотрел на океан, на разбросанные вдали корабли, прислушался к свисту ветра в снастях и отрицательно покачал головой.

– Небо посветлело?

– Нет.

– Шторм усилится?

– Нас ждет тяжелая ночь, – предрек Сан-Мартин. – Хорошо бы засветло устранить течь.

– В трюме темно, словно в Преисподней, конопатчики проверяют швы на ощупь.

– Это не дело, – заглушая шум волн, крикнул штурман, – легко пропустить дыры.

Мескита пожал плечами, показал на насосы.

– Не успеваем? – догадался Сан-Мартин.

– Когда упадет вода, Элорьяга с Эрнандесом осмотрят днище. Вероятно, течет у киля в носовой части.

– Надо переложить груз и поднять нос, – предложил кормчий.

– Это не поможет, – капитан кивнул на волны.

Штурман согласился.

– Сеньор капеллан, – позвал Мескита, – поберегите силы для богоугодного дела!

– А? – не понял доминиканец.

– Призовите на помощь святых!

– Вы полагаете, они выкачают воду?

– Умиротворят стихию.

– Предоставьте молитву отцу Антонию! – ответил священник. – Небось, стоит сейчас на карачках с полными от страха штанами!

– Антоний смелый человек, он крепок верой, – заступился за францисканца португалец.

– Зато я – силой! Господь любит крепких, а не убогих! Отслужим мессу, когда заделаем щель!

* * *

Шторм бушевал всю ночь. Люди валились с ног от усталости, их сменяли отдохнувшие моряки, подкрепившиеся двойной порцией вина и вяленой рыбой. Терпкий херес давал мало тепла для борьбы с пронизывающим ветром. Под вой и свист ветра, под грохот волн в кромешной темноте монотонно работали насосы. При свете фонарей конопатчики искали гниль, выпавшую из пазов паклю. Мескита не отходил от них, ползал на четвереньках, простукивал доски. Элорьяга неотлучно следовал за капитаном. Перебрав запас ругательств, включая нормандских, кормчий проклинал бурю. Волны били в обшивку, грозили проломить бешеным напором. Люди старались не замечать зловещих звуков, ведь ночью шторм выглядит страшнее, небо – ниже, волны – выше. Казалось, еще миг – и молнии разорвут мрак, грянет гроза. Низкое атмосферное давление вызывало физическое ощущение страха даже у опытных моряков и старых офицеров. Ждали чего-то ужасного, готовились к худшему.

Слабые духом разбудили спящего крепким сном доминиканца, потребовали исповедать и причастить. Де ла Рейна зарывался с головой в сырое одеяло, вертелся на тюфяке, проклинал назойливых моряков, обещал исполнить просьбу на рассвете. Ему подали крест с Евангелием, подняли на ноги. Священник осенил всех разом, плюнул на паству, повалился спать. Поразительная наглость отрезвляюще подействовала на людей. Они решили, будто проповедник не станет вести себя подобным образом накануне гибели, следовательно, бояться нечего.

Сан-Мартина на палубе поочередно сменяли Родригес де Мафра, Херонимо Герра, Антонио де Кока. Вахтенные не выдерживали изнуряющей работы с коромыслами в насквозь промокших, пропахших солью дерюжных куртках, мерзко липнущих к разгоряченным телам, натиравших плечи и руки. Никто не знал, куда несло каравеллу. По шуму волн пилоты не чувствовали близости берега. Одинокими звездочками вспыхивали сигнальные огни кораблей, поддерживали, звали за собой. Беспорядочная волна и сильный ветер мешали лавировке.

К утру Мескита забылся тяжелым сном. Слуга снял с бесчувственного капитана сырую одежду, накрыл сухим одеялом. Элорьяга оказался крепче. Сдал команду Эрнандесу, поднялся на палубу к помпам. Серый рассвет растекался по водной пустыне, земля исчезла. Хуан поднял голову и над стеньгами мачт увидел не сине-черное, застрявшее в реях небо, а разгоравшуюся на востоке бледную дымку. Ему захотелось полюбоваться солнцем, поднимавшимся с северо-востока, со стороны Португалии, родины сорока двух соотечественников адмирала, переживших штормовую ночь, но он вспомнил о Меските и пошел к нему в каюту.

* * *

Двое суток на «Сан-Антонио» заделывали щели, устраняли течь. За эти дни погода улучшилась, эскадра вернулась к берегу Буйная зелень Монтевиди редела, пошли голые камни, безлесные холмы. У тридцать седьмого градуса южной широты береговая линия круто повернула на запад, как на северной стороне устья Ла-Платы. Люди воспрянули духом, появилась надежда до зимы обнаружить пролив.

Магеллан достал заветные портуланы. Беззвучно шевелил губами, сжимал челюсти, почесывал ногтями бороду, изучал пергаментные и бумажные листы, считал лиги и градусы. Очень уж хотелось поверить в ошибку картографов, указавших проход на три градуса выше к экватору. Если учесть неточность счислений, допускавших и более серьезные погрешности, то ошибка выглядела естественной, ведь не каждая флотилия имела прекрасных штурманов-астрономов, как Андрее де Сан-Мартин и Франсиско Альбо. Смущало упоминание о реке, но она могла находиться где-нибудь неподалеку. Впрочем, на других картах река отсутствовала. Что ждет эскадру впереди? Надо ли рисковать, подходить к скалистому берегу?

Пробы воды принесли уверенность, будто корабли находятся на правильном пути. Соленые мутноватые волны, свидетельствующие об илистом дне, подгоняли каравеллы в корму, увлекали флотилию на запад, прижимали к земле. Соленая вода лучше вина кружила головы, туманила сознание, притупляла чувство осторожности. Берег изогнулся к Южному морю, вода стала, как у мыса Доброй Надежды. Адмирал принял решение подойти к земле, чтобы не пропустить долгожданный пролив.

На разведку послали мелкие суда – «Сант-Яго» и «Викторию», – прочие плыли мористее. Двое суток осторожно ползли на запад, непрерывно производили промеры глубин. На ночь вставали на якоря, тревожно прислушивались к шуму ветра, плеску волн, опасались, как бы не налетел шторм, не разбил корабли о скалы. Однако, как ни старались лоцманы предусмотреть изменение дна, как ни следили дозорные с мачт за поверхностью океана, произошли крупные неприятности: плывшая у берега «Виктория» наскочила на подводные камни.

Резкий удар в корпус повалил с ног вахтенных. Вашко Гальего вскрикнул от неожиданности и боли, ибо догадался о случившемся несчастье. Ему почудилось, будто не корабль ударился о скалу, а его собственное тело врезалось в острые камни. Он упал головой в нактоуз, разбил стекло, глубоко разрезал кожу на лице. Кормчий закричал изо всех сил, приказал матросам рубить концы парусов, заклинить руль, скинуть с кормы дополнительный якорь, чтобы ветер и волны не разворотили корпус еще сильнее. По случайности, конец пера руля зацепился за что-то твердое. Санчес де Родос и Диего Кармона уперлись в рукоять румпеля, удержали «Викторию». Она покачивалась, грозила развернуться на камне по ветру.

– Николай, скорее неси якорь! – завопил штурман, не замечая боли, размазывая кровь по лицу— Держи, держи родимую! – молил рулевых.

Николай Грек и Педро де Толоса волоком притащили легкий якорь.

– Завести бы на лодке подальше, – предложил Педро.

– Бросай! – приказал Вашко, с трудом поднимаясь на ноги.

– О Боже, что у вас с лицом? – испугался Диего.

– Бросайте, чего медлите?!

Матросы приподняли якорь на фут, но выше не смогли.

– А, черт, – выругался Гальего, – давай помогу!

Втроем они с трудом перевалили якорь за борт, проломили тонкие поручни юта. Якорный канат дернулся, наспех уложенная бухта спуталась, упала в воду. Матросы растерялись.

– Ныряй, Диего! – велел штурман.

– Я… Я… – заколебался матрос.

– Ныряй, говорю! – скомандовал Вашко и столкнул его в воду-Николай, беги за линем!

Неожиданно оказавшись в воде, Диего замолотил по поверхности руками, начал отплевываться, растирать глаза.

– Ныряй, собака, чего боишься?! – закричал Гальего.

Диего перевернулся, высунул ноги, вертикально ушел ко дну. Через несколько секунд над волной показались руки, черная голова.

– Не поднять! – отфыркиваясь, сообщил он. – Канат тяжелый.

– Подожди минуту, Николай принесет веревку. На палубу выскочил заспанный Антон Соломон.

– Что случилось? – воскликнул второй штурман португальцу.

– Наскочили на камни, – пояснил Вашко. – Берите людей, отправляйтесь в трюм, осмотрите пробоину!

Кормчий кинулся к лестнице, по пути столкнулся с Мендосой.

– Тонем? – спросил окруженный челядью капитан.

– Пока нет, – быстро ответил кормчий.

– Сеньор Мендоса, прикажите слугам встать у насосов, – попросил Гальего.

– Я не знаю, как они работают, – возразил Луис де Молино.

– Много ума не надо, – объяснил штурман, – качайте коромысла вверх-вниз, пока хватит сил!

Мендоса кивнул. Молино увел с собой крепкого Симона. Николай прибежал на корму с линем.

– Держи! – закричал Вашко бултыхавшемуся в волнах матросу.

Диего поймал конец, зажал в зубы, нырнул на дно.

– Готово, – радостно доложил он, показываясь над водой, – привязал! Николай вытянул канат, закрепил на палубе.

– Молодец! – похвалил штурман. – А ты боялся… Какое здесь дно?

– Песок и камни.

– Зацепим.

– Сеньор Гальего, вы весь в крови! – подскочил испуганный юнга. – Я позову врача.

– Лучше разыщи Родоса, – штурман зажал руками рану на щеке.

– Он в трюме с Соломоном.

– Сейчас пойдем к ним на помощь. – Гальего проверил крепление якорного каната и удовлетворенно сказал рулевым: – Баста, опускайте румпель.

Каравелла слегка качнулась, подалась к земле кормой. Якорь зарылся лапами в грунт, прекратил движение. Освобожденные от строп паруса полоскались по ветру.

– Что нужно делать? – спросил Мендоса.

– Велите убрать паруса, а я спущусь в трюм. Поставьте еще двоих к насосам и четверых на подмену!

Пробоина оказалась маленькой, но вода стремительно прибывала. Острый камень распорол нос с левой стороны, вошел вглубь корпуса. Матросы под присмотром второго штурмана и боцмана Мигеля де Родоса спешно освобождали отсек от грузов, меняли центровку каравеллы. Справа от киля слышалось мерзкое трение обшивки о камни.

– Давайте попробуем оттолкнуться багром! – предложил Вашко.

– Крепко сидим, не справимся, – усомнился Антон Соломон. – Надо облегчить отсек хотя бы наполовину. Как на палубе?

– Там командует Мендоса.

– Идите к нему, мы здесь сами управимся, – тактично посоветовал сицилиец.

– С капитаном остались вахтенные матросы, они знают свое дело, – успокоил старик Антона, заметил рядом немца и велел ему: – Ганс, собери канониров, перетащи пушки на корму! – Затем подозвал боцмана. – Мигель, гони всех свободных в трюм! Переносите груз из главного отсека к бизани, а если места не хватит, поднимите наверх.

Команда «Виктории» занялись делом. Даже Хуан де Картахена вышел из каюты, встал у насосов. В этот опасный момент аристократы не вмешивались в работу профессионалов, да их бы не послушали! Спасением каравеллы руководил Вашко Гальего. Обмотанный тряпками, будто у него разболелись зубы, португальский кормчий поспевал повсюду. Полторы дюжины людей работали на палубе, чуть больше – в трюме.

Эскадра заметила несчастье, заякорилась неподалеку. «Тринидад» сигналом из пушки запросил, требуется ли помощь? «Виктория» не ответила. С кораблей спустили шлюпки, матросы поплыли к берегу.

В трюме «Виктории» Гальего цепочкой расставил людей по проходу, чтобы передавать тяжелые грузы. Живой конвейер опустошал отсеки, корма погружалась в воду.

Подоспевшие лодки разместили за кормой, закрепили за кнехты канаты, чтобы на веслах снять каравеллу с камней. Когда работа в трюме закончилась, у пробоины задержались несколько человек. Упершись палками в камень, боцман с двумя матросами пытался оттолкнуться от него. Команды на шлюпках тянули за корму. Экипаж «Виктории» верповал якорем. Общими усилиями судно сдвинули с места. Каравелла мягко сошла со скалы, плавно задрала нос, приподняла над морем зияющую дыру. Начался ремонт корпуса.

К вечеру удалось заменить проломленные доски, законопатить швы, равномерно распределить груз в трюме, подсчитать убытки от соленой воды. Казначей флота Мендоса отметил в расходной книге последний мораведи, отправился разыскивать Гальего.

Кормчий лежал на матрасе в жилом отделении трюма, Сибулета обкладывал его теплыми песочными мешочками. Когда опасность миновала – «Виктория» благополучно оказалась на плаву и нервное напряжение спало, старик почувствовал сильную боль в пояснице, сгибавшую тело колесом и отдававшуюся в левой ноге. Еле-еле добрел до постели, повалился на живот, хотел по привычке поохать, но взял себя в руки. Моряки с уважением смотрели на штурмана, восхищались его опытом, поздравляли с победой. Вашко стал героем, ему не подобало выглядеть слабыми.

– Прошу прощения, сеньор штурман, – виновато промолвил капитан. – Мне передали, что вам нездоровится.

Кормчий повернулся на бок, поглядел одним глазом из-под повязки на Мендосу.

– У меня к вам неприятное дело… Видит Бог, я вынужден исполнять свои обязанности. – Он замолчал в ожидании ответа португальца. Тот наблюдал за командиром. – В минуты опасности вы поступили достойным образом, – спохватился капитан, – я благодарен вам…

Вашко довольно посопел носом, прикрыл слегка глаз.

– Но мы понесли убытки, – осторожно заметил Мендоса, – подпортили казенные товары. – Кормчий повернул голову к испанцу, приоткрыл второй глаз. – По закону я должен взыскать штраф на покрытие издержек с начальника вахты.

– Разве я по своей воле лез на скалы? – возразил Гальего. – Вы получили приказ капитан-генерала подойти к берегу.

– Правильно, – согласился капитан. – Но ваши матросы недоглядели и…

– Известно ли вам, сколько метров каравелла проходит вслепую между промерами дна, пока поднимается и опускается лот? Впрочем, откуда вам знать?!

– Мой долг казначея флотилии – вычесть с вас утраченную сумму— обиделся капитан. – Вы вправе обжаловать решение у сеньора Магеллана, разделить издержки с рулевыми. Так будет справедливо.

Мендоса ждал протеста, но штурман не шелохнулся. Уткнувшись в подушку, старик молчал.

– Вы поняли, сеньор Гальего? В Севилье придется возместить затраты из будущей прибыли.

– Я спас корабль, а вы упрекаете меня подмоченными сухарями и тряпками для дикарей, – пробормотал кормчий. – Я не переложу убытки на плечи матросов, отдам вам свою кинталаду.

– Поверьте, мне жаль… – искренне начал капитан.

Штурман отвернулся к стене и легонечко застонал. Мендоса поднялся с бочки, вышел на палубу.

* * *

На следующее утро погода испортилась. Серый рассвет сменился серым унылым днем с крепким ветром, разыгравшимся с ночи. Опасаясь подводных камней, флотилия взяла мористее, полетела на запад в поисках удобной стоянки, чтобы переждать надвигающийся шторм. После полудня на курсе появилась темная полоска земли, запиравшая выход в Полуденное море. Команды второй раз пережили разочарование. Адмирал не желал поворачивать на юг. Берег с правого борта, вдоль которого они плыли, начал подниматься на север. В поисках пролива или надежной гавани эскадра устремилась вглубь материка. Но и там, у тридцать восьмого градуса южной широты, прохода не оказалось. Большой залив Баия-Бланка (Эль-Ринкон) глубоко вклинивался в побережье. Вода в заливе была спокойнее, но ветер шумел, как в открытом океане. Корабли опустили паруса. Вахтенные команды приготовились к шторму.

Небо чернело, усиливавшийся ветер гнал с моря огромные волны. Они рядами накатывались на берег, водопадом сокрушали гладкие блестящие камни, пенными потоками стекали в глубину, увлекали за собой крупную гальку, песок, обломки деревьев, отчего побережье выглядело живым, двигающимся, шуршащим, кричащим. Серо-коричневые водяные горы прокатывались под килями кораблей, приподнимали тяжелые широкие корпуса, раскачивали с носа на корму, норовили перевернуть вверх днищем. Надежный балласт удерживал каравеллы в равновесии, возвращал в устойчивое положение. Якорные канаты напрягались струнами, затем слабели и провисали, когда судно сползало с гребня, низко наклоняло утлегарь бушприта навстречу новому потоку. И все же, опасность с одной стороны не так страшна, как на болтанке в океане, когда не знаешь, откуда раздастся разрушительный удар в остов корабля.

Штормовой ветер гудел в снастях, срывал пену с гребней волн, швырял в лицо холодные брызги, валил с ног зазевавшихся матросов. По небу неслись облака, заволакивали горизонт, вытесняли свет, сгущали сумерки, но молнии еще не слетелись, не сплелись в огненный клубок, – гроза не начиналась. Темно-синие тучи не задерживались над гаванью, спешили омыть, усмирить песчаные бури на западе в полосе аргентинских степей. Между облаков возникали просветы, золотым дукатом вспыхивало яркое солнце, преображало и окрашивало бушующее море с растерзанным берегом. Пронзенные лучами валы светились янтарным цветом, голубой бирюзой, изумрудной зеленью. Краски переливались, смешивались, переходили одна в другую, творили новые, исчезали, возрождались белизной на гребнях. Однообразная серость на берегу превращалась в желтый песок, красноватые камни, зеленую траву, изгибавшуюся волнами под порывами ветра. Казалось, теплый свет растопит облака, разутюжит океан, обогреет землю, но дыры закрывались, темнота сгущалась, заволакивала мир, делала унылым, скучным, воинственным.

Ночью разразилась гроза. Молнии хороводом плясали над бухтой, опускали кривые ноги в черное бушующее месиво. Удары грома перекатывались по берегу, тонули в волнах. Капли заглушали буханье валов и шум осыпающейся гальки, долбили палубу. Дождь усиливался и слабел, будто огромное облако качалось над флотилией, уходило в степь, возвращалось в гавань. А когда из него вылилось больше половины воды, зависло над кораблями и тоскливо заплакало мелкими слезами.

К утру шторм стал понемногу стихать. Ветер хозяйничал в реях, грозил унылому дождю, гнал на берег обмякшие посеревшие облака. Они лениво уходили с небосклона, оставляли после себя легкую серо-голубую дымку над коричневым от ила и песка морем.

Пришло время подумать о маршруте экспедиции. Магеллан решил искать пролив у сорокового градуса южной широты, где о нем упоминает «Копия новых вестей из Бразильской земли». Это сообщение в начале XVI века торговый представитель Вельзеров послал из Лиссабона в Аугсбург. Там его напечатали на немецком языке, и в таком виде оно разошлось по свету. Чтобы не терять дни на промеры глубин и не наскочить на камни, 13 февраля адмирал приказал выйти в открытый океан, взять курс на юг.

Глава XXXII

Еще одно разочарование

Пояс субтропический Пампы остался позади, воздух похолодел. Ощущалось приближение осени. Течение западных ветров несло с низких широт воздушные массы Антарктики, промозглые зябкие туманы. Солнце всходило за кормой на северо-востоке, низко плыло над горизонтом по сгустившемуся небу, тонуло в темных неприветливых волнах, набегавших на него, давивших тяжелыми мощными валами. Если раньше океан помогал плаванию, нес суда на юг, то теперь повернул вспять, шел навстречу эскадре, гнал каравеллы назад. Суеверные матросы с опаской поглядывали на упорное сопротивление Атлантики, не желавшей пустить корабли у берегов Бразилии ниже южной оконечности Африки.

С помощью световой сигнализации флотилия день и ночь продвигалась к сороковому градусу. Бортовые огни каравелл светлячками расползались по морю, купались в волнах, сливались на гребнях с чужими звездами. Мелкая озябшая Луна стремилась скорее убежать в теплые края. Новые созвездия проплывали над головой, ломали астрологические предсказания звездочета Сан-Мартина, расплывчато и туманно предрекавшего победу. Звезды вели корабли на запад по устью Ла-Платы, обещали пролив в заливе Баия-Бланка, манили к Южной земле. Им верили, на них надеялись.

Бессонными ночами, когда боль раскаленной иглой пронзала ногу, растекалась жаром и подергивала за ниточку нерва, Магеллан выучил наизусть звездные карты Региомонтана, гороскопы Фалейры, арабские глобусы. Небо вращалось над головой, пересекало океаны и материки, правило людскими судьбами. Никто и ничто не прекратит его полет, как приливы и отливы морей, представляющих единый Мировой океан.

В крохотной капитанской каюте «Консепсьона», обставленной скромной точеной мебелью, обитой коричневой кожей, Кесада играл в шахматы со штурманом Элькано. Похудевший болезненный испанец, тяжело перенесший последние штормы, нервно подергивал запущенной бородкой, спускавшейся клинышком к черной меховой куртке. Тонкие желтые пальцы вздрагивали, ощупывали фигуры, рывками передвигали по полю, сжимались в кулак, прятались в широких просторных рукавах. Его лихорадило.

– Двадцать дней прошло с тех пор, как покинули Монтевиди, а мне кажется, будто я давно мерзну в этом гробу, – Кесада раздраженно посмотрел на резные цветы деревянных панелей, наглухо закрытое окно, с квадратной рамой и мутными стеклами. – Какая сырость! Я не предполагал, что на море может быть так противно.

– Капитан-генерал обещал провести зиму на островах, – безразлично заметил кормчий.

– Здесь все перевернуто с ног на голову, – продолжил Кесада. – В январе – лето, в марте – холода. Офицеры откачивают воду, канониры рассуждают о святом зачатии. Вчера я вышел на палубу погулять, а там Ганс спрашивает цирюльника: «Когда появились на Земле священники и дворяне?»

– Что он ответил?

– Не успел.

– Почему?

– Я не потерпел богохульства.

– Ударили его?

– Немного.

– Избили, – заключил баск.

– Матросы обнаглели в последние дни, – пожаловался Кесада, передвигая коня и грозя белому королю. – Вы играете невнимательно, – добавил он, забирая фигуру баска.

– Они раздражены неудачами Магеллана. – Себастьян поставил на место черного коня свою ладью. – Желаете вернуть фигуру, сделать ход заново?

– Нет, в жизни ничего не переиграешь, – промолвил Кесада. – А вы довольны капитан-генералом?

– Он произвел меня из боцмана в штурманы.

– Это я сделал вас офицером, – перебил Кесада.

– Я с двадцати лет плавал капитаном, – спокойно возразил кормчий. – Ваш ход, сеньор Кесада.

Испанец наугад передвинул пешку.

– Торопитесь, – сказал Элькано и забрал у него еще одну фигуру.

– Вы опять выигрываете! – осерчал Кесада. – Пользуетесь моей болезнью.

– Вы и раньше плохо играли. Не умеете просчитывать ходы.

– Я отказываюсь продолжать, – надулся Гаспар и откинулся на спинку стула. Бородка жалом выгнулась в сторону соперника.

– Правильно сделаете, – усмехнулся баск, – все равно мат!

– Неужели? – удивился Кесада и принялся изучать позицию.

– Увлекаетесь, спешите, недооцениваете противника, а потом спохватываетесь, когда уже поздно. – Капитан пристыжено молчал. – Зачем обидели уважаемого канонира?

– Он богохульствовал, – упрямо огрызнулся Кесада.

– У вас от этого стало меньше денег? Или вас выселили из каюты в кубрик?

– Если все распустят языки, то, что же будет?

– Ничего. Чем больше говорят, тем меньше делают. Вспомните случай с Картахеной! Чего он добился?

– А вы умный человек, – оценил офицера капитан.

– Вы только сейчас это заметили? – улыбнулся Себастьян.

– Когда в первый раз проиграл в шахматы.

– Эрнандо Бустаменте разбирается в шахматах не хуже меня.

– Он поддается мне, как Жуан Карвальо, а вы независимы и горды. Как бы вы поступили на моем месте с недовольными матросами?

– Я? – задумался Элькано. – Не стал бы обострять отношения, пока это не угрожало бы моему благополучию, а Ганса Варга привлек на свою сторону. Если бы дело дошло до неповиновения, приказал боцману наказать непокорных моряков. Большинство бунтов на кораблях порождают сами офицеры: грубостью, жестокостью, упрямством. Матросы раздевают их донага, дерут плетью, вешают на реях или вышвыривают за борт. В минуты опасности такие команды переходят к врагу.

– Я подумаю над вашими советами, – пообещал Кесада. – Сыграем еще одну партию?

– Благодарю, мне пора менять Карвальо, – отказался штурман.

– Его сын ищет маму?

– Мечтает уйти в горы.

– Жаль Хуана… Бедный ребенок. Что случилось с туземкой?

– Обычная история. Жуан продал ее в рабство.

– Карвальо? – изумился Кесада.

– Верный сторонник Магеллана! – кивнул Себастьян. – Он любит сына, но это не помешало ему расправиться с матерью.

– Боже, какой ужас! – испугался капитан. – Португалец предаст любого из нас.

– Не сомневаюсь, – ответил штурман.

* * *

Отец Антоний сидел на баке «Тринидада» у фок-мачты, перечитывал странички своего богословского трактата. За пять месяцев плавания толстая тетрадь вместила мелкими буковками впечатления и мысли священника, распухла и обтрепалась от частого употребления. Стройного произведения не получилось. Вопросы веры перемешались с рассуждениями о нравственности, Божьем величии, проблемой власти. И так на каждой страничке, да еще со вставками о корабельных делах, описаниями встреч с индейцами. На коленях францисканца лежал дневник экспедиции с размышлениями о смысле жизни. Монах не расстраивался. Потребность излить душу в первые дни плавания, когда сохранялись стеснительность в общении и предрассудки человека, впервые вступившего на палубу, нашла выход в дневнике, но по мере знакомства с полусотней попутчиков и приобретения навыков проповеднической деятельности, слабела, находила иные формы в живом трепетном слове. Силу слова, его свет Антоний в полной мере ощутил на корабле.

– Сидишь? – раздался простуженный голос Пигафетты.

– Сижу, – не отрываясь от записей, промолвил священник.

Итальянец посмотрел на идущие навстречу каравелле высокие волны, на очистившееся синее небо, хотел глубоко вздохнуть свежим воздухом, но поперхнулся и закашлял.

– Болит? – сочувственно спросил Антоний.

– Моралес советовал лечить медом, содой, горячим вином, а баталер лишнюю кружку не дает, – пожаловался Пигафетта.

– Попробуй сосать жженый сахар, – предложил францисканец.

– Где я возьму его? – заматывая горло тряпкой, возразил итальянец.

– Купи у баталера.

– Ну… – разочаровался Пигафетта.

– Поменяй на что-нибудь, – священник оторвался от рукописи, посмотрел на приятеля. – Ему нравятся твои туфли.

– Мне тоже, – летописец грустно взглянул на ноги. – Может, само пройдет?

– Не думаю, – усомнился священник. – Воспаление способно перекинуться на грудь.

– Кажется, тоже болит, – Пигафетта испуганно ощупал себя.

– Хочешь, попрошу капитан-генерала приказать выдавать тебе вино из неприкосновенного запаса?

– Нет, – отказался ломбардиец, – он много делает для нас. Я обещал в Севилье не быть балластом для экспедиции.

– Какой из тебя балласт? – усмехнулся монах. – Ты похудел на треть, скоро станешь таким, как я.

– До этого далеко. Зато теперь я поднимаю груза в два раза больше, чем в первые дни!

– Я отдам тебе свое вино и прослежу за лечением, – решил товарищ.

– А как же ты? – удивился больной. – Без него наступает скорбут.

– За неделю десны не опухнут.

– Спасибо, – поблагодарил Пигафетта. – Дуарте обещал поделиться медом, а сода у меня есть.

– Сеньор Барбоса ничего не говорил о планах командующего? – поинтересовался священник.

– Завтра повернем на запад к земле, – вспомнил итальянец. – Гомес замерил солнце и подсчитал, будто мы подходим к широте пролива. Альбо утверждает, что корабли вчера пересекли сороковой градус.

– Что думает капитан-генерал?

– Он верит Альбо.

– Зачем мы уходим от пролива?

– Возвращаться на северо-запад на попутном ветре легче, чем плыть курсом галфвинд к берегу, – пояснил Пигафетта.

Священник с уважением посмотрел на приятеля.

– Скоро ты станешь хорошим штурманом, – похвалил его. – Наверное, уже выучил звезды?

– Да, – гордо сказал итальянец. – Альбо помог. Но я не желаю из рыцаря священного ордена превращаться в моряка. Лучше напишу книгу и прославлю нашего магистра.

– Хочешь заслужить высокий чин?

– Разве это плохо?

– Суета…

– Но ты тоже пишешь?

– Для себя, на память, – отмахнулся Антоний.

– А я напишу на память для всех, – пообещал Пигафетта.

* * *

22 февраля 1520 года флотилия повернула на север. Волны в корму и ветер с юга легко понесли каравеллы к Аргентине, где по расчетам Магеллана находился упомянутый в немецких записках пролив. Фернандо верил: с третьей попытки, у большинства народов считавшейся счастливой, обнаружит проход, уйдет от стремительно надвигающейся зимы.

Целые сутки эскадра шла к материку, забирала на два румба в сторону Северного полюса. Хмурым холодным утром 24 февраля, когда солнце осветило горизонт, но не смогло пробиться сквозь мутную серую пелену, впередсмотрящий «Тринидада» заметил расплывшуюся в тумане землю. Эскадра легла на левый галс, пошла в бакштаг к берегу. Вахтенные матросы выбрали гордени, подтянули к реям прямые паруса. Отчаянные парни побежали по вантам крепить к реям мякоть полотнищ, чтобы не мешали работать кливерам и бизани. Каравеллы перестроились анфиладой, пошли за флагманом на неизвестный мыс, изгибавшийся ровной линией на запад-юго-запад, где он исчезал в дымке, не успев соединиться с противоположным берегом. Отсутствие видимого «противоположного берега» обещало пролив в Полуденное море.

Внешне спокойный, адмирал гулял с шурином по палубе, разминал больную ногу после утомительной напряженной ночи. Она заставила изрядно поволноваться кормчих, опасавшихся врезаться в подводные скалы. Магеллан кутался в меховой плащ, опирался на руку Барбосы, заметно прихрамывал, хотя старался держаться прямо и независимо. Дуарте избегал резких движений, способных принести мучения командиру, осторожно ступал мелкими шажками. Родственники задерживались у бортов, придирчиво следили за работой команды.

– Здесь должна быть река, – тихо повторял адмирал, возвращаясь к баку и внимательно разглядывая подступавший берег— Или она на севере? – Барбоса хмурил брови, оборачивался назад, будто искал пропавшую реку— Лижбоа взял из нее воду для возвращения на Кубу, – вспомнил Магеллан рассказы лиссабонских штурманов. – Гальего, – позвал он сына кормчего «Виктории», – зачерпни воду, проверь на вкус!

Васко бросил линь за борт, вытащил и облизал.

– Соленая, – радостно сообщил, стараясь угодить командиру.

– Зачерпни ведром! – разозлился Фернандо.

Матрос побежал за чистой посудиной.

– Полноводная река поразила воображение Лижбоа, на ее берегах жили воинственные туземцы. Они кричали, махали копьями, – пояснил адмирал.

– Дыма не видно, – изучая побережье, сообщил Дуарте. – Голо, мертво, ни деревьев, ни кустов…

– Индейцы вылезут из щелей, – презрительно заверил Фернандо.

– И реки нет, – добавил Барбоса. – Наверное, мы прошли ее.

– Она впадает в пролив.

– Что же ты волнуешься? – упрекнул шурин.

Прибежал Гальего с ведром.

– Соленая, честное слово, соленая, – протянул он Магеллану кружку. Тот зачерпнул воду, набрал в рот, задумчиво покатал за щеками, проглотил.

– Мне кажется, подходим к реке, – сказал Фернандо, предлагая кружку Дуарте. Барбоса отхлебнул глоток, взял еще немножко, прополоскал во рту, выплюнул. – Ну как? – нетерпеливо спросил Фернандо.

– В заливе Баия-Бланка была солонее, – нерешительно подтвердил шурин.

– Вот видишь, – обрадовался Фернандо, – я правильно рассчитал курс. Сегодня или завтра пройдем через пролив!

– Да поможет нам Иисус Христос и Дева Мария! – Дуарте перекрестился на реи грот-мачты.

Родственники чинно вернулись к юту. Пилот у нактоуза проверял маршрут по компасу.

– Сеньор Альбо – позвал его адмирал, – прикажите матросам приготовить бочки для забора пресной воды!

– Зачем? – удивился Франсиско.

– Скоро будет река Лижбоа.

– На сорок первом и двух третьих градуса? – не поверил Альбо.

– Думаете, поднимаясь на север, мы не дошли до нее?

– Нет, – возразил Альбо. – Берег тянется на запад-юго-запад, значит, вовремя изменили курс. Мы обойдем материк с юга, а реку Лижбоа, если она существует, оставили на севере.

– Надо изменить курс на северо-восток? – насторожился Фернандо.

– Ни в коем случае! На картах там четко обозначен берег.

– В чем же дело?

– Я не верю выдумкам Лижбоа, – признался кормчий. – Вероятно, он плавал по Ла-Плате и ошибся в определении широты.

– За мысом нас ждет река, – закончил адмирал.

Около часа корабли шли вдоль побережья в пределах видимости, внимательно наблюдали за изменениями очертания земли. Утренняя дымка рассеялась, открыла горизонт с трех сторон. Темный океан упирался в материк, бил волнами в борта, сносил корабли на север. Чем дальше плыла эскадра на запад, тем сильнее росла уверенность, будто они достигли крайней оконечности Бразилии. В полдень с марса раздался долгожданный крик впередсмотрящего, заметившего устье Рио-Негро. Магеллан праздновал победу. Смущенный Альбо спустился на палубу поздравить адмирала.

– Я восхищен вашими знаниями и опытом, – сказал кормчий. – Мы действительно нашли реку Лижбоа.

– Мы обнаружили пролив, – весело поправил Дуарте. – Наберем воды и отправимся к теплым райским островам, где полно золота, благовоний, пряностей и женщин! Мы женим тебя, Франсиско, ты будешь советником раджи, как брат Серрана. Каждый матрос получит свою долю земли и богатства!

Фернандо ликовал, с трудом сдерживал радость, старался выглядеть величественно-спокойным. Ему очень хотелось поднять праздничные флаги, приказать палить из пушек, но что-то удерживало от намерений. Сохранялись сомнения, страх вновь оказаться обманутым. Матросы и офицеры окружили командующего шумной толпой, чествовали его как героя. Смущенный Фернандо пообещал устроить праздничный ужин.

Корабли осторожно подошли к устью реки, однако, опасаясь мелей и подводных камней, заплыть внутрь не осмелились. Команды загрузили на шлюпки пустые бочки и под охраной солдат отправились за водой. На земле они нашли только брошенные птичьи гнезда с подгнившими перьями, пухом, сухой травой.

Осенняя пожелтевшая трава девственно колыхалась на ветру, прятала мелких грызунов, потревоженных птиц и гадов. Земля шаталась под ногами отвыкших от суши моряков, кричала, стрекотала сотнями голосов. Забытые запахи звали в степь, острой тоской напоминали о родине. Солдаты снимали шлемы, бросали мечи, ложились на спину, жадно вдыхали воздух материка, жевали соломинки, увядшие листья, прислушивались к знакомым звукам, глядели на синее небо с белесым нежарким солнцем, выглядевшим на берегу иными, чем в океане.

Некоторые нагишом ныряли в холодную реку, шумно барахтались, отплевывались, растирали тело крупным серым песком, соскабливали грязь, шелушившуюся кожу. Отдохнувшие моряки возвращались на корабли. Им на смену плыли товарищи, чтобы прикоснуться к траве, походить по земле, посмотреть на птиц, засунуть руки в норы, поохотиться с самострелом, пальнуть из аркебузы вослед убегавшему зверю.

Адмирал и офицеры спешили вперед, им не терпелось увидеть пролив, выйти в Южное море, встать на якоря в гавани западной части материка.

Но вот заполнили пресной водой анкерок на шлюпке «Тринидада», забравшей с берега последних испанцев, опустили через ахтерлюки в кормовые трюмы позади грот-мачт бочонки, подтянули за тали штоки якорей и закрепили по-походному, привязали за кормой лодки, отправились на запад-юго-запад. Когда берег начал подниматься на север, радостное ожидание достигло вершины. Сбывались самые невероятные предсказания, водорезы форштевней отбрасывали соленые «усы», волны неизвестного океана.

Несмотря на привычный распорядок вахт, матросы не уходили с палуб, помогали друзьям управляться с парусами, карабкались по вантам на марсы, спорили, кто первым увидит пролив. Некоторые утверждали, будто уже плывут по Южному морю, ведь берег на полтора румба повернул на север. Никто не знал, идут ли они по Атлантике, или пришла пора салютовать из пушек, украшать каравеллы флагами.

Команды достали из трюмов рожки, виолы, стряхнули с барабанов пыль. Море огласилось буйными песнями, треском ударных инструментов, заглушавших визгливые звуки свирелей, грудное придыхание дудок. Как в первые месяцы начала похода, экипажи соревновались в способности перекричать друг друга, и никто в пылу концерта не слышал соседа по кильватерной колонне. Песни уносились в степь, стлались над пожухлой травой, распугивали птиц, загоняли сусликов в норы. Матросы требовали вина, но адмирал запретил баталерам вытаскивать пробки, пока эскадра не обнаружит удобную гавань.

«Да здравствует Кастилия!», «Да здравствует король!» «Честь и слава капитан-генералу!» – кричали на палубах моряки, размахивали шапками. Магеллан со шканца разглядывал голый унылый берег. Когда не в меру усердные вопли раздражали его, он оборачивался к матросам, поднимал руку и болезненно морщился. Наступала тишина, потом опять радостное ожидание вырывалось наружу.

– Скоро выпадет снег, нужно запасти больше дров, – сказал спокойным голосом Альбо, зашнуровывая от холода на груди шерстяную куртку, подбитую мехом. – Зима будет долгой. Февраль не кончился, а по утрам уже на земле заморозки…

– Ты собираешься зимовать в этих краях? – задиристо спросил Барбоса.

Альбо отвернулся, равнодушно посмотрел на темную воду, на кружившихся позади чаек.

– Надо назвать мыс именем капитан-генерала! – восторженно воскликнул Пигафетта.

– Правильно, – согласился отец Антоний.

– Господь не прощает гордыни, – скромно ответил польщенный Магеллан.

– Бог создал человека по Своему образу и подобию, – возразил священник. – Прославляя смертного, мы славим Божий разум, Его творение.

– Хорошая мысль, – поддержал Дуарте. – «Пролив Магеллана», «Острова Барбосы», «Банка Пигафетты» – здорово звучит!

– Почему банка? – запротестовал итальянец. – Я хочу остров или бухту.

– «Море Альбо», «Земля Гомеса», «Полуостров Пунсороль», «Микстура Моралеса», «Книга Антонио Пигафетты, рыцаря Родосского ордена, о невероятных приключениях в южных морях», – шутил Дуарте.

– Перестань! – оборвал Фернандо.

– Леон, – позвал Барбоса нотариуса, – запиши в документе: «Учитывая великие заслуги кавалера ордена Сант-Яго, капитан-генерала Фернандо де Магеллана, перед императором Карлом V и Кастилией, мы торжественно нарекли пролив его именем – „Пролив Фернандо де Магеллана“»! Ура!

Жиденькое «ура» летописца и священника потонуло в матросской песне, грянувшей с палубы флагмана. Прочие офицеры остались безмолвны. Фернандо обиделся, но сделал веселое выражение лица, будто воспринял это как шутку. Дуарте собирался продолжить торжественную речь, да мешал невообразимый шум. Звенели литавры, бухали барабаны, им вторили бубны, растекались трелями духовые инструменты, полсотни голосов орали хором:

Прощай, Химена, прощай, земля!

Уж выпил херес я до дна.

В порту подняли якоря,

Ждет моряка далекая земля.

Раздался колокола звон —

Команда для матроса он.

Святы кресты на парусах,

Иисус Спаситель в небесах.

Храни тебя, Мария Дева,

Чтоб без меня не растолстела!

Не забывайте моряка,

Ох, не легка его судьба!

Ушел за золотом в поход,

Куда лишь ветер донесет

Родной привет из Барселоны,

И вздохи страсти истомленной…

– Земля! – раздалось чуть слышно с марса грот-мачты. – Земля! – повторил впередсмотрящий.

Пение нестройно оборвалось, инструменты затихли. Люди повернули головы вперед. За поворотом в половине лиги на западе тоненькая черная полоска берега круто изгибалась на юг, запирала проход. Эскадра шла в тупик. С минуту путешественники молча смотрели на нее, не веря своим глазам, надеясь, что мираж исчезнет, отодвинется вдаль, сольется с горизонтом. Видение не исчезало. Матросы переглядывались, пожимали плечами, кивали на адмирала, сумрачно застывшего у кофель-нагельной планки.

– Земля! – повторили впередсмотрящие плывшего позади «Тринидада».

Голоса с чужих кораблей отрезвляюще подействовали на команду Она заговорила, закричала, засуетилась, забегала по палубе.

– Нас обманули! – вопил визгливый голос.

– Заманили на край земли, где нет пролива! – вторил другой.

– Измена! Измена! – ужасался третий.

– Братья, поворачивайте назад! – призывал кто-то из толпы.

– Домой в Кастилию! – поднимался ропот, а с конца кильватерной колонны слышалось веселое бравое пение.

Адмирал очнулся от оцепенения, тяжело ступил на раненую ногу, вышел на середину шканца к перилам. Позади командующего сгрудились офицеры.

– Хватит! – кричали с палубы. – Натерпелись! Наступят холода – помрем, как черви в досках!

– Пусть покажет карту! – смело требовал рослый испанец.

– Измена! Измена! – не унимался бабий голос.

– Нет у него карты! – резануло слева.

– Долой Магеллана! – пронеслось над толпой.

Фернандо вздрогнул, поднял руку, потребовал тишины. Его не слушали. Команда собралась у стены шканца, но боялась подняться по лестнице, ведущей к офицерам. Люди размахивали руками, орали, угрожали расправой. К адмиралу подошли Барбоса, Гомес, Альбо, встали рядом у перил, презрительно следили за толпой, готовой взорваться ненавистью или угомониться, выплеснув наружу разочарование. Убедившись в бесполезности попыток навести порядок, Магеллан сложил руки на груди, откинул голову назад, ждал тишины. Барбоса повернулся к колоколу, взял в руки веревку с языком, начал бить в него, заглушать вопли недовольных. На кораблях непонятный сигнал истолковали по-своему, как предупреждение о плохом дне, необходимости усилить бдительность вахтенных. Следуя закону – в ответ точно повторять сигналы флагмана – юнги ударили в колокола. Под монотонный звон, подобно погребальной процессии, эскадра двигалась к западному берегу залива.

Гром колокола ободрил толпу, она зашумела неистовее, собралась взойти на ют, но голоса кораблей умерили пыл. Они звучали как поддержка командующему, угроза расправиться с бунтовщиками. Спокойный, независимый вид офицеров, не выказавших страха, завершил дело. Шум начал стихать. Адмирал плотно сжал губы, буравил глазами толпу, задерживался на заводилах. Мало-помалу раздражение улеглось. Теперь всех интересовало, что скажет адмирал. Матросы одергивали рьяных бунтарей, затыкать им рты. Магеллан не спешил.

– Все? – строго спросил он. – Кончили?

Ему не ответили, Барбоса перестал бить в колокол. По цепочке прекратились сигналы с соседних каравелл, наступила тишина. Слышалось поскрипывание мачт, шелест воды за бортом, одинокие голоса чаек, приказы на «Сан-Антонио».

– Разве я обещал вам за мысом пролив? – начал речь Фернандо. – Я говорил о реке Лижбоа, и мы нашли ее! Правильно я говорю, сеньор Альбо? – Тот согласно кивнул. – Лижбоа мог ошибиться, неточно указать широту, и тогда сегодня мы взяли бы воду в неизвестной реке. Пролив лежит где-то рядом. Картографы рисуют его на юге. Мы поплывем вдоль берега и обнаружим проход!

Кто говорил о вероломстве? Я не потерял корабли, не растратил денег. Казначей Луис де Мендоса покажет вам расходные счета флотилии. Никто не умер от голода. Вы сыты, тепло одеты. В трюмах хранятся меховые плащи, куртки, шерстяные чулки, новые сапоги, у нас достаточно продовольствия. Неужели я предал вас? Нет, это вы изменили интересам короля Кастилии, императора Священной Римской империи! Вы забыли о своих отцах, плывших с Колумбом и так же, как вы, требовавших возвращения домой. Но генуэзец дошел до Эспаньолы, сделал их богатыми! Я обещаю вам почести и золото. Много почестей и много золота для не утративших силу духа, не потерявших веры, не позволивших обмануть себя.

Мы обязательно найдем пролив, наше дело угодно Богу. Вы видели Святые Тела, слышали их голоса. Сила Господня не покинет нас, пока вы не отвернетесь от Него, не отдадите души искушающим дьяволам. Святая Церковь послала нас обратить дикарей в истинную веру, получить прощение грехов и жизнь вечную. Неужели вы забудете о ней? Совершите тягчайший грех? Нет, вы не сделаете этого! Мы выполним обещание Баррамедской Божьей Матери, воздвигнем кресты на новых землях, поставим падраны, пойдем до конца, пока не омоем лица водой Полуденного моря!

– Верно, сеньор капитан-генерал, – поддержали португальские моряки.

– Чего это мы затеяли? – удивились другие.

– Мы не против Бога и короля Кастилии! – оправдывались третьи.

– За дона Карлоса, за вас, сеньор Магеллан! – заверили прочие.

– Земля на юго-западе! – послышался голос с марса.

– Вахтенным приготовиться к повороту! – зычным голосом скомандовал адмирал. – Передать по эскадре команду «Внимание!»

Толпа вмиг разбежалась по местам. У шканца остались трое офицеров, поднявшихся из трюма во время шума.

– Хотите заночевать в море? – спросил командира молодой альгвасил Гонсало Гомес де Эспиноса, взявший на палубу меч и готовый пустить его в дело.

– Здесь открытая бухта, – пояснил Фернандо, – надо найти удобную гавань. Сеньор Пунсороль, примите вахту у Альбо! – подозвал штурмана.

Тот шагнул к лестнице. Под распахнутым плащом кормчего Магеллан увидел доспехи.

– Ого! – воскликнул он. – Вы в полной боевой готовности?

– Иногда пять солдат действуют на смутьянов лучше тысячи слов, – промолвил итальянец. – Энрике со слугами захватили порох и оружие.

– Разумно… – похвалил Фернандо. – А вы, Моралес, тоже пришли сражаться? – усмехнулся адмирал, оценивая нескладную фигуру врача в мягком теплом халате и шерстяном колпаке.

– У меня нет врагов. Я уповаю на благоразумие, лечу людей, а они не забывают добро. Мне везде найдется работа.

– Опасные слова, – погрозил пальцем Фернандо. – Пахнут изменой!

– Мертвым не изменяют, – улыбнулся Моралес— Служат живым хозяевам и своим интересам.

– Шкоты травить! – распорядился Пунсороль, занимая место на юте. – Руль вправо!

Паруса заполоскались по ветру. Каравелла мягко накренилась на бок, описала полукруг, повернулась бушпритом на юго-восток.

– Шкоты выбрать! – раздалась команда. Матросы подтянули наполнившиеся ветром кливера, развернули бизань-рей. – Руль прямо, шкоты крепить! – велел штурман.

– Пойдем в каюту, – предложил Дуарте командиру— Пунсороль управится без тебя.

– Поднять фок и грот-стаксели! – приказал итальянец.

Вахтенные расправили полотнища. Металлические раксы заскользили по штагам, взвились ввысь между мачтами треугольные паруса. Правым галсом в полный бейдевинд эскадра устремилась назад к выходу из залива Сан-Матиас, не ставшим «Проливом Фернандо де Магеллана».

Глава XXXIII

Охота на «гусей»

– Теперь жди бунта, – сказал Дуарте в каюте, устало откидываясь на спинку кресла. – Принеси-ка нам вина, – попросил малайца. Фернандо кивнул, и раб вышел. – Представляю, что сейчас творится на кораблях Мендосы и Кесады! Картахена злорадствует, смеется над нами.

– На судах было тихо.

– До поры до времени… Если наши люди поддались отчаянию, то за чужие команды нельзя поручиться. Холода и осенние шторма усугубят положение, смутьяны закончат дело.

– Ты прав, – согласился Фернандо. – Предлагаешь перезимовать на севере в удобной гавани?

– А что делать? Ты видел, как настроены моряки. Вряд ли твои речи надолго успокоят матросов. Они не верят в секретные карты, видят, как ты идешь вслепую, суешь нос в щели, как пес в конуре.

– Иоганн Шенер изобразил пролив на сорок пятом градусе, – сообщил Фернандо.

– Солис на тридцать пятом, – парировал шурин.

– Веспуччи говорил о пятидесятых, – упорствовал Магеллан.

– Он предполагал, – уточнил Дуарте.

– Пусть так, но ведь Америго не фантазер, а главный пилот Кастилии!

– Но и не провидец.

– Вероятно, он имел сведения, подобные фактам, собранным Колумбом и Каботом накануне походов.

– Чепуха, мало ли ты слышал «достоверных» рассказов! Кто их проверял?

– Мы проверим.

– Ты с ума сошел! Неужели за месяц спустишься за пятидесятую широту?

– Спущусь.

– Там сейчас льды, морозы, айсберги. Пока мы подойдем к широте Веспуччи, корабли превратятся в ледышки.

– Джон Кабот плавал во льдах.

– С ним шли северяне, а не южане.

– Мы не слабее его, – Фернандо лег на кровать, принялся растирать ногу. – Мы выживем в таких условиях.

– Это безумие, – спорил Барбоса. – Никто из нас не ходил в высоких или низких широтах.

– Осилим… – адмирал закусил губу.

– Дерет? – посочувствовал шурин.

– Привык, – ответил Магеллан. – Нервное напряжение, холод… Сейчас пройдет, – попробовал улыбнуться, но вышла жалкая страдальческая гримаса.

– Тебе во льды лучше идти с деревянным протезом, – мрачно пошутил Барбоса. – Ты первым загнешься!

– С такими, как ты, там делать нечего, – обиделся Фернандо.

– Я не меньше тебя плавал! – повысил голос Дуарте.

Родственники нахмурились, отвернулись друг от друга.

Вошел Энрике с подогретым вином. От кувшина пахло солнечной осенью зеленой Испании.

– Ужин хозяина готов, – доложил слуга, наливая красное терпкое вино в стеклянные бокалы.

– Что там? – поинтересовался Дуарте.

– Гороховая каша, рыба, сухари, сушеные фрукты.

– Тащи больше! – приказал Барбоса. Энрике встал у постели адмирала. – Я хочу есть, – взмолился шурин. – Прикажи рабу принести хоть что-нибудь!

– Неси! – велел Магеллан.

Энрике важно вышел, осторожно прикрыл дверь в каюту.

– Растереть? – предложил Дуарте, намереваясь пересесть на кровать.

– Сам управлюсь, – отказался капитан.

Опять замолчали и сидели, не глядя друг на друга, пока малаец не принес поднос с оловянными тарелками, наполненными дымящейся кашей с мелко нарезанными кусочками соленого сала. Дуарте схватил ложку, накинулся на еду.

– Ты бы перекрестился, – напомнил Фернандо.

– Угу, – промычал шурин, запивая кашу вином. – Молодец Энрике, – похвалил слугу, – вкусно приготовил!

Туземец с серьезным видом стоял позади кресла адмирала.

– Куда же мы поплывем? – выплюнув на стол косточки от моченых абрикосов, спросил довольный Барбоса.

– На юг, – миролюбиво произнес Фернандо.

– Правильно, – кивнул Дуарте. – Чего делать на севере? Женщин нет, одни волки. Вот только жаль сестру…

– Почему?

– Рано овдовеет.

– Дурак, – огрызнулся командир. – С тобой нельзя серьезно разговаривать.

– Куда уж серьезнее, коль речь идет о смерти, – проворчал Барбоса. – «И никто не узнает, где зарыли идальго под крестом в мавританской земле…» Помнишь, как читала Беатрис?

– Спустимся до сорок пятого градуса, – сказал Фернандо. – Иоганн Шенер не пользовался лживыми фактами.

– Там кто-нибудь плавал?

– Возможно.

– Почему не вышел в Южное море?

– По той же причине, по какой Лижбоа и Солис не увидели его: не хватило времени, кончилось продовольствие, поднялся мятеж… Мало ли причин, помешавших потрепанному штормами судну проплыть еще сотню лиг?

– Много, – согласился Дуарте.

– Я верю – пролив существует. Моря соединяются между собой.

– Люди сбегут от тебя, – заявил Барбоса. – Я бы тоже ушел, да сестра нас прочно связала. Обещал ей не покинуть тебя в трудную минуту.

– Кто сбежит? – не понял Фернандо.

– Мятежники.

– У меня для них кое-что придумано, – намекнул Фернандо.

* * *

Похудевший Мендоса неприязненно созерцал берег, резко повернувший на юг. Флотилия огибала продуваемый холодными ветрами западных течений пустынный полуостров Вальдес. Малиновое солнце опускалось в аргентинские степи. Сухая трава загоралась оранжевым пламенем, окрашивала горизонт розовым предзакатным светом. Тепло разливалось по земле позади кораблей, заползало в норы, скапливалось в ложбинах, а впереди холодное синее небо придавило океан, разутюжило темные гривастые волны, озябшие, поникшие, потерявшие силу. Эскадра уходила от привычной для казначея суши в промозглую сырость, плесенью расползавшуюся в трюме, пожиравшую сухари и другие запасы продуктов. Не было возможности бороться с нею. Она заляпала ядовитыми цветами потолок и стены каюты, мерзко пахла тленом, угрожала захватить весь корабль.

Румяные щеки-оладушки казначея, лоснившиеся и слегка подрагивавшие при разговоре, пожелтели, высохли, сморщились сухарем. Кожа обветрилась, пухлые губы побурели, потрескались, покрылись землистым налетом. Мендоса прятался от ветра и соли, не поднимался на палубу, запирался с Картахеной, играл в карты, пил вино из собственных запасов и бочек инспектора, доставленных с «Сан-Антонио».

Казначей отвернулся от берега, раздражавшего унылым однообразием, подставил лицо солнцу, зажмурил глаза, впитывал последнее тепло. Сегодня он пережил отчаяние, когда увидел поворот «Тринидада» на четырнадцать румбов к выходу из залива. Надежда на скорое возвращение улетела с ветром к песчаному берегу. Мендосе хотелось кричать, бить кулаками по перилам юта, откуда он намеревался созерцать легендарный пролив. Спокойствие офицеров, мужественно принявших поражение, удержало капитана от истерики.

Вслед за отчаянием наступили жуткая усталость, безразличие ко всему и к самому себе. Он не желал говорить, не хотел двигаться, не замечал людей, тупо глядел перед собой. Казначей потерял веру, в душе образовалась щемящая пустота.

«Здесь нет прохода через Землю Святого Креста, – решил чиновник Индийской палаты. – Через месяц мы сгнием на холодном берегу, если не уйдем отсюда к тропикам. Но проклятый португалец не желает поворачивать назад, тащит за собой в снежную могилу. Будь проклят день и час, когда я согласился отправиться в поход! Разве я голодал и люди плевали в мой герб, бродил бездомным по улицам Севильи? Зачем я подписал контракт?»

«Зачем?», – надоедливо привязалось к нему, сверлило мозг, кровью стучало в висках, болью сжимало грудь. – Зачем все это?» – спрашивал он себя и не находил ответа.

– Завтра будет хороший день, – сказал подошедший к нему Картахена. – Я заметил, когда солнце садится в облака – жди неприятностей.

Казначей открыл глаза, взглянул на него, повернулся к вспыхивающим на горизонте зарницам.

– Там идет гроза, – инспектор кивнул в сторону океана. – Не хочу показаться трусом, но мне больше нравится плыть вдоль земли.

– По земле лучше ходить, а не смотреть на нее, – молвил капитан.

– Вы правы, – согласился Картахена. – По ночам мне снится домашний камин, чувствую запах горящих поленьев. Вечером хочется заснуть на корабле, а утром встать дома с постели и не вспоминать о злополучном плавании. – Он помолчал, любуясь зарницами, играющими справа и слева от бушприта каравеллы. – Магеллан опять принял решение, не посоветовавшись с капитанами? – спросил Хуан, будто не знал ответа.

– Советовался, – вяло усмехнулся Мендоса.

– С кем?

– С шурином и Господом Богом. Эти прекрасные советники никогда не возражают.

– Вы шутите? – догадался контролер.

– Нет.

– Интересно, что они посоветовали?

– Вы не видите? – упрекнул казначей. – Идти на юг, пока не превратимся в сосульки.

– Корабли откажутся повиноваться, – возразил инспектор. – Люди устанут, дойдут до отчаяния, утопят самозванца.

– Вы забыли о четырех десятках португальцев, – напомнил капитан.

– У нас есть надежные слуги.

– Дюжина лодырей.

– Вы сегодня не в духе, вам нездоровится, – мягко произнес Картахена. – Не волнуйтесь. Через месяц эскадра потребует вернуться в теплые края.

– Вы думаете?

– Уверен. Надо лишь помочь колеблющимся.

– Как? – оживился капитан.

– Нужно установить связь с кораблями. Меня держат под замком, а вы можете посещать «Консепсьон» и «Сан-Антонио».

– Мескиту? – вздрогнул Мендоса. – С ним бесполезно разговаривать.

– На корабле плывут Антонио де Кока, Херонимо Герра, Андрее де Сан-Мартин… Раньше они понимали меня. Переговорите с Санчесом де ла Рейной, он зол на Магеллана.

– А если Мескита заподозрит неладное?

– Боитесь? – улыбнулся контролер.

– Ваша участь могла быть хуже…

– Благодарю вас, я помню об этом.

– Капитан-генерал скор на расправу, его шурин жаждет получить место капитана.

– У казначея флотилии найдется повод встретиться с любым членом эскадры, или я ошибаюсь?

– Вы давно все точно рассчитали.

– Жизнь учит не повторять ошибок, – вздохнул инспектор.

* * *

Кровавое солнце зарылось в горящую землю, пламя на небосклоне медленно затухало. Зарницы над морем придвинулись к кораблю, угрожающе вспыхивали на темно-синем небе. Юнга пробил склянки, наступило время ужина. Офицеры спустились в каюту обсудить детали плана Картахены. Палуба опустела. Вахтенный кормчий Вашко Гальего следил за берегом. Сибулета закрепил веревочкой язычок колокола, чтобы не звенел от качки, поднялся к штурману.

– Что теперь с нами будет? – спросил юнга, усаживаясь к нактоузу.

– Приближается гроза – глядя на пламенеющее небо, решил кормчий. Я не о том… Матросы говорят, будто капитан-генерал обманул нас.

– Кто говорит?

– Не помню, – схитрил Хуан.

– Его самого обманули.

– Неужели можно надуть капитан-генерала? – удивился парнишка. – Кто его обманул?

– Старые карты, слухи, тщеславная ложь капитанов…

– Значит, они обдурили его, а он – нас?

– Сеньор Магеллан обещал найти пролив и сдержит слово, – пообещал штурман. – Вернуться назад нетрудно, сложнее узнать, что скрывается за горизонтом? В молодости я мечтал командовать флотилией, открывать моря и новые земли, но не стал капитаном. Потом застудилась спина, заломило в костях, пришла старость. Скоро сын заменит меня. Когда я услышал об экспедиции, то пришел в Индийскую палату, попросил зачислить в списки. Человеку дано счастье – идти в неизвестность! Ради него покидают семьи, мерзнут и голодают. Мои зубы утонули в Индийском океане, но лучше я буду грызть сухари на корабле, чем пережевывать жирную похлебку на земле. Я знал куда поплыву, поэтому капитан-генерал не обманет меня. Он может умереть, лишить меня помощи, но я не обижусь, не поставлю ему в вину стремление любой ценой пройти дальше других, ведь я отправился за этим.

– Педро Толоса говорит, будто мы замерзнем, превратимся в айсберги, дрейфующие в океане. В ледяных горах заключены погибшие корабли.

– Чепуха! Какой он моряк? Всю жизнь служил в пехоте, потом попал в слуги к Мендосе.

– Страшно, – пожаловался Хуан.

– Перезимуем, – успокоил старик. – Заготовим дров, построим на берегу мастерскую, склады, наловим рыбы, набьем зверя – обычная человеческая жизнь. Весной поплывем дальше.

– На юг? – испугался юнга.

– Конечно. Если бы мы не потеряли дни в бухте Святой Люсии и в устье Рио де Солис, то сейчас бы не боялись холодов. Плыли бы под ярким солнышком и успели бы отыскать пролив до зимних штормов.

– А если его нет? – вмешался рулевой.

– Тогда капитаны решат, куда увести флотилию.

* * *

За полуостровом Вальдес эскадра укрылась от непогоды в гавани Пуэрто-Сан-Матиас[19] Корабли печально покачивались на волнах. Не слышались песни, беззлобная ругань, переклички вахтенных. Не скользили мимо бортов лодки, развозившие захмелевших офицеров в гости. Капитаны напрасно ждали приглашения на совет, обманывали себя, будто днем адмиралу не хватило времени. На «Тринидаде» потушили сигнальные огни, воцарилась усталая тишина, только юнги в ползвона отбивали склянки.

Недобрую ночь пережили команды. Холодный ветер гудел в снастях, волны раскачивали каравеллы, грозили сорвать с якорей, швырнуть на скалистый берег. Матросы задумались о том, что ждет их через неделю, ощутили пронизывающее дыхание зимы, воющий голос штормов. Офицеры растерялись: одни надеялись на возвращение в Испанию, другие ожидали приказа повернуть к тропикам, третьи утверждали, будто Магеллан упрямо пойдет на юг. Несмотря на разногласия, многие сходились в одном: пора искать зимнюю стоянку.

Адмирал угадал настроение флотилии. Утром передали распоряжение двигаться вдоль берега на юг, искать удобную бухту для организации лагеря. Ожидавшие возвращения в теплые края приуныли, но непонятно откуда появился слух о возможном изменении курса в сторону Африки, к мысу Доброй Надежды. Офицеры говорили о секретном пункте королевских инструкций, допускавшем достижение цели португальским путем. Настроение команд улучшилось, люди надеялись, что командующий не загонит их во льды.

Двое суток эскадра внимательно осматривала берега, искала хорошее место для базы. Требовалась закрытая гавань, с малым входом и просторной акваторией, защищенная от ветров горами и скалами. С правого борта тянулся низкий голый берег с обнажавшимися при отливах камнями, мрачно напоминавшими о происшествии с «Викторией». Вскоре благополучно достигли устья реки Чубут, где пополнили запасы воды. 27 февраля натолкнулись на два острова с диковинными «гусями» и «морскими волками».

«Поистине трудно определить число встретившихся гусей: их было так много, что за час мы загрузили все корабли, – записал Пигафетта. – Гуси окрашены в черный цвет, их тело с крыльями покрыты перьями одинаковой формы. Они не летают, кормятся рыбой. Из-за обилия жира не было необходимости ощипывать перья, – мы попросту сдирали кожу. Клюв у птиц похож на вороний. Морские волки разной масти достигали размеров с корову, имели коровьи головы с маленькими круглыми ушами и крупными зубами. У них нет лап. У туловища есть похожие на наши руки подошвы с когтями, а между пальцами – перепонки, как у гусей. Если бы волки умели бегать, то были бы весьма свирепы. Они плавают и питаются рыбой».

Адмирал приказал подготовить шлюпку, отправить на берег заготовителей с арбалетами, копьями, мечами, сетями. Шестеро матросов с «Тринидада» взялись за весла и осторожно подплыли к птицам, опасаясь преждевременно вспугнуть стаю. «Гуси» не улетали и не убегали. Наоборот, дружной толпой, переваливаясь с боку на бок, направились к причалившей лодке. Матросы заметили у птиц вместо крыльев с боков черно-белых телец некое подобие плавников. Заготовители накинули на пингвинов сеть, подсекли края, собрали птиц в кучу. Хозяева острова отчаянно барахтались, пытались освободиться, прочие разбежались в стороны, остановились и с интересом наблюдали за пойманными сородичами. Солдаты вытаскивали птиц из сети, рубили головы, протыкали тельца копьями, грузили в лодку. Глупые «гуси» не разбегались по острову, не прятались в расщелинах, а вернулись к испанцам и не выказывали страха или агрессивности. Наполнив шлюпку убитыми пингвинами, двое моряков поплыли к «Тринидаду», четверо других под предводительством сына кормчего, Васко Гальего, ловили беззащитных птиц. Они накидывали на безголосых пингвинов сеть, наносили удары мечами, кололи копьями, догоняли убегавших по берегу. Место сражения покрылось трупами. Птицы сообразили, что им не скрыться от смерти на земле, нырнули в воду. Но за поворотами берега, за скалами и камнями спокойно бродили десятки доверчивых пингвинов. Охотники стаскивали трофеи в кучи, шли по острову.

На помощь заготовителям капитаны прислали свои лодки, матросы не успевали подбирать теплые тушки птиц. Так продолжалось около часа, пока с материка не налетел шквал, потащивший эскадру в океан. Шлюпки поспешили вслед за кораблями, на острове задержалась лишь лодка с флагмана. Увлекшиеся погоней матросы не обратили внимания на поднявшийся ветер, а когда увидели уплывающие суда, догнать их было нельзя.

– Они бросили нас! – закричал Хуан Сантандрес.

Все кинулись к шлюпке. Спотыкаясь о камни, задыхаясь от бега, выскочили на берег, принялись стаскивать тяжелогруженую лодку в воду. Хинес де Мафра залез внутрь суденышка, начал вышвыривать за борт тела пингвинов.

– Стойте! – спохватился Васко Гальего. – Что вы делаете? Ветер унесет нас в океан.

– Мы догоним «Тринидад», догоним… – нервно повторял Хинес, выбрасывая птиц.

– Дурак! – закричал Васко. – Мы погибнем!

– Отстань! – огрызнулся Хинес— Не хочешь – не плыви!

– Хуан, Лено, – уговаривал Васко, – вы сошли с ума!

– Уйди, а то зашибу веслом! – пригрозил Хинес.

– Не мешай! – заступился за него Хуан. – Хинес правильно говорит, надо плыть, пока видно корабли.

– Хуан, ты старше его почти вдвое, должен понимать, что в море нас не найдут. Волны перевернут шлюпку, вытолкнут на камни.

– Пошевеливайтесь! – торопил Хинес.

Вдвоем они быстро раскидали пингвинов. Васко стоял по пояс в воде, не пускал лодку. С противоположного борта Леон тащил ее в море.

– У, сволочь! – зарычал Хинес и замахнулся веслом на сына кормчего. Удар пришелся в планширь лодки.

– Ты убьешь его! – испугался Леон.

– Зашибу! – заревел матрос, поднимая лопасть.

Васко дернул лодку на себя. Хинес потерял равновесие, выронил весло, упал, но быстро поднялся и хотел зубами вцепиться в руку португальца. Тот схватил его за плечи, сильным рывком выдернул из лодки. Итальянец вытолкнул в море облегченную шлюпку, повис животом на транце, сполз внутрь. Хуан вставил весла в уключины. Хинес с Васко дрались у берега.

Обессилев и чуть не утопив один другого, они расползлись в стороны. Ветер гнал лодку в океан. Только теперь, лихорадочно работая веслами и выгребая назад к берегу, Хуан с Леоном оценили опасность, разумный совет португальца. Хинес плевался, ругался, вопил с досады. Васко вылез на берег, лег лицом в гальку.

Так продолжалось с полчаса. Шлюпка то подплывала к берегу, то повиновалась шквалам, уносилась в море. Матросы устали, были готовы смириться со своей участью, прекратить борьбу за жизнь. Хинес перестал кричать, нервно бродил по берегу, стучал зубами, растирал озябшее тело. Васко за камнем прижался к куче убитых пингвинов, его трясло от холода не меньше испанца. Когда лодка в очередной раз подошла близко к берегу и застряла на месте, Хинес с криком бросился в воду, поплыл вразмашку на помощь. Португалец на четвереньках вылез из-за кучи, поднялся и, припадая на затекшую ногу, вышел к мысу. Он видел, как Хуан с Леоном безуспешно боролись с ветром, как Хинес плыл к ним. Лодку сносило к мысу. Желая перехватить товарищей, Васко нырнул в волны.

Вскоре Хинес достиг лодки, втроем они подобрали выбившегося из сил португальца, с трудом пробились к берегу. Оттащили шлюпку на безопасное расстояние от разыгравшегося моря, перевернули вверх дном. Выжали сырую одежду, залезли внутрь, прижались друг к другу.

– Они вернутся за нами? – Леон спросил Васко.

– Отец не допустит, чтобы нас бросили, даже если эскадру унесет за сотню лиг. Надо подождать несколько дней.

– К утру замерзнем, – равнодушно заметил Хинес— Чего мы дрались? В море или на земле – один конец. Лучше бы утонули.

– Продержимся! – возразил Васко. – С голоду не помрем – мяса вокруг целые горы. Горы, – повторил он задумчиво. – Верно! – воспрянул духом. – Целые горы перьев! Пошли строить дом!

– Ты спятил? – упрекнул Хинес, поджимая ноги к подбородку— Какой дом? Чем строить? Нам бы хоть огонь развести…

– Огня не обещаю, но дом сложим, – заявил португалец. – На острове лежат дюжины убитых «гусей», сделаем из них пещеру с теплым мягким полом. Не лежать же на холодных камнях, так и впрямь не дотянем до утра!

– Правильно, – поддержал Хуан. – В детстве я спал в хлеву с овцами.

– В Альпах путешественники зарываются в снег с собаками, – вспомнил итальянец.

Втроем они выползли из-под лодки, отправились подбирать разбросанные по острову обезглавленные тушки пингвинов. Через несколько минут к ним присоединился окоченевший в одиночестве Хинес. Подгоняемые холодным ветром, насквозь пронизывающим мокрую одежду, моряки сложили птиц в кучу рядом с лодкой, приступили к строительству убежища. Стены рушились, сползали вниз. Люди настойчиво возводили их заново, крепили сучьями, подпирали камнями. Работа немного согрела, успокоила.

Море заштормило. Сильные шквалы перешли в крепкий устойчивый ветер. Двухметровые волны громоздились друг на друга, пена ложилась полосами на воду. Корабли исчезли с горизонта. Стаи пингвинов жались к утесам, прятались в тихие места. Волнообразно переваливаясь телом по усыпанной галькой земле, тюлени отползли от ревущей воды. Небо опустело, птицы скрылись в гнездах.

Моряки залезли в нору, завалили птицами вход, прижались друг у другу. За работой одежда подсохла, но осталась сырой, противно холодила тело. Дыханием чуть-чуть согрели вонявшее жиром и кровью убежище. Все понимали: главные неприятности ждут впереди, когда ночью температура воздуха резко понизится.

От порыва ветра пещера рухнула, придавила полусонных моряков, превратилась в бесформенную кучу убитых птиц. Матросы не стали заново отстраивать укрытие – сил больше не было. Они глубже зарылись в кучу пингвинов, забылись дремотным сном.

Всю ночь бушевал шторм. Люди просыпались от холода, прислушивались к грохоту валов, надеялись уловить признаки улучшения погоды. Спасение зависело от моря, но океан не утихал.

На следующее утро флотилия вернулась к земле, и хотя волнение не стихло, шлюпка направилась к берегу. Дюжина матросов подплыла к месту, где вчера оставили товарищей. Смельчаки оседлали волну, выбросились на скользкую гальку, выскочили из лодки, подхватили ее, побежали от накатывающегося вала.

Перевернутая флагманская шлюпка оказалась пустой. Испанцы кричали, звали друзей, искали трупы. Случайно вспомнили, что когда покидали остров, «гуси» беспорядочно валялись там, где их догнали охотники, а теперь собраны в кучу. Офицер приказал не трогать птиц, из-за волн их не перевезти на корабль. Матросы не послушали командира, начали растаскивать кучу и наткнулись на окоченевшие ноги Хинеса. Полумертвых товарищей бережно завернули в меховые плащи, положили на дно шлюпки. Лодку спустили к воде, переждали, когда вал обрушится на песок, и побежали догонять убегавшую волну, чтобы до нового вала успеть отплыть от берега.

На «Тринидаде» Моралес растер замерзших спиртом и горячим салом, напоил подогретым вином, уложил в постель. Радостная весть облетела корабли. Вашко Гальего плакал, благодарил Мадонну за спасение сына. Адмирал приобрел надежных сторонников.

Глава XXXIV

В бухте Великих трудов

Преследуемые штормами каравеллы спускались на юг вдоль аргентинского побережья к заливу Сан-Хорхе, где на глобусе Иоганна Шенера красовалось белое пятно. Неделя непрерывной борьбы со стихией измотала моряков, появились болезни. Вахтенные стыли на ветру, бредили в жару, стонали, отхаркивали кровью. Офицеры с трудом загоняли матросов на мачты ставить и убирать паруса. Авралы следовали один за другим. По ночам на такелаже нарастал лед, резал руки морякам. Днем серебристые прозрачные льдинки таяли на солнце, плакали солеными слезами. Под воздействием влаги на парусах образовалась цвель, черные пятна обезобразили серые полотна. От частого употребления печей закоптились улавливающие дым гроты, собиравшие клубы во вздутых «пузах». Грязная сырая одежда воняла потом и гнилью. В минуты затишья ее нанизывали на канаты, опускали за корму и так стирали в течение дня. Затем развешивали на ветру, чтоб замерзли кусачие блохи, остававшиеся живыми даже после купания. О собственном мытье матросы забыли. Пресной воды хватало в избытке, но ее давали для питья и приготовления пищи. Наиболее чистоплотные моряки раз в день поднимали на палубу ведро забортной воды, растирали руки и лица. Свободные от вахты матросы сидели в кубрике с теплым воздухом. Курение еще не распространилось по Европе, Мастера Ганса гнали с табаком наверх.

Матросы рьяно искали бухту для зимней стоянки, не доверяли офицерам, подозревали их в корыстных замыслах. Вахтенные днем и ночью не отрывали глаз от берегов, высматривали щель между утесов. Земля уходила на запад, резко возвращалась на восток, лишала надежды найти пролив. После сорок пятого градуса суша повернула к Южному морю, правда, не так круто, как в северных заливах, но достаточно глубоко, чтобы предположить наличие прохода у сорок седьмого градуса южной широты.

Двое суток напряженной работы опровергли гипотезу Иоганна Шенера, на картах появилось точное изображение просторного залива Сан-Хорхе, открытого ветрам и волнам Атлантики, совсем непригодного для зимовки. Опять выбирались на восток острыми курсами против дыхания океана. Опять повернули на юг, пошли вдоль берега с мечтою скорее найти хоть какое-нибудь временное укрытие от непогоды, переждать непрерывные штормы.

В середине марта наткнулись на реку с узкой бухтой (эстуарий Рио-Десеадо) близ сорок восьмого градуса у мыса Пунта-Мендоса и застряли в ней на неделю. Командующему не нравилась открытая гавань, с пустынными берегами и предательским дном с камнями и отмелями. Вынужденное бездействие накануне холодов раздражало команды. В ожидании хорошей погоды моряки чинили корабли, приводили в порядок паруса, перетягивали такелаж, конопатили щели. Заготовители выезжали на берег, собирали хворост, охотились на «гусей», ловили рыбу. Волнение гнало рыбу в глубь реки, сети оставались пустыми, лодки с хворостом заливало водой, пингвины редко заплывали в бухту. Это усиливало стремление Магеллана выбраться из эстуария, поискать надежную стоянку.

* * *

– Завтра можете переехать на «Консепсьон», – сообщил инспектору вернувшийся от адмирала казначей.

– Как вам это удалось? – спросил Картахена, потирая красные тонкие пальцы над жаровней с углем.

– Очень просто, – пояснил Мендоса, – пожаловался, будто вы надоели мне.

– А он?

Инспектор подул на головешки, отчего они пожелтели, вспыхнули прозрачным розоватым пламенем.

– И виду не подал, а сам от радости чуть не подпрыгнул со стула. Сколько, говорю, можно терпеть аристократа? Занял каюту, пьянствует, насмехается надо мной… – казначей злорадно улыбнулся, довольный случаем выказать накопившееся раздражение. – Бьет моих слуг, сквернословит, богохульствует, тупеет от безделья…

– Забываетесь, – нахмурился Картахена. – Зачем это говорить?

– Вы хотели, чтобы я сказал: желает посоветоваться с капитаном о вашем смещении, подчинить себе корабль? Или вы думаете, сеньор Магеллан поверил бы в вашу бескорыстную дружбу с Кесадой?

– Можно было иначе, не умаляя моего достоинства.

– Смешно в вашем положении думать о мелочах, – съязвил Мендоса.

– Ваше лучше? – повысил голос инспектор.

– У меня нет нужды проситься из собственной каюты на другой корабль. – Мендоса по-хозяйски оглядел стены, небрежно застеленную постель, сгорбившегося над жаровней племянника Фонсеки в помятой грязной одежде. – Завтра я засну один и перестану просыпаться по ночам от вашего храпа, – удовлетворенно закончил казначей.

– Вы жестокий человек, – упрекнул Картахена. – Первые дни вы таскали за мной меч вместо оруженосца!

– Я спас вам жизнь. Под опекой Барбосы вы бы сгнили в трюме «Тринидада».

– Я десятки раз слышал о вашем благодеянии! – воскликнул инспектор. – Хватит об этом!

– Да, пожалуй, – согласился казначей, ему стало стыдно унижать беззащитного рыцаря.

– Поговорим о деле, – предложил Картахена. – Сколько капитан-генерал собирается сидеть в бухте?

– Пока не кончится шторм.

– А потом?

– Об этом знает Бог да шурин.

– Неужели вы не смогли расспросить Барбосу о планах родственника?

– Молчит, делает вид, будто не ведает ничего.

– Магеллан отправится на юг… – предположил инспектор.

– Куда? – перебил Мендоса. – Ниже нас никто не опускался!

– Надо задержать его, пока не поздно, – продолжил Картахена. – Я переговорю с офицерами «Консепсьона» о решительных мерах, а вы скажите слугам, будто португалец хочет погубить флотилию, получить прощение Мануэла за измену и дезертирство.

– Он ушел из армии с согласия короля.

– В злую ложь скорее поверят. Или вам жаль португальца?

– Я помню поучения Макиавелли и выполню ваше приказание.

* * *

Заботы не покидали флотилию, их было так много, что стоянка получила название бухты Великих трудов. Починка кораблей затягивалась. Стоило притронуться к одной вещи, как обнаруживалась необходимость приведения в порядок десятка. Плотники, конопатчики, боцманы, говорили о серьезных неполадках. На «Консепсьоне» образовалась течь, требовалось килевание или хотя бы кренгование для осмотра и очистки днища, но для этого пришлось бы полностью разгрузить каравеллу, снять часть такелажа. Как это сделать, если океан штормит, сыпет снег вперемешку с дождем на сырой каменистый берег? Куда перенести товары, продовольствие – тонны снаряжения, способного раскиснуть от влаги в считанные дни? Строить на берегу склады? Тогда флотилия не выберется до зимы из неудобной гавани.

Малочисленные пингвины и тюлени, населявшие берега и частично истребленные в первые дни, покинули привычные места, уплыли на север. Слишком неумело, шумно, грубо заготовители охотились на зверей и птиц, не задумывались о завтрашнем дне, о длительной совместной зимовке. Для пополнения запасов мяса и дров приходилось уходить далеко от моря, продираться сквозь грязь, мелкий колючий кустарник. Нередко усталые обозленные солдаты возвращались с пустыми руками, вымокнув до нитки, разорвав одежду, расцарапав в кровь лицо.

Офицеры боялись спорить с адмиралом. Новый верховный контролер Антонио де Коса, назначенный Магелланом «равноправной персоной» вместо Картахены, не пользовался уважением даже у испанцев, не мог влиять на командующего, заставить выполнять инструкции, обязавшие португальца советоваться с капитанами. Как был де Коса простым счетоводом, так и остался. Плывший с ним на корабле Мескита не утруждал себя заботой выказывать ему хотя бы признаки почтения.

На судах росло раздражение. Адмирал чувствовал молчаливую ненависть, отчуждение значительной части офицеров, но вместо того, чтобы снять напряжение, со свойственным ему деспотизмом подавлял инакомыслие, бил палкой нерасторопных матросов, кричал на кормчих. Отец Антоний тщетно пытался усмирить Магеллана. Колючий промозглый ветер сдувал красивые слова в бурные воды залива. Воспитанный жестокими индийскими и африканскими походами, Фернандо не знал иных мер воздействия на непокорных. Впрочем, это было ерундой по сравнению с ужасами, творившимися на судах XVI столетия, когда виновных ножами распинали на палубах или у мачт.

* * *

Вторые сутки на «Консепсьоне» шел аврал, искали проклятую течь. Перекладывали грузы, выкачивали воду, проверяли швы. Старую окаменевшую и растрескавшуюся шпатлевку меняли на новую. Непрерывно дымила печь, варила пахучую смолу. Продрогшие матросы жались к огню, тянули руки к котлам, наспех жевали сухари, запивали водой. Раз в день юнги готовили горячую похлебку из «гусей» и мяса тюленей. Каждому моряку доставался увесистый кусок непривычно вонявшего лакомства, специи и чеснок не уничтожали рыбного запаха. Люди не жаловались. Распространился слух, будто капитан-генерал сократит дневные порции. Разговорам не верили: мало ли вздора болтают недоброжелатели? Но опасения портили настроение.

– Не жалей «телятины», режь больше, – уговаривал юнгу Ганс Варг, подставивший миску к медному котлу.

– Не хватит на всех, – испугался Педро.

– Сваришь вторую порцию, – успокоил канонир.

– Вам с добавкой, – согласился юноша.

– Так оно лучше, – обрадовался немец, – на сытый желудок легче работается.

– Нашли дыру? – спросил цирюльник, пододвигаясь на лавке и уступая место.

– Куда там… Замерзла каравелла, поцарапала животик о камни.

– Домой пора, – размачивая сухарь и отогревая пальцы в теплом бульоне, глухо промолвил Эрнандо. – В контрактах не написано о ледяной земле, мы нанимались плыть на Молукки, а не к айсбергам.

– Да, да, – пробормотал тридцатипятилетний португалец из Севильи, Франсишку Родригес, вечно нахмуренный и недоверчивый, – отдадим Богу души, не понюхав корицы.

– Сейчас дома сады зацвели, пахнет травами, – вспомнил Педро, подсаживаясь к ним, – а над ними голубое небо с белыми облаками.

– Птицы поют, гнезда вьют… – продолжил Мастер Ганс— Гуси, утки вылезли на воду, курицы роют землю во дворах, несут яйца. Поесть бы петушиного супа вместо этой дряни!

– Жуй, пока дают, – сказал цирюльник, – скоро ее не будет, сядем на сухари. Станешь стройным, как Педро, если дотянешь до весны.

– Надо плыть в Испанию, – решил Родригес— Через неделю начнутся шторма.

– Неужели бывают страшнее, чем сейчас? – удивился юнга. – Океан ревет пятые сутки.

– Увидишь, – пообещал матрос.

– Тогда я тоже хочу домой, – ответил Педро и прислушался к шуму волн за бортом.

– Испугался? – усмехнулся канонир. – Здесь мы в безопасности.

– Вдруг налетит шквал, унесет суда в океан, как около Утиной бухты?

– Вряд ли, – усомнился Родригес, – мы крепко заякорились.

– Нас выкинет на берег, – подсказал немец.

– Ого! – вздрогнул Педро.

– Послушай, Ганс, – предложил цирюльник, – давай попросим офицеров передать капитан-генералу нашу просьбу вернуться в Испанию? Пусть объяснят ему, мол, мы не мятежники, хотим точного выполнения контрактов, желаем уйти на зиму в теплые края.

– Плетки захотел? Кесада с Картахеной ходят злые, как черти! К ним не подступишься.

– Они сами недовольны сеньором Магелланом, – вмешался юнга.

– Откуда ты знаешь?

– Слышал беседу.

– Подслушивать – грех! – произнес канонир, вынимая из кармана куртки трубку с кожаным кисетом.

– Я случайно оказался у нактоуза. Сеньор Элькано послал меня за компасом.

– Когда это было? – простил грех немец.

– Через день после переезда инспектора к нам на корабль. Они говорили о бумаге, которую подпишут все офицеры и вручат капитан-генералу.

– Зачем? – не понял Родригес.

– Чтобы заставить его выполнить требования.

– Какие? Ты чего главного не говоришь? – разозлился матрос.

Я не знаю. Сеньор Кесада не сказал.

– И так понятно, – решил Мастер Ганс, – натерпелись невзгод вместе с нами.

– Офицерам живется неплохо, – заспорил Родригес— Слуги готовят хозяевам хорошую еду.

– Тогда переговори с Элькано. Он передаст просьбу командующему. Штурман не обижает моряков, ладит с Кесадой, может, заступится. Упирай на то, что мы не замышляем плохого, мирно просим выполнить обещания по контрактам.

– Ганс, – сообразил Бустаменте, – давай напишем прошение, соберем подписи, как офицеры, чтобы никто не исказил слов, не добавил чего.

– Ты грамотный, тебе писать! – воскликнул Родригес.

– Почему я? – растерялся цирюльник.

– Отказываешься? – усмехнулся канонир.

– Нет, но…

– Попроси помощи у Элькано, он знает, как это делается.

– Хорошо, – сдался Эрнандо. – А ты поговори с другими командами, они присоединятся к нам.

– Педро, где хранишь табак? – спросил Мастер Ганс, пытавшийся раскурить трубку.

– У печки.

– Неси, а то мой отсырел, – попросил он, пряча кисет.

* * *

К концу недели шторм стих. На «Консепсьоне» залатали течь, починили паруса. Адмирал воспользовался благоприятной погодой, назначил на следующее утро выход в море, а пока занимался последними приготовлениями для броска на юг. Магеллан упорно твердил о существовании пролива в этих широтах, но ему не верили. Матросы и офицеры роптали, недовольно глядели на командующего. Он предчувствовал бунт, готовился к нему.

Вечером на флагман съехались родственники адмирала. Тесная каюта наполнилась кислым запахом одежды, немытых тел, пропотевшей обуви. Раскаленные угли и свечи в фонарях бросали отблески пламени на некогда роскошные малиновые кресла, побуревшие во тьме и утратившие былой шик. На столе аппетитно дымился ужин – рыбный пирог, в стеклянных графинах покачивалось желтое прозрачное вино.

– У меня на корабле твориться что-то неладное, – пожаловался Мескита, отламывая кусок пирога. – Санчес де ла Рейна шепчется с офицерами, поддерживает смутьянов, не служит молебны в честь командующего.

– У нас Антоний тоже стал мямлей, заступается за матросов, – сообщил Барбоса. – Тебе налить? – протянул Серрану вино.

– Давай, – согласился Жуан. – Говоришь, священник мутит воду? – наклонился к Меските. – Выпори сволочь, вмиг поумнеет, а то лижет зад Картахены, блеет от счастья козлом!

– Нельзя, – протирая жирные пальцы о скатерть, пожалел Дуарте, – повода нет.

– Найдем повод, – смахивая вино с усов, сказал Фернандо.

– Дождемся, что они перевешают нас! – огрызнулся Мескита. – Идешь по кораблю, как по вражескому лагерю, того и гляди, ударят в спину.

– Дай срок, отыщем пролив – сразу залебезят, – пообещал Магеллан.

– Брат мог ошибиться, когда писал о западном пути на Молукки. Может, нет его? – невпопад ляпнул Серран.

– Ты чего? – повысил голос Дуарте. – Домой захотел?

– Сам будто не замерз и не опаршивел?! – ответил Жуан. – У тебя из уха гной идет, а лезешь во льды!

– Чепуха, пройдет…

– Моралес рассказывал, как ты по ночам орешь! Тебе надо лечиться.

– Нельзя возвращаться без победы, – смазывая сухарем сало с блюда, угрюмо промолвил Магеллан. – Дон Карлос отдаст нас под суд и не пошлет второй раз.

– Всех не арестует, – возразил Мескита.

– Тебя помилует, а мне Картахена позора не простит и шурина посадит в тюрьму.

– Точно, – хмыкнул Барбоса. – Либо разыщем пролив, либо нам – конец!

– Где его искать? – Серран раздвинул тарелки, лег локтями на стол. – Давай проскочим мимо Африки? С товаром тебя не осудят!

– Успеем, – отмахнулся Фернандо. – Лучше скажи, на «Сант-Яго» спокойно?

– Вроде… – Жуан хмельно сощурил глаза. – Мои парни всегда за тебя!

– У нас два корабля, – подсчитал Магеллан.

– А я? – подал голос Мескита.

– Ты не хочешь идти в тюрьму, спился с испанцами.

– Я? – опешил Альваро. – Тогда сделай Дуарте капитаном, а я здесь останусь.

– Какой с тебя прок на «Тринидаде»? Ты нужен мне на «Сан-Антонио».

– Да я… – пьяно начал Мескита.

– Знаю, испугался трудностей.

– Тьфу! – обиделся Альваро и плюнул в пустую тарелку Барбосы.

– Энрике, неси еще вина! – приказал Дуарте, но раб не шелохнулся. – Я кому сказал, дикарь краснокожий, – разозлился шурин, – тебе или фонарю? – Слуга терпеливо ждал указания хозяина. – Плетки захотел?

– Замолчи! – велел Фернандо. – Ты пьян. Матросы возмутятся.

– Почему?

– Сам пьешь, а им не даешь. Разве они хуже тебя? Через неделю придется урезать на четверть раздачу хлеба и вина, а тебе бы кружками глотать.

– Худо будет, – встревожился Серран.

– У тебя есть иное предложение?

– Подумаем, прикинем…

– Думай не думай, а пятая часть продовольствия сгнила, многое испорчено. Считай сам: зимовка займет месяца три. – Жуан согласно кивнул. – Добавь два месяца до Молукк или на возвращение к тропикам. Итого, почти полгода!

– Набьем зверя, наловим рыбы, – подсказал Мескита, – завяжем торговлю с туземцами…

– Покажи мне зверя с туземцами, – перебил Фернандо. – Я не вижу их. Если встретим морских волков, то пополним запасы продовольствия, а нет – выручит запас.

– Рискуем, – предупредил Серран, – команды взбунтуются.

– Больше рискуем умереть с голоду. Люди должны понять причину сокращения пайков, иначе будут глодать кожу на реях.

– Ты говорил кому-нибудь о своем намерении? – поинтересовался Мескита.

– Нет.

– Кто посеял слух на кораблях?

– Ясное дело, – ухмыльнулся Барбоса. – Посчитать бы палкой ребра у священника!

– Дай срок, – повторил Магеллан.

Глава XXXV

На пути к Сан-Хулиану

Когда ремонтные работы закончились и море успокоилось, корабли покинули бухту Великих трудов. Тусклое ватное небо сыпало мелким дождем с мокрым снегом, ложилось грудью на свинцовые воды. Все стало сумрачным, холодным. На пути эскадры встречались рыхлые ноздреватые льдины, принесенные ветрами и течениями низких широт. Они одиноко белели среди волн, среди общего цвета уныния и отчаяния. Только командир надеялся на чудо. Закутавшись в меховой плащ и натянув на уши бархатную просторную шапку, Магеллан часами глядел с флагмана на почерневшие от непогоды пустынные берега, изобиловавшие камнями и отмелями. Скалистое побережье держало кормчих в постоянном напряжении. Частые промеры глубин, бесконечные лавировки изматывали людей.

Работа с парусами стала сущим наказанием. Полотнища набухли влагой, канаты утратили эластичность, не укладывались в бухты, примерзали к кнехтам. Скользкие реи грозили смертью неосторожным матросам, палуба предательски уходила из-под ног. Подобно паукам, вахтенные цеплялись за тросы, не выпускали их из рук. Льдинки кололи пальцы, резали кожу. Неприятный вид снега, падающего не на твердь, а в хлябь, усиливал ощущение неестественности происходящего, вызывал отвращение и протест. Где теплые райские острова, податливые женщины, жаркое солнце, алмазные звезды? Где все, ради чего отправились в путь две с половиной сотни человек? Почему их обманули? Кто это сделал?

* * *

– Вчера матросы говорили, будто капитан-генерал намерен погубить эскадру, – сообщил Элькано, лежавший в каюте на постели под ворохом одежды и одеял.

– Зачем? – спросил вернувшийся с вахты Карвальо.

– Хочет вернуться в Португалию в свой замок с поместьями.

– Чепуха, – возразил штурман. – Мануэл не простит ему измены. К тому же, в Севилье Магеллана ждут приданое жены и наследственный дом алькальда.

– Деньги Беатрис он успел промотать. Дом достанется шурину.

– Лихо, – удивился Карвальо – а на вид трезвенник и ханжа. Погоди, – вспомнил он, – Дуарте рассказывал, будто Фернандо вложил деньги в экспедицию.

– Врет, – Себастьян перевернулся на спину, расправил шубу, – он с ним заодно.

– Неужели Магеллан переедет в Лиссабон? – не поверил штурман. Элькано промолчал, будто так и будет. – Фернандо сказал бы мне об этом, – решил Жуан. – Мануэл мало платит капитанам, они бегут за границу. Посмотри на Мафру Серрана, Элорьягу…

– Зачем щедро награждать за мелкие услуги? – пробурчал из-под одеяла Себастьян.

– Мелкие? – обиделся кормчий. – Мы плавали везде, где ходят корабли, строили фактории, сражались на берегу, а ты шатался по Средиземному морю, да видел Англию.

– Речь не обо мне.

– Фернандо не пойдет служить Мануэлу, у них старые счеты друг с другом. Если бы не Дуарте да не охрана, сгнили бы его косточки в кастильской земле задолго до окончания снаряжения флотилии. Адмирал злопамятен, второй раз не поклонится мяснику.

– Где Хуан? – миролюбиво осведомился баск, не желая обострять отношения.

– Сидит в трюме. Возле печки теплее, хоть и жуткая вонь. Может, переберемся к матросам?

– Я останусь здесь, – отказался Себастьян, – иногда хочется посидеть в одиночестве, запереться, полежать в тишине. Если бы сейчас сеньор Картахена поспорил с капитан-генералом, ты бы опять поддержал Магеллана?

– Не знаю, – признался португалец, – иногда мне кажется, будто верховный контролер был прав. Почему Фернандо не советуется с капитанами?

– Плевал он на них, – внешне равнодушно ответил баск. – Теперь у него одна цель: погубить экспедицию, вымолить прощение у Мануэла.

– Ты веришь сплетням?! Глупые люди со страху выдумывают небылицы, а ты разносишь их по каютам!

– Я тоже сомневаюсь, но полагаю, что капитаны правы, когда хотят возродить традиции флота, созывать советы. Намерения Магеллана никому не известны.

– Это другое дело, – согласился Жуан, – а то пахнет бунтом! Завтра болваны обвинят нас в предательских замыслах, вспорют животы, повесят за кишки на реях.

– Ты зря считаешь матросов дураками, – заступился Себастьян. – Они хотят написать мирное прошение командующему вернуться на зиму домой.

– Это ты придумал? – Жуан сел на кровать.

– Я похож на мятежника? – надулся баск. Карвальо подозрительно посмотрел на него. – Я же сказал: мир-но-е! – повторил Элькано.

– Большие дела начинаются с малого, – заметил португалец. – Если подбросить хворост в жаровню, угольки вспыхнут ярким пламенем. Как бы не обжечься!

– Не волнуйся, люди не хотят кровопролития. Письмо передадут через нотариуса, зарегистрируют в отчетах экспедиции.

– Зачем? – не понял Жуан.

– Чтобы не возникло повода упрекнуть зачинщиков в заговоре. Затем капитаны подадут свою просьбу, тоже оформленную по флотским правилам, с подписями тех, кому по рангу надлежит принимать участие в советах. Ты подпишешь документ?

– Я? – Карвальо открыл рот от изумления.

– Ты говорил о необходимости коллективного принятия решений, – напомнил Элькано. – Или передумал? – Португалец не ответил. – Ты приехал в Испанию с Магелланом, – продолжал штурман, – вправе претендовать на особое положение, однако он не желает разговаривать с тобой. Разве офицеры не предостерегали об опасности застрять посреди Атлантики, разве не торопили у Земли Святого Креста, где тщетно искали пролив? Если бы капитан-генерал послушал нас, то до холодов достиг бы конца континента и нашел пролив. Тогда матросы не надумали бы просить его вернуться в Испанию! Впрочем, ты можешь не подписываться, – на бумаге тесно и без твоей закорючки. Многие кормчие со слугами короля посчитали своим долгом приложить руку.

– Мятеж? – глухо произнес Карвальо.

– Упаси Боже. Только просьба.

– Не лжешь?

– Клянусь на Библии.

– Я подумаю.

* * *

В каюте «Консепсьона» Кесада с Картахеной играли в шахматы. Здесь было уютнее и теплее, нежели у кормчих, однако любимые костяные фигуры Кесады пожелтели от сырости и гнили. Сам он осунулся, похудел, стал вспыльчивым, раздражительным. Бывший начальник охраны севильского епископа и бывший командир королевских гвардейцев кутались в меховые халаты, плотнее запахивали полы, поджимали ноги в толстых шерстяных чулках.

С утра они играли в карты на мелкие деньги, после завтрака бросали кости до тех пор, пока не выпадет на трех кубиках одновременно восемнадцать очков, и счастливчик не заберет со стола горсть медных мораведи. На золото не играли, чтобы в азарте не поругаться. Кубики капризничали, монеты лежали нетронутыми. К полудню кости надоели, офицеры решили помериться силами в шахматы, а мораведи отдать победителю, выигравшему наибольшее число партий. Картахене везло, капитан нервничал.

– Вчера вы забрали у меня пять мораведи, – вспомнил Кесада, – позавчера – восемь. Скоро вы разорите меня.

– Смеетесь? Только дюжина монет. Хотите, верну три дюжины?

– Нет, – капитан задумчиво почесал подстриженную куцую бороденку, – дело чести – отыграть деньги назад. Вы думаете, мне жаль горсти медяшек? Я обязан победить вас, ведь вы не любите шахматы, а я готов играть в них днем и ночью. Мне надоело проигрывать. Штурман смеялся надо мной, ставил мат в несколько ходов, теперь вы…

– Я не смеюсь, – вежливо поправил Картахена. – Вы торопитесь, не предвидите ходы противника.

– Элькано говорил то же самое. Мне кажется, будто я все продумал, ничем не рискую, но делаю ход, – и вы бьете мои пешки.

– И коня, – кивнул инспектор, забирая костяшку из-под руки капитана.

– О, Господи, – спохватился тот.

– Вернуть?

– Нет, нет… Я сам вот сюда… – двинул ладью в сторону противника.

– А мы ее офицером, – пригрозил инспектор.

– Ох, – Кесада поспешно отдернул руку с ладьей. – Мне некуда ходить. Штурман не разбрасывал фигуры по полю, а ваши разбегаются по доске, рубят мои с четырех сторон. Когда я прячусь в одном месте, вы пролазите в другом.

– Завтра мы положим на ваши фигуры по мораведи, вы будете беречь их вдвойне, – предложил Картахена. – А на голову королевы – золотой! Так отец учил меня играть в шахматы. Не возражаете?

– Возражаю.

– Почему?

– У меня хватит денег лишь на неделю.

– Вам больше не надо, – засмеялся Картахена.

– Тогда и на ваши фигуры нужно положить монеты, чтобы я старался рубить их.

– Пожалуйста, – согласился инспектор, – но золото вас ослепит, вы быстрее потеряете свои.

– За каждую фигуру отец порол Элькано плеткой, – заметил Кесада.

– Неужели?

– Да.

– Занятный парень, смышленый, исполнительный.

– Хорошо разбирается в навигации, пользуется уважением матросов, – продолжил Кесада. – Такому можно доверить корабль. Он уже плавал капитаном.

– Разжаловали?

– Темное дело… Задолжал кредиторам ссуду, продал корабль вместе с пушками венецианцам или маврам, бежал из Испании, до сих пор живет вне закона.

– Как он попал в экспедицию?

– Вы потеряли королеву! – радостно закричал Кесада. – Вы увлекаетесь, не замечаете опасности! Хотите, верну? – величественно произнес он. – Или нет, давайте поменяемся фигурами и продолжим игру. – Инспектор задумался. – Чего вам стоит? – взмолился Кесада.

– Ставьте! – промолвил инспектор.

– Я долго присматривался к пустому краю, надеялся подкрасться к королю, а вышло иначе, – торжествующе сообщил Кесада. Он тщательно выбрал клетку для своей королевы и поставил ее на доску— Может, вернем друг другу остальные фигуры?

– Лучше начнем игру заново, – возразил Картахена.

– А как с этой?

– Объявим ничьей.

– Нет, – запротестовал Кесада. – Сейчас мне везет, а в следующей партии неизвестно, что получится.

– Вы надеетесь обменять мои пешки на ваши фигуры?

– Вы против?

– Разве меняют солдата на офицера?

– Я дам вам две пешки за одну фигуру.

– Три!

– Это много, – отказался капитан.

– Выбирайте! – Картахена протянул горсть костяшек. Кесада взял коней и ладью, на другие фигуры пешек не хватило. – Вы рассказывали о штурмане, – напомнил инспектор. – Как он попал к Магеллану?

– Случайно. Баски в Индийской палате порекомендовал своего земляка португальцу, а он направил его ко мне. Первые дни я не доверял Себастьяну, потом пригляделся: вроде честный человек. Ни разу не подвел меня. Стоило лишь намекнуть на наши планы, как сразу же взялся за дело.

– Надеюсь, вы не открыли ему главное?

– Что вы! – упрекнул капитан. – Он ведет переговоры с офицерами, собирает подписи. Лучше посредника не найти! Испанцы и португальцы хорошо относятся к пилоту, он ладит со священниками, матросы просили его помочь составить прошение о возвращении домой.

– Слышал, – кивнул инспектор. – Элькано достойно заменит Мескиту на «Сан-Антонио».

– Для крупного неповоротливого корабля нужен опытный капитан, – согласился Кесада.

– Вы сейчас опять потеряете королеву, – предостерег инспектор.

– Неужели? Я не успел сделать и двух ходов!

– Зато мои солдаты заняли центр.

– Я проиграю?

– Непременно.

– Тогда давайте начнем новую партию, а эту сочтем ничьей?

– Расставляйте фигуры! – приказал инспектор.

– Пока три против одной в вашу пользу, – подсчитал Гаспар. – А кого вы назначите на место Серрана?

– Не знаю. Возможно, не потребуется.

– Он несгибаем, как Магеллан. Португальцы слепы, у них идея выше разума.

– Иногда это хорошо, – похвалил Картахена. – Ваш ход, сеньор!

* * *

Неделю флотилия пробивалась сквозь встречные ветры, одинокие льдины, туманы, шквалы. Колокола грустно перекликались в мутной пелене, с каждым днем становившейся холоднее. Плотники утеплили окна кают, обили тряпками палубные люки. Время вахт сократили, вместо трех ночных сделали четыре. Количество рабочих рук сохранялось прежним, – не успев отдохнуть, люди выходили на работу. Нарастали усталость и раздражение.

Сырые промерзшие паруса сделались неимоверно тяжелыми, неповоротливыми. Верхние шкаторины заледенели на реях. Лед образовывался на снастях, на поручнях, на растре и гальюне, превратил его, как говорил маленький Хуан Карвальо, в домик снежного гномика. Иногда днем пригревало солнце, разгоняло туман, окрашивало землю и воду в яркие тона. Отовсюду по-весеннему капало, просыхали полотнища, светлели мачты и ванты. Будто после зимней спячки из трюмов выползали замотанные в тряпки моряки, подставляли бледные лица живым лучам маленького желтого светила, остающегося зимовать на севере, когда они упорно лезли к Южному полюсу.

В такие дни каравеллы сбрасывали усталость, нарядно расправляли вымпела, салютовали из пушек, проходили десяток лиг. Вечером солнце опускалось за материк, ветер стихал, паруса обвисали, наступала зябкая длинная ночь. К утру на кораблях появлялся иней, тонкий слой разноцветных кристалликов посыпал поверхности, хрустел под ногами, отчего казалось, будто идешь по убранному осеннему полю. Затишье сменялось налетавшими шквалами, тянувшими флотилию в океан. В мелких заливах поднимался водогон, обнажал серые гранитные камни. На кораблях объявляли аврал, срочно опускали паруса, проверяли центровку грузов. Порывы ветра уносили эскадру на восток, грозили разбить о льдины. Забирая на север, с трудом возвращались к берегу, чтобы не проскочить пролив или удобную гавань.

Заканчивался редкий солнечный день. Закатные лучи золотили желтую краску мачт «Тринидада», румянили лица вахтенных, тонули в синем просторе южного горизонта. Скалы у берега отбрасывали длинные черные тени на пенистые волны, переливавшиеся мышиным буроватым цветом с серебристыми бликами. Полотнища парусов порозовели, томно изогнулись, поймали тепло и дыхание ровного нежного ветра, прилетевшего с экватора проститься с флотилией. С промытой палубы сдуло запах гнили и нечистот.

Матросы привели в порядок такелаж, перетянули тросы, аккуратно уложили канаты в бухты, очистили кнехты от протертого джута. Перенесли в трюм часть груза, распилили на дрова заготовленные ветки, стволы деревьев. Смазали жиром трущиеся части реев, блоки. Натерли золой медные и бронзовые ручки кают, кольца люков. Палуба стала чистой и просторной. Канониры на флагмане проверили пушки. В оружейной каморе почистили от ржавчины мечи и доспехи, в пороховом погребе приготовили льняные мешочки для зарядки фальконетов, мелко нарубили для картечи свинцовые полосы, прогрели на печи аркебузные кремни.

Вечером отец Антоний отслужил мессу в честь покровительницы пороховых складов святой Варвары, попросил великомученицу сделать порох сухим и надежным, не допустить влагу в бочки, изгнать портящих мешки мышей и покарать злоумышленников. Кто они, «злоумышленники», францисканец умолчал, но все поняли, что речь шла о врагах капитан-генерала. После мессы матросы отправились ужинать к котлам с солониной, привычно проклиная дежурных, будто юнги могли сварить что-нибудь вкусное. Разгоряченный проповедью отец Антоний задержался на шканце, устало глядел на красное низкое солнце.

– Кто бы мог предположить, что скоро наступят холода? – сказал подошедший Пигафетта. – Я думал, у нас в запасе есть время, но, оказалось, нужно искать зимнюю стоянку.

– Ты ошибся не один, – ответил монах. – Барбоса с Магелланом разделяли твое мнение.

– Боюсь зимовать на краю земли, – пожаловался летописец. – От безделья люди ругаются, ссорятся, хватаются за оружие.

– Забот хватит на всех. Сейчас главное – прекратить споры.

– Разве это зависит от нас?

– Скоро каждый окажется перед выбором. Чувствуешь, как зреет недовольство?

– Да.

– Я предостерегал сеньора Магеллана, но он не слушал. Надо пойти на уступки.

– Капитан-генерал знает, как поступить. У него большой военный опыт!

– Вам бы только воевать! Сели бы вместе да поговорили полюбовно. С кем ты собрался сражаться?

– С мятежниками.

– Они твои друзья. Ты будешь стрелять в них?

– Ты сам призывал на помощь святую Варвару, – упрекнул итальянец.

– Капитан велел для поднятия духа, – раздраженно произнес священник.

– Ты мог отказаться.

– Мог, – согласился Антоний, – а если выстрелят в него?

– Не пойму тебя: то призываешь к миру то поминаешь Варвару… Сам-то за кого?

– За Господа Бога и капитан-генерала. Я сделал выбор в Лиссабоне.

– Тогда почему терзаешься сомнениями?

– Нам нельзя враждовать, – заволновался священник. – Офицеры обвиняют друг друга в предательстве королю, а матросам нет дела до них, они хотят вернуться домой.

– Ты прав. Будет лучше, если офицеры разберутся без нас.

– Я предлагал сеньору Магеллану: давайте побеседую с кастильскими капитанами, улажу дело миром? Он запретил вмешиваться в дела, желает заставить офицеров подчиниться, говорит, будто ежели уступит, они сядут ему на шею, и тогда погибнет экспедиция.

– Вполне возможно.

– Разве капитаны и кормчие меньше Магеллана желают найти пролив?

– Да.

– Почему?

– Король даровал привилегии одному адмиралу. Капитаны, штурманы, чиновники не получат острова, не станут губернаторами и наместниками, не разделят долю прибылей от торговли. Им безразлично, каким путем флотилия придет на Молукки. Офицеры получат двойное жалование и положенные кинталады. Капитан-генерал обещал показать им короткий путь. Когда ошибка стала явной, люди зароптали. У командующего есть только два способа «убедить» противников – найти пролив или подавить мятеж. Иначе мы не выполним поручение дона Карлоса.

– Я уговорю капитан-генерала не нападать первым, – пообещал Антоний, – попрошу Деву Марию вразумить испанцев.

– Ага, попались, заговорщики! – засмеялся незаметно подкравшийся Дуарте. – Кого ты собрался вразумлять, мироносец?

– Тебя, – не растерялся священник.

– В чем?

– В любви к ближнему. Христос сказал: «Не противься злу. Если кто-нибудь ударит тебя в правую щеку, обрати к нему левую. Если захочет судиться с тобой, взять твою рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. Кто принудит тебя идти одно поприще, пройди с ним два. Любите врагов, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас, молитесь за обижающих вас, да будете сынами Отца Небесного».

– Как много Он сказал тебе! – усмехнулся Барбоса.

– Не кощунствуй!

– Чего ему надо от меня? – спросил Дуарте Пигафетту.

– Мира, – пояснил летописец.

– Мы не ссорились.

– Общего мира.

– С индейцами? – догадался кормчий.

– С испанцами, – не выдержал Антоний. – Зачем подстрекаешь капитан-генерала расправиться с ними?

– Кто тебе сказал? – воскликнул кормчий. – Паршивый раб Энрико? Донес собака?

– Он христианин, как ты. И не донес, а поведал на исповеди.

– Какая разница? – с вызовом промолвил Барбоса.

– Большая! – смело ответил священник. – Это я вспомнил о подстрекательстве. Зачем ты делаешь это?

– По-твоему, надо ждать, пока испанцы натравят на нас матросов и повесят тебя за ноги?

– Я не совершил ничего предосудительного.

– Доминиканец найдет повод свести с тобой счеты.

– Нельзя поднимать руку на ближнего!

– Хорошо рассуждать, когда пушки вычистили и приготовили к бою. Посмотрел бы я на тебя с веревкой на шее!

– Святой Франциск, – воскликнул монах, – с веревкой…

– Перестань, – оборвал Барбоса. – Святой Франциск, веревка, мучения, великие дела во славу Христа… Смешно, ей-богу.

– Завтра я перееду на другой корабль, – обиделся францисканец.

– На «Сан-Антонио»? – съязвил Дуарте.

– К Серрану, – запальчиво заявил священник.

– Ха-ха! – засмеялся кормчий. – Жуан не терпит монахов!

– Тогда на «Викторию» или «Консепсьон».

– Прекрасная идея – посерьезнел Дуарте. – Если бы не твои дурачества, она бы не пришла мне в голову. Будем иметь своего человека рядом с Кесадой и Картахеной!

– Я не доносчик, – замотал головой Антоний, – не шпион!

– Ты друг Фернандо. Пойдем к нему, обсудим твое предложение.

– Мое? – изумился священник.

– Пигафетта туда не собирался. Или его тоже спровадить на «Консепсьон»? – осенило шурина.

– Нет! – завопил итальянец. – Я не хочу на «Консепсьон», мне здесь нравится. Пусть Антоний один отправляется к испанцам.

– Чего ты боишься? – Барбоса начал уговаривать летописца. – Поживешь немного на «Консепсьоне», подружишься с офицерами, сойдешься с матросами… Какой толк с Антония? Он утомит проповедями команду, а дело не сделает. Ему бы поведать, что Христос сказал!

– Я согласен, – решился священник. – Попробую уговорить испанцев, если вас не получается.

– Мы посылаем тебя не на переговоры! – предупредил Дуарте, взял друзей под руки и потащил к адмиралу.

* * *

Магеллан без восторга выслушал план Барбосы. Поскреб пятерней густую бороду, выпятил обветренные губы, изогнул брови, спросил:

– Может, Антония поменять на Санчеса де ла Рейну?

– Зачем? – не понял шурин. – Там Мескита, Мафра, Элорьяга…

– Кесада не согласится принять капеллана, Картахена почувствует подвох. Опасно посылать к ним францисканца.

– Опасно? – ужаснулся Пигафетта.

– Никто не поверит, будто Антоний поругался со мной.

– Это легко устроить.

– Ты имеешь дело не с ослами.

– Я советовал тебе не отпускать Картахену, – напомнил Дуарте. – Теперь ждем мятежа, а повода для ареста зачинщиков нет.

– Сами дадут.

– Мы остаемся на «Тринидаде»? – обрадовался летописец.

– Да, – кивнул Магеллан.

– Боитесь рисковать моей жизнью? – разочаровался священник. – Она принадлежит Богу.

– Знаю, – отмахнулся капитан.

– Вас не смущают мои проповеди?

– Да.

– Я заступаюсь за матросов!

– Продолжай и далее.

– Жалуюсь на офицеров.

– Почему бы ни выпороть одного, если заслужил? Это будет хорошим примером для остальных.

– Ты не имеешь права посягать на дворянскую честь! – заявил шурин.

– Король дал мне власть.

– Запрети Антонию болтать лишнее, пока не перессорил нас с моряками! – потребовал Барбоса.

– Наоборот, пусть обсуждает наши поступки. Лучший способ снять усталость и раздражение – поделиться заботами со священником! Я спокоен за команду. У Антония достаточно ума, чтобы не превратить ее в бунтарей.

– Мы перетянем на свою сторону «Консепсьон», – сказал Барбоса.

– Не переоценивай способности Антония, – осадил шурина Фернандо. – Надежнее иметь два верных корабля, чем три колеблющихся.

– Вы позволите нам пойти на ужин? – вмешался в спор Пигафетта.

– Да. Как ваши записи?

– Пишу, – скромно промолвил итальянец.

– Вы покажете мне дневник?

– С удовольствием, – ответил польщенный летописец.

* * *

– Чего задержался? – недовольно пробормотал Фернандо, когда приятели покинули каюту.

– Так… – неопределенно промямлил шурин, удобно усаживаясь в кресло. – Где мы сейчас находимся?

– У сорок девятого градуса.

– Что там на картах? – Магеллан сгреб со стола портуланы, протянул родственнику— Пустое побережье, – заключил Барбоса. – Сколько еще пройдем?

– Градусов десять.

– Много, – усомнился шурин.

– Если погода не изменится… – нахмурился Фернандо.

– Если… – передразнил Дуарте. – Васко Гальего слышал от отца, будто на «Виктории» ходят слухи о твоем намерении погубить флотилию во льдах.

– Знаю, – помрачнел Магеллан.

– Если поломаем хотя бы один корабль, возникнет мятеж, – предупредил Барбоса.

– Я думал об этом, – глухо сказал адмирал.

– И?.. – не утерпел шурин.

– Принял решение… – тяжело выдавил из себя Фернандо. – Хватит рисковать… В первом заливе станем на зимовку.

– Давно бы так! – поддержал шурин. – Надо предотвратить бунт.

– Мне казалось, ты был за крайние меры?

– Я за разумный риск, – покачал головой шурин. – Люди должны видеть нас решительными и смелыми.

– Ты прав, – согласился Фернандо.

Глава XXXVI

Накануне бунта

Через два дня, хмурым пасмурным утром 31 марта, эскадра вошла в бухту, окруженную галечной равниной, с лагунами и чахлой растительностью на пустынном берегу Старые замерзшие пучки травы да кустарники колючих мимоз колыхались на ветру за осыпями и соляной коркой. Унылая мрачная картина не скрашивалась красноватым цветом камней, обилием птиц и рыб, игравших у поверхности воды. В глубине залива журчала чистая прозрачная речка, на песке виднелись следы зверей. В честь святого Юлиана залив назвали Сан-Хулианом. Три градуса не дошла флотилия до пролива, бросила якоря у прохода в Южное море. А ведь могли проплыть значительно больше, если бы не усталость и раздражение команд!

Закончилась первая половина путешествия. Адмирал объявил о начале зимовки, чем поверг в уныние моряков, надеявшихся на возвращение в Испанию. Будущее празднование Вербного воскресенья не радовало людей. Флотилия приблизилась к берегу, «Тринидад» встал у входа в бухту, чтобы в случае конфликта выиграть ветер с океана, запереть гавань. В таком положении флагман все время находился на ветре.

В тот же день адмирал велел созвать на берегу общий сбор. Лодки заскользили по глади залива, команды сошли на землю. Выкатили на возвышение пустые бочки, устроили из досок настил. Когда экипажи собрались вокруг помоста, прибыл Магеллан с кастильским знаменем, окруженный капелланами и верными ему офицерами.

Монахи освятили побережье, вознесли молитвы Иисусу Христу и Деве Марии, поблагодарили за счастливое завершение пути. Несколько моряков, умерших от истощения, холода, болезней, в счет не принимались. Капелланы с песнями побродили по рыжеватой гальке между буро-зелеными комьями травы и мелкими кустарниками, перекрестили крупных кондоров, издали наблюдавших за испанцами, повоняли ладаном, изгнали с патагонской земли злых дьяволов. Матросы равнодушно смотрели на святых отцов, объявивших пустынную равнину крещеной землей, подвластной Римскому Папе.

Адмирал взобрался на помост. Позади него встали со стягом Дуарте Барбоса и альгвасил флота Гонсало де Эспиноса. Рядом с ними отец Антоний в потасканной рясе осенял деревянным крестом толпу. По замыслу капитан-генерала, их фигуры и регалии обозначали опору его личной власти: короля, Церковь, государство. Прихрамывая на больную ногу, не дававшую покоя в последние дни, Магеллан вышел на середину. Наступила тишина. Послышались крики птиц, шелест о камни набегавшей волны, дыхание соседей.

– Братья мои! – по-христиански обратился адмирал к морякам. – Полгода назад мы поклялись в верности королю Испании и святой Церкви, обещали найти пролив, достичь островов Пряностей. Каждый из вас с молитвой на устах целовал знамя, – он показал на высоко поднятый стяг, – присягал дону Карлосу и мне, командующему флотилией, наделенному полномочиями казнить виновных. Только два раза я воспользовался этим правом, наказал преступника и непокорного офицера. Я благодарен вам за службу, за перенесенные лишения, выпавшие на нашу долю, за смирение и повиновение, за добросовестное несение вахт, за бесстрашие и силу духа во время штормов. Вы честно выполнили свой долг! Мы достигли сорок девятого градуса южной широты, мы пришли сюда, где никто не бывал. Этим вы заслужили почет и славу, память наших детей.

Кастильцы! Я верю, мы сделаем больше: найдем пролив и пересечем Южное море. Мы загрузим корабли драгоценным товаром, обменяем на золото ткани и железные ножи. Мы вернемся в Испанию богатыми, подобно восточным владыкам. Неужели вы откажетесь от этого?

Сейчас вам трудно, вы устали. Мы отдохнем в гавани два-три месяца до конца зимних штормов и пойдем дальше. Не бойтесь холодов: у нас есть теплая одежда, запасы дров. Мы соберем хворост на берегу. Здесь много рыбы и птиц, мы набьем зверя, посолим мясо. Мы не умрем с голоду, как пугают вас отступники, мы будем чуточку экономнее. У нас впереди длинная дорога, никто не знает размеров Южного моря. Поэтому нужно сократить дневные порции хлеба и вина, чтобы хватило запасов на весну и лето. Мы должны прокормить себя тем, что добудем в воде и на земле. Нас ждет большая серьезная работа. Корабли нуждаются в ремонте, необходимо очистить днища от водорослей и древоточцев, починить паруса, заменить часть такелажа. Надо сделать на берегу кузницу, склады, сложить теплый дом с печью. Мы все осилим, нас не испугают трудности и лишения. Мы сдержим слово, данное Его Величеству Карлу, найдем испанский путь к Молуккским островам! Да поможет нам Бог!

Минуту длилось молчание. Матросы хмуро поглядывали на товарищей, пожимали плечами, недовольно мотали головами. Они ждали, они надеялись, что адмирал сказал не все, что передумает зимовать в угрюмой каменистой бухте.

– Скажите, сеньор капитан-генерал, – вынул изо рта трубку Ганс Варг, – не проще ли вернуться в теплые края и с начала лета отправиться на поиски пролива?

– Правильно! – поддержали моряки. – Пора домой! Мы сдохнем с голоду, начнем жрать мертвечину! Хватит мучить нас – два месяца шли во льды! Где пролив? Нет его. Рационы малы, а он грозит урезать их! Поворачивай назад!

– Он погубит нас! – послышался из толпы визгливый голос— Не верьте предателю!

– Зачем нам золото, если есть нечего? – спросил Педро Толоса с «Виктории».

– Пусть честно ответит, почему не хочет плыть на восток? – требовал Мартин, оруженосец Мендосы.

– На восток, на восток! – заревели десятки голосов. – Не надо искать запертую дверь, коль первая открыта! Пошли через Атлантику, пока совсем не замерзли! Вчера двоих бросили за борт, а завтра – зароем десятки трупов!

– Он сложит их под камешки лисам! – ответили неподалеку— Зачем переводить добро? Пойдут на приманку!

– Сколько Мануэл заплатил ему за нашу гибель?

– Он прячет глаза, ему стыдно смотреть!

– Мы не соглашались плыть на Южный полюс! В контрактах это не написано.

– Он обманул нас! – не унимался визгливый голос.

– Почему офицеры молчат? Пусть капитаны скажут свое слово!

– Зови Кесаду, Картахену…

– И казначея! Мендоса знает, сколько у нас продуктов, хватит ли на зиму?

– Я согласен выслушать офицеров, – адмирал поднял руку, потребовал тишины. – Пригласите на помост капитана «Виктории»!

Луис де Мендоса растолкал моряков, пробился к возвышению, с трудом вскарабкался наверх.

– Да хранит вас Дева Мария от Дьявола и напастей! – напыщенно начал казначей, снял шапку с лысой головы, широко осенил себя крестным знамением. Толпа одобрительно загудела, почувствовала намек на командующего. – У нас достаточно продовольствия, чтобы безбедно перезимовать в бухте, – моряки недовольно зашумели. – Предлагаю не сокращать раздачу хлеба и вина накануне морозов, когда виноград согревает тело, спасает от болезней.

– Молодец, правильно говорит, – поддержали в толпе.

– Если проход находится неподалеку, – продолжал казначей, – а длина Полуденного моря соответствует предсказаниям Фалейры, то не нужно бояться голодной смерти. Поэтому нельзя сокращать пайки, – назидательно повторил Мендоса. – Но спросите меня: зачем здесь сидеть? И я не найду ответа.

Мы выполнили свой долг, составили карту побережья почти до пятидесятого градуса. Теперь можем португальским путем пройти на Молукки, запастись товарами и с триумфом вернуться в Испанию! Вторая экспедиция спустится до шестидесятого или семидесятого градуса, закончит поиски пролива. Бартоломео Диаш исследовал южную оконечность Африки, а Васко да Гама проложил путь в Индию. Надо учесть опыт португальских мореходов. Зачем рисковать жизнью двух сотен людей в диком пустынном краю? Следует подумать о возвращении в Севилью через острова Пряностей.

– Дело сказал! – загудели в толпе. – Пошли собираться домой!

– Есть заступники среди дворян! – похвалил знакомый голос. «Заступник» напялил шапку на всклокоченные пучки волос, протер рукавом губы, откашлялся, побрел назад к своей команде. Глухо застучали доски под сапогами.

– Кесада, где Кесада? – требовали моряки. – Как он думает?

– И так все понятно, – возражали другие. – Чего спорить? Да здравствует Кастилия! Да здравствует король! Домой в Испанию!

– Нет, давай Кесаду! – упорно требовали в толпе.

– Позовите звездочета, – предлагали третьи. – Сан-Мартин способен предсказывать будущее! Велите ему составить гороскоп!

– Кесада! Кесада! – скандировали солдаты.

– Я здесь, – выкрикнул капитан. – Мне нечего добавить к словам казначея. Он прав: надо отменить сокращение рационов или плыть на восток!

– Ура! – послышались голоса. – Да здравствуют Мендоса с Кесадой!

– Звездочета сюда! – просили команды.

– Я без звезд точно предскажу будущее! – повысил голос адмирал. – Если вы послушаете Мендосу с Кесадой, всех ждут смерть или тюрьма! – От неожиданности матросы затихли. – Вы думаете, португальцы пропустят нас мимо мыса Доброй Надежды? Вы забыли о двух эскадрах, посланных вдогонку? Одна стерегла флотилию у Канарских островов, вторая – на юге Африки. Вы хотите отправиться прямо к ним в руки?

Допустим, мы благополучно выйдем в Индийский океан. Там на пути встречается больше кораблей, чем крыс в трюме. Нас обязательно заметят – тогда жди беды! Вы подумали, как отнесется император к нарушению инструкций, запрещающих плавание в «португальской зоне»? Вместо славы и денег вас ждут казематы, подвалы, принудительные работы в цепях. Кто желает такого конца? – сурово воскликнул Магеллан у края помоста. – Ты, Хуан, или ты, Педро, а может, Васко захотел? – Матросы молчали. – Что скажете, сеньор Мендоса? У вас есть средство стать невидимым для португальцев? – Казначей не ответил. – Кесада знает третий путь на Молукки? Они зовут вас на смерть! – выкрикнул адмирал. – Легко распоряжаться чужой жизнью, отсиживаясь в капитанской каюте. Португальский путь теперь для нас длиннее в три раза. Вам мало невзгод? Вы хотите отвернуться от сундука с золотом и пойти к нему через соседний дом? Не надо звать Сан-Мартина, через три месяца я не дам за вас и мораведи.

Только дураки могут вернуться в Испанию с пустыми руками, – сказал он, понизив голос— Кто пообещал вам, будто за составление карт Земли Святого Креста Индийская палата насыплет кучи золота? Вы получили жалованье на два года вперед, а сколько плавали? Кто кому будет должен по возвращении в Севилью? Вам не видать ни монеты! Пусть сеньор королевский казначей опровергнет меня, если я ошибаюсь. – Все обернулись к Мендосе. – Ему нечего сказать! – победно закончил Магеллан.

– Надо советоваться с нами, – обиженно ответил казначей. В рядах засмеялись.

– О том, как попасть на виселицу или умереть с голоду? – воскликнул адмирал.

– Пусть хотя бы увеличит пайки! – попросил одинокий голос в толпе.

– Нет! – решительно возразил командир. – Я не позволю расходовать страховой фонд! Я видел, как люди пухли с голода, ели крыс, глодали кожу на реях. Требующие увеличить рационы забыли, что для возвращения в Испанию потребуется много продовольствия. Какую прибавку вы просите? Если мы заготовим кучи мяса и рыбы, дополнительный хлеб не потребуется. Мы будем охотиться в бухте и на океанском побережье, выходить на лодках в море.

Доводы Магеллана понемногу подействовали на людей. Пигафетта записал в дневнике, что адмирал долго объяснял, почему нельзя увеличить рационы, как охотиться и чем питаться на зимовке, убеждал «не терять доблестного духа, который кастильцы обнаруживают и проявляют повседневно в предприятиях более значительных. Наряду с этим он обещал им королевские награды». Командующему возражали, будто нет надежды отыскать пролив или край земли, но он отвечал, «что, либо погибнет, либо выполнит обет; поплывет до тех пор, пока не отыщет страны или пролива, который непременно должен существовать…»

После адмирала выступил отец Антоний, благословил народ на трудные дела, напомнил о клятве в соборе, по которой все обязаны нести Слово Божие диким народам. Священник призвал к миру чинопочитанию, смирению, предостерег от раздоров, способных погубить эскадру на конце света, где никто не спасет, кроме капитан-генерала и истинной веры, творящей чудеса, укрепляющей силу духа, очищающей от скверны. Францисканец пообещал пастве несметные богатства в образе жизни вечной на небесах рядом с ангелами.

Моряки уныло слушали проповедь, озирались по сторонам, представляли тяжелые холодные месяцы на продуваемой ветрами галечной равнине у маленькой реки. Только сейчас некоторые офицеры поняли, что Магеллан использовал погожие последние дни для перехода на юг, откуда отступать было некуда. Напрасно матросы подписывали прошение, намеревались завтра после торжественной мессы передать командующему, судьба зимовки определилась задолго до сбора.

В знак примирения Магеллан пригласил капитанов и кормчих после церковной службы отобедать на «Тринидаде».

* * *

После восхода солнца 1 апреля, в Вербное воскресенье, в канун величайшей трагедии и праздника христианского мира, в день въезда Иисуса Христа в Иерусалим, где Ему предстояло провести последние дни и жизнью доказать любовь к людям, на берегу устроили торжественную мессу. Команды вынули из сундуков чистые одежды, отмыли лица, расчесали бороды. Пальмовых ветвей и вербных веточек под рукой не нашлось, но от этого служба не стала будничной.

Помост переделали в амвон, укрепили походный алтарь, до блеска начистили подсвечники, кадильницы, дарохранительницу в ковчеге-церковенке, кресты. Капелланы облачились в белые стихари, по спине и на груди расшитые потускневшим золотом. С раскрытых створок триптиха брызнули яркие обжигающие краски андалусских полей, кастильских равнин, толедских гор. Загорелись на ветру озябшими огоньками толстые желтые свечи, увитые узкими ленточками фольги, розовыми гирляндами цветов. Глухо зазвучали простуженные голоса.

«Когда приблизились к Иерусалиму, к Вифагии, Вифании, Елеонской горе, Иисус послал двух учеников, – возвышенно проповедовал отец Антоний, воздев руки к небу и приподнимаясь на цыпочки, – сказав им: „Пойдите в селение, что прямо перед вами, найдете привязанного молодого осла, на которого никто не садился. Отвяжите его и приведите, а если вас спросят:,Что вы делаете?“ Отвечайте: „Он надобен Господу, и тотчас пришлет его назад“.

Они нашли на улице у ворот молодого осла, отвязали его. Некоторые из стоящих там иудеев спрашивали: „Зачем берете осленка?“ Они ответили, как повелел Иисус; и те отпустили их.

Осленка привели к Спасителю, возложили на него одежды. Учитель сел на него. Многие постилали свои одежды по дороге, другие резали ветки с деревьев, стлали их. Народ восклицал: „Осанна! Благословен Грядущий во имя Господне! Благословенно будущее царство отца нашего Давида! Осанна в вышних!“

Иисус вошел в Иерусалим и Храм, осмотрел все, а так, как время было позднее, отправился с двенадцатью в Вифанию.

На другой день, когда они вышли из селения, Он взалкал. Заметив издалека покрытую листьями смоковницу, пошел посмотреть, не найдет ли чего на ней? Но ничего не нашел, ибо не настало время собирания смокв. Иисус сказал: „Отныне да никто не вкусит от тебя плода вовек!“ Это слышали ученики.

… Поутру, проходя мимо смоковницы, ученики увидели, что она засохла до корня. Петр сказал Иисусу: „Равви! Посмотри, смоковница погибла“. Он ответил: „Имейте веру Божию. Истинно говорю вам: если кто повелит горе „Поднимись и ввергнись в море“, не усомнившись в сердце своем, сбудется по словам его!“»

(Марк. 2).

– Как проклял Иисус бесплодную смоковницу, так проклянет замысливших великое и остановившихся на полпути, – продолжал Антоний. Он дирижировал руками, хмурил узкие брови, грозил пальцем отступникам и врагам. – Что есть человек без цели и веры? Пустой сосуд из-под вина, светильник без масла, прах земной! Только дела приближают нас к Господу, по ним воздастся каждому в Судный день, когда придется держать ответ перед Престолом Всевышнего за все содеянное на земле. Что ответите? Вспомните грязную жизнь на родине, полную смрада и преступлений? Принесете рваные бумажки индульгенций? Расскажете о мечтах и надеждах? Не будет прощения отступникам и клятвопреступникам, обещавшим воздвигнуть кресты на новых землях, заложить церкви и монастыри, обратить язычников в христианскую веру. Горе тебе, смоковница, не приносящая плода; горе тебе, человек, проживший бесполезную жизнь!

Не уподобляемся ли мы Храму, оскверненному меновщиками и торговцами, преследующими собственную выгоду, когда впускаем в душу сомнения, корыстные наветы врагов? Наша душа должна быть чистой, как Дом молитвы без разбойников. Гоните сомнения и соблазны, как Иисус осквернителей Храма! Ибо нельзя передвигать горы, не имея истинной веры.

Адмирал слушал францисканца. Рядом стояли родственники и офицеры. Среди них не было Картахены, Кесады, Мендосы, сказавшихся больными. Фернандо не верил внезапному недомоганию, поразившему троих испанцев со слугами. «Неужели это начало мятежа? – думал он, разглядывая лица матросов. – Хватит ли сил у врагов захватить собственные корабли? Не арестовать ли бунтовщиков после мессы? Как воспримут это команды, ведь офицеры не совершили преступления? Нельзя давать повод для возмущения солдат, они раздражены и озлоблены», – решил Магеллан.

Моряки заметили отсутствие испанцев. Отец Антоний призывал к смирению, послушанию, взаимной любви, всепрощению, а в прохладном утреннем воздухе над толпою кружился раздор. Запах ладана и воска не мог отогнать его в сторону. Недовольные испанцы злорадно наблюдали за посеревшим командующим. Барбоса, Серран, Мескита приготовились к драке. Она не возникнет сейчас на берегу, но рано или поздно интересы столкнутся. За кем пойдет паства? Португальцы неистово крестились, показывали одобрение, поддержку проповеди.

«Иисус говорил ученикам: – продолжал священник, – „Берегитесь, чтобы кто-нибудь не прельстил вас. Многие придут под Моим именем, будут говорить: „Это Я“, и многих прельстят. Когда услышите о войнах и смутах, не ужасайтесь: ибо сему надлежит быть. Это не конец. – Адмирал недовольно посмотрел на пастыря: „Что он, с ума сошел? К чему призывает?“ Антоний пророчествовал:

Восстанет народ на народ, царство на царство; будут землетрясения по местам, глады, смятения. Это начало болезней. Если скажут вам: „Здесь Христос, или – там“ – не верьте. Восстанут лжехриста и лжепророки, дадут знамения и чудеса, дабы прельстить даже избранных. В те дни после скорби померкнет солнце, луна не даст света, звезды упадут на землю, силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущим на облаках с многою славою. Тогда пошлет Он ангелов, соберет избранных от четырех ветров, от края земли до края неба! О том дне или часе не знает никто: ни ангелы, ни Сын, лишь Отец. Бодрствуйте, молитесь, ибо не ведаете, когда наступит время“

(Марк. 13).

Не дайте увлечь себя лжепророкам, ложным слухам, искушениям, сомнениям. Укрепите веру Святым Писанием, заповедями Господними, достойным поведением. Почитайте старшего, уважайте ближнего! Не творите клятвопреступления, не замышляйте противного совести своей! Аминь».

* * *

В конце мессы адмирал поздравил команды с Вербным воскресеньем, повторил приглашение капитанам и кормчим отобедать по случаю праздника на «Тринидаде», попросил передать наилучшие пожелания Картахене, Кесаде, Мендосе, выразить надежду увидеть их у себя. Раскланялся со всеми и первым направился к лодке. Вслед за ним стали расходиться офицеры. Под впечатлением проповеди, матросы столпились вокруг Антония, просили благословения, целовали крест, ловили руки.

– Пойдем, погуляем по берегу! – предложил Элькано кормчему Элорьяге.

– Ты лишишь меня трапезы, – забеспокоился штурман, со вчерашнего дня мечтавший вкусно поесть.

– Тебе бы не грех попоститься, – усмехнулся баск.

– Это я слышал, – ответил тот, отворачиваясь от него.

– Постой, Хуан, я не задержу тебя! – спохватился Себастьян. – Всего несколько минут, пока лодка вернется за матросами.

– Выкладывай, что случилось, – недовольно проворчал кормчий.

– Отпусти людей, – посоветовал баск.

Элорьяга велел морякам отплывать без него, приказал не болтаться у корабля и тотчас вернуться на берег.

– Слушаю тебя, – сказал он, когда команда столкнула шлюпку в воду.

– Мы давно не виделись с тобой, – Элькано взял Хуана под руку.

– Две недели назад в бухте Великих трудов мы рядом рубили дрова.

– Извини, забыл.

– Не тяни, говори прямо, чего хотел? – Элорьяга высвободил руку и остановился. Ему не нравилось бродить по расползавшимся под ногами камням.

– Твой бывший капитан передает тебе привет, – посерьезнел Себастьян.

– Картахена? Чего он вспомнил обо мне?

– Ты поддержал его в столкновении с капитан-генералом в Атлантическом океане, когда офицеры требовали выполнения королевских инструкций. Добро не забывается.

– Перестань, ради этого Картахена не послал бы тебя ко мне!

– Верно, – согласился штурман, – есть другие дела.

– Какие?

– Касающиеся судьбы экспедиции.

– Надеетесь уговорить Магеллана плыть на восток? Пустая затея, – разочаровался Хуан.

– Погоди, зачем сразу решать, будто кто-то хочет погубить флотилию?

– Я это не сказал.

– Но ты, не выслушав, начал возмущаться.

– Валяй, рассказывай, – согласился кормчий.

– Сегодня офицеры намерены обратиться с петицией к сеньору Магеллану.

– Кто? – перебил Хуан. – Впрочем, и так понятно.

– Вот именно, – подтвердил баск. – Кроме них бумагу подписали несколько человек.

– Затеваете мятеж? – недовольно воскликнул Элорьяга.

– Перестань, – оборвал Элькано, – речь идет о прошении соблюдать инструкции. Ты сам возмущался, когда капитан-генерал не созывал советы, решал вопросы в кругу родственников. Тебя уважают офицеры, любят матросы и солдаты. Пожалуйста, поддержи наше требование! Мы не затеваем бунта за тысячу лиг от Испании, мы просим сеньора Магеллана добросовестно выполнять обязательства перед доном Карлосом, Индийской палатой и капитанами. Мы против нарушения приказов императора и пунктов «Капитуляции», подписанной обеими сторонами в Вальядолиде. Скажи, Хуан, мы можем защищать свои права?

– Да.

– Ты подпишешь прошение?

– Нет. Зачем мне ссориться с командующим? Ему не понравится послание.

– Ты трус!

– Какое мне дело до ваших интриг! Меня не волнует, будет ли капитан-генерал советоваться с Картахеной, Кесадой, Мендосой. Чего ты лезешь в склоки? Что тебе обещали?

– Ничего. Я защищаю интересы короля.

– Ты? – засмеялся Хуан. – Ты служишь трупам, которые завтра или послезавтра Магеллан четвертует и утопит в море! Видел, каким мрачным он садился в лодку? Думаешь, командующий незлопамятен? Вспомни Картахену, как умно заманили его на «Тринидад» и чуть не казнили. Ваши ретивые головы полетят с плеч! Брось письмо, оставь капитанам их обиды, пусть сводят счеты друг с другом, а мы с тобой присягали королю и Магеллану.

– Значит, не окажешь нам помощи? – холодно осведомился баск.

– Нет, – резко ответил Элорьяга.

– Прошение подписали многие офицеры! – с угрозой сообщил Элькано.

– Вся ваша братия разбежится в стороны, когда командующий мужицкой рукой схватит одного за горло!

– Смотри, не прогадай! – предупредил баск.

– Не пугай меня! Я не чиню вреда людям, не скажу португальцам о нашем разговоре.

– Я не боюсь доноса, – спокойно сказал Элькано, – прошение доставят на флагман не позднее вечера. Сейчас не надо хранить в тайне намерение контролера.

– Ты забываешь, ныне инспектор флота – Антонио де Коса.

– Его назначил король?

– Будто не знаешь!

– «Равноправную персону» сеньора Магеллана может сместить лишь дон Карлос.

– Это вы так считаете, а капитан-генерал думает иначе.

– Не будем спорить, – миролюбиво предложил баск. – Мне нечего с тобой делить, и нет повода для вражды. Тем более, сегодня, когда нас ждет праздничный обед.

– Собираешься на «Тринидад»?

– Меня ждут на «Консепсьоне». Вон твоя лодка возвращается на берег. Надеюсь, мы останемся друзьями?

– Разумеется, – пробурчал под нос Элорьяга.

* * *

Капитаны «Виктории» и «Консепсьона» с офицерами команд не явились к обеду на флагман. Воспользовавшись хорошей погодой, столы расставили на палубе юта вдоль бортов; на нижней палубе и в трюме веселились матросы. Скромная трапеза из солонины, сухарей, сухих фруктов и двух кружек вина – больше не позволял сокращенный рацион – длилась недолго. Адмирал был не в настроении. Офицеры видели раздражение командующего, чувствовали себя неловко. Вместо того, чтобы обсудить поведение «бунтовщиков» и сообща принять решение, гости старательно избегали неприятной темы. Молчали и родственники португальца, делали вид, будто ничего особенного не произошло.

Едва солнце склонилось к западу, как офицеры откланялись и покинули «Тринидад». В капитанскую каюту спустились ближайшие сподвижники адмирала. Их волновал вопрос: как поступить в создавшемся положении? Родственники молча уселись в малиновые кресла за пустой резной стол, некогда заваленный картами и навигационными приборами. Ради праздника Магеллан сделал исключение, велел Энрике принести из личных запасов немного вина. Капитаны тянули маленькими глоточками терпкую золотистую жидкость.

– Чего мы ждем? – не выдержал Барбоса. – Надо вдарить по Кесаде с Картахеной, и делу конец!

– Правильно заметил – делу будет конец. Резня погубит экспедицию, – сказал Фернандо.

– У нас есть три корабля, – горячился шурин, – у них – два. Численный перевес в нашу пользу! У «Тринидада» выгодная позиция: стоит на ветре у входа в бухту. Подтянем к нему «Сан-Антонио», чуть в стороне заякорим «Сант-Яго», дадим Серрану простор для маневра. На его маленькой каравелле легче управлять парусами. Потребуем от заговорщиков сложить оружие, сдаться в плен!

– Они не заговорщики и не взялись за оружие, – усомнился в плане Мескита.

– Мы сами в глазах команд окажемся заговорщиками, – поддержал Серран. – Отказ от мессы и обеда не повод для ареста.

– Все слышали, как вчера они выступали против Фернандо, – настаивал Барбоса. – Какой еще нужен повод?

– Мендоса с Кесадой высказали личные мнения, – не согласился Серран. – Каждый вправе говорить, что думает, советовать командиру.

– Вчера мы еле удержали матросов от бунта даже на своих кораблях, а сегодня достаточно любого недовольства, чтобы они примкнули к испанцам, – заметил Мескита. – Я говорил, у меня на корабле сложилось двоевластие. Мои приказы обсуждаются капелланом и кормчими в присутствии команды, а это не укрепляет дисциплину Если месяц назад я мог заковать де ла Рейну в кандалы, то теперь солдаты не позволят заключить его в каморку.

– Шарахнем картечью, сцепимся на абордаж, порубим головы, а потом разберемся, был повод или нет, – предложил Барбоса.

– Горяч ты, шурин, прямо как с девкой: раз – и к палубе прижал! Но они не хуже тебя держат мечи, палят из пушек, секут алебардами, режут кортиками в проходах. Положим четверть команд, половину покалечим… О кораблях и говорить нечего: спалим, подорвем, потопим. С кем и на чем поплывем на юг, вернемся в Испанию? Что скажем в Индийском совете, как посмотрим на короля? – возразил Фернандо. – Надо поступить разумно.

– Как? – спросил Дуарте.

– Не знаю, – признался Магеллан. – Подождем, пока они совершат глупость, тогда право окажется на нашей стороне, и мы воспользуемся им.

– Опять резня? – поднял голову Серран.

– Только не это! – заявил Фернандо. – Надо сохранить команды и корабли.

– Ждать, когда нападут испанцы?

– Они не осмелятся на это. Два средних корабля против двух крупных и вспомогательного судна? Картахена не бросится вперед сломя голову. Он будет присматриваться, искать наши слабые стороны, либо без боя попробует удрать в Севилью.

– Мимо «Тринидада» не пройдет! – пообещал Дуарте.

– Через несколько минут после поднятия парусов мятежники подплывут на расстояние пушечного выстрела, – уточнил Фернандо. – Сцепимся врукопашную, потешишь себя!

– Значит, ждать? – подытожил Серран, по-кошачьи жмуря узкие глаза.

– Да, – велел адмирал.

Глава XXXVII

Прошение команд

Ждать пришлось до вечера. Разрезая форштевнем побуревшую в закатных лучах воду, к флагману приблизилась шлюпка «Консепсьона». Матросы привезли празднично одетых нотариуса Мартина Мендеса, человека средних лет, подтянутого и опрятного гражданина Севильи, и красавца Луиса де Молино, строившего из себя офицера. Подвыпившие вахтенные с «Тринидада» пригласили их на палубу. Гости чинно отказались, сослались на официальное поручение господ капитанов, потребовали вызвать штурмана. Предвидя неладное, к посланцам явился раздраженный Барбоса, сплюнул в море рядом с лодкой.

– Долго вы намерены там сидеть? – нагло спросил Дуарте. – У тебя, Луис, зад не отсырел?

– Мы просим вызвать дежурного офицера! – угрожающе повторил нотариус— Нам велено передать письмо капитан-генералу.

– О, святой Януарий, – набожно складывая руки, призвал Барбоса, – ты ослеп, Мартин? Кто тебе еще нужен? Давай письмо и проваливай, коль не хочешь выпить с нами по кружке вина!

– Я исполняю служебные обязанности, – упрекнул Мендес, – не желаю говорить в таком тоне.

– Ох, ты, гусь надутый… Стоит мне махнуть рукой, – он посмотрел на дюжину готовых спрыгнуть в лодку солдат, – как письмо передадут сеньору Магеллану без твоей помощи.

– Вы немного пьяны, – опасаясь ссоры, мягко заметил Луис де Молино. – Не надо разговаривать с офицерами в таком тоне.

– С кем? – удивился Барбоса. – С офицерами? Кто произвел тебя в офицеры? У вас появился новый командующий? – повысил голос Дуарте. – За такие слова я велю высечь тебя! А ну, ребята, – приказал он матросам, – поднимите сюда капитанского холуя!

– Стойте! – закричал нотариус— Я отдам письма, пока вы не наделали глупостей!

– Письма? – усмехнулся Барбоса. – Вместо одного их стало уже несколько? Давай сюда, канцелярская крыса, а не то я сниму штаны с твоего пажа и высеку плеткой! – и он смачно плюнул в слугу Кесады.

Мартин Мендес достал из кожаной сумки две беленькие трубочки, перевязанные шелковыми шнурками с печатями, протянул кормчему, но взойти на борт не отважился. По знаку Барбосы, Васко Гальего спрыгнул в шлюпку, забрал письма и по веревочной лестнице вернулся на «Тринидад». Дуарте повертел свитки в руках, посмотрел в просвет на яркое малиновое солнце, садившееся за кровавые холмы, еще раз презрительно сплюнул в воду и ушел в адмиральскую каюту.

Вскоре появился Эстебан Гомес, вежливо предложил посланникам подняться к капитан-генералу для переговоров. После угроз Барбосы почтальоны не осмелились на это.

– Нам велено получить ответ, – пояснил нотариус: – Принимает ли сеньор Магеллан просьбу капитанов, офицеров, боцманов, а также матросов и солдат?

Гомес ушел и долго не возвращался. Солнце опустилось за холмы, сделало их черными, плоскими, будто с отсеченными головами. Вода потемнела, повеяло прохладой. Посланники продрогли, проявляли нетерпение, гребцы советовали вернуться на «Консепсьон». Наконец, появился Эстебан, вновь предложил подняться в каюту капитана, выпить горячего вина. Гонцы отказались. Эстебан выпрямился, сделал надменное лицо и сухо произнес:

– Сеньор Магеллан велел передать, что не может быть речи о возвращении в Испанию. О прошении капитанов он подумает и сообщит позже.

– Когда? – не утерпел Луис де Молино.

– Когда ему будет угодно! – закончил кормчий.

– Послушайте, Эстебан, – дружески обратился Мартин, – ваш ответ надо понимать как отказ капитан-генерала?

– Я выполнил приказ, – смягчился штурман и ушел в каюту.

Лодка быстро отчалила от пахнувшего сыростью борта «Тринидада», поплыла по притихшей глади залива в сторону «Консепсьона».

* * *

В капитанской каюте флагмана царила растерянность. На столе перед родственниками лежали красиво написанные каллиграфическим почерком с завитушками и украшениями, изысканно-вежливые, но достаточно требовательные письма, скрепленные множеством подписей и личных печатей дворян. Мескита слегка покачивался в кресле, заворожено глядел на желтоватые скрученные листочки.

– Бунт? – не отрывая глаз от бархатной коричневой скатерти, спросил он. – Мы получили ультиматум о сдаче позиций?

– Пока нет – решил Серран, отодвигая пустой кубок на средину стола, – но я думаю, не пройдет и двух дней, как потребуют.

– Говорил вам, пора кончать разглагольствовать! – вскочил на ноги Барбоса. – Испанцы наглеют с каждым днем. Узнать бы, чей это почерк, я бы оторвал ему пальцы!

– В письмах нет оскорбительных слов, а из тебя они прут как из рога изобилия говорящей козы Аполлона. Да и руки у тебя коротки, не дотянутся до «Консепсьона» с «Викторией», – сказал Мескита.

– А если дотянутся? Если ночью захватить корабли, арестовать Кесаду с Мендосой, пустить кишки приспешникам Картахены?

– О, Боже, опять ты за свое! – промолвил Серран. – Если бы только офицеры затевали смуту, тогда другое дело. Посмотри, сколько у них сторонников, – протянул ему матросское письмо.

– Тут около сотни подписей и крестов, – прикинул Дуарте, разглядывая на обороте листа заляпанные кляксами закорючки. Человек сорок определим. Давайте заготовим список врагов, – предложил он.

– И арестуем два корабля? А эти кресты откуда, – Серран ткнул пальцем в свиток, – с флагмана или «Сан-Антонио»?

– Вечно у тебя в голове возникают бредовые идеи, – Мескита укорил Барбосу— На каком основании мы арестуем недовольных моряков? За письмо? По законам флота, команды имеют право обращаться с просьбами к капитанам. Документы регистрируются нотариусом, подшиваются к отчетам экспедиций, сдаются в Индийскую палату. Командиры обязаны отвечать письменно, чтобы королевские контролеры проверили правильность принятого решения.

– Бумаги можно уничтожить, придумать новое обвинение, – защищался Барбоса.

– Ерунда, – отмахнулся Серран. – У них обязательно есть заверенные правоведами копии.

– Можно ли сейчас вернуться в Испанию? – неожиданно задал вопрос Мескита. – Успеет ли эскадра до штормов подняться на двадцать градусов?

– Спятил? – воскликнул Дуарте.

– Он дело говорит! – подхватил Фернандо. – Через неделю Господь не вытащит нас из залива. Нужно затянуть переговоры, а там они потеряют смысл.

– В середине апреля или даже через десять дней ни одно судно не выйдет в океан, – поддержал Серран. – Молодец, Альваро, – похвалил Мескиту, – голова у тебя хорошо работает, не как у него, – кивнул на Дуарте. – Ему бы мечом махать!

– Завтра затеем переговоры, – решил адмирал. – Пригласим Кесаду…

– Завтра мы лишь объявим о согласии начать переговоры и отложим встречу на всю Страстную неделю в связи с празднованием Пасхи, – поправил его Серран. – Прикажи священникам ежедневно устраивать на берегу торжественные многочасовые мессы, чтобы не возникло желания заниматься серьезными делами. Придумай дополнительные судовые работы, будто допускаешь возможность возвращения в Европу

– Попробуем тянуть время, – согласился Фернандо. – Приведите суда в полную боевую готовность, усильте ночные вахты, назначьте во главе надежных офицеров!

– Намек на возвращение домой станет лучшей охраной, – усмехнулся Мескита.

– Пушки не мешают словам, – одобрил Серран. – У меня все готово. Однако пора на корабли. Осторожного человека – Бог бережет!

– Зря ты все усложняешь, – промолвил Мескита. – Поплыли ко мне!

– Спасибо, в другой раз, – отказался Жуан.

* * *

На «Консепсьоне» офицеры ждали вестей с флагмана. Невесело прошел праздник у испанцев, бросивших вызов командующему. Обед превратился в ужин, походивший на завтрак перед сражением, когда мало едят и много молчат. События последних дней явились неожиданностью, ломали планы, заставляли принимать решения, подчас не те, к каким готовились, тщательно соизмеряя силы, стараясь предугадать последствия. Сегодня утром никто не думал, что вечером на «Тринидад» отправятся посыльными Мартин Мендес и Луис де Молино. Неудавшиеся переговоры с Элорьягой, с чьей помощью надеялись установить связь с португальцами «Сан-Антонио», его угрозы скорой расправы Магеллана с недовольными – подтолкнули развитие событий. Письма, написанные заранее и ожидавшие своего часа, который при иных стечениях обстоятельств вообще бы не наступил, вышли на свет из тайника капитанской каюты, отправились на флагман. Что делать дальше, испанцы не знали. Поэтому молчали, потягивали вино, лакомились размоченными в кипятке сушеными фруктами.

– Почтальоны задерживаются… – нервничал Кесада, почесывал бородку, грыз ногти.

– Безграмотный мужлан не может прочесть письмо, – пошутил казначей.

Никто не улыбнулся.

– Их могли арестовать, – высказал ужасное предположение Кесада. – Да, их арестовали, – решил он, прикусывая палец.

– Зачем арестовывать невинных? – возразил Картахена. – Мы не нарушили законов, а наши посредники, тем более.

– Их обязательно арестовали! – убежденно повторил Кесада, отрешенным стеклянным взором рассматривая блюдо с объедками.

– Давайте сыграем партию в шахматы! – Элькано постарался отвлечь капитана от неприятных мыслей.

– А? – не понял тот и вынул палец изо рта. – Ох, простите! – ему стало стыдно за обсосанные ногти, он по-детски спрятал руки под стол.

– Я расставлю фигуры, – сказал баск.

– Нет, нет… – поспешно промолвил Кесада, вытащил руку из-под стола, забарабанил ногтями по бокалу.

– Перестаньте волноваться! – потребовал Картахена. – Из-за вас мы лишимся рассудка.

– Я не боюсь, сеньоры… Я не трус! – заявил капитан, сжимая подрагивающие руки в кулаки и торопливо засовывая под стол. – Я не люблю неопределенности. По мне лучше драться голыми руками, чем ждать скрытую опасность.

– Мы не сомневаемся в вашей смелости, – успокоил контролер. – Я хотел сказать, что не нужно напрасно беспокоиться.

– «Напрасно»? – уцепился Кесада. – Вы верите в соглашение с капитан-генералом? С ним надо разговаривать так, как он с вами! Португалец непременно арестует Мартина с Луисом, а ночью или утром приплывет за нами!

– Под пушки каравелл? – не поверил Мендоса. – Он не так смел и безрассуден, как его шурин.

– Он пошлет Барбосу, – выпалил Кесада.

– У нас не меньше достойных офицеров, – похвастался Картахена, – и прекрасных канониров, лучших в эскадре! Магеллан не совершит глупости. Скорее начнет медлить, рассчитывать ходы. Мы не потеряем головы, не будем торопить события, не дадим повода арестовать нас за нарушение дисциплины. Португалец приучил меня к осторожности, – намекнул инспектор на свое первое поражение. – Только дураки дважды повторяют ошибки!

– Господи, зачем мы послали их! – не унимался Кесада. – Мы вручили Магеллану список противников, он разделается с нами! Почему мы не подумали об этом?

– Потому что великие идеи приходят вам в голову после того, как сделаете ход в шахматах, – уколол инспектор капитана.

– Надо быть решительными, надо быть предельно решительными! – настраивал себя и друзей Кесада.

– Как? – ухмыльнулся казначей.

– Ударить первыми.

– Возьмем в зубы мечи и вплавь отправимся на «Тринидад»? – засмеялся Картахена. – Я не умею плавать!

– Почему вплавь?! У нас есть две лодки, способные перевезти до тридцати солдат.

– Одна, – лениво уточнил Мендоса. – Пока Мартин не вернется, только моя шлюпка привязана к борту «Консепсьона», а в нее много народу не посадить.

– Зачем Магеллану захватывать шлюпку? Он отошлет ее назад.

– Тридцать человек против трех кораблей! – улыбался инспектор. – Вы достойный преемник рыцарей Круглого стола. Но при короле Артуре не существовало пушек с картечью!

– Вы, я вижу, того… – капитан постучал кулаком по голове. – Я волнуюсь, но не лишился рассудка, а вы… – он махнул рукой. – Мы захватим один корабль, и перевес будет на нашей стороне!

– «Тринидад» с адмиралом? – издевался Картахена.

– «Сан-Антонио», где вас помнят и не окажут серьезного сопротивления.

Надменная усмешка сразу пропала у контролера.

– В этом что-то есть, – задумался Мендоса.

– Сегодня там никто не ждет нас, а завтра станет поздно, – Элькано поддержал Кесаду— Сеньор капитан прав – команда не прольет крови за Мескиту. За него заступится десяток соотечественников. У нас окажется тройное превосходство.

– Занятно, – насторожился Картахена. – Как это выглядит со стороны закона?

– Капитан-генерал нарушил инструкции, – принялся рассуждать казначей. – Завел корабли на край света, замыслил погубить их, получить прощение у Мануэла за свое предательство. Испанские офицеры составили командующему письмо с просьбой выполнить пункты «Капитуляции». Он отказался. Тогда офицеры во главе с «равноправной персоной» прибегли к крайним мерам, чтобы спасти флотилию.

– Вполне разумно, – оценил Элькано. – Мы не нарушаем присяги императору, спасаем имущество, требуем того же от Магеллана.

– Мы готовы повиноваться капитан-генералу, если он даст слово дворянина отказаться от самовольного принятия решений, противоречащих указаниям Индийского совета, – закончил Мендоса.

– Звучит убедительно, – согласился Картахена, – подождем ответа на письма.

Замолчали. Кесада засунул пальцы в рот, задергал бородкой. Он думал о плане захвата «Сан-Антонио». Мендоса доедал фрукты. Элькано и Картахена разглядывали друг друга.

– Я представлял смещение капитан-генерала в иной форме, – признался вполголоса инспектор баску.

– Почему «смещение»? – спросил тот. – Вы хотите посадить его под арест?

– Я оговорился, – поправился испанец. – Мы заставим португальца считаться с нашим мнением. Вы сможете командовать таким крупным кораблем, как «Сан-Антонио»?

– Я плавал на судах большего тоннажа, – расцвел румянцем баск.

– Тогда вы справитесь с каравеллой, – заключил Картахена.

– Благодарю вас, – покраснел от радости штурман.

* * *

Ругаясь и проклиная Барбосу, обещая обрезать у него все, что можно оторвать у мужчины, Луис де Молино поднялся на палубу «Консепсьона». За ним семенил мелкими шажками нотариус, трясущийся от холода и сожалевший, что позарился на золотой реал, ввязался в сомнительное дело. В каюте Луис де Молино без приглашения развалился на стуле, всем видом показывая, что по праву рождения находится среди равных. Мартин ждал у двери, стыдливо пряча подпорченные сыростью штаны.

– Капитан-генерал принял наши условия? – нетерпеливо спросил Кесада.

– Куда там, – махнул рукой развязный красавец, – даже выслушать не захотел. – Барбоса плевал нам на шляпы, грозился захватить лодку, повесить всех на рее!

– Правда? – не поверил Кесада.

– Во… – Луис широко перекрестился. – Он подтвердит, – кивнул на нотариуса.

– Плевал, – вздохнул Мартин.

– Вы сказали, что исполняете служебные обязанности, представляете интересы императора? – возмутился Мендоса.

– Сказал, – продолжил Луис— Он ему все сказал, а тот орет: «Давай письма и катись к чертям!» Но мы не олухи, не полезли на палубу.

– Что ответил Магеллан? – Кесада прервал болтовню. – Он готов вернуться в Испанию?

– Никогда! – заявил посланник. – Об этом не может быть и речи!

– Это следовало ожидать, – пробормотал Картахена. – Каков ответ на офицерские требования?

– Обещал подумать.

– И только? – разочаровался Кесада.

– Что я вам говорил? – усмехнулся Картахена. – Он будет медлить и выгадывать, словно играть в шахматы.

– Ты ничего не упустил? – допытывался капитан. – Мартин, он все сказал? – повернулся к нотариусу.

– Сеньор командующий долго размышлял, – добавил Мендес. – Мы уже хотели вернуться без ответа, когда из каюты вышел Эстебан Гомес передать его слова.

– И Гомес с ними, – недовольно заметил казначей. – Я думал, он постарается держаться в стороне.

– Вьется вокруг португальцев, – сообщил слуга, – но вежлив, в драку не лезет.

– Спасибо за услугу, – поблагодарил инспектор нотариуса, протягивая ему золотую монету. – Это вам за труды.

– Вы рассчитались со мной, – смутился Мартин.

– Я помню, – кивнул Картахена. – Днем мы не предполагали, что поручение окажется вдвойне трудным. Вы рисковали жизнью.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, – застеснялся нотариус, радостно пряча реал в подмоченные штаны, кланяясь и выползая задом из каюты.

– А мне? – Луис раскрыл ладонь.

– Вы – дворянин! – с издевкой заметил инспектор.

– Утром у тебя будет десять таких монет, – пообещал Кесада.

– Неужели?

– Получишь и больше, – подтвердил казначей.

Луис де Молино открыл рот, блеснул белыми ровными зубами, но не осмелился узнать, за что ему сулят целое состояние.

– Значит, сегодня ночью? – спросил Элькано контролера.

– Медлить нельзя, – решил тот. – Если Барбоса плюет в лицо чиновнику Индийской палаты, то Магеллан не боится нас, готовится расправиться со всеми. Мы опередим его. Да поможет нам Бог со святой Девой Марией!

Капитаны поднялись на ноги, торжественно и тихо сотворили молитву, ставшую клятвой верности друг другу и начатому делу.

Глава XXXVIII

Мятеж

Далеко за полночь, когда холодная стеклянная луна пересекла бухту и покатилась за черневшие волнами холмы, а звезды из последних сил мерцали бриллиантовым блеском, собираясь погаснуть, на «Консепсьоне» начались приготовления к захвату «Сан-Антонио». Тридцать преданных Кесаде моряков обмотали веретена и рукояти весел тряпками, чтобы не стучали о борта лодок, облачились в доспехи, вынули из трюма абордажные крючья с веревками, уложили на дно оружие, осторожно уселись на банки и боковые места. В первой лодке у заспинной доски, закутавшись от предутренней сырости в плащ, сидел капитан, в носу на брештуке жался Луис де Молино. Второй шлюпкой, подошедшей с «Виктории», командовал Элькано. Картахена и Мендоса ждали на кораблях, собирались помочь штурмующей группе решительными действиями.

Медленно, тихо заскользили лодки по глади залива, отражавшей, как назло, необыкновенно чистое яркое звездное небо. Казалось, шлюпки двигались по огромному застывшему зеркалу на виду у всего мира, а с притихших кораблей за ними зорко из портов следили жерла пушек. Солдаты напряглись в ожидании резкого окрика дозорных, стрельбы и крови. Смазанные салом уключины слегка постукивали, будто топляки по бортам, шарниры постанывали морскими птицам. После праздничного ужина вахтенные в теплых трюмах спали крепким сном.

Лодки подошли к каравелле, мягко уткнулись в бока с обеих сторон. На палубу «Сан-Антонио» полетели абордажные крючья, повисли веревочные лестницы, матросы с шумом полезли наверх кричать и сражаться. Там их не встретили, наступление захлебнулось. Ждали, пока командиры поднимутся на корабль. Первым с правого борта появился Кесада. Жестом приказал не шуметь, направился к каюте Мескиты. Элькано поспешил за ним. Испанец беспрепятственно достигнул двери, пинком распахнул ее, замер перед чернеющей пустотой. Тишина разлилась по каравелле, слышалось тяжелое дыхание нападавших, звон доспехов.

– Огня сюда! – приказал капитан, выставляя меч навстречу темноте. – Элькано, заприте кубрик!

Загремели по доскам ноги, баск бросился с отрядом в трюм. Натыкаясь на стены и переборки, матросы побежали разыскивать фонарь. Кесада замер с Молино и двумя солдатами в кромешной темноте, сильно пожалел о своей непредусмотрительности.

– Кто там? – спросонья спросил Мескита. – Это ты, Хуан?

– Я – не растерялся Луис и смело шагнул на голос капитана.

Послышались возня, брань, треск ломающегося стула, отчаянный вопль слуги:

– Помогите же, черт возьми!

Солдаты кинулись вперед, Кесада задержался у двери. В глубине коридора забрезжил свет фонаря.

Посыпалось битое стекло, что-то сильно и глухо лязгнуло по доспехам, кто-то застонал.

– Здесь он, в углу! – неожиданно резко закричал слуга. – Бей его копьем!

– Пусти, это я, – раздраженно выкрикнул солдат, отталкивая заговорщика.

В это время опять глухо ухнуло тяжелое тело, опустилось на стальную броню там, где слышался голос солдата. Мескита наугад крушил осаждавших, рвался к выходу. Упершись руками в дверную коробку и втянув голову в плечи, Кесада ждал, когда португалец выскочит на него. Так оно и случилось. Альваро перебил нападавших дубовым креслом, наткнулся на испанца. Тот схватил его за пояс, повалил на пол. К каюте подходили солдаты с огнем.

Мескита рычал, отчаянно сопротивлялся. Солдаты столпились у дверей тесной каюты, не могли войти внутрь, чтобы помочь капитану добить португальца. В конце концов, они повалились на обоих, растащили их в стороны. Мескита вырвался из рук, кинулся было к выходу, намереваясь оттолкнуть Кесаду. Тот успел достать кинжал, ударил его в грудь. Скользящий неточный удар пришелся сбоку, лезвие воткнулось в руку португальца пониже локтя. Альваро попытался ударить врага кулаком в голову, но промахнулся, а тот, надеясь поразить его в грудь, вновь попал в вытянутую руку. Мескита инстинктивно прикрыл руками голову и грудь, чувствуя, как озверевший испанец тычет кинжалом куда попало. Альваро застонал, отшатнулся к стене, чтобы уберечь спину от ударов сзади. Два копья уперлись ему в живот, и он замер. Но его не убили, не ранили, только прижали к доскам, до боли сдавили живот. Кто-то наотмашь полоснул ножнами меча по рукам, они плетями повисли вдоль тела. Отточенный наконечник алебарды разодрал на груди рубаху.

– Кончайте его! Чего ждете? – Луис поднялся с пола. – Педро, вспори предателю кишки!

– Цыц, щенок! – завизжал Кесада. – Здесь я командую! В кандалы его, в трюм!

– Там штурман запер команду, – напомнил ему.

– Привяжите к мачте! – велел Кесада. – Утром разберемся…

Мескиту волокли из каюты на палубу, где встретили Элорьягу с безоружными вахтенными матросами. Налетчиков было в два раза больше, но видавший всякое за пиратскую жизнь крепкий рослый штурман не испугался.

– Что вы здесь делаете? – грубо окликнул он Кесаду.

– Выполняю долг перед королем Испании! – надменно ответил тот.

– Вы – бунтовщик! Не успеет взойти солнце, как сеньор Магеллан повесит вас! Немедленно освободите капитана, или я подниму на ноги эскадру! Кому вы служите? – обратился к матросам «Консепсьона». – Он свалит вину на вас и выйдет сухим из воды! Виселицы захотели? Кто первым? Хоть сейчас вздернем. Кому присягали? Кесаде или Магеллану? Опомнитесь, клятвопреступники, вы идете против императора и Церкви! Развяжите Мескиту и отправляйтесь к себе на корабль, пока командующий не велел арестовать вас и утопить вместе с этим болваном!

– Как ты смеешь? – возмутился Кесада. – Я – дворянин, а ты – вошь собачья!

– Я, кормчий Его Высочества, Хуан де Элорьяга, требую, чтобы вы освободили капитана, – с достоинством повторил штурман, беря в руки бечеву от корабельного колокола. – Сейчас не место и не время разгуливать с вооруженными людьми и выяснять, чей род достоин чести!

– Не слушайте сумасшедшего! – закричал Кесада. – Я обещал вам…

Слова потонули в гуле колокола. Кесада бросился к Элорьяге. Тот легко отшвырнул испанца на прислужников. Колокол стонал, призывал корабли на помощь. За спиной штурмана столпились преданные матросы, назревала отчаянная драка. Элькано с солдатами выскочил из трюма. С ударами набата росли уверенность в правоте дела одних и осознание преступления других. Кесада выхватил меч и всадил его в бок Элорьяги. Кормчий повернулся к нему, и в этот момент Гаспар со всего плеча, с оттяжкой, ударил его в голову. Колокол замолк, штурман упал на палубу. Луис де Молино воткнул в грудь офицера копье. Безоружные матросы отскочили в сторону.

– Что вы наделали? – испугался Элькано. – Вам мало крови Мескиты?

– Вы хотели, чтобы нас перерезали? – усмехнулся Кесада. – На «Сан-Антонио» вдвое больше людей, чем у меня!

– Я арестовал португальцев. Испанцы не сопротивлялись!

– Тем лучше для вас, сеньор капитан. Приступайте к своим обязанностям, принимайте корабль! А ты, Луис, разыщи баталера, открой бочку вина, раздай двойную порцию хлеба! Пусть юнги сварят жирную похлебку! Если Магеллан не примет наших условий, завтра отправимся в Испанию!

– В Испанию! В Испанию! – недружно подхватили солдаты. – Да здравствует Кастилия! Да здравствует дон Карлос!

Последние крики повисли над телом Элорьяги, ликования не получилось. Насытившиеся кровью бунтовщики задумались о последствиях.

Вино быстро туманит голову, вышибает мозги. Через час солнце взошло над пьяной оравой досыта наевшихся и напившихся людей. Санчес де ла Рейна размахивал крестом, брызгал слюной, призывал к борьбе с адмиралом, обещал возвращение на родину. Закованный в цепи, связанный по ногам окровавленный Мескита лежал рядом с трупом друга на дне трюма, ждал смерти от взбесившейся черни.

* * *

Голос колокола разбудил вахтенных «Тринидада». Наспех зашнуровывая куртку, Барбоса ворвался в каюту Магеллана. Командующий лежал в одежде под меховым плащом. В ногах на матрасе спал Энрико.

– Мятеж! – выдохнул шурин. – Пока мы раздумывали, как поступить, они захватили корабль Мескиты. Прикажи отправить лодку, может, успеем помочь!

– Поздно, – Фернандо встал с постели и в раздумье начал одеваться: – Двадцать человек под дула пушек? Испанцы ждут нас, готовы разнести шлюпку в щепы. Молодец, Картахена! Я не ожидал от него хитрости и военного таланта. Надо было подумать о вероятности захвата «Сан-Антонио», с другими кораблями он бы не справился.

– Куда ему! – согласился шурин.

– Куда? – повторил Фернандо. – Теперь у него одна дорога – в Испанию! Эх, Альваро, – покачал он головой, – говорил ему: выстави охрану, проверь ночные вахты… Жив ли?

– Испанцы не посмеют убить кормчего Его Высочества, назначенного именным указом…

– Брось… – махнул рукой адмирал. – Ты бы на их месте не раздумывал.

– И ветра нет, – сообщил Дуарте.

– Две лодки в штиль против трех кораблей, – подытожил Фернандо. – Не разгуляешься на просторе. Но отсутствие ветра нам на руку.

– Почему? – не понял Барбоса.

– Не сбегут раньше времени.

– А потом?

– Что-нибудь придумаем.

– Подумаем, подождем… – завелся Дуарте. – Альваро уже дождался! Кто следующий?

Ты.

– Я?

– Не мне же мечом отвоевывать корабли?

– Как ты это представляешь?

– Посажу в шлюпки три дюжины солдат, дам тебе в руки знамя, и плыви, освобождай суда по очереди.

– Смеешься? – шурин почуял подвох.

– Ты давно мечтаешь о сражении.

– Но ведь не о таком?

– Чем плоха геройская смерть во славу императора?

– Зря погибнем.

– Почему? Вдруг захватите «Викторию»? Там Мендосу не любят. У Васко Гальего отец служит кормчим на корабле. Вот вас и пошлю. «Консепсьон» у испанцев стал флагманом, там пушки приготовили; на «Сан-Антонио» нас вдвойне опасаются, а Мендоса не ждет. Не придет же ему в голову, будто мы надумаем напасть на каравеллы?

– Когда я поплыву к «Виктории», ей на помощь устремятся лодки с соседних кораблей.

– Правильно, – поддержал Фернандо. – Надо все продумать так, чтобы ты успел, а враги опоздали.

– В Севилье я видел гонки на рыбачьих баркасах, – вспомнил Дуарте. – Занятное зрелище!

– Каково расстояние между победителем и побежденным?

– Иногда в десять корпусов.

– За это время не захватишь корабль, – разочаровался Фернандо.

– «Консепсьон» к «Виктории» ближе нас на сотню метров, – добавил шурин.

– Здесь простые гонки не помогут, – решил Магеллан. – Подождем, подумаем, посмотрим, как поведут себя мятежники. Выход из гавани в наших руках. Подует ветер – подтянем Серрана к «Тринидаду», тогда ни одна лодка не прошмыгнет мимо нас. Вели Альбо зарядить пушки, разжечь угли в жаровнях! Если Картахена попытается напасть на наши корабли или прорваться в океан, мы поймаем его!

* * *

Дуарте ушел. Магеллан лежал под теплым плащом, прислушивался к легкому подергиванию больного нерва в ноге, не дававшему покоя и предсказавшему не перемену погоды, а изменение соотношения сил. Еще раз подумал о захвате «Виктории», но отбросил план, опасаясь проиграть дело, потерять треть команды флагмана. Представил, что бы он сделал на месте инспектора для развития успеха, и как поступит тот, исходя из опыта ведения войн на земле, что подскажут ему кормчие, как поведут себя команды, узнавшие о мятеже и невольно принявшие в нем участие?

Фернандо перевернулся на живот, велел малайцу растереть поясницу и ногу через одежду, чтобы не застудить, не причинить неприятностей. Затем закутался в плащ, медленно поднялся на бак, откуда виднелись в сером предутреннем свете очертания «Сан-Антонио». Безмолвно встретил рассвет.

Розовые лучи зари разогнали сумрак, окрасили алым цветом подвязанные к реям паруса, борта каравелл, ставших за ночь чужими. Осветили ржавые берега, будто покрытые запекшейся кровью, зеленоватую воду. У берега, где стояли корабли мятежников, слышались голоса. Слова вязли в сырости и прохладе. Было видно, что капитаны не намерены устраивать сражение. Это успокоило адмирала, он решил прибегнуть к маленькой хитрости.

Для начала требовалась разведка истинного положения дел, а не домыслы на основании ударов корабельного колокола и пьяных криков. С этой целью Магеллан послал флагманскую лодку с четырьмя надежными матросами, якобы для повседневных работ на берегу, строго наказал не подниматься на борт, не оставлять шлюпку без присмотра.

Смельчаки с песнями подплыли к каравелле, потребовали у вахтенного матроса четверых солдат в помощь для перетаскивания бочек. На корабле возникла заминка, матрос неуверенно заявил, что теперь они не подчиняются приказам капитан-генерала.

– Ты с ума спятил? – закричал Гальего, ерзая задом по банке. – У вас появился новый командующий? Как тебя развезло после вчерашней кружки! Зови Мескиту пусть сам передаст ответ сеньору Магеллану!

– Не ори! – одернул его белесый матрос с выцветшими на солнце глазами. – Нет больше капитана. – Он приложил руку ко рту, понизил голос и добавил: – Арестовали его, заковали в кандалы, кинули в трюм.

– Кто посмел? – удивился сын кормчего.

– Кесада с Элькано. Баск сейчас у нас за капитана, – тихо ответил Санчес.

– Чего несешь, пьяная рожа? – воскликнул Васко. – Вы что, собрались плыть домой?

– Не знаю, – признался парень, – капитаны пока не решили.

– Капитаны? – Гальего уцепился за слово. – Сколько их развелось?

– Эй, на шлюпке! – окликнул моряков вахтенный офицер. – Проваливайте отсюда, пока картечи в штаны не насыпали!

– Господь с вами и доброе здравие, сеньор Сан-Мартин! – хитро приветствовал матрос— Санчес говорит, будто у вас вместо убитого Мескиты теперь новый капитан?

– Врет он, – поправил астроном. – Кесада заколол Элорьягу, а Меските разодрал кортиком руки.

– О, святая Дева Мария, за что такая жестокость?

– Они отказались подчиниться ему.

– Он у вас главный?

– Мы подчиняемся капитану Элькано да королевскому контролеру.

– Андрее, ты с кем разговариваешь? – услышали моряки голос баска.

– Шлюпка с «Тринидада» подошла.

– Что им надо?

– Поплыли за водой. Хотите передать чего-нибудь капитан-генералу?

– Привет от меня и наилучшие пожелания для разговора с Картахеной! – засмеялся новоявленный капитан. – Не хотел бы я быть на его месте!

– В лодке! – крикнул Сан-Мартин. – Скажите сеньору Магеллану, пусть все дела решает с инспектором, а мы люди маленькие, верны дону Карлосу и Кастилии!

– Видел? – Васко тихо спросил Эрнандеса, изо всех сил работающего веслом, чтобы быстрее отойти от каравеллы. – Пушечные порты открыты, веревочные лестницы убраны, у бортов охрана в доспехах, и португальцев нет.

– Приготовились к бою, – догадался Эрнандес, – могли бабахнуть в нас!

– Это точно, – кивнул Васко.

Глава XXXIX

Ответный удар

С моря задул легкий ветерок. Над бухтой взошло желтое солнце, вяло разлило тепло по спокойной воде, подсушило гниющие бурые водоросли на берегу, прощально поласкало редкий колючий кустарник. Корабли отдыхали на якорях, команды отсыпались в трюмах. Низко над водой проносились чайки, хватали на лету мелких рыбешек, кричали, отбивались от соперниц, взмывали ввысь к бледному голубому небу с расплывшимися серыми облаками, уползавшими за галечные холмы.

Когда на мачтах зашевелились вымпелы, адмирал собрался подвести Серрана к выходу из гавани, но замерил на глаз расстояние между «Сант-Яго» и судами бунтовщиков, решил, что ему не грозит внезапное нападение, хотя и находится рядом с «Викторией». Магеллан не хотел первым начинать маневры, давать повод противнику для ответных действий.

В полдень с бака «Тринидада» заметили подплывающую к флагману шлюпку. Четверо матросов с «Консепсьона» неторопливо везли вчерашних посланников. Нотариус со слугой поднялся на палубу каравеллы. Вежливо с поклоном гонцы протянули адмиралу петицию восставших капитанов, смиренно озаглавленную «Прошение». Магеллан позвал альгвасила флота Гонсало Гомеса де Эспиносу велел читать вслух витиевато-изысканное письмо. Запинаясь от обилия оборотов, эпитетов, сравнений, Эспиноса с трудом пробивался к смыслу послания, а командующий удовлетворенно отмечал про себя, что тон и намерения противников утратили воинственный пыл. Пространно и туманно они «извинились» за ночной налет на «Сан-Антонио», вызванный «дурным поведением» капитан-генерала по отношению к ним, хотя король назначил их командирами, в том числе и на злосчастную каравеллу, ставшую причиной раздора. Они не выдвинули новых требований, кроме повторения просьбы советоваться с ними, за что обещали служить лучше прежнего, относится к нему как к верховному командующему, покровителю и радетелю судьбы экспедиции. «…Как доселе просили лишь о милости, так впредь умоляем о покровительстве, лобызая руки и ноги». Фернандо почувствовал нерешительность противника, страх за случайно пролитую кровь, желание миром закончить вспыхнувшую ссору пойти на компромисс, повиноваться, если он станет чуточку мягче и уступчивее.

На «Тринидаде» вздохнули с облегчением. «Прошение» – не требование, не ультиматум о капитуляции, не вызов на сражение, не попытка навязать немедленное возвращение в Испанию.

Барбоса засопел от удовольствия, Гомес снисходительно улыбнулся, Пунсороль в знак мира похлопал нотариуса по плечу, Альбо отправился к вахтенным. Адмирал нахмурил жесткие колючие брови, почесал пятерней всклокоченную бороду, важно надвинул на уши берет, выдержал паузу и согласился обсудить просьбу капитанов. Гонцы обрадовались, что легко склонили командующего на свою сторону, посоветовали ему тотчас отправиться на «Консепсьон», где Картахена с Кесадой ожидали португальца. Сославшись на необходимость составить письменное соглашение о регламентации взаимоотношений, адмирал уклонился от приглашения, предложил гостям позавтракать в каюте, пока нотариус «Тринидада» Леон де Эсплета подготовит документ. Посланники растерялись от неожиданной чести, поблагодарили за оказанную милость. Магеллан распорядился накормить охрану послов вместе с командой в трюме, выдать ей по порции вина. Довольные матросы привязали лодку к веревочной лестнице, поднялись на флагман. Адмирал предоставил гонцов заботам Гомеса, подозвал альгвасила и шурина.

– Гонсало, – сказал он молодому испанцу, не растерявшемуся во время смуты в заливе Сан-Матиас, – возьми матросов, ночевавших на Утином острове: Васко Гальего, Эрнандеса Кальменеро, Хуана Сантандерса, Хинеса Мафру Леона Панкальдо. Отправляйтесь к Мендосе и захватите корабль!

– Вшестером против сорока двух человек? – приуныл альгвасил.

– Вы начнете драку, а с противоположного борта на помощь подоспеет Дуарте с солдатами.

– Тогда иное дело, – воспрянул духом Эспиноса. – А как попасть на корабль, они не пустят нас на палубу?

– Отвезешь письмо с приглашением явиться для переговоров на «Тринидад». Мендоса откажется, но ты не жди, пока дочитает до конца, постарайся убрать его первым. Команда без капитана не окажет упорного сопротивления. Если бы все матросы и солдаты были на их стороне, мятежники не послали «Прошение», а потребовали сложить оружие, подчиниться Картахене.

– Верно, – согласился Дуарте. – Надо действовать, пока люди колеблются.

– Поплывешь на лодке нотариуса, она стоит на виду у левого борта. Кесада с Мендосой наблюдают за ней, – продолжил адмирал. – Барбоса с правого борта подготовит шлюпку «Тринидада». Никто не заметит и не примет ответных мер. Когда Дуарте понесется к «Виктории», будет уже поздно.

– Хитро задумано, – поддержал шурин. – Я бы не сообразил.

– Я обещал тебе сражение на «Виктории», – улыбнулся Фернандо. – Покажи на что способен!

– Да я, да мы… – загорячился шурин.

– Идите готовьтесь! – оборвал адмирал.

* * *

Пятеро безоружных матросов на глазах у флотилии неторопливо спустились в лодку «Консепсьона», закрепленную у «Тринидада», заняли места на банках и корме, помогли полицейскому офицеру справиться с веревочной лестницей. Радуясь солнечному дню и легкому ветру, гребцы дружно взялись за весла. За кормой шлюпки побежали волны, следом за ними, догоняя и тая, – водовороты от весел.

Как фокусник отвлекает внимание зрителей действиями правой руки, а левой прячет монетку в карман, так Магеллан с другого борта флагмана провожал солдат Барбосы. Пятнадцать латников, с мечами и копьями, самострелами и абордажными лестницами, готовились вступить в сражение.

Узнав в приближающемся офицере Эспиносу, испанские капитаны удивились, почему возвращается не нотариус, а член экипажа адмирала? Но вскоре успокоились. Верховный офицер, обязанный следить за порядком в эскадре, должен вести переговоры с враждующими сторонами!

– Эй, вы, – окликнули дозорные Кесады, когда стало ясно, что лодка направляется к «Виктории», – куда поплыли?

– Везем письмо Мендосе, – нехотя сообщил Гальего.

– Зачем? – поинтересовались на «Консепсьоне».

– Сеньор Магеллан приглашает на переговоры, – как бы делая одолжение, пояснил Васко.

– Почему он нас не зовет? – по поручению капитана допытывался вахтенный.

– Потом к вам заплывем, тоже прочтете! – лениво пообещал Сантандерс.

– Адмирал принял наши предложения?

– Он нам не доложил, – ответил Васко.

– Сеньор Эспиноса, что слышно о переговорах? – через некоторое время спросил вахтенный. Альгвасил счел ниже своего достоинства надрывать горло.

– Отстань! – огрызнулся Сантандерс— Сказал ведь, и вам есть! Подождешь малость!

На «Виктории» приготовились встретить Эспиносу, опустили с борта веревочную лестницу. Мендоса с улыбкой подошел к поручням, довольный тем, что его первым почтил посредник командующего. На палубу вышли кормчие Вашко Гальего, Антон Соломон, альгвасил Диего де Перальта, боцман Мигель де Родос, матросы, слуги капитана.

Васко неторопливо привязал лодку к лестнице, придержал конец веревки, помог офицеру подняться наверх. Затем не спеша просунул ногу в петлю. Пока полицейский приветствовал капитана и команду, матросы вскарабкались на «Викторию», встали у него за спиной.

– Сеньор капитан-генерал велел передать вам приглашение явиться к нему для подписания документа, составляемого сейчас на «Тринидаде» Мартином Мендесом и Леоном де Эсплетой, о прекращении вражды и согласовании общего мнения относительно дальнейшего пути экспедиции, – провозгласил Эспиноса и подал Мендосе свернутое трубочкой письмо с красной сургучной адмиральской печатью.

Удовлетворенно ухмыляясь, казначей протер короткие руки о жирное тело, сощурил хитрые глаза, недоверчиво посмотрел на четкий оттиск щита с шахматными клеточками и орлом со сложенными крыльями. Осторожно обеими руками подхватил свиток, поднес к близоруким глазам.

– Вы собрались сражаться? – непринужденно поинтересовался полицейский, разглядывая доспехи Мендосы и его слуг.

– Вам нельзя доверять, – пробормотал Мендоса, силясь разобрать непонятное слово. – Кто это писал? Что за отвратительный почерк?

– Я помогу вам, – предложил Эспиноса и шагнул к испанцу.

Тот протянул листок, указывая на фразу, но в это момент альгвасил вонзил ему кинжал по самую рукоять в горло с левой стороны повыше кольчуги и, разрывая в клочья мясо с сухожилиями, дернул на себя. Не успев вскрикнуть, Мендоса повалился вперед к ногам полицейского, схватился за рану застонал.

Офицеры застыли от неожиданности: на палубе корчился капитан, заливал кровью недочитанное письмо. Эспиноса хотел нагнуться и убить казначея, но его опередил Васко, сваливший с ног ударом кортика в лицо телохранителя Симона, заворожено глядевшего на мучения хозяина. Матрос подскочил к распростертому Мендосе и с остервенением принялся пинать его в лысую потную голову, пока тот не затих и не откинулся на спину. Тогда Васко воткнул нож ему в глаз, повернул и вытащил наружу. Ноги казначея сжались и медленно обмякли.

Закованный в броню Симон бросился на матроса. Хинес схватил его за руку с мечом, повалил на доски. Завязалась драка.

– Именем короля! – закричал альгвасил. – Приказываю прекратить резню!

Оторопевшие матросы отскочили в сторону, но заметили малочисленность отряда Эспиносы, кинулись на них.

– Назад! – завопил кормчий Вашко Гальего. – Опомнитесь, что вы делаете? Санчес, Диего, Хуан, не троньте их! Мендоса мертв, не вмешивайтесь в склоку дворян! Перальта, растащи их!

– Именем закона! – призывал сбитый с ног Эспиноса. – Да здравствует Кастилия!

К счастью приверженцев Магеллана, значительная часть матросов «Виктории» не имела оружия, свалка походила на драку в таверне.

– Разойдись! – заревел быком Барбоса, продираясь к альгвасилу и мечом плашмя круша головы. – Перебью, сволочь! – грозил Дуарте, орудуя щитом и рукоятью клинка. – По местам, псы поганые!

Моряки в суматохе не заметили, как подошла вторая лодка, и по лестнице, у которой встречали полицейского, на палубу поднимались латники. Сопротивление оказалось бессмысленным. Дуарте рубил якорные канаты и стягивающие паруса веревки, расставлял своих людей у руля, склада с оружием, поворачивал пушки в сторону «Консепсьона». Слуг Мендосы разоружили, загнали в трюм. Повинуясь приказам кормчего Вашко Гальего, прочие матросы помогали Барбосе. Изрядно помятый отряд Эспиносы перевязывал раны, растирал холодным металлом синяки.

Захваченная каравелла подняла паруса и с лодками на буксире направилась к выходу из гавани к стоявшему на якоре «Тринидаду». На нижнем рее грот-мачты раскачивался вздернутый за ноги обезображенный грузный труп Мендосы, не участвовавшего в ночном налете, не запятнавшего себя убийством Элорьяги. «Какое же наказание ждет других?» – с ужасом думали на кораблях.

* * *

Внезапное изменение соотношения сил в пользу адмирала, выбило почву из-под ног мятежников. Стало ясно: мирного решения конфликта не будет. Труп Мендосы болтался в осеннем небе, устрашал и лучше всяких слов призывал солдат и матросов на сторону Магеллана. Офицеры, сочувствовавшие ночью испанским капитанам и примкнувшие к бунту, начали отворачиваться от них. «Люди с бака за нами не пойдут!» – Картахене говорил Кесада.

На «Сан-Антонио» дела сложились еще хуже. Новоявленный капитан Элькано, не выделявшийся среди титулованных кормчих, назначенных именными указами короля или приехавших в Испанию по приглашению Магеллана, пользовался уважением только у басков. Он предвидел поражение, искал выход из положения. С этой целью Элькано действовал подчеркнуто от имени Кесады, своего непосредственного начальника, которому был обязан повиноваться. «Капитан» выпустил из-под стражи израненного Мескиту, перевязал ему раны, сожалел о случившемся. Он, Элькано, не подозревал, что дело зайдет так далеко и прольется человеческая кровь. Он хотел, чтобы сеньор Магеллан точно выполнял инструкции. Заискивая перед Мескитой, Себастьян не переходил на сторону адмирала. Негоже легко менять командиров, иначе перестанут доверять.

Священник Санчес де ла Рейна и счетовод Антонио де Коса, один молитвой, второй вином, склоняли матросов вернуться домой. Хотя весь день много ели и выпили бессчетное количество кружек вина, настроение не улучшилось. Матросы испугались кары адмирала. «Да здравствует Кастилия!» – хмельно и вяло кричали они, вторя призывам счетовода. Деморализация команд затронула офицеров, привела к тому, что заговорщики в течение дня не договорились между собой о совместных действиях, не разработали плана прорыва из бухты.

Совсем иначе вели себя португальцы. Строжайшая дисциплина и полная боевая готовность царили на каравеллах. Регулярно по склянкам сменялись вахты, тлели в жаровнях угли, сох на ветру порох. Латники в доспехах разгуливали по палубам, дремали в кирасах на тюфяках. Абордажное снаряжение наготове лежало у бортов.

После удачного захвата «Виктории» честолюбивый шурин Магеллана наконец-то стал капитаном и, пользуясь поддержкой Гальего, наводил порядок на корабле. За сопротивление Эспиносе жестоко выдрал слуг Мендосы, заковал в кандалы, загнал в трюм. Прочие отделались страхом, покаянной молитвой, обетами отдать часть денег на Церковь в искупление грехов.

Возможно, почти не надеясь на успех, испанцы возобновили бы переговоры, но у них на два корабля осталась одна лодка, лишиться которой значило примерно то же, что при шторме потерять мачты. А враги не желали делать уступок, ожидали своего часа.

В противостоянии кораблей прошел день, один из последних теплых дней осени, посылаемых Господом на землю между бурями, дождями, мокрым снегом, и от этого вдвойне прекрасным.

Слепя дозорных Магеллана, солнце скатилось к холмам за мятежные каравеллы. С берега потянулись длинные тени. Они темными руками щупали корабли, крались по палубам, лезли в люки. В воздухе разлился покой, небо очистилось, растаяла дымка у горизонта, раздвинула океан, углубила каменистую равнину. Небосвод поднялся, просторы расширились, зримо явили бесконечность мира, одиночество и слабость скорлупок-кораблей, приготовившихся к братоубийственной войне на краю вселенной.

Вспыхнуло севильской розой закатное небо, зашевелились пламенем лепестки, золотистые стрелы Феба рассыпались по воздуху, наполнившемуся синевой и надвинувшемуся на огненный сад. Алый цвет поглощал лазурь, поднимался выше, пока не охватил полнеба. Тогда он начал бледнеть, отступать за материк, освобождать пространство сумрачной серости, пришедшей на смену голубизне. Темнота обступила справа и слева скрывшееся солнце, загнала под землю огонь, заволокла горизонт.

В наступившей ночи заблестели звезды, окружили толпой двурогий месяц. Серебряные монетки рассыпались по черной бархатной скатерти, молнией чиркали по небосклону, скатывались к воде. На их месте загорались новые, с каждым часом увеличивались числом, приближались к берегу. Они несли на землю прохладу, тишину, сон, умиротворение.

Смолкли на судах пьяные песни, погасли огни, застыло на мачте беспокойное тело Мендосы. Закончился еще один день Страстной недели, перед великим праздником крещеного мира.

* * *

Около полуночи с берега задул теплый ветер. Вахтенные доложили Элькано о возможности выйти в океан. Баск поднялся на палубу. На соседнем «Консепсьоне» мелькали огни, суетились люди. Штурман понял, что они готовятся к прорыву. Тогда он приказал выбрать якоря и берегом обойти «Тринидад», поджидавший испанцев в центре бухты. Антонио де Коса выгнал из трюма сонную команду, боцман Диего Эрнандес растолкал ее по местам. Матросы полезли по вантам спускать подвязанные к реям паруса. Канониры глазели на них и не знали, заряжать ли пушки к бою или ждать приказа капитана? В ленивой беспорядочной возне первыми закончили работу матросы, выбиравшие кормовой якорь.

Налетевший с берега шквал начал медленно разворачивать каравеллу кормой к флагману. Элькано побежал к носовым лебедкам поднять якоря и выровнять судно по ветру, но тут матросы распустили грот. Огромный прямоугольный парус прогнулся в обратную сторону, облепил мачту с вантами, потащил судно в море. «Сан-Антонио» сорвался с якорей, стал приближаться к «Тринидаду». Стремясь избежать столкновения, грозившего проломить борта и попортить такелаж, рулевые вцепились в румпель. Волочившиеся по грунту якоря делали тщетными их усилия.

Не успела команда опомниться, как прогремел залп орудий. Картечь просвистела над головами, впилась в тело корабля, разорвала паруса и ванты. Послышались стоны, вопли, проклятия. Матросы забыли об управлении судном, поспешили укрыться от рубленого свинца, в панике повалились на палубу. Неуправляемая каравелла левым бортом наползала на «Тринидад», а с него палили из пушек и фальконетов.

Якоря смягчили удар, застопорили движение. В тот же миг с флагмана на палубу «Сан-Антонио» горохом посыпались латники, крича и размахивая обнаженными мечами. Баск спокойно наблюдал со шканца, как солдаты Магеллана загнали пьяных матросов на бак, как отчаянно дрался у грот-мачты Антонио де Коса, звал на помощь слуг, как те повалили хозяина, заломили ему руки за спину, связали веревками. Элькано ждал, когда придет его очередь отдать меч в руки возглавлявшего штурмовой отряд Эстебана Гомеса. Себастьян сразу понял, что проиграл сражение.

– Бросай оружие, щенок! – потребовал разгоряченный Эстебан, поднимавшийся по лестнице и увлекавший за собой с полдюжины солдат.

– Добрый вечер, сеньор Гомес, – улыбнулся баск. – Я не оказываю сопротивления. Вот мой меч, – он протянул запертый в ножнах клинок. – Он чист, я не вынимал его. – Эстебан выхватил оружие. – На мне нет доспехов, я не хотел сражаться, – Элькано, распахнул плащ, показал мягкую теплую куртку.

– Где Альваро? – прижал его к борту Гомес.

– Заперт в своей каюте с кормчим Хуаном Родригесом де Мафрой.

– Жив?

– Я просил его выйти на бак для переговоров, но он отказался.

– Ты хотел, чтобы мы расстреляли его из пушек? Свяжите предателя! – скомандовал Эстебан и бесцеремонно толкнул баска в грудь на мачтовые кнехты под ногами. Тот кубарем полетел на палубу, сильно ударился головой о бизань, разодрал в кровь ухо.

– Ты не смеешь! – закричал Себастьян, стараясь подняться на ноги.

– Смею! – прервал португалец, избивая пленника вложенным в ножны мечом. – Это тебе за Мескиту, гипоскуанская собака, а за Хуана я вздерну тебя на рее! В капитаны захотел? На, сволочь, получай! – он наотмашь хлестал его, как молотят цепями сноп с зерном.

Элькано схватился за голову, калачиком свернулся на палубе, прикрыл уязвимые места. Гомес безжалостно колотил врага.

– Может, вспорем брюхо да кинем за борт подыхать? – услужливо предложил солдат.

Эстебан пнул окровавленное тело.

– Заколоть? – спросил воин.

– Брось в трюм, – велел португалец, вытирая рукавом пот с лица. – Капитан-генерал решит, что с ним делать.

* * *

Когда раздались залпы с «Тринидада», по знаку Магеллана «Виктория» устремилась в крутой бейдевинд на «Консепсьон», возившийся с якорями и парусами. У них дела обстояли не лучше, чем на «Сан-Антонио». Деморализованная страхом и пьянством команда неохотно выполняла приказы Кесады. После гибели казначея и захвата «Виктории» Карвальо сказался больным, заперся с сыном в опустевшей каюте. Капитан чувствовал измену штурмана, но не имел сил наказать его, слишком велик был авторитет португальца у простых моряков. Остался один опытный моряк – боцман Жуан ди Акуриу грубый необщительный лузитанец или баск, не желавший жертвовать жизнью во имя интересов господ. На него легла забота подготовить корабль к бою и выходу в океан. Свалившаяся на плечи моряка большая ответственность, обещавшая в качестве награды четвертование или виселицу, обескуражила его. Легко выполнять команды, будучи пешкой в мятеже, сохраняя возможность оправдаться верностью присяге заблудшему капитану, свалить вину на него, и совсем другое дело – возглавить нападение на адмирала. Жуан ди Акуриу приуныл.

Пушки палили у выхода из бухты, паруса «Сан-Антонио» маячили в темноте. На «Консепсьоне» нельзя было разобрать, кто в кого стреляет, на чьей стороне перевес. Картахена с бака пытался разобраться в сражении. Кесада метался по палубе, подгонял нерасторопную команду. Опыт сухопутного офицера заставил Гаспара в первую очередь позаботиться об артиллерии, а боцман видел главную задачу в подготовке корабля. Первый требовал перетащить пушки на левый борт, которым должны были разойтись с флагманом, второй – посылал матросов на ванты. Сорок человек не в состоянии за десять минут проделать такую работу. Когда пораженный Картахена увидел стремительно надвигавшуюся «Викторию», на корабле не успели подготовиться ни к сражению, ни к лавировке.

– Фальконеты на бак, пушки к бою! – скомандовал в растерянности Кесада.

Ганс Варг с канонирами исчез, слуги капитанов не умели правильно зарядить орудия.

– Надо поднять якоря и пройти вперед, – подсказал боцман, – тогда «Виктория» проскочит мимо и врежется в берег!

Кесада не воспользовался разумным советом, решил встретить грудью противника.

– Все на борт! Смерть португальскому предателю! – приказал он экипажу.

– Вооружите людей! – велел Картахена. – Почему у них в руках ничего нет?

Только тут Гаспар заметил, что половина команды не готова к битве. С «Виктории» раздались выстрелы и крики: «Вы за кого?»

– За короля и Магеллана! – громко ответил мальчишеский голос.

– Ах ты, дрянь! – заорал Кесада и бросился к юнге с обнаженным мечом. – Зарублю, изменник!

Педро ловко юркнул в сторону. Капитан запнулся за подставленные ноги, кувырком полетел на палубу, больно ударился плечом, выронил меч, оцарапал пальцы. Однако быстро вскочил на ноги, зашарил руками, ища оружие. С «Виктории» треснул фальконет, картечь высоко пролетела над головами, порвала кресты на парусах. Матросы кинулись врассыпную.

– Назад! – Кесада поднял меч. – Несите факелы, жгите «Викторию»! Где пушкари, почему не палят?

Резкий удар пришелся в середину корпуса «Консепсьона». Сбитая с ног команда упала на палубу. Каравелла развернулась, счалилась бортом с «Викторией», застыла. Полетели абордажные крючья, натянулись веревки, прочно сковали столкнувшиеся корабли.

– Вы за кого? – послышалось со всех сторон. Солдаты Барбосы штурмовали корабль.

– За короля и Магеллана! – поспешно повторяли матросы «Консепсьона», опускали оружие, сдавались в плен.

Капитаны со слугами оказывали упорное сопротивление. Кесада отчаянно пробивался к баку, где дрался Картахена. Прибывавшие с «Виктории» латники загораживали путь, разбивали врагов на две группы. Сверкали мечи, лязгало по доспехам железо, брань и проклятия перемешивались с криками раненых. Люди инспектора заняли лестницы на бак, копьями сбрасывали наступавших. Кесада сражался на палубе. С него сбили морион, оцарапали лицо, раздробили щит с фамильным гербом, злорадно насмехались, грозили посадить задом на копье. Он рубился из последних сил, безнадежно, обречено, ибо отступать было некуда, – его окружали злобные лица, жаждавшие дворянской крови еще вчера недосягаемого им человека, а сегодня превратившегося в преступника. Капитан не надеялся на пощаду, искал смерти, сознавал, что опять проиграл последнюю в жизни партию в шахматы. У него осталось одно: достойно умереть, как погиб его отец в сражении с маврами, как он сам учил сына в родной Испании.

Незаметно для себя, Кесада пятился к шканцу, где наверху его поджидали с сетью Николай Грек и Диего Кармона. Латники копьями подгоняли капитана к стенке. Слуг повалили и связали, никто не мог предупредить его о ловушке. Картахена с бака из-за полоскавшихся на ветру парусов потерял соратника из виду. Кесада слышал с противоположного конца корабля крики, придававшие ему силы в бессмысленном сопротивлении. Гаспар прикрывался осколком щита, рубил копья, и в этот момент, как на римского гладиатора, на него набросили сеть. Щит вывалился из рук, меч воткнулся в сапог. Его принялись пинать, избивать кулаками, пока он под ударами не повалился на палубу и, уткнувшись лицом в дубовые доски, беззвучно заплакал от беспомощности и обиды.

Наступила тишина. Дуарте засунул меч в ножны, устало побрел к баку, где солдаты в полсилы пытались подняться по лестнице к контролеру. Барбоса встал неподалеку, сложил руки на груди, залюбовался зрелищем. Ленивое сражение скоро наскучило ему

– Сеньор Картахена, вам не надоело сопротивляться? – спросил он и добавил: – Я велю Гансу Айресу расстрелять вас из фальконета, если не сложите к моим ногам оружие!

Картахена обернулся к «Виктории» и заметил в десяти метрах наведенное немцем орудие. Канонир боялся задеть штурмующих солдат, ждал удобного момента. Люди Барбосы без приказа прекратили драку, отошли назад подальше от картечи. Слуги Картахены бросили оружие, спустились вниз. Рыцарь оказался в одиночестве. Еще раз взглянув на немца с раскаленной докрасна звездочкой запальной иглы, он вытер о рукав родовой меч, обнажавшийся при королях Испании, вложил в золоченые ножны с кровавыми камнями, отвернулся от зрителей, поцеловал его и бросил за борт. Полный достоинства и чести, племянник Фонсеки сошел с бака. Чернь расступилась перед грандом, никто не осмелился притронуться к нему. Картахену увели в трюм, заперли отдельно от Кесады.

Глава XL

Расправа над заговорщиками

Хмурым дождливым утром 3 апреля на берег в лодке отправились четыре землекопа вырыть могилу Хуану Элорьяге. У реки на ровной площадке между холмов капелланы освятили землю для праха португальца. К полудню доставили все необходимое для погребения. Плотники сколотили гроб, обтянули черной тканью, украсили малиновыми лентами с кистями шелковых ниток, приготовленными для обмена с туземцами. Из белого атласа сшили подушку, наполнили опилками и стружками от гроба. Из второго куска изготовили покрывало. Средств не жалели. Магеллан распорядился похоронить штурмана по высшему офицерскому разряду. Тучное тело кормчего прикрыли королевским штандартом, бережно опустили в лодку, повезли с почестями на берег.

Когда офицеры вынесли гроб на землю, загремели салютом пушки, провожая в последнюю дорогу верного сторонника адмирала, пирата и насильника, мечтавшего вернуться домой капитаном. За гробом колонной с флагами в парадной форме, как на торжественной мессе в бухте Святой Люсии, шествовали поредевшие команды судов. Закованные в кандалы сорок человек с трех кораблей ожидали своей участи на дне трюмов.

Магеллан брел с непокрытой головой, глядел воспаленными красными глазами на гроб, не замечал ничего вокруг. Мелкие капельки дождя путались в густых седеющих волосах, стекали по широкому лбу, поблескивали в длинной отросшей бороде. Чуть поодаль, сжимая двумя руками адмиральский стяг, шел шурин, ставший капитаном и вторым командиром эскадры.

Подавленный и удрученный пролитой кровью, обеспокоенный судьбою пленных, не видя грязи и камней, машинально размахивая кадильницей и бормоча молитвы, отец Антоний семенил за знаменем в старой рясе, в сбитых матросских сапогах, надетых на голые ноги. Священник дал обет за грехи человеческие вести строгую жизнь, пока не исчезнет зло на земле, не прекратятся раздоры и братоубийства.

На кладбище гроб опустили на скамьи. Капелланы совершили обряд, помогли душе несчастного обрести покой на небесах у Пречистого Престола. Затем долго и проникновенно говорил адмирал, ставил в пример жизнь погибшего, просил кары Господней антихристам, предателям, клятвопреступникам, о коих два дня назад пламенно проповедовал отец Антоний. – Горе вам, заблудшие, поверившие лжехристам! – восклицал Магеллан, словно перед ним стояли не солдаты, подавившие мятеж, а сорок колодников, пошедших за Картахеной. – Огненная десница покарает вас, не будет вам покоя на земле и на небе! Только выполнивший долг достоин вечного блаженства и легкой смерти! Поглядите, как ангелы принимают душу праведника в свои объятия, как возносят в небесные чертоги, как поют сладкими голосами!

Мокрые озябшие люди смотрели по сторонам, но ничего не замечали, кроме тяжелого серого неба, придавившего ползучий туман. В ушах завязли дробный шорох дождя, легкий шелест волны о блестящую рыжеватую гальку – унылый шум осени.

Желтое лицо покойника выражало равнодушие и усталость. Тонкие струйки сбегали за уши на подушку, впитывались тканью. Белоснежный королевский штандарт посерел, обтянул выпуклое брюхо кормчего. Между ног образовалась лужа.

Адмирал клялся наказать виновных, отчего присутствующим становилось не по себе. Отец Антоний сокрушенно качал головой, видел вместо лучезарных ангелов грубые виселицы с раскачивающимися на ветру трупами. Он знал, по флотскому закону сорок человек обречены на смерть. «Зачем все это? Кому нужна такая победа? – думал францисканец. – Пусть бы враги уплыли в Испанию, ласкали жен, растили детей. Прочие бы с честью достигли островов, поровну поделили богатства и славу. Господь дал человеку право выбора. Почему же одни люди заставляют других поступать по своему желанию? Господи, прости им грехи, – просил Антоний за Кесаду и Малину. – Дьявол затмил их разум, страх голода и смерти во льдах превратил в зверей».

Наступила пора прощания. Утомившийся адмирал отошел в сторону, уступил место у гроба соратникам и друзьям. Альваро Мескита, с перевязанными руками и в кровоподтеках, опустился в грязь на колени, поцеловал кормчего. Жуан Серран склонился над ним, притронулся ко лбу. Хуан де Мафра, Эстебан Гомес, Жуан Карвальо, Дуарте Барбоса провожали друга, с первых дней подготовки экспедиции разделившего с ними заботы. Матросы подходили по одному, крестились, кланялись, шептали молитвы.

Францисканец приблизился к гробу и ужаснулся от вида трупа, залитого водой. Священник поспешно перекрестил его, подошел к Магеллану, попросил скорее забить крышку, не мучить погибшего. Адмирал махнул платком, с кораблей ударили пушки, плотники застучали молотками. Офицеры взяли в руки канаты, опустили гроб в могилу, в натекшую с поверхности земли лужу. Солдаты под звуки салюта засыпали яму сложили из камней холм, воздвигли деревянный крест в рост человека с вырезанными буквами: «Хуан де Элорьяга. 1520 год».

Что-то недоброе спряталось посреди просторной площадки у могилы. На равнине зловеще маячили кондоры, словно сраженные Гераклом в заливе Арголиды стимфалийские птицы. Антоний боязливо перекрестился, плюнул на дьяволов, побежал догонять колонну, шлепая по лужам великоватыми сапогами.

* * *

Адмирал сам возглавил следственную комиссию. В нее вошли писцы, нотариусы, португальские капитаны. Сразу после погребения Элорьяги начались дознания. Верные Магеллану люди учинили дотошный допрос участникам и свидетелям бунта, а для «откровенной» беседы заготовили в Севилье пыточные инструменты, пригодившиеся весьма кстати. Матросов, не оказавших упорного сопротивления при разгроме восстания, но открыто выступавших против капитан-генерала, нещадно хлестали кнутом, пока они не повисали на ремнях, стягивавших руки к поперечным балкам. Магеллан не отказал себе в удовольствии поговорить с заблудшими, избивал палкой обнаженные окровавленные тела. Ярым сторонникам капитанов пришлось хуже: они понюхали запах раскаленных углей и железа, но членовредительство командующий запретил, приберег стальные сапоги и перчатки для главного зачинщика – Гаспара Кесады.

Стоны и крики слышались в трюмах до конца дня. Судовые работы прекратились, спешить стало некуда, впереди ждала долгая зима. Разговоры умолкли, матросы опасались доносчиков. Палубы опустели, лодки застыли на привязи, на берегу одиноко чернел мокрый крест штурмана в ожидании новых надгробий. Мелкий нудный дождь моросил, не переставая. С моря надвигалась серая ватная сырость, туманом расползавшаяся по заливу.

Когда вокруг начало темнеть, комиссия устала от работы. Первый день расследования неопровержимо доказал вину одного из участников бунта. Мертвого Луиса де Мендосу обвинили в нарушении присяги королю и адмиралу, подстрекательстве к мятежу, неуважении к Церкви и прочих смертных грехах, которые можно было изобрести за часы истязаний колодников. Командующий вынес приговор: четвертовать!

Вытянувшийся посиневший труп казначея, с открытым ртом и перекошенным болью лицом, сняли с реи, увезли на берег. При свете факелов и костров наспех переделали праздничный помост в лобное место, поставили плаху. Стряхивая капли с бумаги, Леон де Эсплета зачитал обвинительный документ. Антоний благословил покойника на смерть, словно живого. Палач в новом красном балдахине со страхом неумело саданул топором по руке и угодил в плечо. Труп дернулся. В ожидании крика все невольно отшатнулись от него. Но чуда не произошло.

Палач кромсал тело топором, и всякий раз оно вздрагивало. Жуткая гримаса на лице Мендосы становилась страшнее, будто он силился закричать и не мог. После второго или третьего удара на помост свалилась лысая голова. Мяснику сделалось дурно, его вырвало на части жертвы. Нотариус взял голову за ухо, поднял, показал зрителям. Она выскользнула из рук, упала на землю, покатилась к толпе. Народ в страхе шарахнулся в стороны. Солдат спрыгнул с помоста, перевернув ее ногой, воткнул в шею копье, вскинул в черное небо.

Жуткая сцена казни потрясла команду. Моряки поверили, будто после смерти казначей перенес ужасные муки, самые страшные, какие придумало грубое воображение воина XVI столетия. Люди молча смотрели, как помощники палача нанизывали на шесты обрубки, как посадили на кол голым задом жирный торс, вполовину похудевший от невзгод и лишений последних месяцев.

Накануне Пасхи, праздника любви, всепрощения, возрождения жизни, на пустынном берегу залива Святого Юлиана появилось два символа цивилизованной Европы – крест и плаха, окруженная жердями с разлагающимся человеческим мясом.

Утром моряки увидели отвратительную картину: крупные черные птицы ожесточенно дрались над останками капитана, звери-падальщики бродили между кустов. Ночью они выли и стонали, словно жаловалась и плакала не отпетая душа грешника.

Любимчика кардинала Фонсеки, «равноправную персону», адмирал не осмелился пытать. Картахена имел особые секретные полномочия, вероятно, полученные от дона Карлоса. Всю злобу и ненависть к врагам Магеллан выместил на убийцах Элорьяги – Кесаде и Молине. Четыре дня их нещадно истязали, унижали человеческое достоинство. Подвязывали к балкам, палили огнем, варили кипятком и били, били, били, пока не сломили, не превратили в послушных скотов. Не соображая ничего, лишь бы продлить паузу в муках, Кесада наговаривал на себя, соглашался с тем, что подсказывали палачи, а писцы ловили каждое слово, заносили на бумагу. Иногда на капитана находило прозрение, он все отрицал, грозил Божьим гневом, клялся на Библии преданностью императору, твердил, что выполнял долг перед Испанией, требовал пригласить адвоката и священника. Адвокатом приходил Барбоса, все начиналось сначала.

В страхе за свою жизнь сподвижники Кесады – Хуан Себастьян Элькано, счетовод Антонио де Коса, доминиканец Санчес де ла Рейна валили все на него, выгораживали себя как покорных исполнителей, связанных по рукам и ногам присягой капитану. Они-де были уверены, что действуют в интересах короля; капитан внушил им, будто сеньор Магеллан замыслил погубить эскадру перейти на сторону Мануэла. Они выдумывали подробности захвата флотилии, наперебой винили Мендосу – мертвому пытки не страшны, – призывали в свидетели Картахену.

Комиссия устраивала очные ставки, превращавшиеся в препирательства и взаимные упреки подследственных. На пятый день вчерне закончили работу, вынесли чудовищное решение: казнить сорок человек! Приговор держали в тайне, опасались недовольства команды, намеревались обнародовать утром 7 апреля.

Но разве можно скрыть то, что известно дюжине человек? Слухи просочились на корабли, поднялся ропот. Матросы боялись возражать, шептались в закоулках, просили заступничества у капелланов, но те не осмеливались противоречить Магеллану. Один Антоний, стуча босыми растрескавшимися пятками по доскам палубы, отправился в каюту капитана. Адмирал прогнал его с глаз, не выслушал до конца, не удостоил чести возразить. Он велел ему не лезть в дела, заниматься душами верующих, дабы впредь не совершали подобных глупостей. Обиженный священник вернулся на палубу и выполнил совет командира. Началось стихийное заупокойное бдение.

Желтыми звездочками в ночи загорелись свечи. Из хранилища вынули створчатый алтарь Божьей Матери, заступницы и просительницы за странствующих и униженных. Рваными рукавами натерли до блеска позеленевшие от патины серебряные подсвечники. Принесли реликварий с волосом Баррамедской Божьей Матери, зажгли кадильницы. У коричневого огарка свечи Антоний раскрыл потрепанную книжку:

«Приходит Иисус с учениками на место, называемое Гефсимания, и говорит: „Посидите здесь, пока Я пойду и помолюсь“. Взял с Собой Петра, обоих сынов Зеведеевых, начал скорбеть, тосковать: „Моя душа смертельно томится; побудьте здесь, бодрствуйте со Мною“, – сказал Иисус. Он отошел немного, пал на лицо Свое, молился и говорил: „Отче Мой, если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты“. Затем вернулся к ученикам, нашел их спящими, упрекнул Петра: „Вы не могли один час бодрствовать со Мною?

Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна“.

После этого Он второй раз удалился на молитву: „Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя“. А когда возвратился, нашел учеников опять спящими, ибо глаза у них отяжелели. Тогда Иисус оставил избранных, помолился в третий раз, изрек то же слово»

(Мат. 26).

Вслед за священником матросы просили на коленях Деву Марию умилостивить Сына, сжалиться над заблудшими товарищами, пронести чашу мимо их голов, простить, как Он велел прощать грехи, не помнить зла. Безысходностью веяло от молитвы, как в Гефсиманском саду, когда Христос разговаривал с Отцом. Не миновала тогда чаша Иисуса, как не минует приговор мятежников. Солдаты прочитали заупокойные молитвы по живым кандальникам, зажгли еще сорок свечей, сорок слабеньких дрожащих огоньков, способных потухнуть от тяжелого воздуха залива. В трюмах неистово молились обреченные, слышавшие, как их поминали наверху.

Недовольство команд, грозившее стихийным взрывом более сильным, чем мятеж офицеров, нашло выход в религиозном экстазе. Пожаловавшись Деве Марии на несправедливость, причем никто не отважился назвать имени Магеллана, и переложив на женские плечи заботы о судьбе друзей, а также, удовлетворив потребность очиститься молитвой после кровавых раздоров, люди освободили души от вины, успокоились и, просветленные верой в добро, расползлись по углам спать, уповая на Христа и Провидение.

* * *

Утро 7 апреля выдалось солнечным и ясным, как в дни бунта, когда бухта просматривалась из конца в конец до краев горизонта. Природа смеялась над людьми, посылала в дни траура теплое солнце, чтобы мучительнее приходилось прощаться с земным бытием, переступать порог сознания, отправляться в Чистилище, где держать ответ за содеянное.

После завтрака, во время которого заключенных не покормили, вопреки христианской традиции исполнять последнюю волю приговоренных к смерти, колодников усадили в лодки, свезли на берег, где их ожидали капелланы в служебном одеянии. Команды судов собирались у помоста с гниющими останками казначея. Легкий ветерок с моря уносил смрад на равнину, шевелил лохмотья. Окруженные кольцом латников в начищенных доспехах с обнаженными мечами, кандальники угрюмо молчали, разглядывали подходивших товарищей, оказавшихся по другую сторону жизни. Некоторые бунтовщики не желали замечать происходящее, ложились спиной на гальку, закрывали глаза, подставляли лицо солнцу, не виденному со злопамятных дней.

Зрители избегали встречаться взглядами с узниками, удалялись от них, перешептывались, кивали на помост, предполагали, будто мучительное удушение веревкой адмирал заменит быстрой смертью от топора. Хорошо бы хоть это, – Господь услышал бы их молитвы!

Последним на берег прибыл Магеллан со свитой помощников и грязным Антонием в драной рясе на голом теле, с блуждающими глазами фанатика, приобретавшего репутацию святого человека. Францисканец выскочил из лодки в воду и, не обращая внимания на выстроившуюся эскадру, приветствующую капитан-генерала, отправился к избитым и покалеченным мятежникам осенять их деревянным крестом, утирать лица рубищем. Ему не препятствовали.

Морщась от трупного запаха, на помост взошел Леон де Эсплета с длинным свитком в руках. Колодников пиками подняли на ноги, подогнали к жердям с обрубками Мендосы. Неторопливо растягивая слова и набирая полную грудь соленого воздуха, нотариус читал заключение следственной комиссии, перечислял преступления обвиняемых. Матросы молча слушали приговор: «Гаспар де Кесада – капитан королевского флота, разжалован в рядовые и как один из главных зачинщиков бунта приговорен к четвертованию; Антонио де Коса – лишен должности, приговорен к смерти путем отсечения головы; Хуан Себастьян де Элькано – разжалован в рядовые, приговорен к смерти путем отсечения головы; Луис де Молино – приговорен к смерти путем отсечения головы…» И так сорок раз. Только Картахена, как равный Магеллану, получил сомнительное право на жизнь, да из уважения к сану де ла Рейны, комиссия не назначила доминиканцу высшую меру наказания. Обоих приговорили к изгнанию, обещали бросить в заливе на съедение диким зверям, когда весной флотилия поднимет якоря.

– Документ подписан верховным судьей Божьей милостью и императора дона Карлоса, кавалером ордена Сант-Яго, капитан-генералом флота Фернандесом де Магелланесом сего года, такого-то числа… – закончил нотариус.

Тишина наступила на берегу. Слышались крики птиц, звон цепей, шуршание камней под ногами, привычное родное дыхание моря. Матросы переминались с ноги на ногу, боялись заговорить, обмолвиться словом, нарушить ожидание смерти.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя на земле, как на небе, – заголосил Антоний. На него цыкнули, будто не молитву, а богохульство произнес священник, но он не замолчал, а изо всей силы выкрикнул:… И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим! Не введи в искушение, но избавь от лу-ка-во-го!

Народ испугался, опустил глаза в землю.

Командующий выждал паузу, взобрался на помост. Грузный, поседевший, с воспаленным от бессонницы лицом, мутными усталыми глазами, в суконном камзоле, в сбитых сапогах с разводами от соли, он по привычке подошел к краю возвышения и лающим хриплым простуженным голосом буднично произнес:

– Властью, дарованной мне императором, повелеваю отменить решение трибунала, заменить смертную казнь всем, за исключением убийц Элорьяги, каторжными работами. Дальше – посмотрим, как с ними поступить! – привычно махнул рукой, отвернулся от толпы.

– Да здравствует капитан-генерал! Да здравствует Кастилия! – закричали моряки.

– Хвала Всевышнему! – вторили священники.

– Спасибо, сеньор Магеллан! – радостно вопили колодники.

Народ оттолкнул латников, кинулся обнимать и поздравлять заключенных. Они вновь сделались приятелями, обрели друзей, право на жизнь. Люди не верили неожиданному счастью, рыдали, давали обеты за счастливое избавление от смерти. Антоний молился на коленях, часто крестился, кланялся поднявшемуся солнцу.

– Помилуйте, ради Христа! – просил Луис де Молино, опустившись на землю перед командиром. – Помилуйте, сеньор капитан-генерал! Я буду служить вам до последних дней! Как раб, как собака, только подарите мне жизнь! Господи, сжалься надо мною! Смилуйтесь, сеньор Магеллан! Чем я хуже Элькано? Он командовал лодкой, а я выполнял приказы Кесады! – он раздраженно посмотрел на стоявшего рядом капитана, измученного, искалеченного, но сохранившего силы умереть достойно дворянина. – Он заставил меня! Счетовод призывал убить вас, но вы подарили ему жизнь. Почему он будет жить, а я умру? За что? Спасите, сеньор капитан-генерал!

– Перестань унижаться перед португальской свиньей, – с презрением промолвил Гаспар. – Ты дворянин! Скоро эти безумцы, – он кивнул в сторону победителей, – от голода съедят друг друга.

Слуга не слушал его, полз к адмиралу, норовил поцеловать ногу. Латник пинком гнал убийцу прочь, грозил копьем проткнуть спину. Молино не останавливался. Кесада зло выругался, отвернулся от командующего, посмотрел на море, на блестевшую зеркалом и переливающуюся расплавленным оловом гладь залива, на застывший в оцепенении «Консепсьон», ставший его домом, где он знал каждую доску на палубе и научился не хуже моряков, по скрипу мачт, определять ветер. Ему захотелось пройтись восемь шагов вперед и восемь назад вдоль стенки юта, где его вероломно поймали в сеть, не дали умереть на копьях.

– Не тронь его! – приказал адмирал солдату, нещадно избивавшему назойливого просителя. – Пусть приблизится.

Молино поспешно уткнулся в ноги Магеллана. Тот брезгливо отступил на шаг.

– Я сохраню тебе жизнь, – усмехнулся командир, – если казнишь Кесаду.

– Я? – испугался слуга.

– Тебе жаль его? – издевался Фернандо.

– Я не смогу, – растерялся Молино.

– Почему?

– Я не смогу, – беспомощно повторил испанец. – Я не прощу себе убийство хозяина.

– Какой ты совестливый, а на Элорьягу рука поднялась?

– Пьян был, – сознался слуга.

– Как хочешь… Тебя казнят первым.

– Нет! – встрепенулся Молино.

– Не ори, – нахмурился адмирал. – Ты сам выбрал смерть.

– Нет, нет, – запричитал он. – Я согласен.

– Быстро договорился с совестью, – ухмыльнулся Магеллан. – Но я пошутил – вы оба умрете. Я обещал это Хуану.

– Вы мелкий лавочник, мужлан! – обернулся Кесада, слышавший разговор. – У вас нет чести!

– Вы хотите, чтобы он казнил вас? – удивился адмирал. – Нет смерти отвратительнее, как от руки этой гадины, – он пнул в голову Молино, хватавшего его за сапоги.

– Выполните обещание, дайте ему жизнь! – строго промолвил испанец.

– Последняя просьба осужденного – закон! – скривился в усмешке адмирал. – Я сделаю вам подарок: велю отрубить голову, а затем четвертовать. – Магеллан ждал благодарности, но офицер с вызовом глядел ему в глаза. – Вы не рады?

– Я не холуй! – гордо сказал капитан.

– Довольно! – разозлился адмирал и захлопал в ладоши, требуя внимания. – Пора кончать! Сеньор Эсплета, объявите о моем решении отменить смертную казнь Луису де Молине. А вы, – обратился к Кесаде, – ступайте на эшафот! Антоний, проводи в последний путь матроса с «Консепсьона»! – позвал священника. – Впрочем, погоди… Пусть это сделает де ла Рейна, его дружок и помощник! Приведите доминиканца! – велел солдатам.

* * *

Желтое чистое солнце висело над головой. Гаспар взошел на помост. Ласковое голубое небо разлилось над бухтой цветом девичьих глаз и васильков в андалусских полях пшеницы. На равнине переливалась изумрудом редкая зелень. Пахло землей, йодистыми водорослями, сцепившимися в клубки у прозрачной воды. За входом в бухту плескался океан. Шум волн прилетал сюда с ветром далекой Испании, пьянил голову, уносился за материк вслед солнцу на запад, куда мечтал попасть Кесада.

Сердце отчаянно забилось, бородка слегка задрожала, но капитан взял себя в руки. Твердо ступая обожженными углями ногами, подошел к смолистой плахе. Санчес де ла Рейна трясущимися руками протянул для поцелуя крест, прочитал молитву. Гаспар не слышал его, коснулся губами нагретого руками серебряного тела Христа. Хотел поклониться предавшей его толпе, но передумал и отвернулся. Покосился на довольного адмирала, на ненавистных родственников командующего, оказавшихся умнее и отважнее, чем он ожидал; взглянул туда, где в окружении латников стоял скованный цепями Картахена, поймал безмолвный прощальный привет, кивнул ему, попытался улыбнуться. От единственной поддержки стало чуть легче на душе. Сердце до боли сжималось в груди, бешено колотилось, словно рвалось наружу.

– Проси пощады, безбожник! – посоветовали в толпе.

Гаспар повернулся к матросам, но не нашел в толпе благожелателя. Встретился на миг глазами с Элькано, виновато потупившим взор в землю, скользнул по де Косе.

– Я благодарю всех, честно служивших мне, – сказал матросам «Консепсьона» срывающимся от волнения высоким звонким голосом и поразился непривычному звуку.

Испугавшись, как бы враги не приняли это за трусость, умолк. Еще раз посмотрел на небо, зажмурился от яркого света и, ослепленный, не видя ничего вокруг, склонил голову на плаху, уткнулся лбом в свежий колючий пропил. Вдохнул запах смолы и почувствовал, как палач судорожно дернул за волосы, повернул голову набок. Еще он успел подумать, что ему будет не стыдно встретиться когда-нибудь с сыном.

Примечания

1

Земля Святого Креста – Бразилия.

2

Моряк.

3

В честь Гашпара и Мигеля Кортериалов, погибших южнее Ньюфаундлена.

4

Иногда Торговую палату называли Индийской, Океанской и др.

5

Лозинский С.Г. История папства. М: Изд-во полит. лит., 1986. С. 217–210.

6

Императорскую корону Карл V купит у ювелиров на деньги Фуггеров.

7

Река Грихальвы.

8

Цифры приводятся по документам экспедиции.

9

Франсишку Фалейра напишет прекрасную книгу «Искусство навигации», соединит математическую теорию с практикой. Книга пользовалась популярностью у специалистов.

10

Кинталада – натуральная выплата жалования в общей доли груза корабля, равная 70 кг.

11

Лига – 6 км.

12

Узел – одна морская миля в час, или 1,852 км/час.

13

Здесь и далее будут приводиться подлинные отрывки из дневника Антонио Пигафетты.

14

В XVI веке бригантинами называли легкие быстроходные пиратские суда.

15

Капитан-генерал, правитель Индии в 1518–1522 гг.

16

Вероятно, брат Педру ди Фарьи, либо он сам, назначенный капитаном по распоряжению Албукерки и посланный правителем Дьогу Лопишем ди Сикейрой для постройки флота на Молуккских островах.

17

Днища кораблей обрастали травой и острыми раковинами, прикосновение к которым вызывали глубокие порезы.

18

Читая современников, удивляешься тому, как они легко заблуждались относительно «прозрения» местных жителей, уповали на духовную силу религии.

19

Залив Гольфо-Нуэво у сорок третьего градуса южной широты.

Content

Игорь Ноздрин
Фернандо Магеллан

Часть I

Глава I На приеме у короля

Глава II Рассказ моряка

Глава III Письмо к другу

Глава IV Секретный архив

Глава V Новые друзья

Глава VI Молодой францисканец

Глава VII Открытие астролога

Глава VIII Разговор в таверне

Глава IX Время пустых ожиданий

Глава Χ В доме алькальда

Глава XI Объяснение в любви

Глава XII Предварительное соглашение

Глава XIII Поездка в Вальядолид

Глава XIV Сожжение ведьм

Глава XV Начало подготовки похода

Глава XVI Элькано

Глава XVII Новые участники плавания

Глава XVIII Поиски пролива

Глава XIX Окончание сборов

Глава XX Выход в океан

Глава XXI Переход на Канары

Глава XXII Совет у адмирала

Глава XXIII Неожиданное предостережение

Глава XXIV Изменение маршрута

Глава XXV Шторм

Глава XXVI Арест Картахены

Глава XXVII Бразильский берег

Глава XXVIII Дорога на юг к таинственному проливу

Глава XXIX В устье Ла-Платы

Глава XXX Возвращение Серрана

Глава XXXI Поломка «Виктории»

Глава XXXII Еще одно разочарование

Глава XXXIII Охота на «гусей»

Глава XXXIV В бухте Великих трудов

Глава XXXV На пути к Сан-Хулиану

Глава XXXVI Накануне бунта

Глава XXXVII Прошение команд

Глава XXXVIII Мятеж

Глава XXXIX Ответный удар

Глава XL Расправа над заговорщиками

Примечания