Джо р. Лансдейл

Кино под небом

THE COMPLETE DRIVE-IN

Copyright © 2020 by Joe R. Lansdale

THE DRIVE-IN

Copyright © 1988 by Joe R. Lansdale

THE DRIVE-IN 2

Copyright © 1989 by Joe R. Lansdale

THE DRIVE-IN 3

Copyright © 2005 by Joe R. Lansdale

Introductions Copyright © 2009 by Joe R. Lansdale

© Андрей Локтионов, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Цикл «Кино под небом» изначально посвящался другим людям, а также автокинотеатрам, которых уже не существует, и которые послужили для меня вдохновением.

Но это издание, леди и джентльмены, я посвящаю моему сыну, Кейту Лансдейлу, которым очень горжусь

Книга первая

Кино под небом

Фильм категории «Б» с кровью и попкорном, сделанный в Техасе

Вступление

В восьмидесятые мне постоянно снился сон.

Каждую ночь, едва я засыпал, как оказывался в гигантском кинотеатре под открытым небом. Даже во сне я понимал, что это была смесь всех кинотеатров, которые я когда-либо посещал, и мир моих грез был связан с реальным опытом.

Сон становился все более странным. Как в случае с телесериалом, я с нетерпением ждал каждую ночь, чтобы посмотреть, что будет дальше. Мне снилось, что мы с друзьями застреваем в автокинотеатре, находящемся внутри гигантского ядовитого пузыря, и не можем выбраться наружу. Запертые в кинотеатре без еды и правил, люди превращались в убийц и каннибалов, и даже не мыли руки после того, как справляли нужду.

Так или иначе, этот сон снился мне каждую ночь. В какой-то момент он достигал точки, когда уже не мог продолжаться, и начинался заново. Это был какой-то странный замкнутый круг.

Затем мне позвонил Т. Э. Д. Клайн из «Сумеречной зоны». Спросил, не напишу ли я статью для его журнала. Он уже публиковал статьи других авторов и хотел, чтобы я тоже внес свой вклад. Не знаю, почему он выбрал меня. Возможно, потому что я продал ему несколько рассказов, и мы с ним неплохо ладили и довольно часто беседовали. С другой стороны, возможно, кроме меня никого не осталось. Не знаю.

Но я решил написать статью про автокинотеатры. Джо Боб Бриггс позволил мне процитировать его в самом начале. После краткого исторического очерка и моего личного отношения к автокинотеатрам я написал о своем сне, и отправил статью.

Статья была хорошо принята не только издателем, но и читателями. Одним из этих читателей был Пэт Лобрутто, мой редактор в «Даблдэй». Пэт – один из невоспетых героев индустрии. Он опубликовал десятки авторов, находившихся на взлете, а также десятки, пребывавших в упадке. Хороших писателей в начале своей карьеры и тех, кто был незаслуженно отвергнут издательским миром.

Так или иначе, он спросил, не могу ли я написать книгу про мой сон.

Я согласился и приступил к работе. Если мне не изменяет память, «Кино под небом» я написал за два месяца с небольшим. И как только закончил, начал писать «Холод в июле», поскольку примерно в то же время заключил контракт на его издание с «Бэнтэм».

Я ненавидел «Кино под небом». Сочинение книги давалось мне тяжело. Я хотел, чтобы она читалась легко и весело, но внутри нее я заложил мрачное послание, которое меня тяготило. Не хочу представлять себя великим философом – просто думаю, что у лучших книг всегда есть подтекст. И я почувствовал, что потерпел неудачу, как в плане юмора, так и в плане философской подоплеки.

Я пытался написать мягкую сатиру на фильмы ужасов и человеческую глупость. На желание людей принимать за чистую монету почти все, что заставляет их чувствовать себя лучше. Религию. Астрологию. Нумерологию, и так далее. Мне показалось, что книга получилась довольно серьезной и включала в себя едкий, сатирический юмор.

«Кино под небом» вышло с совершенно неуместной обложкой. С такой, которая скорее подошла бы к юмористической научной фантастике Рона Гуларта. Безусловно, мне нравятся работы Гуларта, но мой роман – совершенно другой зверь. Он не является научной фантастикой, хотя некоторые ее элементы в нем присутствуют. Это не совсем хоррор, хотя его определенно там хватает. И это уж точно книга не для широкого читателя, поскольку она слишком странная. Может, это – странное фэнтези? Не знаю. Хотя мне все равно. Это – моя книга.

Так или иначе, она вышла. Нашла своих читателей и последователей. Многие авторы говорили мне, что она оказала огромное влияние на их решение стать писателем, либо на их стиль, либо на тематику произведений. Это довольно высокая похвала.

Но я забегаю вперед. Часто так делаю.

Так или иначе, откатывая назад, скажу, что я ненавидел писать эту книгу. Считал ее ужасной, но когда мне прислали гранки, и я прочитал их, то был приятно удивлен. Я почувствовал, что сделал то, что начал. Проблема в том, что я писал книгу быстро, хотя и напряженно. И вещи, о которых я писал, не важно, насколько они были смешными, имели под собой мрачную и тревожную подоплеку. По крайней мере, для меня. Так что процесс написания был утомительным и мучительным, чего не скажешь о чтении этой книги. Я из тех писателей, которые любят писать, а не дописывать. Думаю, что больше всего важен сам процесс. Но в случае с этой книгой процесс написания мне не очень нравился, и завершение работы над ней тоже не принесло мне радости. Мне казалось, что я написал неудачную книгу. Большую ее часть я сочинил методом свободных ассоциаций, позволил истории идти своим чередом, независимо от того, какие неожиданные повороты она принимала. Доверился своему подсознанию.

Как я уже сказал, лишь когда получил в свои потные ручонки гранки, я осознал, что создал что-то уникальное. По сей день многие люди говорят мне, как сильно любят этот роман. Многим он нравится потому, что он легкий и веселый. Ну, в некотором смысле это правда. Другие считают, что это самая мрачная вещь, которую я когда-либо писал. Могу лишь согласиться с этим. Юмор в этой книге похож на клоунский костюм, натянутый на труп. Но самое главное, что «Кино под небом» – непонятно почему – выдержало испытание временем и по-прежнему оказывает влияние на людей.

Короче говоря, я горжусь этой книгой. За прошедшие годы она переиздавалась не так часто, как мне хотелось бы. Лично я считаю, что это – один из моих самых оригинальных и важных романов. Читатели сами должны решить, так ли это на самом деле.

Я рад, что этот роман и его сиквелы собраны в этом прекрасном издании, и надеюсь, что оно найдет много новых читателей. Мне очень приятно видеть, что книга обрела новую жизнь и представлена в столь привлекательном виде.

Наслаждайтесь.

Джо Р. Лансдейл, 2009 г.

Выход из затемнения / Пролог

Сейчас я пишу о времени, когда все еще не стало таким странным, когда мы прощались со старшей школой, готовились к колледжу, встречались с девчонками, устраивали вечеринки и каждый пятничный вечер ездили на «Ночь ужастиков» в автокинотеатр «Орбита», что на съезде с 45-го шоссе, самый большой автокинотеатр в Техасе. Фактически самый большой в мире, хотя сомневаюсь, что в Югославии, например, особенно много автокинотеатров.

Задумайтесь на секунду. Выкиньте все лишнее из головы и попытайтесь представить автокинотеатр, способный вместить четыре тысячи автомобилей. Серьезно, только подумайте.

Четыре тысячи.

На пути в «Орбиту» мы проезжали через городишки, в которых не было даже такого количества жителей.

И если учесть, что на каждую из этих четырех тысяч машин в среднем приходилось по два человека, а часто даже больше – не считая тех, кто прятался в багажнике, – людей действительно было очень много.

А можете себе представить шесть гигантских экранов – каждый высотой с шестиэтажный дом – на которых одновременно проигрываются шесть разных фильмов?

Может, и сможете, но только не то, что происходит там каждый пятничный вечер, когда билеты стоят два бакса, и машины выстраиваются в очередь на «Ночь ужастиков», где с шести экранов от заката до рассвета льются литры крови, а из динамиков несутся децибелы диких воплей.

Только вообразите, братья мои:

Прохладная летняя ночь, техасские звезды светятся, как глаза гремучих змей в глубоком, темном лесу. Очередь машин, похожая на дешевое ожерелье, тянется от билетерской будки до самого шоссе, а потом еще вдоль него, милю или больше.

Гудки сигналят.

Дети вопят.

Комары жужжат.

Вилли Нельсон поет из кассетника про голубые глаза, плачущие под дождем[1], соревнуясь с Хэнком Уильямсом-младшим, Джонни Кэшем, «Зи Зи Топ», «Карз», «Кантри Боб энд Блад Фармерз», а также с другими группами и певцами, которых не опознать. И все это переливается, как бархатисто-металлическая дымка, пока не превращается в очень специфическую музыку: гимн автокинотеатра, многоголосие культурной путаницы.

И, скажем, ваш автомобиль находится примерно в середине очереди, и вы отчетливо – как ваш первый влажный сон – видите возвышающуюся эмблему «Орбиты» – большой серебристый шар с кольцом Сатурна, вращающийся на остроконечной бетонной колонне и взмывающий на сто футов над торговой палаткой. Вспыхивающие на нем синие и белые огоньки отражаются на вашем ветровом стекле чередующимися цветами. Синий. Белый. Синий. Белый.

Боже всемогущий, вот это зрелище! Это как находиться в присутствии Повелителя Зрелищ, Темного Кронпринца Кровищи, Мяса и Дешевого Попкорна. Его милости, Короля Ночных Ужастиков.

Вы ныряете в эту пятничную феерию, этот техасский институт безудержных вечеринок, полового воспитания и безумия, и видите людей, одетых в костюмы, будто на Хеллоуин (хотя в «Орбите» каждая пятничная ночь – это Хеллоуин). Людей, которые орут, болтают, матерятся, в общем, отрываются по полной.

Вы паркуете машину и идете к торговой палатке. Внутри она украшена плакатами старых ужастиков, пластмассовыми черепами, резиновыми летучими мышами и искусственными паутинами. И там продается эта фигня, которая называется «кровавая кукуруза» и стоит на четвертак дороже обычной. На самом деле, это просто попкорн с небольшим добавлением красного пищевого красителя. Вы покупаете ее, большую колу, может, немного арахиса, а также такое количество конфет, которое способно превратить вашу кровь в сахарный сироп.

Теперь вы готовы. Кино начинается. Малобюджетные фильмы категории «Б». Многие из них сделаны буквально из говна, палок и куска киноленты. А когда вы смотрите достаточно этой шняги, у вас развивается к ней вкус. Это как учиться любить квашеную капусту.

Торчащие из-за кадра микрофоны, плохая игра актеров и монстры в резиновых костюмах, охотящиеся на женщин не ради пищи, а ради секса, становятся истинным наслаждением. Вы улюлюкаете и дрожите одновременно, когда чудовище нападает на визжащую дамочку на пляже или в лесу. И видите, как застежка-молния на спине у монстра ухмыляется вам, словно пьяная улыбка Чеширского кота.

Теперь вы имеете некоторое представление о «Ночи ужастиков» в «Орбите». Каждый пятничный вечер она манила меня и мою компашку, как мучеников на церковную мессу, предлагая попкорн и колу вместо вина и облаток.

Да, братья мои, было в «Орбите» нечто особенное. Романтика. Беззаконие. Безумие.

И, наконец, некая фатальность.

Часть первая

Ночь ужастиков

С попкорном и кометой

1

Я предполагаю, что в конечном итоге это будет выглядеть как нездоровая версия тех глупых эссе, которые нужно писать в школе каждую осень после летних каникул. Типа, «Как я провел лето».

Наверное, с этим уже ничего не поделаешь.

Думаю, все началось здесь.

Было субботнее утро, утро после ночи в «Орбите». Мы вернулись в Муд-Крик, пропахшие пивом, попкорном и шоколадными батончиками.

Глаза, как и разум, заволокла пелена. Но мы были слишком возбуждены, или, может быть, слишком глупы, чтобы идти по домам. Поэтому сделали то, что делали обычно. Поехали в бильярдную.

Бильярдная, или «У Дэна», как она называлась, – это уродливая забегаловка в уродливой части в целом очень красивого города. В той его части, где по слухам регулярно случались поножовщины, где собирался всякий сброд, женщины за двадцать долларов, где продавался нелегальный виски и заключались местные наркосделки.

Бильярдная «У Дэна» включала в себя пивную и имела барную стойку со стоящими вдоль нее стульями. Теоретически, до полудня пиво там не продавалось, но Дэн и приходившие туда ребята были от теории крайне далеки.

В то утро, когда мы вошли в бильярдную, там находилось несколько мужчин. Большинству из них было за сорок, они потягивали пиво из бутылок. Их шляпы покоились либо у них на головах, либо на стойке, либо на соседних барных стульях. Те, кто не носил ковбойские шляпы и сапоги, были в серо-голубых комбинезонах и изношенных рабочих ботинках. И независимо от того, насколько тихо вы входили, эти парни всегда слышали вас и оборачивались с недовольным видом.

Предполагалось, что несовершеннолетним вход в забегаловку был запрещен, но кому мы расскажем? Дэн тоже будет молчать. Не то чтобы мы ему нравились, но ему нравились наши деньги за игру в бильярд. И время от времени он набирался храбрости, как и мы, и позволял нам покупать пиво, будто забывая, что мы малолетки.

Но было так: он всегда всем своим видом показывал нам, что возьмет наши деньги, но в то же время не прочь убить нас ради забавы. И его вид давал понять, что он способен прикончить нас без особых усилий. Он был жирным, но это был жесткий жир, будто под облегающей футболкой у него находился большущий железный котел. А руки у него были огромными и мясистыми. Не как у культуриста, а как у работяги; руки, привыкшие к настоящему труду: вышвыриванию на улицу выпивох и, насколько я слышал, к домашнему рукоприкладству. А еще у него были странно выглядящие костяшки; такие, которые деформировали чужие лица так, словно те были из пластилина, и, в свою очередь, тоже деформировались.

Все же мы направились туда, будто прирожденные камикадзе. Это место притягивало нас, как магнитом, хотя бы потому, что было запретным. Оно давало нам почувствовать себя взрослыми. Ощущение опасности висело в воздухе, как меч на волоске, и пока волосок не обрывался, и меч не падал, притягательность этого места никуда не исчезала.

Именно «У Дэна» мы познакомились с Уиллардом. Увидели его там, когда зашли туда впервые, примерно в то же время, когда начали ездить в автокинотеатр. Наверное, подумали, что если нам разрешили не ночевать дома, то мы можем пойти в неблагополучную часть города и поиграть в бильярд. Возможно, поболтать немного об этих женщинах, с которыми мы не осмелились бы заговорить (не факт, что мы вообще бы их увидели) из страха, что нам придется раскошеливаться и показывать себя. Чего никто из нас, естественно, не хотел. Мы слышали смутные истории о вирусах и плотоядных насекомых, растущих как на дрожжах, в лобковых зарослях этих дам. И мы полагали, что они знают так много фокусов, о которых мы даже не догадывались, и что дешевые гостиничные номера, в которых мы планировали проводить наши финансовые операции, будут скорее резонировать от женского хохота, чем от приятного скрипа кроватных пружин.

Но бильярдная и возможность насильственной смерти пугали нас меньше, чем сексуальный конфуз. Поэтому по субботам мы ходили играть в бильярд и смотреть, как Уиллард делает то же самое.

На первый взгляд Уиллард казался очень тощим. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что он длинный, стройный и мускулистый. Когда он наклонялся над бильярдным столом для удара, водя кием между большим и указательным пальцем, было видно, как бугрятся под кожей мышцы, а татуировки на бицепсах ходят ходуном быстро, как билборды, мелькающие на шоссе, когда едешь по нему на большой скорости. На левом бицепсе было наколото «НАДЕРУ ЗАД», а на правом – «ПОЛИЖУ КИСКУ». Было ясно, что он способен делать и то и другое и наверняка довольно неплохо.

Непонятно почему, но Уиллард оказался приятным парнем. А еще умным, если не сказать, образованным. Биологически он был старше нас на три года, а в плане жизненного опыта – лет на десять.

Это одна из причин, почему нам нравилось быть рядом с ним. Он дал нам возможность увидеть мир, который мы никогда не видели. Не тот, в котором мы хотели бы жить, а тот, который хотели бы исследовать.

И думаю, мы нравились Уилларду по противоположной причине. Мы могли поговорить о чем-то кроме пива, женщин и фабрики, где он делал алюминиевую садовую мебель всю неделю, а также по субботам во второй половине дня.

Никому из нас не нужно было работать. Наши родители заботились о нас, и все мы готовились к поступлению в колледж. У всех были мечты и реальный шанс, что они сбудутся, и полагаю, Уиллард хотел бы, чтобы часть этих надежд передалась и ему.

Мы знали о нем не очень много. Поговаривали, что его отец считал сына совершенно не похожим на него, что какой-то луизианский знахарь сказал ему, что парень проклят. И поскольку мать Уилларда, Марджори, увлекалась странными делами, вроде верования в старых богов и всякую вудуистскую хрень, это делало его еще более подозрительным. В результате отец ушел еще до того, как малыш начал ползать. Баптисты города на своих представлениях называли Уилларда и его мать несчастными, и, честно говоря, мать Уилларда была далеко не подарок. Позднее она сошлась с мужчиной, у которого была больная спина и который регулярно получал какой-то чек, а когда тот умер, она сошлась с другим, тоже с больной спиной и стабильными поступлениями со стороны государства.

Это стало своего рода шаблоном. Мужчины с больными спинами и банковскими чеками. Марджори получала свои сигареты, а Уиллард – одноразовые подгузники. Но когда Уилларду исполнилось шестнадцать, мать вместо подарка на день рождения выгнала его на улицу – все равно большую часть времени он проводил там. А Марджори отправилась неизвестно куда – возможно, в новый город, где полно мужчин с больной спиной и чеками на социальное пособие. Уиллард же делал все, что мог. Бросил школу, когда почувствовал себя достаточно взрослым. Тут и там брал подработки, лучшей из которых была должность киномеханика в одном из кинотеатров. Когда ему исполнилось восемнадцать, он пошел работать на фабрику по производству алюминиевых стульев.

К тому времени, как я узнал его, мне стало совершенно ясно, что он хотел чего-то большего, чего-то более существенного, чего-то, что помогло бы ему обрести уважение в глазах жителей престижных районов, хотя сомневаюсь, что он в этом признался бы – даже самому себе.

Но давайте вернемся к теме. Как я уже сказал, в ту субботу мы зашли в бильярдную, и там стоял Уиллард в своей обычной позе, наклонившись над столом, кий наготове, взгляд обращен на шар.

Его соперником был парень, которого мы видели раньше пару раз, но избегали общения с ним. Его звали Медведь, и вы сразу бы поняли, почему. Ростом он был под два метра, страшный, как чума, с рыжевато-коричневыми волосами и бородой, к счастью, закрывавшей большую часть лица. Отчетливо видно было лишь пару жутких голубых глаз и шнобель с торчащими из него волосищами, которые можно было использовать вместо рояльных струн. Такая же мерзкая шерсть покрывала его руки и торчала из-под ворота футболки, сливаясь с бородой. Его губы напоминали мне резиновых червей, которых используют рыболовы. И я не удивился бы, если б увидел торчащие из них блестящие серебристые крючки, или если б узнал, что все тело Медведя сделано из гниющего мяса, лески, рыболовных снастей и растительного жира «Криско».

Из музыкального автомата неслось что-то рок-н-рольное – что в заведении у Дэна было большой редкостью, поскольку тот тяготел в основном к кантри и вестерну. Рэнди подошел и прислонился к нему. Не потому, что ему нравилась музыка, просто так он находился ближе к выходу.

Будучи чернокожим, Рэнди чувствовал себя несколько неуютно, тусуясь в бильярдной в окружении реднеков. Даже если он был с Бобом, который носил украшенную зубочистками ковбойскую шляпу, сапоги из змеиной кожи и жевал табак. И со мной, мистером Середняком и Всеобщим Дружбаном.

Не то чтобы Рэнди был единственным чернокожим, посещавшим это заведение (хотя, по сути, почти так и было). Но он определенно был единственным тощим коротышкой в толстых, как автомобильные фары, очках и с комплексом неполноценности. И самое главное, в то утро, о котором я вам рассказываю, он был там единственным чернокожим.

Полагаю, если мы с Бобом действительно понимали, через что заставляем его пройти в качестве члена нашей «банды», то, наверное, вообще не пошли бы туда.

Это не значит, что мы с Бобом не нервничали. Нервничали, еще как. По сравнению с теми парнями мы чувствовали себя мальчиками-колокольчиками. Но все дело было в притяжении того места, о котором я вам уже говорил, а также в нашем непреодолимом стремлении повзрослеть.

Когда Уиллард после удара по шару выпрямился, он кивнул нам, а мы кивнули в ответ, нашли места, где можно прислониться и понаблюдать.

Медведь играл не очень хорошо. Он был слегка раздраженным, и это было видно, хотя он не произнес ни слова. Все читалось у него на лице.

Наклонившись над столом, Медведь ударил кием и промазал.

– Блин, – произнес он.

Уиллард подмигнул нам, снова произвел удар, одновременно что-то болтая. Он не был темпераментным игроком. Любил шутить, спрашивать нас про фильмы, которые мы смотрели, поскольку знал наше расписание.

Еще он интересовался спецэффектами – по крайней мере, он так утверждал – и любил болтать с Рэнди на эту тему. Рэнди был местным экспертом; хотел делать грим для кино и спецэффекты, когда закончит колледж. Между этими двумя с самого начала возникла какая-то связь. Думаю, Уиллард видел в Рэнди интеллектуала, которым хотел бы быть, а Рэнди видел в Уилларде уличную смекалку и силу. Когда они были вместе, мне казалось, они считали себя одним целым и жаждали еще больше узнать друг о друге.

Уиллард произвел серию ударов, после чего промахнулся.

Затем промахнулся Медведь.

– Блин.

Продолжая болтать с Рэнди, Уиллард ударил три раза, потом опять промазал, на этот раз совсем чуть-чуть. Он обошел вокруг стола, взял с края бутылку пива и сделал большой глоток.

– Валяй, Медведь, бей, – сказал он.

Медведь обнажил парочку уродливых зубов в уголке рта, ударил…

И промахнулся.

– Блин.

Уиллард поставил бутылку, обошел вокруг стола и произвел удар, все это время болтая с Рэнди про какой-то прием разбрызгивания крови, который он видел в одном малобюджетном фильме по телевизору, и Рэнди объяснял ему, как это делалось. И когда эти двое разговаривали, для них больше никого не существовало. Можно было бы подумать, что Инь и Ян нашли друг друга, или двое влюбленных наконец встретились и исполнили волю богов.

Уиллард забил один шар, затем промазал.

Медведь хмыкнул, произвел удар.

И промазал.

– Блин. – Он медленно повернул голову к Уилларду, одновременно выпрямляясь. – Эй, Уиллард. Убери куда-нибудь своего любимого ниггера. Я пытаюсь здесь играть, а он мешает мне своей болтовней.

Последовала длинная пауза, за время которой, казалось, сменились времена года. Уиллард стоял на месте с ничего не выражающим лицом и просто смотрел на Медведя.

Медведь же не смотрел на Уилларда. Он сердито таращился на Рэнди. Тот возил правой ногой туда-сюда, будто подумывал удрать, но был слишком напуган, чтобы сорваться с места. Он прирос к полу, тая под свирепым взглядом Медведя, словно мягкий шоколад.

– Может, мне потереть твою башку на удачу, – сказал Медведь. – Ну, типа, моими костяшками. Или этого будет недостаточно? Может, мне оторвать ее, продеть в нее цепочку и повесить на шею, как талисман? Как тебе такое, ниггер? Нравится идея?

Рэнди не проронил ни слова. Губы у него дрожали, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Его правая нога металась взад-вперед, не способная увлечь его за собой.

– Парень ничего не сделал, – сказал Уиллард.

– Он болтал, когда я бил.

– Я тоже болтал.

– Я помню. Если хочешь, чтобы я об этом забыл, лучше веди себя смирно.

Какое-то время они с Уиллардом смотрели друг на друга, затем Медведь снова повернулся к Рэнди.

– Больно будет совсем недолго, – сказал он и шагнул в сторону Рэнди.

– Оставь его, – произнес Уиллард, стараясь звучать вежливо.

– Предупреждаю тебя, Уиллард. Не встревай. Отойди в сторону.

Они уставились друг на друга, и времена года снова начали свой цикл. Настало самое время убегать, но мы не стали. Не могли. Мы замерли.

Я огляделся вокруг, ища помощи. Дэн находился в дальней части помещения. И хотя я сомневался, что он примет нашу сторону, я был уверен, что он будет защищать свою собственность, если решит, что ей угрожает разрушение. Я слышал, как однажды он сломал одному парню челюсть за то, что тот случайно разбил пепельницу.

Но Дэн не появлялся, а другие парни за барной стойкой и у бильярдных столов проявляли скорее любопытство, чем готовность помочь. Они надеялись увидеть небольшое кровопролитие, и не хотели, чтобы это как-то коснулось их самих. Некоторые достали сигареты и закурили, на тот случай, если то, что собирался сделать Медведь, затянется на какое-то время.

Медведь сжал кулак и зарычал на Уилларда.

– Ну, так как?

Мы затаили дыхание.

Уиллард улыбнулся.

– Ладно, Медведь. Он – твой.

2

Обнажив уродливые зубы, Медведь двинулся вперед и произнес:

– Посмотрим, как ты скачешь, мелкий ниггер.

Я был полон решимости вмешаться. Клянусь. И пусть передо мной был сам Медведь, я хотел что-то предпринять, даже если это стоило бы мне головы. То же самое с Бобом. Я чувствовал, как он напрягся рядом со мной, готовясь к прыжку. Это была бы атака камикадзе.

Но оказаться разорванными в клочья и вышвырнутыми за дверь нам было не суждено.

Кий Уилларда просвистел в воздухе, и его тонкий конец ударил Медведю по загривку. Раздался треск, похожий на ружейный выстрел, и кий разлетелся на куски.

Медведь повернул голову к Уилларду и улыбнулся. Причем улыбка вышла какой-то очень мягкой.

– О черт, – тихо произнес Уиллард, лицо у него погрустнело и побледнело.

– Значит, вляпался, да, братан? – сказал Медведь.

Но Уиллард замахнулся остатком кия и нанес Медведю крепкий удар по носу. Тот слегка пошатнулся. Не так, чтобы это могло быть поводом для гордости, но чуть-чуть.

Уиллард снова замахнулся, на этот раз вложив в удар достаточно силы. И когда кий соприкоснулся с головой Медведя, эффект был такой же, как если бы Регги Джексон отбивал сверхбыструю подачу. От удара Медведь встал на цыпочки и наклонился вправо.

Но упрямый ублюдок сумел устоять на ногах.

Уиллард выронил кусок кия и нанес удар левой по огромному шнобелю Медведя, а затем еще раз и еще.

Из ноздрей у здоровяка хлынула кровища, заливая тонкими ручейками усы и бороду. Медведь попытался ударить в ответ, но Уиллард отступил вправо и нанес ему хук левой, и тот отлетел на бильярдный стол. Огромная задница Медведя сработала как батут, отбросив его обратно, и Уиллард обрушил на него очередную комбинацию ударов.

Когда Медведь своим крошечным мозгом осознал, что его лицо дробится в красную крошку, то попытался нанести яростный удар правой, но промахнулся.

Уиллард присел, и волосы у него взметнулись от просвистевшего над ним кулака. Бросившись на Медведя, он нанес удар правой сверху вниз по уже пострадавшему носу и добавил хук левой по почкам, отчего на штанах монстра в районе паха расплылось мокрое пятно.

Затем Уиллард снова ударил правой – на этот раз апперкот, и он вложил в него максимум силы. Удар пришелся Медведю в подбородок, отбросив его на бильярдный стол.

Ноги Медведя взметнулись вверх и перелетели через край стола, будто штанины его брюк были набиты соломой. Эхо от удара разнеслось по всей бильярдной, а нижняя половина лица приняла цвет испорченного фрукта. Из носа через бороду и на зеленое сукно стола тек широкий ручей крови.

Уиллард прижал кулак себе ко рту и немного попрыгал.

– Блин, больно-то как.

Дэн появился из подсобки примерно в то же время, когда Уиллард нанес свой первый удар, но не предпринял никаких действий, чтобы остановить драку. Он просто стоял, нахмурившись и скрестив руки на груди. Но теперь, когда веселье закончилось, и стало можно пожаловаться на сломанный кий и забрызганный кровью стол, он решил выпустить свой гнев.

– Это же совершенно новый кий, – сказал он, приближаясь.

– Уже нет, – произнес Уиллард.

– А этот чертов здоровяк залил кровищей весь мой бильярдный стол.

– Это поправимо. – Уиллард схватил Медведя за ногу и рывком стянул на пол. Тот лишь хрюкнул, когда упал.

– С пола кровь легко оттирается, – сказал Уиллард. – А за кий я тебе заплачу.

– Конечно, заплатишь. Двадцать долларов.

Уиллард достал из бумажника двадцатку и отдал Дэну.

– Вот, держи.

– Убирайтесь, – сказал Дэн. – Не притащил бы сюда этих салабонов, ничего бы не случилось.

– Мы сами сюда пришли, – возразил Боб.

– Заткнись, сопляк, – сказал Дэн и бросил взгляд на Рэнди. – Здесь не притон для цветных. Приходить сюда было не очень хорошей идеей, слышишь меня, сынок?

– Да, сэр.

– Не называй «сэром» этот кусок дерьма, – сказал Уиллард. – Это свободная страна, не так ли?

Дэн изучающе посмотрел на Уилларда.

– Если ты достаточно взрослый, можешь делать почти все, что угодно. За кий ты заплатил, а что насчет стола?

– А что насчет него?

– От крови останутся пятна.

– Помой холодной водой.

– Слышь, ты, умник хренов. Вали отсюда и не возвращайся. И забирай с собой этих утырков, и чтоб больше никого из вас я здесь не видел.

– Без проблем, – сказал Уиллард. – Вряд ли буду скучать по этой забегаловке.

– И она по тебе не будет скучать, – произнес Дэн и пару раз пнул Медведя по ребрам. – По тебе тоже. Вставай и проваливай.

Медведь не двигался.

– Жалкий кусок дерьма.

Мы ушли, а Дэн все еще продолжал пинать неподвижное тело Медведя.

* * *

На улице Боб сказал:

– Извини, что тебя вышвырнули из-за нас, Уиллард.

– Забей. Я все равно устал от этого. От всего города, на самом деле. Он смердит. Вряд ли задержусь здесь надолго. Вчера меня уволили с фабрики, и думаю, сейчас самое время свалить из этого захудалого городишка. На самом деле, я даже рад, что потерял работу. Это было все равно что вкалывать в аду. Мне всегда казалось, что я делаю садовую мебель для Сатаны. Теперь я свободен и могу найти себе место получше, с какой-то перспективой. У меня такое чувство, что потеря работы была просто поворотным моментом, и с этой секунды дела пойдут в гору.

Мы просто стояли, не зная, что сказать. Глядя на проезжающие мимо машины, Уиллард вытащил сигарету и закурил. Сделал пару затяжек, после чего снова заговорил:

– Прежде чем я навсегда уеду отсюда, я хотел побывать в том автокинотеатре, в который вы ездите. Что скажете? Могу я поехать туда с вами в пятницу?

– Ну да, – сказал я. – Конечно. Почему нет? Мы уезжаем в пять. Откуда тебя забрать?

– Из гаража Ларри. Он разрешает мне держать там мой байк.

– Хорошо, – сказал Боб. – Мы заедем за тобой на моем грузовике.

Он показал на автомобиль, стоящий на парковке.

– Знаю, – произнес Уиллард. – Буду присматривать за вами, парни.

– Отлично, – согласился Боб.

– Уиллард? – сказал Рэнди.

– Да, чувак?

– Спасибо что не дал меня убить или зверским образом покалечить.

Уиллард едва не рассмеялся.

– Брось, чувак. Не за что. Я просто увидел, что твои дружки собираются вмешаться, и решил лишить их такого удовольствия.

– Очень благородно с твоей стороны, – произнес я, хотя понимал: наши удары для Медведя – что для слона дробина.

– Черт с ним, – сказал Уиллард. – Всегда гадал, смогу ли его одолеть. Теперь знаю.

Мы проводили Уилларда до его байка. Взобравшись на мотоцикл, он выбросил бычок в канаву. Рэнди протянул руку, и Уиллард еще долго жал ее. Затем кивнул нам, завел двигатель и укатил прочь.

Рэнди так и остался стоять с вытянутой рукой, будто продолжая жать ладонь Уилларду. Но тот чувак даже не оглянулся, чтобы встретиться с нами глазами. Черт, он был крут и знал это.

3

В пятницу утром я проснулся и был атакован яркими бликами, отсвечивающими от аляповатых обложек книг, стоящих на маленькой полочке у изголовья моей кровати. Из-за проникавших в окно солнечных лучей красные и желтые корешки книг по астрологии и нумерологии казались еще ярче. Это было не первое утро, когда я, проснувшись, видел их и начинал ненавидеть за то, что они меня подвели. Я пытался поверить в этих маленьких ублюдков, но жизнь и реальность продолжали с ними конфликтовать. И довольно скоро я был вынужден осознать, что планетам совершенно плевать на меня, что числа – это просто числа, причем, если разобраться, довольно скучные.

Казалось, будто я наказывал себя, позволяя им стоять там, на полке. Будто мое тело знало: нужно повернуться так, чтобы, проснувшись, я был обращен к ним лицом. Чтобы их яркие корешки светили на меня, напоминая мне, что я потратил на них деньги. И что какой-то дерьмовый писателишка транжирит полученные с них отчисления, часть которых оплатил я, на пиво и женщин, пока я читаю его книги, рисую диаграммы и пытаюсь выяснить, как с их помощью найти себе подходящую девчонку и раскрыть тайны вселенной.

Я решил, что пока наказываю себя, могу с таким же успехом сесть в кровати, чтобы мне было видно все корешки, и почувствовать себя по-настоящему хреново. Также там были книги по восточным религиям, в основном рассказывавшие о том, как держать свой большой палец рядом с указательным, обвивая ногой себе шею и напевая при этом какие-нибудь идиотские заклинания. Даже одна из тех модных современных книг, которые пытались внушить мне, что я просто считаю себя дураком, но на самом деле им не являюсь. Дураки – все остальные, а я – довольно смышленый парень. Эта книжка нравилась мне больше, пока я не осознал, что любой, кто купил эту книжонку, был довольно смышленым парнем. Тогда у меня будто земля ушла из-под ног.

На той полке разве что не было книги про то, как читать будущее по куриным потрохам, и я непременно заполучил бы ее, если б такая продавалась.

Я не мог понять, почему меня так прет от всей этой тематики. Я не был несчастным, но идея, что все вокруг носит случайный характер, меня не устраивала, казалась мне неправильной. И мне не нравилась теория Большого Взрыва. Она вызывала у меня некоторое разочарование, поскольку напоминала неудачный лабораторный эксперимент, в результате которого образовалось что-то непонятное. Я хотел, чтобы все делалось с определенной целью, чтобы была какая-то управляющая сила, обладающая чувством порядка. Кто-то или что-то, у кого хранятся все файлы и записи.

Я решил, что просто еще не нашел нужную книгу.

Встав с кровати, я достал из стенного шкафа мешок для мусора и смел в него со своей полки всех этих маленьких чувачков. Спустился в прачечную, бросил их в мусорку и пошел на кухню.

Мама была там и крутила в блендере ту хрень, которую называла завтраком. Запах напоминал мне мокрую собачью шерсть и заплесневелые газеты.

– Хочешь яичницу с беконом? – спросила она и улыбнулась.

На маме был теннисный костюм, длинные светлые волосы убраны назад и перехвачены резинкой. Уверен, какой-нибудь доморощенный психиатр скажет, что у меня Эдипов комплекс, но мне плевать. Моя мама чертовски хорошо выглядит.

Она принялась наливать вонючее месиво из блендера в стакан.

– Я это не буду, – сказал я. – И на твоем месте я проверил бы, не сдохла ли в этом блендере ночью крыса.

Она поморщилась.

– Пахнет не очень, да?

– Ага. А как на вкус?

– Как дерьмо.

Я достал из холодильника несколько коричных булочек.

– Давай перекусим ими.

Она похлопала себя по плоскому животу.

– Не. Мне нужно следить за фигурой. Иначе я умру, когда буду играть в теннис. А умирать на корте неприлично.

– Ты не прибавишь ни грамма, даже если наденешь галоши.

– За это ты можешь съесть две костеукрепляющие, питательные коричные булочки. И хотя обычно я не стала бы есть эту дрянь, загрязнять свой организм этими вредными химикатами и сахаром, в данном случае, зная, как ты не любишь есть в одиночестве, я сделаю исключение.

– При условии, если ты когда-нибудь закончишь свою речь.

– Именно.

Она села и съела четыре булочки и выпила три чашки кофе. Закончив, чмокнула губами.

– Боже, я ненавидела каждую ужасную минуту. Каждый кусочек был агонией, кислотой на моих губах. На какие жертвы идут матери ради своих детей.

Спустился папа. На нем был старый коричневый халат, который мама терпеть не могла. Однажды она попыталась его выбросить, но папа нашел его в мусорке, сунул под мышку и, крадучись, утащил к себе наверх. Мама смеялась над ним, а он обиженно смотрел на нее.

А еще она отдавала халат в комиссионку, думая, что те пустят его на тряпки, но они постирали его и повесили продавать. А папа, разглядывая подержанные книги, увидел его, купил и пришел домой разъяренный. Сказал маме, чтобы она больше никогда не говорила, что его халат развалился при стирке.

Халат действительно имел ужасный вид, был рваным и изношенным. У папы в комоде было как минимум три нормальных халата, но, насколько я знаю, он даже никогда не примерял их. В этом старом коричневом халате, домашних сандалиях и с лысеющей макушкой он всегда напоминал мне Брата Тука.

Сонно пошатываясь, он подошел к кухонной стойке и резко проснулся, когда до него донесся запах содержимого блендера.

– Черт возьми, женщина, – сказал он. – В этом блендере что-то сдохло.

– Именно это я и сказал, папа.

– Очень смешно, – отозвалась мама. – Просто вы, ребята, унюхали этот старый халат.

– Ах, этот мелодичный голос прекрасной служанки, – сказал папа. – Приготовь-ка мне ветчину с яйцами.

– Вуаля, – произнесла мама. – Сам ты ветчина с яйцами. Больше ничего не хочешь?

– Ничего не приходит в голову, – ответил папа.

Он взял миску, ложку, молоко и кукурузные хлопья, разложил все это на столе и пододвинул стул.

– А что случилось с ветчиной и яйцами, ваше величество? – спросила мама.

– Лень готовить самому.

– Не жди от меня сочувствия, лапуля.

– Как скажешь, – произнес папа и, ухмыляясь, посмотрел на меня. – А ты не рановато встал?

– Пятница же, – сказал я.

– Ах да. В школу не надо, и вечером большое событие. Поездка с ребятами в «Орбиту». Вам нужно уже с девочками ездить, сынок. С ними гораздо веселее.

– Я буду ездить с девочками, – сказал я. – Просто «Орбита» – это нечто особенное… туда лучше ездить с парнями.

– Мне всегда нравились автокинотеатры с девочками. – Он посмотрел на маму. – Чисто пуританское приключение.

– Я тебя не таким помню, – сказала мама. – А ты не опоздаешь сегодня, мистер Большая Шишка?

– Компания принадлежит мне, дорогуша. Так что могу делать, что хочу. По крайней мере, за пределами этого дома.

– Ха, – произнесла мама. Она встала и направилась к шкафу. Папа шлепнул ее по заднице. Мама резко развернулась.

– Гарольд… ты не мог бы сделать это снова?

Я рассмеялся. Папа встал, схватил ее, наклонил назад, как делают в тех старых фильмах.

– Женщина, голубка моя. Ты – любовь всей моей жизни. Шлепать тебя по заднице – это удовольствие, которое не сравнится ни с золотом, ни с видео. И помни, прекрасная служанка, сегодня никаких размороженных ужинов, иначе я продам тебя арабским торговцам.

Он поцеловал ее.

– Спасибо, Гарольд. А теперь поставь меня прямо. Спина болит.

– Если дела пойдут плохо, если покажется, что мы не справимся, я оставлю для нас две последние пули.

– Гарольд, ты спятил. Подними меня. Спина болит.

Он поднял ее.

– Вот что бывает, когда стареешь. Проблемы со спиной. И нет уже былого романтического чувства.

– Сходи в душ и побрейся… и ради всего святого, причеши зубищи, – сказала мама.

– Мое дыхание – чистый сахар. Ложусь в кровать я с легкой сладостью во рту, встаю с дыханьем, сродни меду. Я…

– Иди!

– Слушаюсь, госпожа, – сказал он и, шаркая, удалился.

Когда он ушел, мама раздраженно посмотрела на меня.

– Он сумасшедший, знаешь?

– Знаю, – ответил я.

Чуть позднее мама ушла играть в теннис, а папа уехал на работу, и больше я никогда их не видел.

4

До того, как мы начали ездить в автокинотеатр, летним утром меня даже пушкой было не разбудить. Но теперь пятница означала «Орбиту», и обычно я вставал очень рано. А тут еще я пристрастился к «Утреннему Шоу Монстров». Его показывали по Шестому каналу в восемь, и Рэнди приходил ко мне каждую пятницу его смотреть. Боб тоже приходил бы, но он полдня работал в отцовском магазине по продаже кормов для домашней живности. Как я уже говорил, никто из нас не должен был работать, но Бобу так хотелось, и ему нравилось иметь в кармане много мелочи.

Так что Рэнди пришел, и мы стали смотреть фильм «Ползучий глаз»[2]. И все было ничего, пока не появились монстры. После этого паруса картины несколько сдулись. Сложно бояться существ, похожих на большие резиновые швабры. Тем не менее мне фильм понравился, а Рэнди получил возможность посмеяться над спецэффектами.

Думаю, это доставляло ему какое-то странное, почти извращенное удовольствие, учитывая, что большинство тех лент имело ограниченный бюджет. Как по мне, ему было важно иметь возможность смотреть на что-то свысока, учитывая что он ощущал себя нижним звеном социальной иерархии. Рэнди был смышленым, хорошим парнем, но в нем было что-то, что заставляло других вымещать на нем свою ненависть. Инцидент с Медведем являлся наглядным тому примером. На самом деле, у меня иногда складывалось впечатление, что за внешностью тихони и серой мышки скрывается лишенный смелости тиран, ждущий реванша против человечества.

Рэнди хорошо учился в школе, но не особо гордился этим, поскольку всем было плевать. Он был большим знатоком кино, грима и спецэффектов, но опять же, при отсутствии конкуренции. Нам с Бобом тоже нравилась вся эта бодяга, но мы не заморачивались на ней так сильно, как Рэнди. Поэтому малобюджетные картины были единственной вещью, с которой он мог меряться своими знаниями и навыками, мысленно представляя, что мог бы улучшить, будь у него шанс.

Но что я запомнил лучше всего, так это то, что, когда в фильме весь ад вырвался на свободу (следует признать, что ад там был какой-то жидковатый), Рэнди повернулся ко мне и спросил: «Как думаешь, у Уилларда есть постоянная девушка?»

– Блин, Рэнди, я не знаю. Уверен, девушки у него есть, но не думаю, что он из тех, кто сорит обручальными кольцами. По-моему, татуха у него на руке, «ПОЛИЖУ КИСКУ», – это своего рода романтическое заявление, не так ли?

– Ну да, – согласился Рэнди. – Думаю, так и есть.

После этого он снова стал смотреть фильм, но, кажется, мысли у него были заняты чем-то другим. Лицо у него обрело какое-то мечтательное выражение, будто он думал о чем-то сокровенном.

Около полудня мы перекусили бутербродами с ветчиной и съездили в супермаркет купить кое-чего на вечер: попкорн в карамели, миндаль в шоколаде, картофельных чипсов, колу и пару упаковок печенья. Боб должен был взять ящик пива; у него были связи. Связи, которые покупали дешево, а продавали дорого, и которым плевать, малолетка ты или кабан-бородавочник. Несмотря на это, вести дела с ними у Боба получалось лучше, чем у нас. Он одевался, как они, говорил, как они, и главное, всегда был такой напряженный, что, когда моргал, крайняя плоть у него на члене оттягивалась назад. Идеальный кандидат для денежных сделок.

Также он пообещал нам с Рэнди, что принесет немного вяленого мяса, которое его отец сделал из оленя, подстреленного в прошлый охотничий сезон. Раньше он уже нас угощал, и было вкусно. На самом деле, в прошлый раз он принес нам столько, что можно было накормить целую армию. Мою долю в основном съел папа, пусть даже его зубам пришлось пройти серьезное испытание. Ему понравилось лакомство, и он пытался угостить им всех приходящих к нам домой. Моему папе и папе Боба нужно было замутить общий бизнес. Папа Боба мог бы готовить, а мой – торговать вразнос.

Помню, как проходил однажды через кухню, и папа сидел за столом с одним из своих деловых партнеров. Он подтолкнул к нему полоску мяса, и я услышал, как тот парень сказал: «Меня не очень возбуждает эта шняга, Гарольд. Похоже, будто жуешь сиську мертвой бабы».

С тех пор, когда я ел это мясо, мне приходилось отключать голову, чтобы просто наслаждаться им, а не задумываться о его фактуре.

Притащив продукты домой, мы почитали журналы «Фангория», которые принес с собой Рэнди. Боб же появился на час позже, чем обычно.

Мы сразу обратили внимание на две вещи. Одна из них заключалась в том, что этот балбес только что принял душ и даже не удосужился обсохнуть; рубашка прилипла к спине, а волосы свисали из-под шляпы мокрыми сосульками. Вторая – в том, что он побывал в драке; под левым глазом у него красовался черный фингал.

– Знаете мою бывшую подружку? – произнес он.

– Бывшую? – спросил Рэнди.

– Ага, бывшую. Застукал ее с Уэндлом Бенбейкером.

Уэндл был размером с небольшой туристский трейлер. Во время учебы он был защитником в мад-крикской школьной команде, а его хобби, когда он не пил пиво и не разговаривал о девчонках, были разговоры о девчонках и питье пива. Он был единственным известным мне парнем, у которого шевелились губы не только над текстом, но и над самим разворотом с моделью в «Плейбое». Думаю, его сбивали с толку скрепки.

И, честно говоря, подружка Боба, Леона Большие Сиськи, не казалась мне большой потерей. Этим прозвищем ее называли даже самые убежденные мужененавистники-шовинисты, как мужского пола, так и женского. Она сама провоцировала на то, чтобы ее так называли. Ей даже нравилось это прозвище, считала его за честь. Носила эти монструозные арбузы, как гордый генерал боевые медали.

– Полагаю, это открытие вызвало драку между Уэндлом и тобой, – сказал я.

Боб потер пострадавший глаз.

– Отлично, Шерлок. Ты прав. Джейк должен был встретить меня с пивом за закусочной «Дэйри Квин», что он и сделал. Но после того, как я загрузился, я увидел Леону и Уэндла, сидящих у него в машине перед входом в магазин. Причем они сидели так близко друг к другу, что их можно было принять за сиамских близнецов. У меня реально бомбануло. Она говорила мне, что по пятницам ничего не делает, только смотрит телек. Говорила, что я могу гулять с парнями, что она не против. Теперь знаю, почему. Она позволяла Уэндлу проверять ее уровень масла.

– И что ты сделал? – спросил Рэнди.

– Подошел, открыл дверь и назвал его сукиным сыном, кажется. В тот момент я был немного не в себе и плохо помню.

Я кивнул на его фингал.

– Я так понимаю, он не очень-то испугался?

– Я не заметил. И он довольно проворный для своей комплекции. Ушлепок выскочил из своего «Доджа», как созревший прыщик, и врезал мне в глаз, прежде чем я успел слинять.

– Выглядит неважно, – сказал я.

– Ты его бы видел.

– Ты врезал ему? – изумленно спросил Рэнди. – Врезал этому танку Уэндлу?

– Нет, но я чертовски уверен, что заляпал маслом его штаны. В смысле, испортил их в хлам.

Мы с Рэнди молчали, пытаясь переварить услышанное.

– Заляпал маслом? – наконец спросил я, словно произнося таинственную фразу «бутон розы» в «Гражданине Кейне».

– Когда он сбил меня с ног, я заполз под его машину, а он пополз за мной. Там с какой-то машины натекло масло – надеюсь с тачки Уэндла – и он обгадил себе все свои белые штанишки. Оба колена у него были в масле. Хрен отстираешь. Можно выкидывать.

– Ну ты ему показал, где раки зимуют, – сказал я.

– Он такой здоровый, что, когда я заполз под глушитель, он не смог добраться до меня… помните это, если он когда-нибудь погонится за вами. Забирайтесь под его машину, за глушитель, и будете в безопасности. Он не доберется до вас.

– Хороший совет, – сказал я. – Забираться за глушитель.

– Хотя он попинал меня. Он может достать вас ногами, так что там не совсем безопасно. Слегка придавил мне мизинец, но наконец сдался, сел обратно в машину и попытался меня переехать.

– Похоже, ты сумел сбежать, – сказал я.

– Выкатился из-под машины, как навозный жук. Помните, как быстро я катался в спортзале, когда мы выполняли то задание на кувырки?

– Насколько я помню, ты был ас по кувырканию.

– Именно.

– А что делала Леона? – спросил Рэнди.

– Она вышла из машины, начала орать и ругаться, что меня очень обидело. Она говорила мне пару раз, что она – леди, и не выражается такими словами. Клялась, что не произнесет слово «дерьмо», даже если ее никто не будет слышать. Но она стояла там и орала Уэндлу, чтобы он оторвал мне башку и затолкал ногой мне в горло дерьмо. Когда я выкатился из-под машины и побежал, она и Уэндл орали мне в след. И в тот момент я понял, что между нами все кончено.

– Действительно звучит, как ситуация, которую уже не исправишь, – сказал я.

– Ну… я испортил тому ушлепку штаны.

* * *

Мы погрузили продукты в грузовик Боба, заехали на заправку Бадди, чтобы залить в бак бензина и раздобыть льда для нашего ящика пива.

Пока мы там были, я пошел в туалет отлить, и Боб присоединился ко мне возле писсуара. Мы походили на двух кабальеро.

Туалет был реально мерзким, и пахло там ужасно. Писсуар был засорен конфетными фантиками и чем-то, что я не хотел особенно пристально разглядывать, чтобы, чего доброго, не идентифицировать. В одном углу было что-то размазано. Я надеялся, что это – шоколадный батончик «Бэби Рут».

Большинство граффити изобиловало орфографическими ошибками, а художник, нарисовавший на стенах голых женщин, похоже, не был знаком с человеческой анатомией. Мой папа говорил мне, что его поколение много чего узнало про секс из надписей и рисунков на стенах уборных. Я искренне надеялся, что наше поколение будет получать информацию из более авторитетных источников.

– Милое местечко, не так ли? – спросил Боб.

– Может, нам устроить здесь парочку свиданий?

– Мы могли бы сидеть на унитазах и болтать.

– Принесли бы сюда жевательный табак и все такое.

– А еще те маленькие сосиски, завернутые в хлеб и проколотые зубочистками.

– Серьезно, – произнес я. – Как ты справляешься?

– Нормально. Немного ботинки себе забрызгал и все. Но я не хочу здесь долго торчать. Тут воняет. А ты как? Какие у тебя планы?

– Очень смешно, Боб.

– Ладно, нормально справляюсь. Сейчас это просто моя бывшая девка. Ты слишком переживаешь за других. И за меня в том числе.

– Да, я сама чуткость.

– Ты… хотя да, я в порядке. Буду по ней немного скучать.

– Там не по чему скучать, Боб.

– Не знаю. Сиськи у нее были красивые и теплые.

* * *

Когда мы вышли, Рэнди стоял, прислонившись к грузовику.

– Я собирался уже организовать поисковую экспедицию, – проворчал он.

– Ну, – произнес Боб, – знаешь, мы немного поговорили, и, черт возьми, у нас действительно много общего.

– Ну да, – сказал я. – Ты не поверишь.

Рэнди закатил глаза.

– Как насчет того, чтобы уже сесть в грузовик?

Мы поехали в гараж Ларри, прибыли туда на пятнадцать минут раньше, но Уиллард уже стоял у входа и курил. Сигарета свисала с его губы, как присосавшаяся пиявка. Длинные чистые волосы зачесаны назад, из-под рукава черной футболки торчала сигаретная пачка, на плечо накинута выцветшая джинсовая куртка. Уиллард выглядел так, будто ждал, кого бы ему ограбить.

Он неспешно подошел к грузовику.

– Готовы?

– Мы всегда готовы, – отозвался Боб.

– По тебе видно, – сказал Уиллард. – Что с глазом?

– Есть один кабан, по имени Уэндл Бенбейкер.

– Садись, – сказал я, – и он расскажет тебе, как испортил Уэндлу штаны и как спрятался от него под глушителем.

Рэнди вышел из грузовика, уступив Уилларду место рядом с водительским, а сам сел сзади, захватив почитать номер «Фангории».

– Хороший мальчик, – похвалил его Уиллард, располагаясь на сиденье и свешивая руку из окна.

– Это верно, – сказал Боб, завел грузовик и направился в сторону выезда из города. Пока мы ехали, я смотрел по сторонам. И впервые обратил внимание на некоторые дома и лавки, мимо которых раньше уже ездил, но словно их не замечал. Мы двигались по главной улице, мимо университета, в который я собирался поступать. Мимо высоких сосен, которые постепенно вырубали какие-то идиоты, которые понятия не имели о городском планировании, зато прекрасно знали, как извлекать из чего-то прибыль. Ехали мимо вонючей птицефермы, фанерного завода и фабрики по производству алюминиевых стульев, которую Уиллард поприветствовал поднятым вверх средним пальцем. Ехали, а я тем временем мысленно фотографировал все это, возможно каким-то образом чувствуя, что вижу это в последний раз.

5

Эта ночь ничем не намекала на ужасы. По крайней мере настоящие ужасы.

В воздухе стояла приятная прохлада. Из-за пробок мы приехали чуть позже обычного. И уже образовалась небольшая очередь. На фоне ночного неба было видно вращающуюся голубовато-серебристую эмблему «Орбиты».

– Черт побери, – произнес Уиллард.

– Всех нас поберет, если не отречемся от греха, – сказал Боб.

– Погоди, ты еще внутри не был, – сказал я.

Продвинувшись в очереди, мы наконец миновали входной навес. На козырьке был перечислен репертуар: «Я расчленил маму», «Зловещие мертвецы», «Ночь живых мертвецов», «Кошмар дома на холмах» и «Техасская резня бензопилой».

Внутри уже началось веселье. В кузовах пикапов стояли садовые стулья, на которых расположились люди. Народ сидел на капотах и крышах машин. Панки. Стареющие хиппи. Консервативные типы. Ребята из студенческих объединений. Семьи. Ковбои и ковбойши с пивными банками в руках. Барбекю-грили с шипением выпускали сладковатый дым в красивое техасское небо. Кассетники завывали, пытаясь заглушить друг друга. Несколько парочек на одеялах настолько увлеклись, что Уиллард предложил им брать плату за просмотр. Машины раскачивались в судорожном ритме безудержного молодежного секса. Кто-то где-то назвал кого-то сукиным сыном. Отовсюду неслись неразборчивые крики. Мимо прошли женщины в бикини, затем молодые люди в костюмах монстров. Иногда вторые гонялись за первыми. Собаки, выпущенные владельцами из машин сделать свои дела, мочились на покрышки, либо оставляли поблизости отложения другого рода.

Но самым важным, конечно же, был экран.

Один из шести, ярко-белый, он выделялся на фоне черного как смоль неба, шестиэтажный портал в другое измерение.

Мы попытались подобраться как можно ближе, но почти все места впереди были заняты. Наконец мы припарковались в середине заднего ряда.

Вытащили из машины садовые стулья и продукты. Мы с Бобом сходили до торговой палатки и купили на всех немного «кровавой кукурузы», и когда вернулись, классический трэш «Я расчленил маму» уже начался.

Мы развлекались вовсю – пили, ели, смеялись, орали в кровавых местах. Потом начался «Кошмар дома на холмах», и примерно где-то на середине это и случилось.

Не помню, чтобы атмосфера сильно изменилась, ничего такого. Все было вполне естественно для «Орбиты». Образы, звуки и запахи такие, какими и должны быть. «Кровавая кукуруза» закончилась, как и кола, и Боб с Уиллардом вовсю налегали на пиво. Мы оприходовали уже треть пакета шоколадного печенья. Кэмерон Митчелл только открыл свой зловещий ящик с инструментами, чтобы достать строительный пистолет, поскольку собирался опробовать сей мерзкий инструмент на молодой даме, за которой подглядывал в душе. И мы уже приготовились как к вульгарной наготе, так и к бутафорской кровище, когда вспыхнул багряный свет.

Свет был таким ярким, что образы на экране побледнели и исчезли.

Мы посмотрели вверх.

Источником света была огромная красная комета, или метеор, летящий прямо на нас. Ночное небо и окружающие звезды утонули в ее свете, эта штуковина буквально заполнила собой все вокруг. Исходящие от нее лучи казались мягкими и жидкими, будто она купалась в теплом молоке с медом.

Столкновение с автокинотеатром казалось неминуемым. Моя жизнь не пролетела у меня перед глазами, но я внезапно подумал о том, чего не сделал, подумал о маме и папе, а затем комета вдруг улыбнулась.

Раскололась посередине, явив нам пасть, полную острых, как полотно пилы, зубов. Похоже, вместо взрыва нам перед смертью было суждено услышать хруст.

Пасть раскрылась еще шире, и я уже отворачивал голову от неизбежного, думая, что через секунду буду проглочен ею, как Пиноккио китом, когда… комета взмыла вверх и унеслась прочь, волоча за собой свой огненный хвост, осыпая нас мерцающими красными искрами и усиливая в нас ощущение погружения в теплую жидкость.

Когда красная пелена спала у меня с глаз, и я снова смог видеть, небо из кроваво-красного стало розовым, а затем медленно начало принимать свой естественный цвет. Комета ускорялась все быстрее, уносясь ввысь, словно увлекая за собой луну и звезды – они исчезали, будто блестки, смываемые в канализационную трубу. Наконец, комета превратилась в ярко-розовую точку, окруженную черным вихрем, искрящимся синими молниями. Затем темное небо погрузилось в тишину, молнии погасли, и от кометы осталось лишь воспоминание.

* * *

Сперва казалось, будто ничего не изменилось, кроме исчезновения луны и звезд. Но обстановка вокруг автокинотеатра стала другой. За семифутовым жестяным забором, окружавшим его… ничего не было. Ну, точнее, ничего, кроме черноты. Это было полная чернота, абсолютный шоколадный пудинг. Крыши домов, верхушки деревьев и здания, которые были видны за забором еще секунду назад, исчезли. Не было даже пятнышка света.

Единственное освещение исходило от самого кинотеатра: из открытых дверей машин, от светильников торговой палатки, от красных неоновых вывесок «ВХОД» и «ВЫХОД», от лучей прожекторов, и от самых ярких источников – входного козырька и высокой эмблемы «Орбиты». Последняя возвышалась на бетонной шпоре, пронзающей черноту, словно маяк над ночным океаном. Я почувствовал странную тягу к этому великому символу, его чередующиеся синие и белые огоньки отбрасывали на торговую палатку отблески, отчего хеллоуиновские декорации в ее витрине казались какими-то живыми и гораздо более уместными.

Затем я бросил взгляд на экран. На нем снова проявился «Кошмар дома на холмах», но былого веселья он уже не вызывал. Он казался ужасно глупым и неуместным, словно пляски на похоронах.

По парковке прокатился ропот, в голосах звучало удивление и смущение. Я увидел, как парень в костюме монстра снял с себя резиновую голову, сунул под мышку и огляделся вокруг в надежде, что все это ему померещилось, что этот эффект случился из-за недостаточного освещения, проникавшего в прорези для глаз. Девушка в бикини расслабила живот, потеряв желание его втягивать.

Я внезапно осознал, что иду к выходу вместе с нашей бандой, и Боб, как идиот, несет какую-то околесицу. Гул голосов по всей парковке нарастал, люди выходили из машин и шли в том же направлении, что и мы, как лемминги на зов моря.

Один тип завел машину. Новенький универсал «Форд», и он был под завязку набит жиром. Жирный водитель в гавайской рубашке, рядом – жирная жена, два жирных ребенка на заднем сиденье. Автомобиль на удивление ловко обогнул стойку с колонкой, вспыхнул фарами и рванул к выходу.

Люди бросились перед «универсалом» врассыпную, и я мельком увидел лицо водителя, когда тот промчался мимо. Оно походило на маску, сделанную из мастики, с нарисованными глазами, размером с мячи для гольфа.

Фары светили в темноту, но не проникали в нее. Машина, звякнув, вдавила в пазы парковочные шипы и исчезла в «шоколадном пудинге». Будто испарилась. Не было слышно даже удаляющегося звука двигателя.

Высокий ковбой в стетсоне, утыканном зубочистками и перьями, неспешно подошел к проему, пожал плечами и произнес:

– Давайте выясним, что за хрень здесь происходит.

Придавив ногой парковочные шипы, он сунул руку по локоть в «пудинг».

И вдруг закричал. Ни в реальной жизни, ни в кино я никогда не слышал такого звука. Будто у меня внутри сдетонировала глубинная бомба, и взрыв разрушил позвоночник и сотряс череп.

Ковбой отшатнулся назад, шлепнулся на землю и стал кружиться, словно пес с выпущенными кишками. Рука от кисти до локтя у него отсутствовала.

Мы бросились ему на помощь, но не успели коснуться его, как он заорал:

– Назад, черт возьми. Не трогайте меня! Оно течет!

Он снова закричал, но было похоже, будто его голосовые связки залепило грязью. И тогда я увидел, что он имел в виду, когда сказал «оно течет». Рука медленно растворялась, сперва повис рукав, потом сложилось плечо, и ковбой снова попытался закричать. Но что бы ни пожирало его снаружи, изнутри оно обрабатывало его еще быстрее.

Кости и плоть у него превратились в желе, лоб вывалился вперед и стек на разрушающееся лицо. Ковбойская шляпа накрыла собой жидкое месиво. Все его тело превращалось в жидкость и вытекало из одежды отвратительными ручьями. Вонь была ужасная.

Задержав дыхание, я осторожно протянул руку, взял один из его сапог и перевернул. Из него вылилась мерзкая, похожая на рвоту жижа.

Стоящий рядом Боб выругался, а Уиллард произнес что-то неразборчивое. Выронив сапог, я посмотрел на тьму за жестяным забором, и до меня дошла страшная истина.

Этот автокинотеатр стал для нас ловушкой.

6

Тот факт, что автокинотеатр превратился в западню, стал сразу же понятен большинству, но постепенно его приняли и остальные. Хотя были и такие, которые сначала ничего не поняли, как та парочка в «Бьюике», припаркованном неподалеку от нашей компании, которая разглядывала шляпу, сапоги и пустую одежду растворившегося ковбоя. И комета, и вопли остались без их внимания. Они были слишком увлечены своими любовными утехами. Парочка расположилась на заднем сиденье, одну ногу девушка закинула на кресло, а другую – на полку для мелочей. Мы все наблюдали за раскачивающейся машиной, и видели, какому испытанию подвергаются амортизаторы и четырехслойные шины. И когда машина наклонялась в нашу сторону, было видно скачущий вверх-вниз бледный зад, словно человек-невидимка подбрасывал баскетбольный мяч. Мы не спускали с него глаз, поскольку он был тем, что связывало нас с нашей прежней реальностью. И я очень расстроился, когда все кончилось, девушка опустила ноги, а чуть позднее они с парнем выбрались из машины, помятые, сперва сердитые, а затем смущенные. Причиной этому послужили наши лица, образованная нами толпа, гул наших голосов, тот факт, что еще больше людей шло в нашу сторону и, конечно же, абсолютная чернота вокруг.

Кто-то попытался рассказывать парочке про комету, про толстяков в «Форде» и храброго (или глупого) ковбоя, который растворился, но те лишь ухмылялись.

– Да ладно, – произнес парень.

– Что ж, – сказал Боб, и показал рукой на «пудинг», окружающий автокинотеатр, – наверное, нам просто приснилась вся эта хрень. Если считаете, что мы вас дезинформируем, почему бы вам не прогуляться в то дерьмо – только не думайте, что вернетесь.

Парень посмотрел на девушку, та – на него. Затем он снова посмотрел на нас и покачал головой.

Люди пытались настроить радиоприемники и гражданские рации, некоторые собрались у торговой палатки, чтобы попробовать воспользоваться телефонами. Но ничего не работало. Из радио доносились лишь легкие помехи.

Толпа росла. Нас было уже больше сотни, и люди продолжали присоединяться. На Парковке Б то тут, то там, тоже начали образовываться кучки. Некоторые водители ездили на своих машинах кругами и сигналили, может, еще не напуганные, но определенно сбитые с толку. Но это продолжалось недолго. Довольно скоро машины перестали разъезжать, остались лишь группы людей, разговаривающих или выглядящих потерянными.

С Парковки Б до нас дошел слух про мотобанду. Про то, как один из ее членов запаниковал и направил свой байк в тот «пудинг». Результат был такой же, как с нашим толстяком и его нагруженной калориями семейкой в универсале «Форд».

Потом начали рождаться теории. Те, которые были озвучены самыми громкими и настойчивыми из нас, были услышаны. Например, мужчиной с пивным пузом в облегающей футболке с горчичным пятном на груди.

– Я думаю, это человечки из космоса, зеленые или типа того. Это их рук дело. Мы постоянно пуляем туда свои ракеты, и было ясно, что рано или поздно они выйдут из себя. Поэтому они прилетели к нам со своим мудреным оружием и сделали это. Другого объяснения не вижу.

– Я так не думаю, – сказал парень в спортивной куртке, с аккуратной и неподвижной, как у манекена, прической. – Подозреваю, что это коммунисты. В этой стране они намного сильнее, чем думает большинство людей. И я не хочу бередить здесь старые раны, но, возможно, Маккарти не так уж и сильно заблуждался, как думают некоторые. Эти коммунисты повсюду, и они никогда не скрывали, что хотят нас захватить.

– На хрена им потребовался какой-то техасский автокинотеатр? – спросил Боб. – Они что, любят ужастики? Чепуха. Мне больше нравится версия про чуваков из космоса, зеленых или типа того, а ваша – тупая какая-то.

– Ага, – согласился мужчина в футболке с горчичным пятном.

– Говорю, как есть, – сказал Боб.

– Это воля Божья, – произнесла девушка в длинном голубом платье. – Здесь творится столько греха, что Господь наслал кару.

Парочка, которая практиковала обряды трехпалой саламандры на заднем сиденье «бьюика», начала переминаться с ноги на ногу и тянуть шеи, будто высматривая кого-то.

– Это не бог, – возразил кто-то из толпы, – это все Сатана. – Бог не наказывает. Наказывают Человек и Сатана.

– Зря мы нервничаем, – произнес другой голос. – Завтра встанет солнце и своими лучами разгонит эту гадость. Это просто природная аномалия, только и всего.

– Нет, – возразила девушка-панк с шипастыми оранжевыми волосами. – Это захватчики из другого измерения.

На ее версию никто не купился.

– А может, мы все умерли и зависли в лимбе, или типа того? – предположила симпатичная девушка в розовом купальнике.

Некоторые задумались. Из толпы донеслось несколько «может быть». По-моему, эта версия немного обошла по популярности ту, что про «коммунистическую угрозу».

– Это ни то и ни другое, – сказала тучная дама с носом, похожим на красный маринованный огурец. На ней был розово-зеленый халат, который можно было использовать вместо визуального рвотного средства и желтые тапочки в виде кроличьих мордашек. Она обнимала рукой тощего муженька, а у ее ног терлись два маленьких спиногрыза (девочка и мальчик). – Это призрак Элвиса Пресли. Я читала про нечто подобное в «Уикли Уорлд Ньюз», и в этом был замешан Элвис. Его дух спускался с небес и проделывал всякое с грешниками. Говорил им, что он не рад тому, как люди живут на Земле.

– Черт, – произнес Боб. – Теперь, когда этот сукин сын помер, он стал сама праведность. А раньше был просто жирным торчком.

– Он был Королем, – сказала женщина, таким тоном, будто говорила об Иисусе.

– Королем чего? – спросил Боб. – Запора? Я слышал, он склеил ласты на полу туалета с торчащей из задницы какашкой. В репортаже было написано, что он умер от перенапряжения во время дефекации. Он был ничем не лучше нас, разве что умел петь. И даже при этом ему было далеко до Хэнка Уильямса.

– Хэнк Уильямс, – сказала тучная дама, выпуская из объятий своего муженька и будто собираясь броситься в атаку. – Это алкаш и торчок. Да и внешне он до красавчика Элвиса не дотягивал.

– Возможно, – сказал Боб, – вот только вы не услышите, что его дух спускается с небес и кого-то беспокоит. Он знал, что не нужно лезть в чужие дела.

Спор продолжался какое-то время, он ничего не решал, но слушать было интересно. Я задался вопросом, сколько уже прошло времени, и посмотрел на часы. Они остановились.

Боб и дама с носом, похожим на красный огурец, наконец замолчали, и потом заговорил чернокожий парень в соломенной шляпе и поношенной серой толстовке с логотипом «Далласких Ковбоев».

– Возможно, мы пробудем здесь какое-то время. Что насчет еды? Она нам потребуется.

Я подумал о лежащем в грузовике печенье и фастфуде и пожалел, что мы не купили чего-то более существенного. Но может, это было лишнее беспокойство, как будто странная ситуация могла затянуться слишком надолго.

Затем к нам присоединился менеджер главной торговой палатки.

– Послушайте, не стоит волноваться насчет еды. Это пройдет. Что бы это ни было, долго это не продлится. Но хочу вас успокоить, если мы пробудем здесь какое-то время, и возникнет проблема с едой, у нас в палатке, а также на Парковке Б, ее столько, что хватит надолго.

– Как надолго? – спросил Уиллард.

– Очень и очень надолго, – ответил менеджер. – Только давайте не будем забегать вперед. Это пройдет. Возможно, это вызвано какой-то промышленной аварией.

– А комета? – спросил Рэнди.

– Не знаю, но уверен, что всему этому есть логическое объяснение. И не вижу необходимости переживать из-за голодной смерти. Мы в этой ситуации всего несколько минут, и я могу заверить вас, что надолго она не затянется.

– Молвил Господь, – сказал Боб, и менеджер сердито зыркнул на него.

– Думаю, нам нужно взять себя в руки, – произнес менеджер. – Вернитесь к машинам, постарайтесь обо всем этом забыть, сосредоточьтесь на фильмах. Скоро кто-нибудь появится и вытащит нас отсюда. Если рядом произошла какая-то катастрофа, кто-то обязательно знает об этом. Черт, скоро здесь будет Национальная гвардия.

– Это меня утешает, – сказал Боб. – У меня дядя служит в Национальной гвардии, он ни хрена ничего не знает, и у него пузо висит до колен. Отлично, Национальная гвардия.

– Мальчики, думайте, что хотите, – сказал менеджер. – Ну а я вернусь в палатку, проверю, работают ли телефоны. А завтра всем нам будет что рассказать нашим семьям.

– Точно, – сказал Рэнди. – Нам улыбнулась комета, поместила нас в Лимболенд, а край Лимболенда съел «универсал», набитый толстяками, и растворил ковбоя.

Менеджер выдавил улыбку.

– Я не говорю, что это безопасная ситуация, а то, что мы должны мужественно переносить затруднения. Не падать духом, держаться подальше от этого газа… слизи, или что там… И увидите. С нами все будет в порядке. А сейчас я вернусь в палатку и проверю телефоны.

Менеджер ушел, и Рэнди сказал:

– Да, отлично.

– Хотя он прав, – произнес высокий парень. – Больше мы ничего не можем сделать. Мы должны мужественно переносить затруднения… если только у кого-то здесь не появится идея получше.

Все молчали.

Один парень сходил до багажника своей машины и вернулся со старой коробкой и лопатой. Собрал останки ковбоя и сложил в коробку. Жидкость утратила свои кислотные свойства и начала густеть. Коробку не разъело. Концом лопаты парень подцепил одежду и сапоги, положил в коробку и сверху бросил шляпу.

– Я просто… оставлю его у себя в багажнике, – сказал он. – Жена не против… кажется, так будет правильно. Может быть, мы выясним, кто это… и передадим его родным для захоронения, когда выберемся… Кто-нибудь здесь знал его?

Никто не отозвался.

– Думаю, он приехал один, – сказал парень и унес лопату и коробку с останками ковбоя.

– Какой конец, – произнес Боб. – В грузовике машины, рядом с запасной шиной.

– Еще и в грязной коробке, – добавил Рэнди.

* * *

Короче говоря, народ продолжил болтовню, поглядывая на черное месиво и ожидая Национальную гвардию. Но никто не пришел к нам на помощь.

– Мы тут болтаем и болтаем, – сказал Уиллард, – но лучше не становится.

– Съем-ка я батончик «Бэби Рут», – произнес Боб. – Полезно для кожи.

– Делать здесь больше нечего, – сказал я.

– Давайте просто послушаемся менеджера, – произнес чернокожий парень в соломенной шляпе.

Мы отошли от толпы, и та начала распадаться на части, люди с обеспокоенными лицами возвращались к своим машинам. Непосредственная драма закончилась, и ничего не изменилось. Мы по-прежнему были в ловушке, но ощущение приключения уже успело испариться.

Мы все вернулись к грузовику, я занял свое место и взял пакет с попкорном. Даже обнаружил, что снова обрел интерес к фильмам.

Боб вернулся с батончиком «Бэби Рут», и стал чавкать так аппетитно, что мне пришлось рыться в вещах и искать печенье. Я съел так много, что меня затошнило.

Сперва я смотрел фильмы, но после того, как они закончились и пошли по новому кругу, потерял интерес и начал серьезно волноваться. По моим прикидкам должен был уже начаться рассвет. Но не было видно ни лучика. Лишь все те же искусственные источники света. Меня уже тошнило от фильмов, от автокинотеатра, и от кретинов, бродивших вокруг в костюмах монстров. Даже девчонки в бикини меня не заводили. Я чувствовал себя тараканом, упавшим в унитаз, которого вот-вот смоет водой. Мне хотелось вернуться домой, к маме и папе, в свою теплую постельку.

Менеджер торговой палатки, с которым мы разговаривали, выступил с обращением через громкоговорители.

– Народ, телефоны по-прежнему молчат, и по радио мы ничего не смогли поймать, но я уверен, что Национальная гвардия уже занимается этим, и скоро мы выберемся отсюда…

– У парня, похоже, стоит на Национальную гвардию, – сказал Боб.

– …а пока мы продолжим показывать фильмы. И если после второго сеанса помощь не прибудет, мы у себя в палатке будем подавать завтрак, за счет заведения. Боюсь, яиц с ветчиной у нас нет. Но есть хот-доги, свежий горячий попкорн, много конфет и газировки, плюс очень вкусный апельсиновый напиток, который мы получили сегодня вечером.

На этом менеджер отключился, и Боб произнес:

– И вот мы в окружении едкой слизи, а у этого парня на уме только Нацгвардия, бесплатные хот-доги и вкусный апельсиновый напиток.

– Мне кажется странным вот что, – сказал Рэнди, – каким образом здесь, в автокинотеатре, работает электричество, а радио и все, что связывает нас с внешним миром, нет? Черт, даже мои часы остановились.

– Мои тоже, – сказал я.

Боб достал свои карманные часы.

– Эти тоже сдохли. Никогда такого не было.

– Уверен, они все сдохли, – сказал Уиллард. Это были первые слова, которые он произнес за некоторое время. Он просто сидел, смотрел кино и ел попкорн. – Время – это тоже связь с внешним миром.

– Ты что-нибудь понимаешь, Уиллард? – спросил я.

– Не совсем. Я знаю не больше, чем другие. Но есть во всем этом что-то искусственное… типа, черт, не знаю…

– Типа как в малобюджетном фантастическом фильме, – сказал Рэнди.

– Ну да, – согласился Уиллард. – Типа того.

– Лично я думаю, – сказал Боб, – что дама в одеяле и «кроличьих» тапочках была права. Это призрак Элвиса.

– Я надеюсь только, что лампочки в фонарях и в кинопроекторах не перегорят, – сказал Уиллард. – А также те, что на знаке «Орбиты». Иначе здесь станет темно.

Он достал сигареты и раздал их. Мы все взяли по одной, как если бы курили, и Уиллард зажег их зажигалкой. Мы прислонились к грузовику и стали дымить, пока не закашлялись.

– Тот бедный ковбой, – сказал Рэнди. – Он растаял, словно слизень под солью. Похоже на дешевые спецэффекты. Как в «Водородном человеке» или «Капле».

– А та семья толстяков в машине, – сказал Боб. – Они просто исчезли.

Мы курили, а фильмы продолжали идти.

7

Через некоторое время я сдался, залез в кузов грузовика, нашел один из спальных мешков, которые мы держали там на случай походов, забрался в него и уснул. Это был сон, который бывает от депрессии и абсолютного истощения.

Мне снился сон про то, что сказал Рэнди, про то, что все это похоже на малобюджетный фантастический фильм, и сон был очень реалистичным. Будто я получил доступ к некой истине. Якобы существовал бог категории «Б» и он создавал фильм. У него не было возможности сделать Большой фильм, поэтому он довольствовался тем, что просто позаимствовал несколько человек (нас) и декорации (автокинотеатр). Дешево и сердито. С ним было несколько других существ, возможно, тоже богов – черт, а может, и не богов вовсе – и они были кем-то вроде технических специалистов. Это были реально уродливые чуваки. Они говорили на языке, который я никогда раньше не слышал, хотя и понимал. Главный уродец говорил им, что нельзя выбиваться из бюджета. Иначе все будет кончено. Он хотел, чтобы они сделали недорогой, но качественный фильм. И главное, сделали его быстро. Техники были полностью с ним согласны. Фактически они соглашались почти с каждым пожеланием главной твари.

Все выглядело очень реалистично.

Потом меня будто кто-то стал звать, будто папа кричал, чтобы я шел завтракать, только голос был каким-то странным. Он казался далеким, словно пропущенным через фильтр. И когда я проснулся и провел рукой по волосам, то понял, что нахожусь в спальном мешке, в кузове грузовика, а звучащий снаружи голос принадлежит Бобу.

Я выбрался из спального мешка и спустился из кузова, все еще сонный.

– Я уже собирался лезть в кузов и вытаскивать оттуда твою задницу, – сказал Боб. – Там подают завтрак, если это можно так назвать.

Я сел на задний борт кузова и посмотрел на выстраивающуюся возле торговой палатки очередь. Люди разговаривали дружелюбно, если не весело, но в воздухе чувствовалось напряжение, повисшее, словно невидимая сеть. Глядя на всех этих людей, и думая, какой может быть очередь на Парковке Б, я понял, что при всех своих размерах, «Орбита» была не такой уж и большой. Здесь находилось очень много голодных людей, и, если придется жить здесь какое-то время, может стать довольно тесно. И очень скоро.

Но в данный момент все было не так уж и плохо. Время между хот-догами и настоящими ужасами. Когда люди еще пытались сплотиться, не падать духом, как во всех тех старых фантастических фильмах, в которых инопланетная угроза заставляет их объединиться для отражения нападения, и, в конце концов, земляне побеждают и учатся жить вместе, а в Москве открываются «Макдоналдсы» и филиал «Диснейленда».

Мы встали в очередь за завтраком. Палатку обслуживали трое человек, плюс менеджер. Я обратил внимание на девушку, раздававшую сладости, и со временем начал называть ее про себя «Конфетка». Это была очень хорошенькая блондинка. Скулы у нее были такими острыми, что их можно было ухватить зубами. Но ее это не портило. Если б она не была такой маленькой, то скорее походила бы на модель, а не на куклу.

– Еды здесь много, – громко объявил менеджер, пытаясь поднять всем настроение. – Все будет хорошо. Возможно, это займет некоторое время, но все образуется…

Мне было жаль менеджера. Он старался изо всех сил. Хотя Бобу было плевать.

– Нацгвардия еще не появлялась? – спросил он.

Менеджер стиснул зубы.

– Нет еще.

Я взял хот-дог, напиток и шоколадный батончик. «Конфетка» вблизи не разочаровала. Темно-коричневая форменная одежда красиво оттеняла ее кожу и волосы. У нее были карие глаза, и светлое, чистое лицо. Красивые ножки. Я бы не отказался быть задушенным между ними. Она была такая же сладкая, как и раздаваемые ею конфеты.

Я сказал ей: «Привет», она недоуменно посмотрела на меня и тоже сказала: «Привет».

С этого начался наш ритуал. Мы ели, возвращались, болтали с людьми, которые приходили к нам поговорить, в основном делясь соображениями по поводу происходящего. Никто не предложил идеи получше, чем Уиллард и Рэнди с их малобюджетной фантастикой. И безумнее той «дичи» с призраком Элвиса Пресли, по сравнению с которой все остальные теории казались не такими уж и сумасшедшими.

С Парковки Б регулярно приходил один парень. Высокий, худощавый, лет тридцати. Он отвечал за обмен информацией между парковками, был кем-то вроде городского глашатая. Поэтому мы стали называть его «Глашатай», прозвище ему понравилось, и он принял его.

– Раньше я работал водителем грузовика в «Будвайзере», – сказал Глашатай. – В эту пятницу я загрузился, значит, и в какой-то момент слишком быстро вошел в поворот – а дверь я крепко не закрыл – и ящики с «Бадом» вылетели на шоссе. Несколько машин, шедших сзади, прокололи колеса о стекло. Какие-то люди похватали уцелевшие ящики, прежде чем я успел затормозить, и бросились с ними наутек. Руководство конторы рассердилось и уволило меня. Я крепко напился и поехал в автокинотеатр. Жалею сейчас, что не остался дома смотреть вечерний пятничный фильм по телевизору. Похоже, должно было быть что-то интересное. Годзилла-Против-Кого-то-Там, где чуваки ходят в костюмах монстров. До того, как жена ушла от меня к водителю из «Миллер Лайт», я, она и наш пес Боско, ныне покойный, поскольку я задавил его своим грузовиком, когда сдавал задом, раньше при каждой возможности усаживались на диван и смотрели японские фильмы. Нет комедии лучше, чем японский фильм про монстров.

– Как там дела? – спросил Уиллард.

– Думаю, в данный момент не так уж и хреново, но все может обернуться серьезными неприятностями. Я видел знаки. Есть у меня такая способность. Когда я смотрю новости или читаю журнал «Пипл», я могу делать прогнозы, понимаете? В том смысле, что могу посмотреть на какую-то вещь, и увидеть, что с ней произойдет. Это – дар.

– Ну, и что же произойдет? – спросил Уиллард, раздавая всем по сигарете.

– Как я уже говорил, – сказал Глашатай, суя сигарету в рот и извлекая свою зажигалку, – я видел знаки. На Парковке Б мужчина и женщина подъехали вплотную к жестяному забору, встали на крышу машины и перелезли через забор в ту черную хрень. И прощай, милашки. Эти лохи сгинули, как июньские жуки на раскаленном гриле. Хотя все произошло очень быстро. Однажды я видел, как один парень упал под каток, которым укладывают асфальт на шоссе, это было жестко. И он помер не сразу. Верите, нет?

– Да ну? – произнес Уиллард.

– Ага, – сказал Глашатай, и, сообщив подробности, ушел.

Без возможности измерять время по часам, солнцу и луне, часы могли отмечать только киномеханики. Они делали это, считая количество фильмов, находившихся в ротации. Они продолжали крутить их непрерывно. Вшестером. Трое в нашей торговой палатке и кинобудке, еще трое – в палатке на Парковке Б. Когда фильм заканчивался, они замеряли его хронометраж. Обычно на один уходило часа полтора. Таким образом, складывая хронометраж показанных фильмов, они высчитывали время для приема пищи. И тогда менеджер объявлял по громкоговорителю: «Сейчас на завтрак будут подаваться снэки». Ну или что там у него было по списку. Не то чтобы это имело значение, поскольку всякий раз было одно и тоже.

«Черт, – обычно говорил Боб. – А клевый попкорн они здесь готовят, да? Прямо как в четырехзвездочном ресторане». А еще он всегда спрашивал менеджера по Нацгвардию.

Ох, уж этот Боб. Тот еще шутник.

Какое-то время я пытался использовать одну из старых тетрадей Боба по истории и ручку «Бик», чтобы отсчитывать время, исходя из количества просмотренных фильмов, как это делали киномеханики. Только я никогда не мог вспомнить, относилась метка на бумаге к фильму, который я только что посмотрел, или к предыдущему. Они как-то очень быстро перетекали друг в друга.

Думаю, не у меня одного были проблемы со временем. Киномеханики наверняка тоже периодически сбивались. Пару раз я успевал серьезно проголодаться, и, по-моему, нас забывали пригласить перекусить. Но ошибки были ожидаемы. Я мог бы подтвердить тот факт, что отсчет времени по показанным фильмам не является точной наукой. И от этих фильмов меня уже тошнило. Я знал их наизусть. Было слышно, как по всему автокинотеатру зрители проговаривают диалоги актеров до того, как те успевают их произнести. Иногда, когда зомби ели кишки, или когда Митчелл применял строительный пистолет к красотке из душа, я впадал в дрему.

Люди продолжали проявлять терпение. В большинстве своем. Случилось несколько драк. Однажды я видел, как один парень перед нами врезал другому, но не знаю, с чего все началось. Все произошло быстро и имело взрывной характер. Но в целом, люди довольно неплохо справлялись. Это по-прежнему походило на то, о чем я говорил ранее, на те старые фантастические фильмы, где все объединяются против общей угрозы. Только наша угроза просто молча окружала нас, и у нас не было бомб, чтобы сбросить на нее, да и клятая Нацгвардия, похоже, не собиралась появляться.

Когда мы уставали, то ложились спать в кузов, воспользовавшись спальными мешками, а Уилларду давали запасное одеяло и старый рюкзак вместо подушки. Иногда один из нас спал в кабине, или ложился на спальный мешок под грузовиком. Мы не всегда спали одновременно. В частности, биологические часы Боба шли иначе. Обычно он забирался в кузов вздремнуть, когда мы просыпались. В этом чувствовалась какая-то скрытность, но я не мог понять причину, разве что ему хотелось помастурбировать.

Мы пользовались туалетом в торговой палатке, но я понимал, что долго так продолжаться не может, поскольку он плохо работал. Причем все хуже и хуже, и я уже затосковал по толчку на заправке «У Бадди».

Самыми приятными моментами стали обмен приветствиями с «Конфеткой» и прием пищи. Дошло до того, что я начал толстеть. Занялся физическими упражнениями, но надолго меня не хватило. Сказывалась сильная усталость. Все казалось каким-то ненастоящим и незначительным. Мысль о том, что мы оказались в ловушке, хотя и удручающая, начала восприниматься нормально, будто мы были здесь всегда. Я задался вопросом, почему муравьи в муравейниках не совершают самоубийства.

Погода в автокинотеатре была довольно стабильная. Не слишком теплая, не слишком холодная. И все же время от времени она менялась. На парковки из ниоткуда налетали дикие ветры, поднимая в воздух бумажные стаканчики и пакеты из-под попкорна, отчего те напоминали стаи перепуганных перепелов. Бумага устремлялась к грохочущему от ветра жестяному забору, перелетала через него и исчезала в черноте. Иногда ветер был настолько сильным, что грузовик ходил ходуном, словно механическая лошадка-качалка.

Иногда чернота у нас над головами оживала. Вспучивалась, образовывала комки. Из нее выпрыгивали синие искрящиеся молнии, образующие сверкающие фигурки, которые принимались идиотски плясать и носиться по всему этому странному небу под ритмы металлического грома, взрываясь ослепительными фейерверками.

Однако обходилось без дождя, и так получилось, что эти электрические грозы были желанными. Они прерывали монотонность. Давали больше света. Люди лежали на земле или на крышах машин, подложив руки под головы, и зачарованно смотрели вверх.

А когда не было молний, можно было перекусить в торговой палатке и посмотреть фильмы. Фильмы, крутившиеся бесконечно: бензопилы и зомби, дрели и визги, все, как обычно.

При всеобщей скученности, секс стал чем-то обыденным, своего рода зрелищным видом спорта. Он являлся неотъемлемым элементом «Орбиты», но теперь стал более вульгарным, напрочь лишенным романтического чувства. Перед нами сформировалась группа, устраивавшая оргии. Обидевшись, что нас никто не пригласил, мы сидели на садовых стульях и наблюдали, как они предаются блуду прямо на асфальте. Боб подбадривал их и давал им очки, а я гадал, откуда они черпают энергию. Наблюдать за ними было утомительно.

Помню маленькую девочку, выгуливавшую своего пуделя между совокупляющихся тел. Ей было лет одиннадцать. Эти тела были для нее и щенка чем-то вроде живой изгороди. У собачки был розовый бантик, у девочки – красный. Девочка в своем платьице, как и ее белая пушистая собачка, казалась какой-то слишком маленькой. Красная лента в ее маслянистых светлых волосах походила на рану.

Случались драки. Люди злились по пустякам. Справа от нас один парень в шапке сварщика поскандалил с другим парнем, который был без головного убора, из-за качества бензопилы, которую Кожаное лицо использовал в другом фильме про «Техасскую резню бензопилой». Как они друг друга только не называли! Даже Уиллард с Бобом впечатлились, а они были неплохо подкованы в бранной лексике. Уиллард вырос на улице, а папа Боба считал большую часть людей сукиными сынами, и словосочетание «сукин сын» было неотъемлемой частью любого его предложения. «Я буду сукиным сыном. Вон этот сукин сын. Ты должен посмотреть на этих сукиных сынов. Запомните, мальчики, люди – это сукины сыны».

Парень в шапке был круче, поскольку у него была в руках метровая доска, в то время как у парня без головного убора только пакет попкорна, да и тот почти пустой. В то же самое время, когда Кожаное лицо гнался через весь экран за предполагаемой жертвой, парень в шапке нанес противнику по башке такой удар, который заставил бы поморщиться даже отпетого садиста. Тот, слегка пошатнувшись, врезал ему в ответ пакетом с попкорном. Пакет лопнул, и попкорн разлетелся во все стороны.

Это было интереснее, чем чемпионат по рестлингу. Люди, находившиеся поблизости, – возможно, друзья или родственники, либо просто заинтересованные лица – вмешались, выбрали каждый свою сторону и принялись драться руками и ногами. Через некоторое время уже было непонятно кто против кого. Главное было нанести хороший удар. Один парень разбушевался, оторвал от стойки колонку, и стал бросаться с ней на всех. Кстати, он был хорош. Размахивал этой штуковиной на шнуре так, что Брюс Ли со своими нунчаками выглядел бы как клоун из дешевого балагана.

Он начал двигаться в нашу сторону, вращая колонкой, как пропеллером и что-то вопя при этом. Разнес вдребезги ветровое стекло соседней машины.

Я сидел на садовом стуле и видел, как он прет прямо на меня. Боб уже освободил свое место и поспешил отступить. Крикнул, чтобы я сделал то же самое, но я не мог пошевелиться. Я был напуган и хотел убежать, но не мог найти в себе силы, чтобы встать. В последнее время любое действие превратилось для меня в неподъемную задачу, даже бегство от безумца. Я ждал своей участи. Смерть от акустической колонки.

Уиллард спокойно вытащил из грузовика бейсбольную биту, плавно приблизился и, будто выбивая хоум-ран, врезал парню по башке, прежде чем тот успел добраться до меня. Моя лучшая половина боялась, что чувак помер, худшая – надеялась, что так оно и есть.

– Спасибо, Уиллард, – сказал я. Это прозвучало так, будто я благодарил его за переданную сигарету.

– Не за что, – ответил он. – Я все равно сделал бы это.

Драка продолжалась, но теперь она удалялась от нас. В машине с разбитым лобовым стеклом находился парень, и он так и сидел там с осколками в волосах и на плечах. Выглядел так, будто попытался протаранить головой глыбу льда и у него получилось.

– Кто заплатит за все это? – спросил он. – Хотел бы я знать.

Но ему никто не ответил.

Драка переместилась в другой конец парковки, и в темноте бойцы походили на прыгающих друг на друга лягушек. Через некоторое время было слышно лишь их ругательства, но в них было мало чего оригинального.

В конце концов, я передвинул стул и стал смотреть следующий фильм, «Ночь живых мертвецов». Краем глаза я увидел, как парень, которого приложил Уиллард, пришел в себя. На голове у него темнела большущая шишка. Один глаз у него был открыт, и он двигал им влево-вправо, пытаясь осмотреться. Затем осторожно перевернулся на живот, и пополз прочь, волоча за собой колонку на шнуре. Казалось, он не замечал, что та гремит об асфальт, как барахлящая коробка передач. Он прополз довольно большое расстояние вдоль ряда машин и исчез под «Кадиллаком», оснащенным таким количеством карбиндикаторов, что его можно было принять за гигантскую многоножку. Пролежав там большую часть фильма, к началу следующего он осмелел и выбрался из-под машины. Пару ярдов преодолел на четвереньках, затем встал и побежал в полуприседе, петляя в лабиринте припаркованных автомобилей, а колонка так и волочилась за ним, словно хвост.

Я огляделся, ища глазами Роба, Рэнди и Уилларда. Но их нигде не было видно. Возможно, они ушли спать, или пошли бродить по парковкам в поисках девочек и приключений. Что до меня, то я не хотел вставать со своего стула. Я не понимал, что со мной не так, и казалось, меня это не волновало. Закрыв глаза, я снова подумал о богах категории «Б». Во сне эти боги состояли из огромных глаз, пузырей и щупалец. Казалось, будто мастер спецэффектов создавал их из того, что оказалось у него под рукой. Это были те же существа, что и в предыдущем сне, только на этот раз они стали четче, будто мой мозг отрегулировал резкость.

Они находились там наверху, за чернотой и, ползая, образовывали те самые выпуклости, которые мы наблюдали время от времени. У них были гигантские машины с огромными шестернями и колесами, коробками передач и измерительными и приборными панелями. Переключатели, с помощью которых они вызывали молнии. Молнии появлялись даже на кончиках их щупалец. А гром они вызывали, стуча дубинами по огромным листам железа. Разговаривали они на странном языке, напоминающем звук, как если бы крыса сунула хвост в вентилятор. Как и раньше, их слова не имели смысла, но я их понимал. Они говорили о мотивации в сцене, о драматургии, о том, что нужно сотворить нечто уродливое и необычное. Один хотел сделать несколько монтажных склеек. Другой считал, что мало прикольного в том, когда почти все сидят, сложа руки. Он сказал, что юмор делает хоррор лучше. Боги стали спорить. Наконец, они соединили свои бесформенные головы и сошлись на чем-то, но на чем именно, я не запомнил. Мне казалось, будто я поймал их частоту, и теперь она вновь ускользала.

Потом я перестал об этом думать. Начал грезить о стейке с картошкой, подливкой, тостом, и большом стакане холодного чая. Где-то на задворках сна динамик выкашливал вопли из «Кошмара дома на холмах», а может, из «Я расчленил маму». Хотя это было не важно. Я погрузился в глубокий сон, и эти крики были моей колыбельной.

8

Динго-сити.

Все начало расплываться по краям. Иногда мой садовый стул перемещался во времени и пространстве. (Кружи меня, Иисус. Спасите меня, звезды, поставьте Скорпиона в один ряд с луной. Господь всемогущий, дай выпасть моему счастливому номеру, угости меня стейком, и пожелай мне удачи.)

Дошло до того, что я мог лишь сидеть на этом стуле и есть. А еще контролировать функции своего организма, что было довольно непросто. Не только из-за того, что я ослаб, но и потому что уборная пришла в такое состояние, что мне не хотелось ею пользоваться. Запах поджидал меня там, как грабитель жертву, а пол внутри этого бетонного бункера был настолько грязным и скользким из-за переполненных унитазов и писсуаров, что подошвы моих ботинок липли к нему, словно кошачья шерсть к меду. Еще немного, и, чтобы добраться до туалета, мне потребуются лыжи. Кабинки были без дверей, петли висели, словно рваные сухожилия. И дойдя до унитаза, я обнаруживал, что он все сильнее становится забит сигаретными бычками, конфетными обертками, использованными презервативами и прочими предметами, которым там не место. То, что не вмещалось в унитаз, находилось на полу. Поэтому справлять нужду в эту смердящую яму было скорее бессмысленно. Мне становилось страшно при мысли, что, если я буду стоять над одним из тех писсуаров или толчков (с нацарапанным над ним мудрым изречением: «ПОМНИ, МАНДАВОШКИ УМЕЮТ ПРЫГАТЬ»), на меня может выскочить нечто уродливое, мохнатое, многоногое и хищное.

Я стал справлять свои дела в большие ведерки из-под попкорна. Относил их к забору и с помощью найденной доски катапультировал в прожорливую черноту.

Ловите, боги категории «Б».

Иногда у меня так сильно кружилась голова, что я не мог даже отнести ведерки к забору, чтобы запустить их, и тогда за меня это делал Боб. Он был единственным из нас, кто казался непоколебимым и почти не изменился. Я гадал, в чем же его секрет, и есть ли он у него. Всегда хотел его спросить, но слова застревали у меня в горле, как флегма. А что, если нет никакого секрета и никакого знания, которое могло бы помочь мне.

Я стал все больше времени проводить за просмотром фильмов, сидя на своем садовом стуле. Они были чем-то знакомым, отчего мне делалось уютно. Фильмы мне нравились больше, чем люди. Они были, как надежные друзья. Одни и те же призраки воскрешались и убивались снова и снова. Кожаное лицо стал чем-то вроде кумира. Казался мне решительным парнем. Знал, чего хочет, и шел к этому. Не сидел на садовом стульчике и не хандрил. А еще он хорошо питался.

Боб наклонился над стулом, почти вплотную приблизив свое лицо к моему.

– Знаешь, – сказал он, – тебе нужно взять себя в руки. Хватит смотреть фильмы, у тебя уже крыша едет.

Похлопав меня по плечу, он ушел. Я еще какое-то время падал в колодец фильма и выбрался из него, когда услышал голоса и смех.

– Что ты об этом думаешь? – раздался голос Уилларда. Я был слишком слаб, чтобы повернуться и посмотреть.

– Отлично. – Отозвался голос Рэнди. – Я ударил его прямо туда, куда ты сказал, именно так, как ты мне показывал, прямо в подбородок. Я не убил его?

– Не, – ответил Уиллард. – Просто вырубил. Если даешь чуваку в челюсть, особенно когда он этого не ждет, обычно он отключается.

Братский оттенок, который звучал в их голосах, показался мне странным. Будто сиамские близнецы, разделенные при рождении, воссоединились после долгой разлуки. Возможно, встретились на кулачном бою, или вроде того.

Рэнди из тихого и застенчивого превратился в хвастуна, а Уиллард стал довольным, словно пустая чашка, которую наконец наполнили.

Что касается меня, я пребывал в Стране Грез, летал на садовом стуле, смотрел на звезды, планеты и пролетающие мимо гамбургеры. Что-то во всем этом беспокоило меня, но я не мог понять, что именно. Какое-то время я наблюдал за Кожаным лицом, затем услышал:

– Давай поищем проблемы, – предложил Рэнди.

Уиллард рассмеялся.

– Мы – сами проблемы.

– Мне кажется, вы, парни, слегка распоясались. – Это был голос Боба. Спокойный и уверенный. – Мы все здесь плохо питаемся, и это меняет нас. Лишает нас способности мыслить здраво. Нам нужно…

– Занимайся своими делами. – Раздался голос Уилларда, больше похожий на рычание. – Лучше позаботься об этом шизике, а нас оставь в покое.

– Как скажете, – ответил Боб.

Мне кажется, потом я улетел на своем садовом кресле. Не знаю, как долго я отсутствовал, но, когда вернулся на Землю, мой стул был развернут на сто восемьдесят градусов, и я сидел лицом к грузовику. Думаю, это сделал Боб, чтобы не давать мне смотреть фильмы.

Рэнди и Уиллард сидели на капоте грузовика. Уиллард разделся до трусов. У Рэнди на голове вместо шляпы было ведерко из-под попкорна. Он проделал по бокам его дырки и продел в них, похоже, кусок собственного ремня, который завязал под подбородком. Наклонившись над Уиллардом, лежащим на животе, он его же ножом вырезал у него на спине узоры. Вырезал, а кровь промокал пакетом из-под попкорна. Затем поднес пакет ко рту и принялся его посасывать, одновременно втирая черный асфальт с парковки (который он набрал в большой стаканчик из-под колы) в раны, которые наносил. Со своего места я мог разобрать фигурки животных, слова и даже патронташ. Все татуировки блестели, словно нефть в лунном свете.

В поле зрения вплыл Боб.

– Вам надо прекратить. Закончится тем, что вы занесете инфекцию, и здесь никто не сможет вам помочь.

– Я сказал тебе заниматься своими делами, – рявкнул Уиллард.

– Ага, – произнес Боб, – а я сказал, что буду заниматься и ими тоже. Так что режь, Рэнди. Это же его кожа. Только не испортите капот моего грузовика. Он заржавеет от крови.

Уиллард, приподнявшийся на локтях, снова расслабился. Рэнди какое-то время смотрел на Боба, затем перевел взгляд на меня, улыбнулся, как каннибал, заглядывающий в кастрюлю, и вернулся к работе.

Вот так все и продолжалось.

Фильмы и татуировки.

Я так ослаб, что Бобу приходилось провожать меня до палатки, когда там раздавали еду. Конфетка стала неулыбчивой и сильно похудела, острые скулы напоминали палаточные стойки, выпирающие из-под старой парусины, волосы стали безжизненными, как хвост дохлой лошади. Она уже не давала конфету тебе в руку; она бросала ее на прилавок, чтобы ты сам ее брал. Теперь она редко вставала, предпочитая сидеть на стуле за прилавком, так что была видна лишь верхняя часть головы. Я перестал с ней здороваться. Ей было все равно.

Менеджер и мальчик-продавец спорили с клиентами и друг с другом. Боб продолжал спрашивать менеджера про Нацгвардию, только теперь тот едва не плакал. Наконец, Боб пожалел его и перестал подкалывать.

Когда мы получали еду, Боб помогал мне вернуться к грузовику и кормил меня. Я не мог заставить свои пальцы работать, не мог держать еду. Она была слишком сладкой. Зубы у меня шатались, десны болели.

И автокинотеатр изменился. Люди были уже не такими добрыми. Никто не говорил «пожалуйста» и «спасибо». Терпимость было так же сложно отыскать, как и стейк. Наблюдаемая мной драка парня в каске сварщика с другими людьми была лишь репетицией. Все перешло на следующую ступень. Сейчас было много скандалов и потасовок. С Парковки Б и от западного экрана Парковки А нередко доносилась стрельба. Приходил Глашатай и рассказывал, как в очередной раз кого-то убили. Он развил какое-то специфическое чувство юмора и приправлял им свои истории. Постепенно все стало казаться мне нереальным.

Помню, увидел, как отец маленькой девочки с пуделем вышел с голым задом из машины, забрался на крышу, стал скакать и орать: «Сейчас я чувствую себя лучше, да, намного-намного лучше!» Затем он спрыгнул, пробежал через всю парковку, забрался на крышу другой машины, снова спрыгнул, и повторял этот процесс до тех пор, пока во время очередного прыжка его не застрелил из помпового ружья какой-то огромный толстяк.

Его маленькая дочь вышла из машины посмотреть, как бегает отец. И когда его застрелили, во все горло заорала: «Два очка!». Я еще подумал, что это тянет на четыре, и внутренний голос сказал мне, что такое поведение должно вызвать у меня озабоченность, только этот голос был тоненьким и усталым.

Позже я увидел маленькую девочку в потрепанной белой накидке, закрепленной на шее с помощью ошейника. На накидке была розовая лента. Девочка таскала пустой поводок по парковке и разговаривала с ним. Ее мать, похожая на выжившую узницу концлагеря, говорила ей: «Не тяни так сильно».

Боб был так напуган всем этим, что достал из грузовика свой дробовик и держал его при себе какое-то время. В конце концов, он вернул его на стойку в салоне, пристегнул цепью и запер на замок.

Я помню некоторые визиты Глашатая. Он часто навещал нас. Нашел где-то ручку от мотыги и использовал ее вместо трости. Волосы у него отросли почти до плеч. Он сказал, что убийства возобновились.

– На Парковке Б было двое братьев, – сказал он, – они сцепились из-за зернышка попкорна, закатившегося под их грузовик. Тот из них, что был проворнее, нырнул за ним, а более медлительный перерезал своему быстрому братцу горло, раскрыл ему рот, достал окровавленное зернышко и съел. Затем перерезал горло себе.

– Это не к добру, – сказал Боб.

– Не то слово. Тела братьев исчезли, а через некоторое время появилось двое сыто выглядящих людей, которые довольно энергично расхаживали по парковке. Думаю, то, что случилось с братьями, побудило эту пару съесть своего ребенка сырым.

Глашатай выделил слово «сырым», будто это было какое-то преступление. Копченым, жареным, значит, нормально, но сырым?

Лично я не видел ничего дурного в том, чтобы есть ребенка сырым. Идея съесть ребенка пока представлялась мне совершенно неприемлемой, но я начинал уже заранее думать о том времени, когда мое мнение на этот счет изменится, и тогда я уж точно не буду возражать против сырого ребенка. Да, как и все остальные, я предпочитаю жареное мясо, но, если поджарить ребенка не получится, буду есть его сырым.

– Они ели этого ребенка на капоте своей машины, – продолжил Глашатай. – Каждый отрезал себе по ноге и ел. А члены мотобанды – кажется, они называют себя «Бандитос» – увидели это и немного расстроились.

– Потому что ребенок был сырым? – спросил я.

– Не думаю, – ответил Глашатай. – Эти мотоциклисты захватили власть на Парковке Б. Стали контролировать торговую палатку и возобновили показ фильмов. Назначили себя там полицейскими, и полагаю, до этой части парковки они тоже доберутся.

– Так или иначе, они раздобыли там у кого-то эвакуатор, схватили ту парочку, съевшую ребенка, и повесили их одного за другим на лебедке эвакуатора. Закончив с этим, разворошили тачку той парочки в поисках еды. Нашли под задним сиденьем несколько зерен попкорна и немного миндаля в шоколаде. Самое невероятное то, что, пока байкеры отвлеклись, кто-то украл то, что осталось от ребенка. А один из мотоциклистов забрался на капот и принялся облизывать то место, где раньше лежал ребенок. Байкерам пришлось тоже вздернуть его на лебедке эвакуатора. После этого тела казненных исчезли быстрее, чем высокая мораль у возбужденного человека. Нашлась лишь одежда. Они проверили тех, кто привез с собой барбекюшницы, не жарят ли те на них чего-нибудь, но так ничего и не обнаружили. Можно сказать, правоохранительные органы Парковки Б потерпели провал.

– Если получишь еще какие-нибудь обнадеживающие новости, – сказал Боб, – обязательно приходи и делись.

– Непременно, – ответил Глашатай, подмигнул и двинулся дальше.

– Мне кажется, он какой-то слишком веселый, – сказал Боб. – Опять же, возможно, у меня просто барахлит чувство юмора.

С каждой минутой мне становилось все хуже. И в какой-то момент Боб решил, что мне пора поспать. Он подошел, поднял меня со стула, довел до грузовика и уложил внутри. Рэнди и Уиллард сблизились еще сильнее, и практически оборвали с нами все связи. Стали спать под грузовиком.

Уиллард снял трусы и ходил голышом. Рэнди нанес ему на ягодицы татуировки, отчего казалось, будто у него из ануса растут черные георгины. При ходьбе цветочная композиция шевелилась, словно покачиваемая ветром.

Черные цветы на белой, как мрамор, заднице. Должно быть, в этом скрывался некий знак.

* * *

В последний раз, когда была открыта торговая палатка, я едва добрался до нее. Случилась одна из тех электрических гроз, и эта была самой яростной; по всему небу (ну, или по тому, что служило для нас небом) метались синие разряды, сталкивались, создавая на фоне черноты неоновые узоры.

Боб поднял меня со стула, сказал что-то, что я тут же забыл, и куда-то повел. Помню только, что сверху шло много света, и я ощущал себя, как обезумевшая слепая мышь в краскомешалке. Шел, опираясь на Боба. И задрав голову вверх, наблюдал за бушующим электричеством. Вспомнил свои сны о богах категории «Б» и подумал, что, если они существуют на самом деле, на этот раз они разбушевались по-настоящему.

Несмотря на то, что до киоска было недалеко, когда мы добрались туда, успела образоваться уже довольно длинная очередь. Было много голых людей. Казалось, это стало чем-то вроде моды. Уиллард стоял неподалеку от нас. Конечно же, голый, на шее у него на куске ткани висел нож. При плохом освещении его татуировки выглядели уже не такими эффектными. На плечах у него сидел Рэнди, тоже голый, если не считать глупой шляпы из попкорнового ведерка.

Поскольку никто не мылся, в очереди воняло так, что было трудно дышать. От этого мне стало еще хуже, хотя я не думал, что такое вообще возможно. Вскоре, когда мы вошли в палатку, смрад, смешанный с жаром разгоряченных тел, усилился. Время от времени я, как бы между делом, задавался вопросом – что, если количество воздуха в автокинотеатре ограничено? Что если мы, как крысы под стеклом, израсходуем его весь?

– Дыши ртом, – сказал Боб.

Я опирался на него, а он меня поддерживал. Повернувшись, я впервые заметил, что у него появилась небольшая борода. Тулью его шляпы, у стыка с полями, обрамляла полоска пота. Все зубочистки и перья исчезли. Лицо стало жестким, и что-то изменилось в его глазах. Я вскользь подумал: интересно, а я на что стал похож?

Конфетка выглядела еще хуже, чем когда-либо, двигалась, как робот. Рот у нее был открыт, с уголков свисала коричневая слюна, а между зубов застрял кусочек шоколада. Она раздраженно шлепнула конфету на прилавок.

У мальчика-продавца, казалось, с трудом получалось класть хот-доги на булочки, и он выдавливал на них слишком много горчицы. Уронив третью сосиску, он бросил хлеб и диспенсер для горчицы, и направился в подсобку.

– Ты уволен, – крикнул ему менеджер. – Слышал? Вот так. Уволен!

– Ну и отлично, – отозвался мальчик-продавец. – Я и сам хотел уволиться. Найти такую работу – не проблема, так что не велика потеря. – Он исчез в подсобке.

У менеджера были дикие глаза, грязные, давно нечесаные волосы, которые стояли торчком, и фиолетовые губы. Футболка была в чем-то похожем на засохшую рвоту. Он бормотал себе под нос что-то про «халявщиков» и «жалких неудачников».

Уиллард был следующим в очереди, и подошел к менеджеру, раздающему попкорн. И когда тот протянул ему маленький пакет, он сказал:

– Черт, это даже не половина того, что ты должен давать.

– Думаешь? – спросил менеджер.

– Да, тут даже не половина.

– Неужели?

– Да.

– Точно, – согласился Рэнди.

– А тебя кто спрашивал, ты, четырехглазый ниггер?

И тут началось.

Уиллард, может, и потерял несколько фунтов веса, но, в отличие от меня, сохранил в себе силы. Его правая рука метнулась вперед и ударила менеджера по носу, снова метнулась, и схватила его за горло. Затем Уиллард пустил в ход обе руки, и пакет с попкорном полетел в сторону. Какая-то женщина упала на колени и поползла за ним. Стоящий рядом мужчина сильно наступил ей на руку, и она закричала. Чей-то ребенок бросился к пакету, но случайно задел его ногой, и тот отскочил, словно шайба. Очередь распалась, люди стали гоняться за пакетом. Он пролетел мимо нас, затем снова устремился в нашу сторону. Никому не удавалось добраться до пакета, пока девочка в собачьей накидке не схватила его с криком: «Я поймала его! Я поймала его!» Но стоящий у нее за спиной мужчина ударил кулаком ей по затылку, сбив ее на пол.

– Нет, не поймала, – торжествующе произнес он.

Теперь в игру вступили и пакет, и девочка, их стали гонять ногами по всему проходу. Пакет лопнул, и попкорн разлетелся во все стороны. Люди ползали на четвереньках, засовывая себе в рот то, что могли схватить. Мне тоже хотелось попкорна, но я был слишком слаб, чтобы двигаться без поддержки Боба.

Вернемся к Уилларду, душившему менеджера.

Он вытащил парня из-за прилавка, схватил за волосы на затылке и ударил лицом по стеклянной витрине. Раздался звон бьющегося стекла, и осколок вошел менеджеру в горло, заливая кровью коробки со сладостями.

– Ух ты! – воскликнула Конфетка.

Рэнди, чудесным образом все еще державшийся на плечах у Уилларда, орал:

– Вот тебе за четырехглазого ниггера! Так тебе и надо! Так тебе и надо!

Маленькая девочка в собачьей накидке стала общей добычей. Люди, окружившие ее, били ее ногами, включая ее мать, кричавшую: «Я говорила тебе не дергать поводок!»

– Пора валить отсюда, – сказал Боб. Он схватил меня и потащил к выходу. Чей-то кулак болезненно ударил меня по голове, но мне и без того было уже так дурно, что хуже не стало.

Какая-то женщина попыталась ужалить Боба пилочкой для ногтей, и тот ударил ее в колено носком ботинка. Она, повизгивая, принялась скакать вдоль стены с плакатами к фильмам ужасов. Ухватилась за гирлянду из черно-оранжевых шариков, висящую на окне, и потянула ее, увлекая за ней бумажных летучих мышей и черепа. Наконец, споткнулась и упала. Толпа, пинавшая девочку, теперь массово бросилась к женщине и накинулась на нее. Я увидел детскую фигурку под собачьей накидкой. Тело девочки было красного цвета, как и ленточка у нее в волосах. Только ленточка больше не развевалась.

Потом я увидел Уилларда. Он вытащил свой нож и принялся кружиться, как юла, с Рэнди на плечах, пытаясь порезать ножом всех, до кого мог дотянуться. Глаза Рэнди ненадолго встретились с моими, в них мелькнуло узнавание, а затем они снова стали дикими.

В следующий момент Боб вытащил меня из палатки под бушующую грозу.

9

Боб посадил меня на откидной задний борт грузовика и ушел. Вернувшись с дробовиком, затолкал меня в кузов, поднял задний борт и запер его. Посадил меня возле одного из окошек, затем присел рядом. Оттуда было видно торговую палатку и сверкающие по всему небу молнии. Грузовик качался под порывами ветра, по всей парковке летали бумажные пакеты и стаканчики. Такого сильного ветра еще не было.

Люди бросились из палатки, застревая в дверях. У входа завязалось несколько драк. Противники вовсю кусали и пинали друг друга.

Боб переместился к отсеку, где хранил запасное колесо, и открыл его. Рядом с запаской лежала картонная коробка. Он достал ее и открыл. Она была заполнена домашней вяленкой, завернутой в целлофан. Я и забыл про нее. В глубине моего сознания что-то пыталось сложиться воедино, но не могло. Я смог лишь произнести:

– Но…

– Не сейчас, – сказал Боб. – Возьми и ешь. У тебя гипогликемия, дружище. Причем сильная. Тебе нужно съесть это. Жуй медленно и глотай сок.

Я взял один кусок и начал жевать. Сперва мне было больно десны, но потом появилось ощущение, будто в меня закачивают свежую кровь. Я хотел проглотить кусок, но Боб продолжал говорить, чтобы я посасывал и растягивал удовольствие.

– Если Уиллард и Рэнди вернутся, – сказал Боб, – я не пущу их в грузовик. И будь, что будет. Понял?

– Но Рэнди – наш друг.

– Уже нет. Ешь.

Я посмотрел на него, сидящего в обнимку с дробовиком. Он походил на молодого Клинта Иствуда, правда ниже ростом, только что выпрыгнувшего из спагетти-вестерна.

– Эта вяленка была у меня все это время, – сказал Боб. – Я сперва про нее забыл, из-за всего случившегося, тем более что она была не на виду. Я взял ее, чтобы вы с Рэнди ее разделили и забрали себе домой, ее хватило бы, чтобы вы угостили своих предков. Время от времени я забирался сюда и ел ее.

Голова у меня прочистилась, будто из нее вытащили ватную набивку.

– Ты должен был сказать нам, – произнес я.

– Вижу, ты чувствуешь себя уже лучше. Снова начинаешь корчить из себя «саму праведность». Впервые за последнее время произнес что-то внятное. А до этого ты пребывал в Стране клоуна Бозо, дружище. Тебе не хватало только резинового носа и огромных башмаков.

– Ты мог бы сказать нам, – повторил я.

– Не. Рэнди и Уиллард были не в себе, чувак. Если б я рассказал им про вяленку, от нее ничего бы уже не осталось. Уиллард забрал бы ее у нас, а если б мы заартачились, он бы нас прикончил. Нет, дружеские взаимоотношения закончились. И говорить ему об этом, а потом постоянно держать его под прицелом мне тоже не улыбается.

– Это потребность в белке сделала их глупыми, – сказал я и, закрыв глаза, стал дожевывать кусочек вяленки. Мне в жизни не попадалось ничего вкуснее.

– Возможно, только я не герой, Джек. Я следил за собой. Что тут скажешь? Я понимал, что мы попали в щекотливую ситуацию. И хотел сохранять силы максимально долго. Чем больше мяса у меня будет, тем дольше я продержусь. Я не налегал на газировку и сладости, старался пить столько, чтобы поддерживать в организме необходимое количество жидкости, и нейтрализовывал сахар с помощью мяса. Я думал, что, если буду оставаться в живых достаточно долго, все может вернуться на круги своя.

– Почему ты мне все это говоришь?

– Не знаю. Чем хуже тебе становилось, тем хуже я себя чувствовал. Черт, мы так долго уже дружим… Посмотри на себя. Ты хреново выглядишь. Больно смотреть.

– Но ты справлялся.

– Какое-то время. Мой папа всегда говорил, что, когда доходит до дела, люди превращаются в сукиных сынов. И что, если встанет выбор между честью и едой, они всегда выберут еду. Похоже, он был прав насчет этого. Когда вернемся домой, я ему так и скажу.

– Ну, ты тоже выглядишь не очень хорошо, – сказал я. – И к черту твоего старика.

– Я чувствую себя неважно, Джек, но с этой вяленкой в животе, я, по крайней мере, могу отличить правую руку от левой, член от ноги, и знаю, что в происходящем здесь нет ничего приятного… Чувак, происходит уничтожение человечества.

– Рэнди долгое время был нашим другом, – сказал я.

– Ну да. Мне на него не наплевать. Но мы с тобой дружим еще с детского сада. И у Рэнди появился очень странный приятель. Они с Уиллардом… они стали такими не из-за дефицита продуктов. Эти двое, этот автокинотеатр и то, что случилось, сочетаются, как бурбон с колой… Думаю, они рады нынешнему положению дел. Черт, не знаю, может, они педики, влюбленные друг в друга, и поняли это именно в данной ситуации. Возможно, это не так. Может, они уже были долбанутыми, и все это послужило последней каплей, так сказать.

– И все же меня больше поражает то, как ты справился с этим, – сказал я.

– Да? Вот, возьми еще кусок.

Я взял без возражений. Фактически схватил. И едва не съел прямо вместе с целлофаном.

– Ты – хороший парень, Джек. Может, излишне мягкосердечный, но хороший. Я хотел рассказать тебе о мясе, но знал, что ты поделишься новостью с Рэнди и Уиллардом. Кусок вяленки никак не помог бы им, поэтому я не мог этого допустить. Но, наконец, я решил, что у меня ничего не получится, неважно, сколько мяса у меня в заначке. Поэтому подумал, что мы с тобой разделим его, и продержимся столько, сколько сможем. Я в том смысле… что во мне еще теплится какая-то надежда, как и в том менеджере. Возможно, где-то в глубине души я тоже жду, что прибудет Нацгвардия… Понимаешь, мне пришлось выбирать между Уиллардом, Рэнди и тобой. И я выбрал тебя.

– Я должен почувствовать себя польщенным?

– Было бы неплохо. Ты так долго находился в прострации, совсем не дружил с головой. Посмотри туда.

Он хлопнул ладонью по окошку грузовика, и я посмотрел. Люди дрались. Бросались друг на друга, бегая на четвереньках. Издавали звуки, словно бешеные собаки.

– Как я уже говорил, Джек, ты излишне мягкосердечный. Если бы я рассказал тебе про вяленку некоторое время назад, когда ты хорошо себя чувствовал и был полон всего того дерьма, вроде общественной морали, ты, по своей доброте душевной, захотел бы поделиться с Рэнди и Уиллардом… возможно, даже пригласил на ланч Глашатая, и кого-нибудь еще. Устроил бы из этого пикник. С песнями. У нас закончилась бы эта вяленка быстрее, чем у шлюхи чувство самоуважения. И повторю тебе: Уиллард прикончил бы нас.

– Он казался мне вполне нормальным.

– Раньше. Он был добр с нами, потому что нуждался в друзьях. Несмотря на свою «крутость», он был одинок. Я думал об этом, благо, время у меня было. Но он – выживальщик, а Рэнди – потребитель. Теперь они вместе, и это уже не два отдельных человека, а одно целое.

– И что, если я захочу поделиться с ними?

– Не знаю.

– Ты меня застрелишь?

– Возможно. Тогда я смогу тебя съесть. Кажется, это стало здесь трендом. Не думаю, что до этого дойдет, но все возможно. Просто взгляни на это с другой стороны, Джек. Рэнди и Уиллард – где-то там, далеко. В Сумеречной зоне. Можешь забыть про них, если только менеджер не ошибался, и Нацгвардия прибудет сюда и спасет нас, и все мы получим сэндвичи с индейкой и возможность отдохнуть. В противном случае, это только начало. Люди – всего лишь животные, Джек. Мы с тобой тоже. Если все станет совсем плохо, люди станут есть то, что смогут, и делать то, что придется.

Я подумал о книгах, которые собирал. Все они были мусором, но в большинстве из них прослеживалась основная тема: человек лучше зверя, внутри у него есть что-то, похожее на цветущую розу, которая не увядает даже тогда, когда истлевает его физическое тело.

Я посмотрел на дерущихся на парковке людей. Парень в костюме оборотня без маски катался по земле, сцепившись с каким-то студентом в давно неглаженых брюках.

– И ты считаешь, что мы закончим точно так же?

– Возможно. Но будем держаться столько, сколько сможем. И тешить себя надеждой. Если станет слишком тяжко… всегда есть дробовик.

Я подумал по шутку, которую папа сказал маме насчет двух последних пуль… Когда это было? Господи, ну кто же мог знать? Вчера? Сегодня? Сто лет назад? Что именно он сказал ей? «Если дела пойдут плохо, если покажется, что мы не справимся, я оставлю для нас две последние пули».

Я посмотрел в окошко. Люди лежали на земле, не шевелясь. Обнаженный мужчина получил ногой по яйцам от полуголой девицы с панковской прической. Другие ползали на четвереньках, собирая просыпанный попкорн и конфеты. Одна женщина лакала пролитую газировку, словно собака. Ее зад был обращен ко мне, платье задралось, и было видно, что на ней нет нижнего белья. Но ничего сексуального в этом не было. Женщина походила на отчаявшееся, умирающее животное. Мне было ее жалко. И всех остальных. Нас.

– Может, хочешь пойти туда и выступить с речью о людском братстве? – спросил Боб.

– Нет, – ответил я. – Наверное, нет.

– Мудрая мысль. А теперь возьми еще кусочек мяса, медленно жуй его и будь счастлив.

10

Какое-то время мы сидели и молчали. Я думал, наблюдал за грозой и за людьми. Мне не хотелось смотреть, как они дерутся и убивают друг друга, но я не мог отвести от них глаз. Это было все равно что следить за игрой «Далласских ковбоев», когда они не в лучшей форме. Тебя воротит от этого зрелища, но ты должен досмотреть до конца.

Физически я ощущал себя лучше. Еще не был готов к преодолению препятствий, но, похоже, снова пришел в чувство. Многое из того, что я наблюдал, заблудившись в озоновом слое, сложилось в единую картину, и я увидел все в истинном свете. Например, маленькая девочка, до смерти забитая ногами. Мне казалось, что я тоже хотел ударить ее. Я помнил, что думал об этом, но, хоть убей, не мог вспомнить, почему. Неужели я смотрел, как ее отца застрелили из дробовика и счел это смешным? И в поедании ребенка ничего такого не было? (Отличие сырого от жареного).

Я подумал о вяленке, которую съел, и вспомнил, как друг отца сказал про нее, что это все равно что жевать сиську дохлой бабы. Мысль об этом и происходящем на парковках, где люди то и дело ели друг друга, вызвала у меня слабость и головокружение.

Возможно, Боб был прав. Животные. Вот кто мы такие. Отличаемся от животных лишь отстоящим большим пальцем, желанием делать попкорн и бить друг друга по голове камнем, или любым другим подручным инструментом.

На парковке, похоже, наступило затишье. Никто не дрался, стояло лишь несколько зевак. Они смотрели на лежащие на земле тела (их было несколько), и, возможно, видели в них стейки, но еще не совсем были готовы к действию.

Однако затишье длилось не долго. Подошел какой-то парень с револьвером «Магнум» 357-го калибра в руке. Громким, зычным голосом он произнес:

– Вы не можете гадить Мерве Кинсману. Мерве Кинсман никому не позволит делать это. Я пришел сюда за едой, типа, очень вежливый. И будь я проклят, если какой-то панк без трусов с ниггером на плечах скажет мне свалить. Я не потерплю этого дерьма. Я отстрелю им бошки, вот что я сделаю. С ножом они или без. Я этого не потерплю, говорю я вам.

Мерве, казалось, не обращался к кому-то конкретно, но когда говорил, то вращал головой из стороны в сторону, будто те, кто все еще слонялся вокруг, вслушивались в каждое его слово.

Я посмотрел на торговую палатку. Никакой деятельности там уже не наблюдалось, как и не было видно ни Уилларда, ни Рэнди. Казалось вполне очевидным, что под «панком без трусов» и «ниггером» подразумевались именно они.

Мерве, который «никому не позволит делать это», остановился возле палатки, стал размахивать револьвером и продолжать общаться с воздухом.

– Никому не позволю так с собой разговаривать, слышите, вы? Я оторву им бошки, и нассу в горло, вот что я вам скажу.

Мерве посмотрел на ближайшего зеваку, стареющего хиппи в старых синих джинсах, теннисных туфлях и с голым торсом. Хиппи пытался выглядеть непринужденно.

Он выдавил дружелюбную улыбку.

– Не смотри так на меня, старый извращенец. – Мерве схватил хиппи, несколько раз ударил его револьвером по голове и ушам и швырнул на землю. Хиппи лежал на боку, прикинувшись мертвым, но я видел, что он моргает. По лицу у него сочилась кровь. Лозунг 60-х «Власть цветам!» здесь не работал. Я представил себе, что сейчас он пытается понять, как именно он смотрел на Мерве, чтобы, если б ситуация повторилась, он смог бы все переиграть.

Мерве открыл дверь в палатку и быстро поставил ногу на порог, как коммивояжер. Выпятив грудь вперед, шагнул внутрь со словами:

– У меня есть несколько пуль с вашими именами, засранцы. Идите и получите их.

Затем двинулся в правую часть палатки и скрылся из виду. Посетители, слонявшиеся поблизости и что-то еще соображавшие, поспешно ретировались. Некоторые лежали на земле, как побитые шавки. Стареющий хиппи так и не пошевелился.

В палатке прогремел выстрел.

Еще несколько посетителей бросились врассыпную.

Поскольку новых выстрелов не последовало, хиппи быстро откатился вправо, вскочил на ноги и убежал. Казалось, он брал уроки у парня, которого Уиллард приложил бейсбольной битой.

Время тянулось медленнее, чем в кабинете у дантиста. Затем, наконец, появился Мерве Кинсман. Он вышел из палатки, двигаясь, как пьяный, пытающийся казаться трезвым. Из правого глаза у него торчал нож Уилларда. Тот был вогнан до середины лезвия. Мерве Кинсман, который «никому не позволит делать это», жаловался, но не так громко, как раньше. Теперь он был Мерве Кинсман, с которым «лучше не связываться», и он хотел, чтобы каждый из нас знал это. Он сказал что-то о суровой каре, которая свершится, когда он найдет свой пистолет. Затем упал лицом вниз на парковку, и острие ножа вышло у него из затылка.

В следующий момент из палатки появился Уиллард. Рэнди по-прежнему сидел у него на плечах, с попкорновым ведерком на голове. Уилларду пришлось пригнуться, чтобы Рэнди прошел в дверь. В руке у него был револьвер. Выглядел Уиллард очень счастливым. Он улыбался. На зубах у него была кровь (или шоколад). Возможно, он получил удар по зубам или укусил кого-нибудь. Или съел батончик «Алмонд Джой».

– Палатка принадлежит нам, долбоносы! – закричал Уиллард. – Слышали меня? Нам!

Никто не стал возражать. Несколько человек, у которых не хватило ума убежать, переминались с ноги на ногу.

Мерве Кинсман, который «никому не позволит делать это», он же Мерве Кинсман, с которым «лучше не связываться», не стал возвращаться из мертвых, чтобы оспорить это заявление. И я решил, что если кто-то и был способен сделать это, то только этот парень.

Уиллард сделал несколько шагов вперед, размахивая револьвером. Рэнди ударил себя в грудь и издал вялый «тарзанский» крик. Когда они стояли в тени, в стороне от прямого света, падавшего от палатки, сложно было понять, где заканчивается одно тело и начинается другое, тем более что Уилларда покрывали асфальтово-черные татуировки.

– Теперь мы здесь главные, – закричал Рэнди.

Уиллард еще немного поразмахивал револьвером, повернулся, нырнул обратно в дверь палатки и закрыл ее. Прижавшись носом к стеклянной двери, выглянул наружу. Теперь видно было лишь ноги Рэнди. Остальная его часть находилась над дверью, за стеной. И я представил себе, как его попкорновая шляпа едва не задевает потолок.

Уиллард удалился, и лишь круглый отпечаток носа остался напоминать о его присутствии.

– Похоже, теперь палатка будет принадлежать им, – сказал Боб, – пока не появится кто-нибудь с большей огневой мощью.

– Есть какие-нибудь мысли? – спросил я.

– У меня нет, но у кого-то определенно есть.

* * *

Чернота над автокинотеатром все плотнее испещрялась синими электрическими прожилками, и довольно скоро синего стало больше, чем черного. Гром, а также змеиное шипение молний болезненно отзывались в ушах даже внутри грузовика.

Боб, осмелев, открыл заднюю дверь и выглянул наружу.

– Глянешь на это? – спросил он.

Я выглянул. Эмблема «Орбиты» и входной козырек притягивали молнии, словно гниль микробы. Электрические разряды плясали по всей эмблеме, отбрасывая синие всполохи, которые смешивались с бело-голубыми огоньками гирлянды. Красные буквы на козырьке походили на яркие, кровавые волдыри, готовые лопнуть.

Мы наблюдали, как электрические разряды тянутся от эмблемы к торговой палатке и касаются ее (словно Бог, передающий искру Адаму). Палатка светилась белыми и голубыми огнями, и те летучие мыши и черепа в витринах казались почти живыми.

– Посмотри на это, – сказал Боб.

Он снова указал на эмблему, или скорее на то, что находилось над ней. Из черноты высунулось нечто, похожее на черно-зеленое щупальце, хотя этот эффект мог быть вызван игрой молний – сочащаяся светом щель в черноте, похожая на хвост торнадо. Из щупальца (я предпочитал так это называть, поскольку это соответствовало моим снам об обитающих над нами богах) стремительно выстреливали молнии, целясь в эмблему «Орбиты», и перепрыгивали с нее на входной козырек. Слово «Резня» с шипением взорвалось облаком стеклянных осколков. Остальная часть надписи, казалось, тоже была готова взорваться, но выстояла.

Еще одно щупальце свесилось вниз, извиваясь в воздухе, и выстрелило молнией. Этот разряд прошел через эмблему и козырек и взорвал слово «Расчленил». Эмблема же стала стремительно вращаться, выбрасывая все новые энергетические импульсы, которые перекидывались на палатку.

Одна из черных летучих мышей в витрине взмахнула крыльями и улетела вглубь палатки. Бумажный череп завертелся, упал на пол, скрывшись из виду. Светильники внутри какое-то время мигали, словно стробоскоп. Затем погасли. Но энергетические всполохи продолжали испускать достаточно света, отчего палатка и внутри и снаружи светилась ярко и вульгарно, словно сцена в дешевом ночном клубе.

Затем я увидел на крыше палатки Уилларда и Рэнди. Уиллард все еще держал на себе Рэнди, у которого на голове по-прежнему было попкорновое ведерко. У Уилларда в руке был револьвер. Они кружились в синем свете, вскидывая вверх руки и, по всей видимости, ругаясь, хотя гром и шипение молний заглушали слова.

– Должно быть, в крыше есть люк, – сказал Боб.

– Да, но какого черта они там делают?

– Поверь мне, они не знают.

Уиллард поднял пистолет и выстрелил в эмблему «Орбиты». И, словно в ответ, более толстый стержень молнии выпрыгнул из нее, как раскаленный, костлявый палец с огромным количеством суставов, и ударил Рэнди в попкорновое ведерко, окрасив их с Уиллардом в цвет разряда и окутав дымом. Уиллард забегал по крыше, словно исполняя какой-то странный танец маленьких утят. Из-за молний его движения казались очень быстрыми. Рэнди же продолжал сидеть у него на плечах, совершенно неподвижно.

Уиллард приблизился к люку, и они вдвоем, светясь, как жертвы ядерной аварии, рухнули в отверстие.

Палатка мерцала синим светом, словно неоновая вывеска. Изначальное освещение так больше и не включилось. Фильмы, вопреки всякой логике, продолжали транслироваться.

Я посмотрел на витрину, которую раньше украшали бумажные летучие мыши и черепа. Она была пуста.

11

Положение дел продолжало ухудшаться.

Молнии по-прежнему выстреливали из черноты (хотя зеленовато-черных щупальцев больше не было видно), попадали в символ «Орбиты», оттуда перекидывались на торговую палатку, орошая ее синим дождем искр.

Слух о произошедшем распространился очень быстро по всему автокинотеатру, и вскоре появились байкеры.

Они принялись кружить на своих байках перед палаткой, что-то выкрикивая. Пару раз с ревом объехали грузовик Боба.

Большинство мотоциклистов имели при себе оружие: дробовики, револьверы всех видов. У некоторых в руках были ножи, цепи и монтировки. Выглядели они угрожающе. Их было двенадцать человек, и я не мог понять, что именно заставило их появиться, если только их не возбудила новость о том, что какой-то парень с пистолетом и еще одним парнем на плечах захватил торговую палатку. Возможно, они планировали сами ее захватить, и теперь, когда у них наконец дошли руки, очень разозлились, узнав, что какой-то лопух их опередил.

Я попытался вспомнить, когда именно они захватили киоск на Парковке Б, но не смог. Просто время сильно исказилось. Это могло быть вчера, на прошлой неделе, месяц назад или в прошлом году. Понятия не имею.

Так или иначе, сейчас они были здесь, разъезжали на своих байках и кричали, чтобы эти «сукины сыны» вышли и приняли казнь, как мужчины.

Чтобы устроить повешение, один из байкеров появился на эвакуаторе, который явно принадлежал не ему. Водитель больше походил под определение «ветер в волосах, жуки в зубах». К крюку эвакуатора была прикреплена петля из колючей проволоки, явно готовая к использованию; один размер, подходит всем. Я задался вопросом, где они взяли колючую проволоку, но вскоре выбросил его из головы. В багажниках своих пикапов, эвакуаторов и машин люди возили, что угодно; все орудия техасских ремесел.

В задней части эвакуатора также лежал гриль для барбекю и пакет с древесным углем. Не похоже на стандартное оборудование. Это дало мне понять, что в среде байкеров каннибализм больше не являлся преступлением.

Самый крупный и уродливый из них остановился перед дверью палатки, приподнял одно бедро, пукнул, и крикнул, чтобы тот, кто находится внутри, выходил. Все остальные перестали орать, и он тоном дал понять, кто здесь главный. Мотоциклисты остановили свои байки и, сидя на них, стали наблюдать.

Тот, который предлагал Уилларду и Рэнди сдаться, весил добрых триста фунтов, большая часть из которых приходилась на живот, растянувший желтую футболку (похоже, ставшую такой от пота, а не от красителя) до такой степени, что та готова была лопнуть. Он, в отличие от большинства находившихся в автокинотеатре, явно не голодал. Я задался вопросом, насколько толстым он был раньше? Кстати, все байкеры выглядели довольно упитанными.

Но этот парень был не просто толстым. Руки у него были в обхвате, как моя голова, а голова в обхвате – чуть больше, чем мои руки. Длинные, сальные волосы были завязаны в хвост с помощью куска черной ткани. На нем были кожаные штаны, ботинки с цепями и кожаная куртка с надписью «БАНДИТОС» на спине. Часть куртки была отрезана, отчего казалось, что она слишком маленькая; она заканчивалась где-то на полпути между поясом и подмышками.

Я заметил, что остальные байкеры проделали со своими куртками то же самое. А те, кто был в кожаных штанах, укоротили себе штанины. До меня вдруг дошло, что отрезанную кожу они употребляли в пищу. Возможно, варили ее в коле, чтобы она была не такой жесткой; делали собственную разновидность вяленки.

Хотя, увидев эвакуатор с грилем, я предположил, что они не прочь попробовать и более экзотические блюда. Поэтому я сидел в грузовике совершенно неподвижно и смотрел в одно из его затонированных окошек, за которым тебя не видно. Сидел и радовался, что у Боба есть дробовик. Мы ходили вместе охотиться на уток и белок, и он знал, как пользоваться этой штукой.

Я беспокоился за Уилларда и Рэнди. Понимал, что у них нет шансов против этих парней, неважно, какой Уиллард крутыш и есть ли у него пистолет. Байкеров было слишком много, и все они были вооружены и агрессивно настроены.

Впрочем, я даже не знал, живы ли Рэнди и Уиллард. Мы видели, как они приняли на себя удар молнии, причем не одной, и ушли, но это не значит, что с ними все в порядке. Они вполне могли погибнуть. Лежат, наверное, там, на полу, Рэнди по-прежнему с попкорновым ведерком на голове, а Уиллард – с револьвером в руке.

Отталкиваясь ногами, толстяк подкатился на байке вперед, но едва достиг синего сияния, окружающего палатку, тут же дал задний ход. Он получил такой удар током, что руль и руки у него задымились. Он быстро замахал руками и нахмурился.

– Эй, вы, там, выходите и примите наказание, как мужчины. Это электричество вас не спасет. Ничто не спасет вас от Бандитос.

– Это верно, – произнес у него из-за спины один из его приспешников, и здоровяк повернулся и посмотрел на него так, будто его одобрение было ненужным и неуместным. Парень, открывший рот, выдавил тоскливую улыбку. Главарь не улыбнулся в ответ.

– Заткнись, Кутер, – крикнул он. – Я президент этого клуба, и я буду…

Он осекся, увидев выражение на лице Кутера, и сразу понял, что тот смотрит на палатку.

Главарь снова повернул голову вперед и увидел Рэнди и Уилларда. Они вышли из палатки, Рэнди все еще сидел на плечах у Уилларда, а на голове у него по-прежнему была шляпа из попкорнового ведерка. Края ведерка расплавились от удара молнией и стекали у него по голове. Черты лица деформировались так, что один глаз исчез, а другой переместился в центр лба. Его ноги слились с плечами Уилларда, колени напоминали узелки на обугленной палке.

Татуировки Уилларда ползали по всему его телу, словно черви, исчезая и появляясь из пустых, почерневших глазниц. Ноздри превратились в две большие крупные дыры, губы исчезли, обнажив широкий рот с тлеющими зубами. Уиллард по-прежнему держал револьвер, но в синем свете молний было видно, что тот слился с его рукой, став одним целым с плотью и костью. Тигр, которого Рэнди с такой любовью татуировал у Уилларда на животе, высунул наружу трехмерную голову и рычал; телесного цвета усы подрагивали на фоне темной морды.

– Мужик, – сказал главарь Бандитос, – ну тебя и расколбасило. Ничего, мы тебя починим.

С этими словами байкер сунул руку под мышку, вытащил пистолет (тоже револьвер 357-го калибра), и произвел профессиональный выстрел, попав прямо промеж ушей вытатуированному на животе у Уилларда тигру.

Уиллард слегка вздрогнул. Пуля угодила в одно из немногих розовых пятен у него на коже, плоть сморщилась, напомнив грубое ротовое отверстие, и выплюнула поражающий элемент. На мгновение из раны выступила пузырящаяся слизь цвета колы, а затем отверстие затянулось.

– Это что-то новенькое, – сказал Боб, прижавшись носом к стеклу.

Уиллард поднял револьвер и ухмыльнулся. Рот Рэнди тоже растянулся в ухмылке. Для человека без глаз Уиллард был ювелирно точным. Его выстрел поразил главаря Бандитос точно между глаз, и его мозги вылетели из затылка, забрызгав рукав байкера по имени Кутер.

– Блин, – воскликнул Кутер. – Круто!

Все байкеры, кто был с пушками, открыли огонь. На Уилларда и Рэнди посыпался свинцовый град, но их плоть продолжала выплевывать дробь и пули. Даже то чертово попкорновое ведерко на голове у Рэнди превратилось в плоть, приросло к его черепу, и тоже исторгало свинец.

Уиллард поднял револьвер и разрядил его. Каждый выстрел сразил по одному байкеру. Двоих Уиллард убил наповал, одного ранил. Теперь он был безоружен.

Или был бы безоружен, если б не нарисованный у него на груди патронташ. Уиллард поднял руку, вынул из него шесть темных мясных патронов, засунул их в револьвер, который принял их в себя, раскрывшись, словно морщинистый рот.

Это послужило для байкеров сигналом к отступлению. Моторы взревели, мотоциклы резко развернулись и умчали прочь. Парень по имени Кутер сделал поспешный разворот перед грузовиком Боба, и Уиллард пальнул в нашу сторону. Пуля вылетела из дула, зависла на мгновение, и, превратившись в нечто, похожее на длинный штрих, рванула вперед. Завернула вслед за Кутером за грузовик, и я услышал вскрик байкера.

Метнувшись к противоположному борту грузовика, я прильнул вместе с Бобом к окошку и увидел, как байк Кутера продолжает ехать вдоль ряда, слегка отклоняясь влево. Но сам байкер лежал на земле, лицом вниз. Верхняя часть головы у него отсутствовала. Мотоцикл ударился в стойку с колонкой, встал на дыбы, завалился на бок, проскользил вдоль дорожки, врезался в зад пикапа «Ранчеро», отскочил обратно в ряд и там упал, словно маленькая уставшая лошадка.

Я бросился к противоположному борту, чтобы взглянуть на Уилларда. Тот продолжал палить своими мясными пулями. Они преследовали свои цели, словно ракеты с тепловым наведением.

Отстрелявшись, Уиллард опустил револьвер и посмотрел вниз. Живот у него раздулся. Вытатуированный тигр вытянул шею. Появились плечи, затем высунулась передняя лапа. Казалось, будто тигр выбирается из глубокого черного колодца. Показалась еще одна лапа. Зверь подался вперед, коснулся обеими лапами земли, вытянул из живота Уилларда остальную часть туловища, увеличиваясь при этом в размерах. Постоял какое-то время перед Рэнди и Уиллардом, махая хвостом. Затем с ревом бросился в погоню за байкером, раненным во время стрельбы. Схватил его за голову своими челюстями и сомкнул их. Раздался звук, будто утиное яйцо разбили колотушкой. Для байкера все было кончено.

Тигр затащил его в торговую палатку за то, что осталось от его головы (куски черепа валялись тут и там, словно осколки фарфора), а Уиллард придержал для него дверь. Тигр оставил труп внутри и вышел, облизываясь. Вместе с ним из двери выпорхнула бумажная летучая мышь, устремилась вверх, за пределы синего сияния, снова спустилась вниз и вернулась в палатку. Затем к двери выкатились два черепа, выглянули наружу пустыми глазницами, заклацали зубами, словно трещотки гремучих змей, и укатились вглубь палатки, даже не решившись выбраться за ее пределы.

Чем дальше удалялся тигр от влияния синего цвета, тем более блеклым он становился, пока не принял светло-серый окрас. Казалось, он терял силы. Потом, когда возвращался, волоча за башку очередное тело, он постепенно темнел и начинал держать голову выше. И наконец, оказавшись в пределах синего сияния, возвращал свой истинный цвет и былую силу.

Когда тигр затаскивал труп в дверь, я видел, как из него, словно пчела из убежища, выпрыгивала черная точка и исчезала в патронташе Уилларда – маленькие пульки возвращались в свои гнезда.

Закончив свою работу, тигр прыгнул на Уилларда – казалось, будто кто-то бросил в того банку черной краски. Зверь буквально выплеснулся на его живот, превратившись в кляксу, растекшуюся, словно горячая смола. Усы у тигра затрепетали, он показал зубы и, наконец, замер. Теперь он был ничем иным, как реалистичной татуировкой.

Другие изображения на теле Уилларда (которые бились и метались вокруг) последовали примеру тигра. Последними вернулись надписи: «НАДЕРУ ЗАД» и «ПОЛИЖУ КИСКУ». Они взобрались по предплечьям Уилларда, словно большие, неуклюжие муравьи.

Рэнди продолжал мирно восседать на плечах Уилларда, словно агент по продаже недвижимости, только что заключивший крупную сделку. Я пытался разглядеть следы своего друга в этом деформированном одноглазом лице, но не мог.

Уиллард и Рэнди подняли руку и помахали влево, затем вправо. Со своей точки наблюдения я увидел, как несколько людей помахали в ответ – возможно, они сделали это инстинктивно, а возможно, после того как увидели, на что способны эти ребята, почувствовали к ним расположение.

Рот, принадлежавший Рэнди, открылся, и раздался зычный голос:

– Я – Попкорновый Король, и моему царствию положено начало. Я позабочусь о вас.

– Чертовски мило с его стороны, – сказал Боб.

Затем Король перестал махать и вошел внутрь наэлектризованной палатки. Так началось правление Попкорнового Короля.

Часть вторая

Попкорновый Король

с Кукурузной Шелухой и Прочими Гадостями

1

Попкорновый Король был счастлив.

Он был улыбчивый чувак – обоими ртами – и мог нести всякую чепуху. Я имею в виду, скажем, вы живете в этой маленькой вселенной автокинотеатра, а может, в микровселенной вашей машины или грузовика, и все, что у вас есть, это фильмы. У вас нет настоящей пищи, вместо необходимой жидкости вы пьете газировку, у вас в крови предельное количество сахара, и надежда давно вас оставила. У вас есть лишь этот голос, плавный, как изгиб бедер старлетки, мягкий, как утиный пух, пьянящий, как ром с медом. Голос, который льется из динамика, затекает вам в уши, и кристаллизуется вокруг мозга, подобно сахарной корке вокруг цуката.

Голос Попкорнового Короля, говорящий, как обстоят дела, предлагающий вам узнать правду, говорящий, что он любит вас, что будет вас кормить и заботиться о вас. И все, что вам нужно сделать, это ответить ему взаимностью. И вам необходимо лишь понять, что то, что вы видите на экранах – это видения богов, то, как устроен мир, то, как вы должны жить, ибо так говорит мессия, Попкорновый Король.

Да, Попкорновый Король был счастлив.

И он был безумен.

И он помог сделать всех еще более безумными, чем они уже были.

Сдайте назад.

И подумайте.

По-моему, именно так это произошло; рождение Попкорнового Короля.

Итак, Уиллард и Рэнди поднимаются на крышу во время грозы, бродят там, обезумев от нездоровой пищи. Они – паразиты, кормящиеся друг другом, пытающиеся сделать нечто целое из двух половинок.

Они бродят там, на крыше, зачистив палатку при помощи ножа, после всех тех убийств. И возможно, в глубине души осознают, что им не нравится то, что они творят. А может, они, как и я, так накачаны сахаром, что им все кажется зашибись. А может, им глубоко на все плевать.

Что ж, сложите все это вместе, добавьте их нестабильность, и получите совершенно отъехавшую парочку. Или, говоря приличным языком, «двух молодых людей на грани нервного срыва».

А еще эта гроза, треск, шипение и хлопки. Вспышки молний освещают небо. Словно лист металла, грохочет гром. Теми парнями на крыше едва ли движет нечто большее, чем импульсы первобытного мозга; та его часть, которая отвечает за примитивное выживание.

Поэтому они кричат на грозу (видите ли, их бесит шум), называют ее по-всякому. И возможно, это неспроста, поскольку боги категории «Б» там наверху ждут какого-то сюжетного поворота. А может, им просто не нравится, что с ними так разговаривают… Возможно, нет никаких богов категории «Б», и мои сны – это просто сны, и нам с Бобом лишь показалось, что мы видели щупальца, торчащие из черноты. И то, что выскочивший разряд поразил наших парней, сделав из них одно могущественное существо, это просто несчастный случай.

Они свалились в люк, дымясь, как бекон на сковородке. И они больше не злые и не сбитые с толку, но и не просто поджарились. Им была дана сила, и эта сила выпрямила их перекрученные мозги. Пробежала по ним, подобно быстрому и веселому раковому заболеванию, распространяя маленькие ростки энергии от головы к голове, от носков к носкам.

Сейчас они – один сплошной жуткий уродец, но это их не беспокоит. Они чувствуют себя вполне прилично. В их воображении они – лапочки. Такие милые, у одного – один глаз в центре лба, у другого нет глаз вообще, лишь две дыры, сочащиеся дымящейся слизью.

Их мозги уже не работают независимо друг от друга; тот веселый рак пустил сквозь них свои щупальца, поэтому их серое вещество функционирует как единый орган. Глаза Рэнди – это глаза Уилларда. Мышцы Уилларда отвечают потребностям Рэнди. Поэтому их уже не двое, теперь они – одно целое. Скажем, у его ног лежит несколько зернышек попкорна, заряженных электрическим током. Они высоко подскакивают, приветствуя его («возьми меня, возьми меня»), и он думает, «а веселые штучки, эти зернышки попкорна, не назваться ли мне Попкорновым Королем?»

Попкорновый Король безмерно счастлив, поскольку чувствует, будто услышал главную шутку от главного шутника, и прекрасно понял, в чем ее соль.

Теперь он знает, что является Избранным. Чувствует, что то, что привело его по лестнице на крышу, это больше, чем замешательство. Это было предопределено. Судьба.

Да, это так. Он снова думает об этом. Судьба.

Он чувствует, как сеть чистой энергии спиралью проходит сквозь него, заменяя кровь и кости чем-то новым; чем-то, что делает его хозяином своей плоти (татуировки извиваются, как личинки в навозе).

Воздух вокруг него гудит от синего электрического тока. (И пока я строю здесь гипотезы, фанаты спорта, давайте представим, как эти бумажные летучие мыши порхают вокруг его головы, а эти бумажные черепа катаются у него возле ног и кусают его за пятки, словно радостные щенки.) Он идет по палатке и видит всю эту бойню: менеджера, пробившего лицом стеклянный прилавок и залившего конфеты и коробки со сладостями кровью, которая загустела, словно холодный соус; маленькую девочку, забитую до смерти ногами и похожую на земляничную мякоть; других мертвецов, включая Конфетку (похоже, я увижу ее труп в витрине, вывешенный там, как призовой кусок мяса в лавке мясника).

Он идет сквозь голубой воздух в кинобудку, сопровождаемый летучими мышами и черепами, и видит, что там стоят три проектора, направленных, словно лучевые пушки, в разные стороны, на три шестиэтажных экрана.

Подходит к маленькому окошечку возле одного из проекторов, смотрит в него и видит на экране «Техасскую резню бензопилой». Подходит к другому и видит заключительную часть «Я расчленил маму». Смотрит в третье окошко и наблюдает «Кошмар дома на холмах».

Удовлетворенно вздыхает. Это – его владение. Его тронный зал. Эта чертова палатка. А все эти люди, которые смотрят фильмы, являются его подданными. Он – их Король, их Попкорновый Король. И он тот еще весельчак.

Но что это? Кучка толстяков кругами разъезжает на мотоциклах перед его дворцом, обзывает его по-всякому (неужели один из них действительно назвал его «собачьей блевотиной»? Похоже на то), кричит, чтобы он выходил.

Людишки расстроены. Назревает мятеж. Смерды бунтуют.

Пора пресечь это дерьмо в зародыше.

Поэтому он выходит наружу с пистолетом, слившимся с рукой, татуировки извиваются, слово змеи на раскаленном стекле…

С того момента я уже предоставил вам свидетельства очевидца.

* * *

Когда все закончилось и татуировки вернулись на свои места, Король помахал, вернулся в палатку и закрыл дверь. Боб осторожно перебрался из кузова в кабину, завел грузовик, повернул направо, переехал мертвого байкера и его мотоцикл. Достиг дальнего конца автокинотеатра, у забора повернул направо и нашел передний ряд перед Восточным экраном Парковки А. Мы заняли место рядом с большим желтым автобусом, на борту которого было неряшливо, краской цвета ржавчины написано: «ХРИСТОС – ОТВЕТ НА ВСЕ ТВОИ ВОПРОСЫ, ВОТ ЧТО Я ПЫТАЮСЬ СКАЗАТЬ ТЕБЕ». Ниже, грязно-белыми буквами, только уже не так крупно, добавлено: «РАЗВЕ БЫТЬ БАПТИСТОМ НЕ КРУТО?»

С другой стороны от нас стоял старенький «Форд». Он казался пустым. Владельцы либо были мертвы, либо присоединились к остальным и перебрались в новое место.

Боб снял со стойки колонку, скорее по привычке, установил ее в окошке, включил на полную мощность, и мы стали смотреть «Зловещих мертвецов». Эш, главный герой, засовывал руку в зеркало, и оно превращалось в жидкость.

Мы сидели, ничего не соображая, пока Боб, наконец, не сказал:

– Не думаю, что переезд сюда чем-то поможет, но мне захотелось сменить обстановку… Возможно, забыться… И я не думаю, что его татуировки смогут забраться так далеко… между палаткой и нами слишком большое расстояние.

– Согласен, – произнес я.

Из всей территории автокинотеатра это место можно было назвать лучшим, хоть и с натяжкой, укрытием. По какой-то причине возле Восточного экрана творилось гораздо меньше безобразий. Конечно же, здесь тоже происходило всякое (об этом месте нам рассказал всезнающий Глашатай). Но по сравнению с остальной территорией Парковки А, не говоря уже о Парковке Б, тут было довольно спокойно.

Фильмы менялись, как обычно. И я представлял себе, как Попкорновый Король ходит в кинобудке от проектора к проектору, переключая их по мере надобности. (Разве ему не нужно спать?) Вот тут-то и вступала в игру та часть Уилларда, которая была киномехаником. Он знал, что делать, чтобы все работало.

Большую часть времени мы с Бобом дремали, а когда терпеть голод уже не было сил, забирались в кузов, ложились и ели, медленно пережевывая. Иногда разговаривали, если было, что сказать, слушали звуки фильмов, проникавших в кузов из колонки, установленной в окошке кабины. Дошло до того, что я с трудом уже мог вспомнить, какой была жизнь до автокинотеатра. Я помнил маму и папу, но не мог представить себе их лица, то, как они двигались или разговаривали. Я не помнил друзей и даже подружек, чьи лица раньше постоянно преследовали меня во сне. Мое прошлое исчезало, как испарина от дыхания на холодном зеркале.

А фильмы продолжали крутиться.

* * *

Через определенные промежутки времени задняя дверь стоящего рядом старого желтого автобуса открывалась, и из него появлялся тощий как жердь мужчина в черном пальто, белой рубашке и темном галстуке. Его сопровождала костлявая, широкоплечая невзрачного вида женщина в цветастом домашнем платье и шлепанцах из кожзаменителя. При ходьбе она буквально волочила ноги.

Они шли в центр ряда, где находились другие люди. Собиралась толпа, и мужчина в черном пальто, белой рубашке и темном галстуке вставал перед ними и начинал говорить, оживленно жестикулируя и расхаживая взад-вперед как бентамский петух. Время от времени он указывал на экран с фильмом, затем на толпу. Прыгал, строил гримасы, и к концу своего маленького ритуала увлекался жестикуляцией так сильно, что казалось, будто он отгоняет атакующих пчел.

Когда он утомлялся, на какое-то время присутствующие окружали его плотным кольцом. Когда кольцо распадалось, все выглядели удовлетворенными. Они стояли, пока тощий мужчина, склонив голову, произносил несколько слов, после чего каждый делился своими проблемами.

Всякий раз, когда происходило это маленькое событие, я имею в виду, когда эта парочка выходила из автобуса, и Боб видел их, он говорил: «Что ж, сегодня опять будет молитвенное собрание».

Дошло до того, что меня стало раздражать, что он потешался над ними.

– У них хоть что-то есть, – сказал я. – Вера. Все эти люди не ели целую вечность… с тех пор, как Король захватил палатку, и посмотри, как они себя ведут. Дисциплинированно. Они полны сил и уверенности. А остальные в этом автокинотеатре…

Нередко слышались крики и рев бензопил, и не только с экрана. Время от времени воздух пронзал звук выстрела или доносился шум драки. Но здесь, у Восточного экрана, такого не было.

– Они где-то берут еду, Джек. Одной верой сыт не будешь. Поверь мне.

– Ты должен обладать верой, чтобы судить о ней, – сказал я.

– Думаешь, у тебя она есть?

– Нет, но я хотел бы, чтобы была.

– Это все вранье, Джек. Нет никакой волшебной формулы, никакого способа знать, как быть дальше. Астрология, нумерология, гадание на чайных листьях и крысином помете, все это – одно и то же. Это ничего не значит. Вообще ничего.

Глашатай зашел проведать нас.

Мы стояли, прислонившись к переднему бамперу грузовика, и наблюдали, как люди у Северного экрана носятся, как дикари, убивают друга и ломают машины. Боб держал при себе своего верного спутника 12-го калибра, на тот случай, если оттуда к нам придет компания радикалов, которые захотят убить нас или съесть.

Но никто не приходил.

Я подозревал, что на то было три причины. При каждом экране образовалось собственное сообщество, и как ни странно, все они старались держаться обособленно; предпочитали убивать и есть своих членов. По крайней мере, пока. Во-вторых, у Боба был дробовик, и он походил на человека, который уже им пользовался. И, кроме того, христиане, как я их назвал, создали собственный патруль, который регулярно обходил по периметру Восточный экран. На вооружении у них были, в основном, монтировки, автомобильные антенны и тому подобное, но также имелась пара пушек. Третья причина, по которой нас оставили в покое, была просто моим предположением. Я считал, что наши противники обладают терпением и оставили нас на десерт.

Что ж, как я уже сказал, мы сидели на бампере грузовика, и тут появился Глашатай. Выглядел он неважно. Губы потрескались, глаза впали, словно усохли в глазницах. Чтобы не упасть, он использовал ручку от мотыги. Казалось, каждый шаг давался ему с огромным трудом. Мне очень хотелось дать ему кусочек вяленки, но Боб, словно прочитав мои мысли, быстро посмотрел на меня и покачал головой.

Глашатай подошел к нам и сел рядом с Бобом на бампер, опустил голову, переводя дух.

– Надеюсь, вы, парни, не убьете меня и не съедите, – почти весело произнес он.

– Не сегодня, – сказал Боб.

– Тогда, может, у вас есть какая-нибудь еда для меня? А то я совсем дерьмово себя чувствую. А вы выглядите довольно неплохо. Похоже, у вас есть что поесть.

– Извини, – ответил Боб. – Было, но мы съели. Мы всякий раз откладывали понемногу от того, что получали в палатке, но все уже кончилось. Заначки не осталось.

– Что ж, – сказал Глашатай, – я просто спросил. Это же не больно. Мне больше нет смысла это делать, ходить и сообщать новости. Все сейчас сами себе новости, никто не хочет больше слушать. Все просто хотят убить и съесть меня. Эта ручка от мотыги спасала мне жизнь уже дюжину раз. Возможно, больше. Хотя мне довольно крепко досталось. Кажется, у меня сломаны ребра. Больно, когда глубоко дышу или быстро хожу.

– Что можешь рассказать нам про Попкорнового Короля? – спросил я.

– Он ушел в палатку и больше не выходил. Туда никто не может попасть. На том синем свете вокруг нее можно жарить яичницу. Видел, как один старик сжег себе руку, пытаясь войти туда вслед за Королем и раздобыть еды.

– Тогда почему этот свет не убил Короля? – спросил я.

– Не заставляйте меня лгать. Понятия не имею, – ответил Глашатай. – Может, тогда условия были просто другие.

– Значит, все дело в Короле, – сказал Боб.

– Ну, почти, – произнес Глашатай. – Те тела, которые тигр затащил в палатку. Он питается ими. Повесил их в витрине, и всякий раз, когда я их вижу, мяса на них становится все меньше.

А почему бы и нет, подумал я. Уиллард и Рэнди демонстрировали свою власть, показывали, что у них есть еда. Что она развешена за стеклом, красиво и аккуратно. А все мы – жалкие неудачники, клянчащие зернышки попкорна, убивающие друг друга и отдирающие мясо с костей, словно гиены. Но он, Попкорновый Король, – не такой. У него все чисто и опрятно, хорошее освещение, и он наверняка срезает мясо с помощью ножа. А еще у него есть газировка. Возможно, немного миндаля в шоколаде на десерт.

– А что насчет палатки на Парковке Б? – спросил Боб.

– Снова захвачена, – ответил Глашатай. – Только еды там не осталось. Те Бандитос уже все подчистили. Я не говорил вам, как нашел под одной машиной пакет попкорна несколько фильмов назад? Он был полным на треть. Это было возле Северного экрана. Он просто лежал там, и никто его не видел. В тени колеса, под машиной. Я съел все прямо там, на месте. Блин, а вы неплохо устроились в этой части автокинотеатра, ребята.

– Это только пока, – сказал Боб.

– Почему бы тебе не остаться здесь? – спросил я.

– Я всегда должен находиться в движении. Таков мой путь. К тому же я не уверен, что ваши соседи захотят, чтобы я остался. Когда я приходил сюда и уходил, они не возражали, но я не знаю, как они отнесутся к моему переезду сюда.

– Мы не сможем замолвить за тебя словечко, – сказал Боб. – Мы здесь нижнее звено социальной иерархии.

– Не нужно за меня ничего говорить. Будь, что будет, я должен продолжать двигаться. Вы же знаете, раньше я водил пивной грузовик. Был всегда в дороге… Дважды развелся, поскольку не мог сидеть на месте. Мне нужно всегда находиться в движении. Когда вернусь домой, снова буду везде ездить. Я люблю автокинотеатры по одной причине: ты приезжаешь и сидишь в машине, а когда смотришь фильм, кажется, будто ты едешь по новому миру, или типа того. Нужно лишь положить руки на руль и представить себе… Значит, парни, у вас нет ничего пожевать?

– Ничего, – ответил Боб.

– Тогда поковыляю дальше. Берегите себя. Надеюсь, в следующий раз, когда увижу вас, мы не испортимся настолько, что захотим съесть друг друга.

– Тоже надеюсь на это, – сказал Боб.

С помощью ручки от мотыги Глашатай поднялся на ноги и побрел прочь, вдоль ряда колонок, по направлению к проходу между Восточным экраном и Северным.

– Мы должны были накормить его, – сказал я. – Он плохо выглядит.

– Все здесь плохо выглядят, Джек. Непрактично кормить людей. Даже Глашатая. Иначе он придет в форму, а когда оголодает, даст нам по башке, и заберет все, что у нас есть. Глашатай – нормальный парень, но он – всего лишь человек.

– А ты не очень-то уважаешь этот вид, верно?

– Так получилась, что да, – ответил Боб.

Я думал о христианах, об их собраниях, об их вере. Это давало мне моральную силу. Их поведение убедило меня, что у человечества есть нечто большее, чем хорошая еда, холодное пиво и потрахушки на сеновале. Нечто сильное и благородное. Нечто, что, подобно семени, нуждается в удобрении. И я рассказал обо всем этом Бобу. А он сказал, что, по его мнению, пиво, хорошая еда и потрахушки на сеновале – это просто отлично. А что касается семени, которое нуждается в удобрении, он имел четкое представление, какой тип удобрения лучше всего подошел бы для такого семени.

Разговаривать с Бобом было невозможно. Он был слишком узколобым.

Утомившись, мы пошли спать. Из колонки продолжали греметь диалоги и музыка из фильмов, а мы переносились в ночные страны холодных теней и безрадостных снов. И именно тогда, через динамик к нам проник Попкорновый Король, просочился к нам в мозги и поделился своими планами, сообщил, какую мы сыграем в них роль. Соглашусь, эти планы звучали заманчиво. Он будет присматривать за нами, кормить нас, даст точку опоры для наших жалких жизней. И, конечно, этот голос, этот приятный голос, отчасти это был голос Рэнди, отчасти чей-то еще; может, Уилларда, а может и нет. Мягкий мурлыкающий голос, который дразнил и порол всякую чушь. Всегда находил нужное слово. И эти голоса, полные сладкого яда, жаркие и холодные, принадлежали Попкорновому Королю.

2

Так говорил Попкорновый Король – сперва одним ртом, а затем другим:

– Мои дорогушечки, мои маленькие попкорноешки и кинолюбы, мои язычники и смертные, вы, которые откладывают кучки возле своих машин, как дела, детки? Как вы? Сейчас слушайте меня внимательно, потому что вы привели сюда Попкорнового Короля. И я хочу вам кое-что сообщить по секрету, раскрыть некоторые тайны, сделать вашу жизнь полноценной, поговорить на тему, дорогую и моему и вашему сердцу.

Попкорн.

Еда, мои подданные. Нямка. Хавка. Жрачка. Твоя очередь, рот номер два.

(чавкачу, чавкачу, чавкчавччуу)

Да, братья мои…

(из другого рта звучит имитация органной музыки)

…я здесь, чтобы показать вам, как все будет. Как все есть на самом деле, хотя вы, возможно, этого еще не знаете. Но пока позвольте рассказать вам о кукурузе. О сладкой, хрустящей кукурузе, горячей, вкусной, готовой таять у вас во рту; о старом добром попкорне цвета свежего птичьего дерьма, но с текстурой и вкусом жизни.

Кукуруза, детки, кукуруза.

Давай еще раз, рот номер два.

(чавкачу, чавкачу, чавкчавччуу)

Спускаюсь с крыши в дом, в голове все кувырком, приплясывать взяв моду, иду по проходу. И здесь и там повисла синева, повсюду громоздятся мертвые тела.

(чавкачу, чавкачу, чавкчавччуу)

…кровь на конфетах, кровь на двери, запекшаяся, гадкая, попробуй, ототри.

(паппа пап, паппапап, папппап, папачучучу)

Сейчас, мои детишки, приятели, друзья, я расскажу вам сказку про Попкорнового Короля. Какой он танцор, гуляка, балагур, увидите сами. Попкорновый Король, детки, стоит перед вами.

(чукачу, чукачу, чукачучучу)

Поднесите уши к колонкам, будьте внимательны, слушайте, дорогуши, и не дерзите, попкорн – это магия.

(джуджуджуджуджуджуджуджуджу-пап, пап, пап, пап, да, чавкачу, чавкачу, чавкчавччуу)

Да, попкорн – волшебный, те, кто в рот его возьмет, получат в животе своем праздничный салют.

(чавкачу, чавкачу, чавкчавччуу)

Вам не нужно есть детишек, как и дохлых собак. У меня есть нечто лучшее, и я вам не враг.

(буп, буп, буп, тадтадтадтадчу, чукачучучу)

Я предложу вам особенный, вкуснейший корм. Расскажу вам сказку про королевский попкорн.

(чавкачу, чавкачу, чавкчавччуу)

Будьте верны мне, я не останусь в долгу. Слушайте внимательно, и я вам не солгу.

(джуджуджуджуджуджуджуджу, пап, пап, да, чавкачу, чавкачу, чавкачу чучу)

Ничего не светит тому, с кем я не дружу, так что лучше делайте, что скажу.

(буп, буп, буп-тадатада, тадачу, чавкачучучу)

Теперь нашей лавочке мы скажем «прощай», нас ждет путешествие в Попкорновый рай.

(понесем снопы, понесем снопы, с радостью вместе понесем снопы)

Да, братья мои, я пришел сегодня к вам и принес чистую истину. Пришел наполнить ваши сердца любовью или паникой, ненавистью или кровью, всем, что потребуется. Послушайте, грешники, позвольте рассказать вам о Властелинах Попкорна. Позвольте рассказать вам, что эти фильмы – лучи света из самих глаз этих Властелинов.

(аминь, братья мои, аминь)

Было время – хотя я лишь смутно это помню и не вижу этому объяснения, – когда я был человеком, как и вы. Если точно, двумя людьми. Грешниками в глазах Властелинов Попкорна.

(аминь)

Да, я, безусловно, был великим грешником… чертовски великим грешником. Где здесь место для самых усердных прихожан?

(аминь, братья мои, аминь)

Я не знал законов попкорна и газировки, хот-догов и миндаля в шоколаде, не знал, что кровь и смерть есть пути к разрушению, не знал, что сама плоть человека есть спасение. И все, что мы могли делать, это потворствовать нашим потребностям и инстинктам, а все остальное для нас не существовало. Да, я не знал ни любви, ни красоты, даже если они попадались мне на глаза.

(да, ты не знал, брат, да, ты не знал)

Верно, не знал, поэтому Властелины Попкорна с их безграничной мудростью – да будут они благословенны – увидели это, и, дети мои, они увидели, что я пытаюсь жить, как все остальные, и привели меня сюда.

(Да, это так, брат, да, это так)

И эти Властелины выбрали меня вашим мессией, вашим палачом, вашим любовником, вашим Попкорновым Королем. Они дали мне молнии, а молнии дали мне силы. И эти силы сделали меня лучше вас, вот и все.

(Говори, как есть, брат Попкорн)

Я спустился с той крыши новым человеком, сделанным из двух людей. Пришел сюда, посмотрел те фильмы, познал истину, и увидел во всем этом знак.

(этот знак пришел к тебе со вспышкой света)

Это верно, так оно и было. Скажи: «Аминь».

(АМИНЬ)

Но я чувствую себя отлично, я очищен, я гомогенизирован. Скажи это снова, мой добрый брат.

(АМИНЬ)

О как мне нравится этот звук. Еще раз.

(АМИНЬ)

Аллилуйя, славьтесь, попкорн и трупы.

(слава попкорну и мертвецам, аминь)

Понимаете, я посмотрел те фильмы, и понял, что это сок из мозгов Властелинов, сок, выжатый из их голов на те огромные белые штуковины, которые мы называем экранами. Это – то, как нужно жить, братья мои. В этом жестоком мире все едят друг друга, и ничто не имеет значения, кроме одной вещи. Вы не из тех, кого едят, если понимаете, о чем я.

(это – истина, брат Попкорн, которую нельзя отрицать)

И молвил я вслух собственными устами…

(да, это так)

…я был послан сюда с той крыши в виде измененной пары индивидуумов, чтобы у здешних людишек, которые даже близко не настолько хороши, как я, был пример, кто-то, за кем можно следовать… кто-то, у кого есть попкорн. Потому что это место полно попкорна, друзья мои. И вы тоже можете снова есть его, а не вашего соседа. Ваших соседей буду есть я, просто принесите их мне, когда они подохнут… а если устанете жить, тащите ко мне свои задницы, я с радостью вас порешу.

(да, он с радостью сделает это)

А теперь вы спросите, какой во всем этом смысл? Это же сбивает с толку, брат Попкорн.

(спросим)

Конечно, спросите. А смысл в том, что я делаю то, что хочу, когда хочу, а вы делаете то, что я хочу, когда хочу. А хочу я очень малого.

(много не просит)

Нет, не прошу. Лишь того мяса, о котором я вам говорил, живого или мертвого. И еще одну маленькую вещь. Самую важную. Хочу, чтобы вы знали, что те фильмы реальны.

(реальней не бывает)

Они реальны, а вы – нет. Вы не можете доказать свою реальность, потрогав себя. Это ничего не значит.

(давайте, потрогайте себя, это ничего не значит)

Реально то, чего вы не можете потрогать.

(вы не сможете потрогать реальность, как бы вы не старались)

Если хотите стать такими же реальными, как огни на экране, вам придется отдать им себя, делать то, что они делают, жить, как живут они. Они есть священное писание, а я – их голос.

(говорящий за них предельно понятным языком)

Так перейдите на другую сторону, в Город Реальности. Примите истину мерцающих грез, держитесь за реальное, а нереальному дайте вытечь из себя, как моче из мочевого пузыря. Сделайте первый шаг к удовольствию, к превращению в реальное. И чтобы получить это и попкорн, вам нужно лишь…

(хвала попкорну)

…слушать меня, дорогие мои, голос священного писания. Нужно лишь слушать и давать мне то, что я хочу.

(аминь, брат Попкорн, аминь)

3

Чего хотел безумец из палатки, было ясно.

Власти.

Для Короля власть была концом и началом – змеей, кусающей себя за хвост. Больше он ничего не хотел. Ибо в мозгу у него хранились далекие и запутанные воспоминания о Рэнди и Уилларде. Двух людях, которые считали себя аутсайдерами, чувствовали себя автостопщиками на дороге жизни, бесконечно наблюдавшими лишь проезжающие мимо машины.

Но теперь они сами были водителями, крепко держащимися за руль. Вдавив педаль в металлический пол, они с улыбкой наблюдали за проносящимися мимо пешеходами, показывали им средний палец, грубо сигналили и коротко махали им.

И если б вы могли услышать голос Короля, этот невероятный голос, массирующий ваш мозг, словно кошка, мнущая подушку, то отчасти поняли бы, как он завлекал людей, заставлял их уверовать в религию насилия и жадности.

И если б у нас с Бобом не было вяленки, сок которой давал топливо для наших мыслей, сохранял мозги более чистыми, чем у большинства (хотя и не настолько чистыми, как у христиан, подпитываемых высокооктановым топливом веры), мы бы тут же присоединились к старине Королю. Восхваляли бы его, вымаливали у него попкорн, поклонялись действу, происходящему на экранах, и старались не думать о том, когда мы умрем.

Нужно также упомянуть, что Попкорновый Король обладал не только особым голосом, но еще и харизмой. Он стоял перед палаткой с улыбкой на обоих лицах, с полиэтиленовыми пакетами с попкорном в руках (у Рэнди в двух и у Уилларда в одной – вторая была постоянно занята револьвером). Закрыв глаза, он напрягался всем телом, и его татуировки начинали подрагивать. Открывал глаза, и попкорн начинал лопаться в пакетах, разрывая их изнутри. Король бросал пакеты вперед, за пределы синего сияния. Попкорн снегом сыпался на асфальт, и люди принимались драться (под сдавленный смех Короля) за обладание белыми зернышками. Но попкорна всегда было много – по крайней мере, в тот раз, про который я вам рассказываю – и драки случались не от отчаяния, а носили скорее ритуальный характер, как слэм у панк-рокеров.

А еще Король приносил ведра газировки. Большие ведра с плавающими сверху бумажными стаканчиками. Люди выстраивались в спонтанные очереди, выходили по одному вперед, брали стаканчик, зачерпывали из ведер и пили приторно-сладкую жидкость, которая не утоляла, а лишь усиливала жажду. Но именно это и беспокоило меня больше всего, когда мы с Бобом стояли за Восточным экраном и, выглядывая из-за капота брошенной машины, смотрели, как люди поднимают те стаканчики и капельки газировки стекают по их подбородкам. Единственной жидкостью, которую мы получали, был сок из вяленки, но это была не вода, и мы чувствовали, как медленно наступает обезвоживание. И все же держались.

Затем слабые и умершие приносились Королю, складывались у края синего сияния, как жертвенные подношения. Тигр-татуировка спрыгивал с живота Короля, приканчивал еще живых, затем затаскивал тела в палатку, и позднее те появлялись в витрине, постепенно, кусок за куском, теряя свое мясо.

Люди приходили за едой и питьем не только с Парковки А, но и с Б. Все приходили поесть Королевского попкорна и попить его газировки, после чего возвращались к своим машинам, садились на капоты и крыши и цитировали диалоги из фильмов. Цитировали с благоговением, как священное писание.

А старый добрый Попкорновый Король, сидящий в палатке, говорил со своей паствой с помощью внутренней связи, через колонки. Затуманивал им мозги своим жарким и одновременно холодным голосом. Цитировал вместе с ними диалоги из фильмов. Убирая громкость звука, принимался проповедовать и напевать.

Это кормление продолжалось какое-то время, к блаженному удовлетворению его последователей. А потом попкорн кончился.

Облом.

Голяк.

Нет попкорна.

Король перестал появляться перед палаткой, и его голос больше не одаривал своей милостью колонки. Только фильмы продолжали крутиться, что говорило о том факте, что кто-то их менял и содержал в порядке. Но Король не появлялся.

Верные ему продолжали собираться перед палаткой, взывали к Королю, но тот не отвечал. Их воззвания превратились в скандирование, а затем в сердитые крики, но Короля так и не было. Мясо в витрине постепенно исчезало. Кто-то ел его. (Летучие мыши и черепа? Нет, мясо аккуратно срезалось с костей.)

Мы с Бобом осмелели и пошли туда посмотреть. Встали за той же брошенной машиной, но не увидели ничего, кроме толпы растерянных людей и тех жалких тел в витрине. Люди видели нас, но еще они видели дробовик. Боб постарался, чтобы они его увидели, демонстрировал его, как гордый петух свой гребень.

Я всегда носил с собой бейсбольную биту. Мне нравился ее вес. Она была моей подругой, бита фирмы «Луисвилл Слаггер».

Однажды мы стояли за тем старым автомобилем (добавлю, что это был «Фэрлейн Форд» с выбитыми стеклами), наблюдали, не ожидая ничего конкретно, хотя, возможно, на что-то надеясь. Мы стояли там с пересохшими ртами, с бушующей в животах бурей, возможно, мечтая о теплой пище и сладком питье, и усиленно думая о том мясе в витрине, когда из палатки вышел Попкорновый Король.

Он стал немного темнее, смешался природный цвет кожи Рэнди и Уилларда. Смешался в пепельный оттенок, лишь в некоторых местах сохранились завитушки того цвета, которым изначально была кожа у Уилларда, похожие на подтеки ванильного крема на шоколадном торте.

Шляпа из попкорнового ведерка теперь полностью срослась с головой Рэнди. Тянувшиеся из нее толстые, как садовые шланги, вены спускались на лоб и нависали над единственным глазом. Этот глаз напоминал мне старую рекламу детективного агентства «Пинкертон», с налитым кровью глазом и слоганом: «МЫ НИКОГДА НЕ СПИМ».

Колени Рэнди почти полностью слились с грудью и плечами Уилларда. А затылок Уилларда уютно расположился в промежности Рэнди, словно большое яйцо в гнезде. Ослепленные глаза Уилларда затянулись кожей, а там, где были ноздри и рот, зияли дыры. Даже половой орган Уилларда засох и отвалился, словно увядший стебель перезрелого яблока.

Татуировки вели себя, как обычно, довольно оживленно. Нарисованные животные издавали соответствующие, хотя и незначительные, звуки, суетились и кидались друг на друга, как злые соседи. Грубые лозунги на руках («НАДЕРУ ЗАД» и «ПОЛИЖУ КИСКУ»), патронташ и остальные перемещались по телу, будто подыскивали себе более подходящее место. Однако тигр у Уилларда на животе вел себя тихо, и оставался неподвижным, разве что лениво помаргивал глазами.

Толпа невольно вскрикнула. Это была кучка оборванцев. Они напомнили мне фотографии голодных забитых евреев из книг про войну. У некоторых женщин были небольшие округлые животики, и мне пришло в голову, что они могут быть беременными. Боже мой, неужели мы так долго находимся в этом автокинотеатре?

Король поднял вверх руки, словно победивший боец. Его рты растянулись в улыбке. И тот, что выше, произнес:

– Я вернулся. И предлагаю вам манну из недр мессии.

С этими словами он невероятно широко открыл рот, поджал зубы к небу, словно парковочные шипы, и с грохотом и метановым зловонием, которое мы уловили даже там, где стояли, исторг попкорн.

Ну или его подобие.

Скорость извергаемой рвоты была огромной, источник, из которого она хлестала, казался неисчерпаемым. По содержимому рвота походила на смесь попкорна и колы. Она ударила в толпу, словно из пожарного брандспойта, рассеяла ее, сбив людей с ног. Струя достигла Парковки Б, затем иссякла. Упавшие поднялись на ноги.

Король опять открыл рот, и вновь исторг рвоту. На этот раз струя была еще мощнее, чем раньше. Когда она прекратилась, Король сказал:

– Возьмите и ешьте.

Люди, немного придя в себя, принялись изучать кукурузу, внимательно разглядывая ее. Затем один мужчина поднял крупное зернышко, закрыл глаза, положил его в рот и раскусил. Его довольный вздох можно было слышать по всему автокинотеатру.

Как и прежде, все принялись толкаться и драться за попкорн. И одно зернышко, возможно, случайно отброшенное чьей-то ногой, полетело в нашу сторону, закатилось под «Фэрлейн», и замерло между нашими с Бобом ногами.

Мы посмотрели на него.

Затем друг на друга.

Затем снова на него.

Зернышко посмотрело на нас в ответ.

Оно было обычной формы, слегка желтоватое, с какими-то чешуйками в трещинках, и покрытое тонкими ниточками вен, которые пульсировали… а в центре его был глаз. Маленький глаз без век, но в остальном он выглядел точно так же, как глаз посередине верхнего лба Короля.

Боб наступил на него ногой и надавил. Это было все равно что наступить на клеща, который бывает плоским и серым, пока, насосавшись, не отваливается от носителя, словно спелый изюм.

– Он шевелится у меня под ботинком, – заявил Боб. – Я чувствую.

– Господи, – произнес я, и это прозвучало как мольба.

Мы снова посмотрели на людей. Они засовывали попкорн себе в рот, не обращая внимания на его внешний вид, либо он их не заботил. Между губ у них сочилась кровь. Я видел, как пульсируют их тела, словно по ним пробегала звуковая волна. Их кряхтение и крики, полные удовлетворения и нетерпения, напоминали мне лай гиен, их повизгивание и чмоканье – звуки свиней у корыта.

И часть меня, та, что испытывала голод, завидовала им.

Король посмотрел на нас через крышу «Фэрлейна». Он находился на довольно приличном расстоянии от нас, и я не мог определить по выражению его лица, узнал ли он нас. Сомневаюсь. По крайней мере, это ничего бы не значило.

– Придите, – раздался тот сладкий и одновременно кислый голос, – присоединитесь к нам, братья. Ешьте.

– Не сейчас, – сказал Боб. – Может, позже.

Мы повернулись и быстро двинулись прочь. Вернувшись к грузовику, Боб достал из ящика с инструментами кусачки, отрезал колонку от стойки, и отбросил ее подальше от нас.

4

Именно тогда я и принял решение присоединиться к «церкви».

Если мне было суждено пасть жертвой зла или просто умереть от голода, я хотел убедиться, что буду принят в объятья нашего Спасителя, Господа Иисуса Христа.

Странно, что я не узнал эту очевидную истину раньше. Странно, что она всегда была у меня перед носом, и я отрицал ее. Но теперь все стало предельно ясно, будто призрачный свет пробился сквозь черноту над нами, свет, который не был похож на синие молнии, а был мягким, желтым и теплым, который коснулся моей макушки, проник в череп и наполнил меня внезапным осознанием.

Вскоре после этого, поскольку усталость наступала быстро, мы забрались в кузов грузовика, чтобы поспать. И когда я услышал, что дыхание Боба стало ровным, я осторожно выбрался из кузова и направился к тому автобусу.

Когда я был уже рядом, задняя дверь открылась, и содержимое импровизированного ночного судна выплеснулось на улицу. Я был рад, что не оказался еще чуть ближе, когда это произошло. В противном случае моя первая встреча с этими людьми могла стать не очень-то благополучной.

Глядя себе по ноги (ибо та процедура с ночным судном продолжалась еще какое-то время), я подошел к автобусу, и когда дверь уже начала закрываться, окликнул обитателей.

В полузакрытую дверь высунула голову женщина и посмотрела на меня так, как все христиане смотрели на меня. Тем холодным взглядом, говорившим, что я – аутсайдер. Волосы у нее были убраны назад, и некоторые свешивались на лицо, словно паучьи лапки. На ней был уродливый халат и розовые домашние туфли, которых я раньше не видел. Спереди на них было написано «МЕХИКО».

– Я хочу воссоединиться с Господом, – сказал я.

Она просто продолжала таращиться на меня.

– Я не христианин, но вижу, что вы – да, и мне это нравится. Я хочу быть одним из вас. Хочу быть спасенным и…

– Погоди минутку, – оборвала меня женщина, и, повернувшись лицом к салону, крикнула: – Сэм!

Вскоре дверь отрылась шире, и в проходе появился тощий мужчина. За ним было темно, но света от грозы хватало, чтобы я смог разглядеть протянувшиеся вдоль стен автобуса полки. Они были чем-то заполнены, только я не мог понять, чем именно.

Я обратил внимание, что галстук на шее у мужчины был не настоящим. Он был нарисован. Мужчина долго разглядывал меня.

– Что тебе надо, грешник?

– Я хочу быть христианином.

– Разве? Хочешь креститься и все такое?

– Если нужно, то да.

– Нужно.

– Тогда покрестите меня.

– Вот это другое дело. Пройди к передней двери, я впущу тебя.

– Сэм? – позвала женщина.

– Не волнуйся, – сказал мужчина. – Это хороший мальчик. К тому же он хочет стать христианином. Верно, сынок?

– Да, это так, – ответил я.

– Вот видишь? – сказал он женщине. Затем, обращаясь ко мне: – Пройди вперед.

Они закрыли заднюю дверь, я подошел к той, что была в передней части автобуса, и Сэм открыл ее. Войдя внутрь, я увидел, что за водительским сиденьем висит занавеска из одеяла, закрывающая остальную часть салона. Женщина по-прежнему находилась где-то там.

Рядом с сиденьем, расположенным за рулем, было прикручено к полу еще одно. С зеркала заднего вида свисал пластмассовый Иисус, который светился в темноте – подобные продаются на границе с Хуаресом. Никогда не хотел себе такого. И наконец, на приборной доске была наклейка с устремленной вверх радугой и надписью: «БОГ – ЭТО ЛЮБОВЬ».

– Садись, мальчик. – Мужчина похлопал по сиденью рядом с собой, и я сел. – Значит, – сказал он, поджав губы, – ты хочешь стать христианином, верно?

– Я наблюдал за вами… за вашими собраниями… Ну, и мне понравилось.

– Я не виню тебя… Я был сантехником, понимаешь?

– Простите?

– И маляром. Чинил трубы и красил стены. И того и другого помаленьку. В основном занимался сантехникой, потому что я тощий, как видишь. Ползаю под домами, как змея и чиню трубы. Некоторые сантехники так и называли меня – Змей. Они спрашивали: «Змей, ты уверен, что сможешь забираться под дома?», и я отвечал: «Конечно, смогу». Потому что я мог.

– Понимаю, – сказал я.

– А вот покраска стен… это другое. Я занимался ей, но мне не нравилось. Меня тошнит от запаха краски, причем сильно тошнит. Я нанимался красить дом, и все время, пока красил, меня тошнило. Ни минуты покоя, сплошная тошнота и головная боль. Даже вечером, помывшись после работы, я продолжал чувствовать запах краски у себя под ногтями. Он обволакивал меня, как облако. Я больше предпочитаю заниматься сантехникой. Запах канализации – это ничто по сравнению с запахом краски. Это хороший, честный запах. Человеческий запах. Но краска… краска – это всего лишь краска, понимаешь, о чем я?

Я начал чувствовать в его словах некую притчу.

– Ну… Думаю, да.

Одеяло шевельнулось, и из-за него появилась женщина. Она надела другой халат, который был ничуть не лучше первого. На ногах были все те же домашние туфли. Я обратил внимание на стоптанные пятки.

– Когда он красил дома, было просто ужасно, – сказала женщина, вклиниваясь в разговор. – Он был совсем невеселый. Ворчал все время, как отравленный пес. Привет. Меня зовут Мейбл.

– Приятно познакомиться, – произнес я. – Кажется, это ваше сиденье.

– О нет, – сказала Мейбл. – Сиди. Я постою. Все в порядке. Раньше я говорила Сэму о том, как он ведет себя, когда красит дома. Говорила, будешь себя так вести, пойдешь спать во двор. Было такое, дорогуша?

– Да, заинька. Она так и сказала, и она не шутила. «Будешь так себя вести, – сказала она, – пойдешь спать во двор. Бери подушку и вон из дома». Это сразу меня отрезвляло. Я не выдержал бы без моей заиньки.

Я начинал уже подозревать, что это не притча.

Женщина приблизилась к мужчине, и он обнял ее за талию. Она похлопала его по голове. Я подумал, что сейчас она даст ему собачью вкусняшку.

– Именно покраска домов сподвигла меня проповедовать, – сказал Сэм. – Раньше говорили: «Стань баптистским проповедником, и тебе не придется работать», и меня это устраивало. Поэтому я начал учиться проповедовать, чтобы можно было перестать красить дома, и знаешь что, сынок?

Я ответил отрицательно.

– На меня снизошел зов. Я читал Библию, пытался разобраться в ней, пытался научиться различать все эти имена. И однажды вечером я просто бросил это. Ранее я целый день красил дом, и задремал, слушая радио. Одну из тех станций, транслирующих кантри и вестерн-музыку. И Господь Всемогущий пришел ко мне через радио и сказал мне то, чего не говорил никому из других проповедников. Помог мне понять Его пути.

– Аллилуйя, сладкий, – сказала женщина.

– Да славится имя Его. Итак, Бог пришел ко мне через радио, и я помню, это было прямо посреди одной старой доброй песенки. И он молвил: «Сэм, я взываю к тебе, и хочу, чтобы ты распространял мое Слово» Вот так. Он не дал никаких деталей, ничего. Лишь сухие факты. Затем я собрал вещи и сделал из этого автобуса дом на колесах.

– Наш прежний дом у нас отобрали, потому что мы не могли за него платить, – добавила Мейбл.

– Да, это так, заинька. Я починил этот автобус, и мы стали путешествовать по стране. Перебивались мелким ремонтом, в основном по части сантехники, мелкой покраской, когда я не мог отказаться, и нам нужны были деньги. И я много проповедовал.

– Это оплачивалось лучше, чем починка сантехники или покраска домов, – сказала женщина. – Удивительно было видеть полным блюдо для подношений после вечерней проповеди Сэма. Люди любили его.

– Но деньги – это не главное. Дело в том, что я пытался донести до людей Слово Божье, принимал подношения, чтобы поддерживать автобус в рабочем состоянии, кормить себя и продолжать служить Господу.

– Сэм обратил в веру огромное количество людей, – сказала Мейбл.

– Да, это так. И однажды вечером, когда мы проезжали мимо этого места и увидели все эти машины, стоящие в очереди, я подумал, разве это не прекрасная возможность?

– Именно так, сладенький, – сказала Мейбл. – Ты повернулся ко мне и сказал: «Разве это не прекрасная возможность?»

– Я подумал, что во время перерывов я мог бы включать свой динамик и проповедовать. Попытался бы привести несколько душ к Богу. Но потом случилась эта дьявольщина. Дьявол постоянно так делает, сынок. Когда у тебя есть добрые намерения, старина Дьявол приходит к тебе и пытается все испортить. Даже Орал Робертс[3] – а ты знаешь, как близок он был к Богу – имел проблемы с Дьяволом. Однажды старый говнюк пришел к Оралу в спальню и попытался его задушить, пытался лишить его жизни.

– Но его жена прогнала Дьявола и спасла его, – сказала Мейбл. – Пришла и прогнала его. – Женщина похлопала Сэма по голове. – Я бы тоже сделала это ради тебя, верно, сладенький?

– Да, конечно, сделала бы, заинька. Но сейчас у нас тут есть мальчик, который хочет присоединиться к нашей пастве. Я прав, мальчик?

– Да, это так, – ответил я.

– Хорошо, хорошо… У тебя при себе случайно нет еды?

– Нет, – ответил я. Я подумал о вяленке в грузовике, но она принадлежала Бобу, и я не мог предлагать ее без его разрешения. К тому же я боялся, что он меня пристрелит.

– Что ж, давайте уже проведем это крещение. – С этими словами Сэм плюнул на пальцы и провел ими по моей макушке. – Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь. Окей.

– И все? – спросил я.

– А ты ожидал купание в купели?

– Нет… То есть все в порядке.

– Вот и я о том же. Ты чувствуешь себя иначе?

Я задумался.

– Нет, ничего такого.

– Может, легкое покалывание или типа того?

– Не-а.

Сэм выглядел расстроенным.

– Что ж, иногда требуется некоторое время, поэтому подожди немного. Я хотел бы, чтобы чуть позже ты пришел к нам на службу. Придешь, и я вручу тебе Господа на серебряном блюдечке, сынок. Мейбл, заинька, ты не принесешь песочек?

Мейбл скрылась за занавеской из одеяла и вернулась с большими песочными часами. Песка в верхней половине почти не осталось.

– Эта штука здесь пригодилась. Однажды она попала нам в руки, и мы никогда ей не пользовались. Но с тех пор, как мы находимся здесь, в кинотеатре под открытым небом, она нас уже не раз выручала. Это – восьмичасовые песочные часы. Мы проводим службу каждые шестнадцать часов. Если только не забудем их перевернуть, или не проспим, но такое бывает нечасто.

Мы посидели еще немного, и он поведал мне пару историй про приключения сантехника. Затем сказал, что ему нужно готовиться, и ушел за занавеску, а меня оставил с Мейбл, которая заняла его место за рулем. Какое-то время она смотрела на наклейку на приборной доске, с радугой и надписью «БОГ – ЭТО ЛЮБОВЬ», затем перевела взгляд на Иисуса, висящего на зеркале заднего вида, и, наконец, посмотрела на боковое зеркало, будто ожидала увидеть в нем откровение. Как бы то ни было, я не мог придумать, о чем поговорить; погоду обсуждать не было смысла, поскольку она всегда была одинаковой. Я начинал ощущать себя круглым дураком.

– Знаешь, – внезапно произнесла Мейбл, – мне бы хотелось окорок с сушеной фасолью пинто. Думаю, по ним я скучаю больше всего – по окороку и фасоли. Я готовлю лучшее фасолевое рагу. Беру сушеную фасоль, замачиваю ее на ночь в кастрюле с водой, а утром начинаю готовить, следя, чтобы вода не выкипела. Нарезаю лук, кладу туда соль, перец, и окорок с костью, и варю, варю, варю, пока вода не превратится в настоящий бульон. Добавь немного кукурузного хлеба, даже приготовленного на горячей воде, и уверяю тебя, ты получишь шикарное блюдо, мистер. Просто я постоянно мечтаю о еде. А ты?

– Я тоже много думаю о ней, – сказал я. – В основном, о гамбургерах. Иногда о пицце.

– А фасоль пинто и кукурузный хлеб тебе нравятся?

– Ничего не имею против. В данный момент сгодилось бы почти все, что угодно.

Женщина, казалось, задумалась ненадолго, затем произнесла:

– Знаешь, все это – работа Дьявола. И мы сможем победить его, если постараемся. Когда Сэм еще работал сантехником, у меня была соседка, Лилли. И в дом напротив ее заехали те типы, «Ангелы Ада». Знаешь, которые ездят на мотоциклах. И она говорила, что они поклоняются Дьяволу, потому что слышала громкую рок-музыку. А еще они занимались тем, что проигрывали пластинки задом наперед, чтобы получить эту дьявольскую тарабарщину. И тогда она начала молиться, и они действительно съехали. Просто взяли и съехали через полгода. И она сказала, что это из-за того, что она все время молилась. Господь услышал ее молитвы, и «Ангелы Ада» просто взяли и съехали.

Точно. Взяли и съехали через полгода. Я задался вопросом, а не устроит ли мне Боб после этого визита взбучку.

На середине рецепта яблочного пирога вернулся Сэм. На нем было пальто, которое висело мешком. Рубашку он надел другую, и, хотя ее состояние оставляло желать лучшего, выглядела она лучше прежней. Даже галстук был нарисован качественнее. Должно быть, эту рубашку он раньше надевал на рождество, потому что галстук был ярко-красного цвета.

Затем Мейбл пошла за занавеску, чтобы «навести марафет», а Сэм сел за руль и посмотрел на меня, как любящий, но строгий отец.

– Сынок, хочу, чтобы ты знал, что сейчас, несмотря ни на что, ты – в руках Господа. Если с тобой случится что-то действительно ужасное… если тонна кирпичей упадет с неба и расплющит тебя в лепешку, ты объединишься с Богом. Он ждет тебя, сынок. Ждет, когда ты присоединишься к его Царству. Что думаешь об этом?

– Это утешает, – ответил я. И задался вопросом, одолжит ли Боб мне дробовик, чтоб я мог застрелиться? Я был полным идиотом, воображая, что в этих людях и их образе жизни есть что-то удивительное. Правда в том, что впереди меня ждала смерть, и не было никаких небес, куда я мог бы отправиться. Если только это не будет какой-нибудь рай категории «Б» для статистов из плохих фильмов. Должно быть, так и есть. Все это – плохой фильм.

Когда Мейбл вернулась, на ней было длинное пальто, карманы которого были чем-то набиты.

– Ну, как я выгляжу? – весело спросила она Сэма.

– На миллион долларов, сладенькая, на миллион долларов. – Он улыбнулся ей, затем посмотрел на песочные часы. – Пора. Я должен пойти к соседней машине и постучать в окошко к дьякону Сесилу, чтобы он призвал всех готовиться к вечерней службе. Тебе понравится, сынок. Она приведет тебя прямиком к Богу.

В меня уже начали закрадываться сомнения. Если это были люди, избранные Богом, то у него явно дурной вкус. И если я хочу стать одним из них, значит вкус у меня еще хуже. Но, как говорится, назвался груздем, полезай в кузов. Не то чтобы у меня была неотложная встреча в другом месте, но я уже начинал ее планировать. Возможно, Бобу понравится эта идея. Мы могли бы найти где-нибудь шланг и направить выхлопные газы в кузов грузовика. Просто уснем и не проснемся. В любом случае, идея казалась мне хорошей.

Сэм встал из-за руля, и я пропустил его к выходу из автобуса. Когда он ушел, Мейбл пожала плечами и сказала:

– Ну, вот мы и снова остались вдвоем.

Она рассказала мне, как однажды выиграла конкурс по выпечке в Глейдуотере, штат Техас, а затем вернулся Сэм.

– Все готово? – спросила Мейбл.

– Готово, – ответил он, посмотрел на меня и улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ.

Мы вышли из автобуса, и пока шли, Сэм обнимал меня за плечи и рассказывал про Небесное Царство. Его рассказ не особо меня вдохновлял. Запах его подмышки отвлекал меня и вызывал головокружение.

Когда мы приблизились к выбранному месту, я увидел, как к нему стремительно шагают несколько христиан. На этот раз они казались очень возбужденными, будто их пригласили на дружеский пикник.

Я, в свою очередь, был далеко не в восторге. Пока весь мой религиозный эксперимент был одним сплошным разочарованием. Как тогда, когда я узнал, что моя домашняя песчанка не будет жить вечно. И потом, после того, как мне целую вечность пришлось выгребать из ее клетки маленькие какашки, я уже начал думать, что эта засранка никогда не умрет.

Когда все собрались, Сэм представил меня, как «мальчика, который хочет присоединиться к Богу». Остальным эта новость понравилась. А одна девушка, которая могла бы быть хорошенькой, если бы не была такой тощей и неопрятной, спросила: «Новенький, да?»

– Знаете, – сказала Мейбл, глядя на сверкающие в черноте над нами молнии, – это напоминает мне то время, когда мы ездили куда-нибудь с палатками. Иногда казалось, что вот-вот начнется дождь. И мы все равно разводили большой костер, брали проволочные вешалки, распрямляли их и жарили венские колбаски. То еще развлечение. Мы держали их на огне, пока они не начинали чернеть, но было очень вкусно. На самом деле это невозможно объяснить, поскольку если вы сожжете их дома, их вообще нельзя будет есть. Но если они у вас почернеют, как ниггер, на костре, невкусными они от этого не станут.

– Мы начнем службу с небольшой молитвы, – сказал Сэм, – а затем перейдем к причастию.

При упоминании слова «причастие», толпа издала коллективный вздох. Видимо, здесь было немало любителей этого таинства. Я вспомнил вздохи последователей Попкорнового Короля, когда те ели его рвоту. Звучало довольно похоже.

– Боже, – сказал Сэм, – ты допустил здесь некоторые странности. На самом деле, я бы сказал, что ты превзошел себя. Но если это твоя воля, то так тому и быть. Хотя хотелось бы знать причины… А еще среди нас появился этот юноша, только что крещеный и жаждущий Господа, и мы решили привести его к тебе… Кстати, было бы неплохо, если б ты сделал что-нибудь с тем Попкорновым Королем. Убил бы его, например. И ни мои чувства, ни чувства кого-либо другого здесь не будут оскорблены, если ты положишь конец этой черной мессе, чтобы мы снова могли отправиться в дорогу, и все такое. Аминь…

– Аминь, – вторила ему толпа.

– Как бы плохо ни было, – прошептала мне Мейбл, – ты должен быть благодарен. Все будет хорошо, я знаю. У меня была кузина, ее звали Фрэнсис. Она никогда хорошо не думала ни о ком и ни о чем, и на ноге у нее была какая-то сыпь, которая воспалилась. Фрэнсис никак ее не лечила, лишь носила, не снимая, старый носок. Нога пахла ужасно. Я говорила ей: «Фрэнсис, тебе нужно пойти и обработать эту штуку какими-нибудь химикатами. Она же у тебя воспалилась». Но знаешь, она меня не послушала, началось заражение, и врачам пришлось отрезать ей ногу. Была нога и нету. Остался лишь маленький обрубок, к которому ей привязали ту кожаную штуковину. И Фрэнсис пришлось носить эту искусственную ногу, она натягивала на нее чулок, надевала туфлю. И знаешь, эта нога выглядела, как настоящая. Но когда Фрэнсис ходила, получалось что-то вроде этого. Мейбл продемонстрировала мне походку своей кузины. Сэм и его паства уже не смотрели на нее, но она, казалось, этого не замечала. Она делала шаг одной ногой, будто та была деревянная, а другую подволакивала.

– Вот как она ходила. Соседские гадкие детишки издевались над ней. Когда она направлялась в магазин, шли вслед за ней и изображали ее походку. – На этот раз Мейбл продемонстрировала, как это делали дети. – Было похоже, будто стая хромых утят идет за старой больной мамашей-уткой. Будь это мои дети, я отшлепала б им задницы так, что они не смогли бы сидеть неделю. Но причина, почему она потеряла ногу, и почему над ней издевались те дети, крылась в том, что она жила без веры и не видела светлую сторону вещей. У Бога такие на карандаше, будь уверен.

– Мейбл, – терпеливо произнес Сэм, – если ты закончила свою историю про сгнившую ногу своей кузины, мы хотели бы продолжить.

– Ой, простите, – сказала Мейбл. – Не обращайте на меня внимания. Вы просто делайте, что делали, а я замолкаю, и буду слушать.

– Это было бы замечательно, – сказал Сэм.

Затем последовала проповедь. В ней упоминалось множество грозовых туч, грешников, огня, серы и происков Дьявола. Сэм скакал вокруг и оживленно жестикулировал. Но почему-то это выглядело не очень возбуждающе. Прозвучало довольно много отсылок к его «сантехническому» и «малярному» прошлому, а также притча про маленькую девочку, которую сбил грузовик, показавшаяся мне бессмысленной и совершенно не вяжущейся с остальной частью проповеди.

Какой-то тип рядом со мной наклонился к другому и сказал:

– Меня реально уже тошнит от этого дерьма.

– Придется потерпеть, – ответил сосед.

Наконец, проповедь Сэма сошла на нет, будто он уже не мог на ней концентрироваться. Он произнес «аминь» и подозвал к себе свою паству. Образовалась толпа, которую я уже наблюдал. Мейбл приобняла меня и подтолкнула к остальным. В толпе было жарко и пахло потными подмышками, нестиранной одеждой и нечищеными зубами. Все навалились на меня, и я почувствовал головокружение и слабость. Не успел я опомниться, как оказался в центре толпы, лапающей меня руками. Внезапно Сэм шагнул вперед и сбил меня с ног. Я упал и сильно ударился головой, попытался встать, но Сэм удержал меня ногой. Следующее, что я помню, это, как двое парней схватили меня за руки, девчонка с грязными волосами вцепилась мне в одну ногу, а Мейбл – в другую.

– Какого черта вы творите? – заорал я.

– Причастие, – произнес Сэм. Он достал из мятого пальто банку сардин, и мне вдруг стало ясно, что находится в карманах ветхого пальто Мейбл. Тоже банки сардин. – Мы делились этим с паствой, – сказал Сэм. – И люди вели себя очень хорошо, тем более что они знают, что я установил в автобусе бомбу. И если они будут лазать там, где нельзя, в наше отсутствие, произойдет «БА-БАХ!»

– Я не имею к этому никакого отношения… Скажите им отпустить меня.

– Очень даже имеешь. А еще мы пьем друг у друга кровь.

– Вот так, – сказала Мейбл, придавила мою лодыжку ногой и извлекла из кармана пальто перочинный нож. Медленно его раскрыла и провела лезвием себе по ладони. Появилась струйка крови, и Мейбл, не глядя, подняла руку вверх. Какой-то мужчина, стоявший над ней, схватил ее руку, поднес раной ко рту и принялся сосать. Его трясло от мощного возбуждения. Мейбл закрыла глаза, высунула язык и водила им из стороны в сторону.

Какой-то тип в толпе начал тихо приговаривать:

– Да, брат мой, пей, пей, давай, давай.

– О да, – простонала Мейбл, – О да, да, да. Соси, соси, о Боже Всевышний, соси, да, о да.

Засверкали новые ножи и лезвия, вскрылась плоть, к ранам приникли жадные рты. По звукам это напоминало сборище пиявок, или оргию – или, если быть более точным, и то и другое.

Сэм присел и наклонился ко мне. На губах у него была кровь.

– Видишь ли, – произнес он, хлопая меня по груди. – Мы заключили соглашение. Мы никого не принимаем. Обращаем в веру тех, кто этого хочет, но присоединиться к нам они не могут, конкурентов мы устраняем. Это не просто, но, чтобы творить чудеса Свои, Господь идет неисповедимыми путями… и так еды хватает на дольше.

Мейбл уступила мою ногу какому-то мужчине, а сама придвинулась ко мне, держа нож так, что я мог его видеть.

– И приходится использовать любую пищу, которая нам встречается, – сказала она. – Позволить пропадать ей было бы грехом… и мы давно уже присматривали за тобой и твоим дружком.

– Просто не хотели, чтобы нас застрелили, – сказал Сэм. – Твой приятель, похоже, никогда не выпускает из рук дробовик.

– Но вы же христиане, – произнес я.

– Так и есть, – сказал Сэм, – поэтому ты должен испытывать гордость и чувствовать себя особенным. Ты уже очень скоро присоединишься к Господу нашему небесному. Он обнимет тебя и…

– Тогда почему вы не присоединяетесь к нему? – спросил я. – Вы более благочестивы, чем я, поэтому вы должны уйти первым.

Сэм улыбнулся.

– Мое время еще не пришло.

– Это пустяк, – сказала Мейбл. – Ничего страшного, правда. Мы должны это сделать, а ты должен это принять… И может, этот нож и маленький, зато острый. Будет не очень больно. Говорят, что, если все сделать правильно, кровь выходит очень быстро. Тебя начинает сильно клонить в сон, и все. В свое время мне часто приходилось резать глотку свиньям, и, хотя никто из них не говорил мне, клонило их в сон или нет, их кончина, казалось, была довольно мирной. Не так ли, Сэм?

– Все так, – ответил Сэм.

– Но я же не свинья, – возразил я.

– Хватит болтать, – сказал какой-то тип и бросил рядом с моей головой ржавый колесный диск. Немного подребезжав, он затих.

– Поверните его, – скомандовал Сэм.

Меня поставили на колени; завели мне руки назад с такой силой, что соединились лопатки. Наклонили меня вперед так, что лицо оказалось над колесным диском.

– Ни одна твоя частица не пропадет зря, – сказала Мейбл. – Думаю, тебе приятно будет это знать. Кровь мы выпьем, а остальное приготовим на костре.

– Мейбл готовит – с ума сойти. Из чего угодно.

Девчонка с грязными волосами, державшая меня за ногу, подошла, наклонилась и заглянула мне в глаза.

– Я буду любить тебя, сладкий. Буду любить тебя до смерти. Обхвачу тебя своими губами и буду жевать, жевать, жевать.

– Давайте уже быстрее, ради всего святого, – сказал тип, бросивший колесный диск.

Мейбл схватила меня за волосы.

– Просто подумай о чем-нибудь приятном, например, о листьях репы и спаржевой фасоли. Скоро все закончится.

Я закрыл глаза, но не стал думать о листьях репы и спаржевой фасоли. Я попытался вспомнить, как все было до автокинотеатра, но не мог. За веками была лишь сплошная тьма, звуки дыхания всех тех голодных христиан, и запах их тел. Мейбл приподняла мне голову, чтобы было видно мою шею. Я надеялся, что все произойдет быстро, и мне не придется долго слушать, как моя кровь льется в колесный диск.

И в тот момент, когда я ожидал почувствовать на себе лезвие, раздался взрыв, по диску что-то ударило, и лицо мне залила теплая жидкость.

Часть третья

«Орбита» должна умереть

Смерть, разгром и веселуха в школьном автобусе

1

Я подумал, что мне перерезали горло, кровь из раны брызнула на лицо, и одновременно раздался оглушительный раскат грома. Хотя звук был каким-то странным, даже для того искусственного грома, который обычно звучал в автокинотеатре.

Я невольно открыл глаза и увидел лежащую в колесном диске подо мной кисть руки, а рядом – в маленькой лужице крови – перочинный нож.

Мужчины отпустили меня, я смог выпрямиться и увидел Мейбл. Она по-прежнему стояла на коленях, но теперь держала перед собой руку, лишенную кисти, и смотрела, как кровь хлещет из раны, словно нефть из только что пробуренной скважины.

Посмотрев на меня, Мейбл произнесла:

– О боже.

Несколько прихожан упали на колени и пытались приникнуть губами к ее обрубку, а девчонка с сальными волосами принялась слизывать кровь с моего лица. Язык у нее был шершавый и сухой, как у кошки.

– Кто следующий? – раздался голос. Я повернулся и увидел Боба, стоящего с дробовиком в руках, вокруг головы у него образовался венец из порохового дыма. С отросшими волосами, бородой и обвисшей, пропитанной потом шляпой, он походил на головореза с Дикого запада. У его ног лежали, держась за головы, двое мужчин. Очевидно, он расчистил себе путь сквозь толпу с помощью приклада.

– Будете со мной шутки шутить, – сказал он, – и пристрелю вас, просто чтобы проверить мощность этой детки.

– Сэм, Сэм, у меня рука оторвалась. Думаешь, мы сможем поставить мне искусственную?

– Они стоят слишком дорого, – ответил Сэм, и Мейбл упала в обморок, лицом вниз. Облепившие ее кровопийцы пытались присосаться к ее руке, толкались и вытягивали языки в стремлении почувствовать вкус горячей крови.

– Прекратите сосать ее, – сказал Боб. – Валите отсюда. Он шагнул вперед и отвесил одному из кровососов быстрый пинок под зад. – Разойдитесь.

Кровопийцы подчинились.

– А ты, – сказал он, ударив девчонке с сальными волосами ногой по ребрам, – прекрати облизывать ему лицо.

Та уползла прочь. Отчасти я был недоволен этим. Девчонка уже начинала мне нравиться.

Один парень попытался направить свой пистолет на Боба, но тот заметил его краем глаза и угостил прикладом дробовика. Парень упал, и его пистолет заскользил по асфальту. Боб посмотрел на девчонку с сальными волосами и произнес:

– Сделай мне одолжение, сладкая, дай мне тот пистолет. Только осторожно.

Та безропотно подчинилась, и Боб засунул ствол себе за пояс.

– Бросайте все остальное оружие, – сказал Боб, – иначе я начинаю отстреливать головы.

Еще один пистолет упал на землю. За ним последовали консервные ключи, ножи, дубинки, носки, набитые монетами. Презерватив со стеклянными шариками.

Боб кивнул на еще один пистолет.

– Этот мне тоже пригодится, сладкая. Окей?

Девчонка с сальными волосами отдала ему пистолет. Боб сунул его за пояс, рядом с первым. Теперь он походил на настоящего головореза.

Толпа рассеялась, и мне удалось подняться на ноги. Я ощущал некоторую вялость.

– Сними свой ремень, Джек, – сказал Боб, – и дай его проповеднику, чтобы он перетянул этой женщине руку. Если он быстро не наложит ей жгут, она умрет.

– Она умрет в любом случае, – произнес кто-то из толпы. – Почему бы вам просто не дать нам съесть ее? А вы двое можете присоединиться. Черт, да вы можете начинать первыми.

– Это хорошая идея, – сказала девчонка с сальными волосами.

– Нет уж, спасибо, – ответил Боб.

Я снял с себя ремень и отдал Сэму. Тот поднялся на четвереньки и перевязал им руку Мейбл, примерно в шести дюймах от раны. Кровотечение почти прекратилось.

– Думаю, вам нужно ослаблять жгут время от времени, – сказал Боб. – В противном случае она потеряет всю руку… если вообще не умрет.

– Я примерно знаю, как это работает, – сказал Сэм. Когда он наклонился к Мейбл, чтобы поправить ремень, из кармана у него выпала банка сардин. Все взгляды переместились на эту банку.

– У них есть много таких, – сказал я Бобу. – Вот почему они держали все под контролем. И никто не пытался отнять у них консервы, потому что они заминировали свой автобус.

– Да, неужели? – спросил Боб. – Я думал, что все это сила Господня, а это – банки сардин.

– Полезешь в автобус, – сказал Сэм, – взлетишь вместе с ним на воздух.

– А это идея, – произнес Боб. – Ладно, мистер Проповедник, веди туда свою жену. Джек, помоги ему. Ты пойдешь со мной. Пока нас не будет, остальные могут облизать здесь все.

Мы с Сэмом обхватили Мейбл руками и помогли ей подняться. Она ненадолго очнулась, но идти была не в состоянии. Поэтому мы потащили ее, носки ее домашних туфель царапали асфальт. Когда мы уходили, я оглянулся через плечо и увидел, как девчонка с сальными волосами схватила банку сардин и попыталась убежать. Остальные набросились на нее. Было слышно, как она кричит из-под груды трепыхающихся рук и ног: «Мое! Мое!»

Парень, который бросил колесный диск, схватил оторванную кисть Мейбл и кинулся бежать, вцепившись в нее зубами. Обогнул старенький «Чеви», практически перепрыгнул из одного ряда в другой, попетлял между машин и исчез в темноте, вероятно, чтобы залечь под какой-нибудь автомобиль и грызть свою добычу, словно довольный терьер.

Женщина средних лет в джинсовых шортах и красной блузке прильнула к колесному диску и принялась слизывать с него кровь. Какой-то мужчина упал на колени и присоединился к ней. Они рычали друг на друга, как доберманы.

– Хвала Господу, – произнес Боб.

– О, заткнись, а? – взмолился я.

* * *

Когда мы пришли к автобусу, Боб приказал Сэму положить Мейбл на землю и дать ему ключи. Сэм ответил, что, если Боб настолько глуп, он отдаст ему ключ. Но скорее предпочтет выстрел из дробовика в упор, чем сам откроет дверь. Последствия будут слишком ужасными, и смерть всех нас будет на его совести.

Боб вставил ключ в замок и открыл заднюю дверь.

Посмотрел на нас и улыбнулся.

– Бах! – произнес он.

– Что ж, – сказал Сэм, – до сих пор все работало.

Боб забрался внутрь, и мы двинулись следом. Вдоль стен автобуса висели полки, затянутые сеткой. За сеткой виднелось множество консервных банок с сардинами и венскими сосисками. В обычных условиях и то и другое я терпеть не мог. Но в данный момент они выглядели довольно привлекательно. Мой желудок издал звук, похожий на рычание сторожевого пса.

– А здесь уютно, – сказал Боб.

Мы с Сэмом помогли Мейбл лечь на откидную койку, закрепленную к одной стене автобуса. Сэм достал ведро, поставил рядом с кроватью и ослабил жгут. Кровь брызнула из раны в ведро.

– Мы боялись, что к власти придут ниггеры, – объяснил Сэм, снова затягивая жгут. – Думали, что, если дойдет до этого, запасы помогут нам продержаться какое-то время.

Глаза привыкли к темноте, и я снова огляделся вокруг. Чего там только не было. Сантехнические и столярные инструменты, малярное оборудование и даже сварочная горелка, вместе с газовыми баллонами на тележке.

– Огнестрельное оружие? – спросил Боб.

– Мы еще не дошли до этого, – сказал Сэм. Это было следующим в списке.

– Ты не стал бы мне врать, верно?

– Я говорю правду… И зачем нужно было отстреливать Мейбл руку, будь ты неладен?

– Мне показалось, что это необходимо, – ответил Боб. – Она собиралась перерезать горло моему приятелю. Хотя думаю, этот долбонос того заслуживал. Вот тебе и христиане, мать их за ногу.

– Следи за языком, – сказал Сэм. – Если б она потеряла ногу, было бы еще не так плохо. Но рука… Она любит готовить и массировать мне спину, а для этого ей нужно иметь две здоровые руки.

– Она держала нож не ногой, – возразил Боб. – Радуйся, что я стреляю пулями, иначе начинил бы вас всех дробью.

Я посмотрел на Мейбл. Лицо у нее было бледным, как детская попка, взгляд – мутным. Мне показалось, что она уже не выкарабкается.

В какой-то момент Мейбл открыла глаза и произнесла:

– Знаешь, что бы мне сейчас помогло? Куриный стейк в панировке. Может, немного картофельного пюре со сливочной подливкой и роллами. И большой стакан холодного чая.

– Отдыхай, – сказал Сэм.

– В стейке главное панировка, – сказала Мейбл. – Сделаешь неправильно, получится несъедобно. Обмакиваешь стейк в молочно-яичную смесь, затем в муку, потом снова в молочно-яичную смесь, затем опять в муку. Панировка получается очень хрустящая.

– Тише, сладенькая, отдыхай.

– Если не сделаешь так, не получишь ту вкусную слоеную корочку. А я делаю вкусную слоеную корочку.

Мейбл снова отключилась.

Боб подошел и дал мне один из пистолетов, которые были у него за поясом.

– Вот, может, захочешь пристрелить кого-нибудь потом.

Я взял пистолет, подошел к открытой двери в задней части автобуса и выглянул наружу. Христиане устроили кулачные бои, возможно, из-за капель крови на асфальте или того, что осталось от выроненных Сэмом сардин. Я видел девчонку с сальными волосами, которая лежала на боку, широко раскрыв глаза. Какой-то юноша срезал ножом мясо с ее ног. Я глубоко вздохнул и закрыл дверь.

2

Мы с Бобом ели сардины, а Сэм спал на полу рядом с Мейбл, которая то и дело приходила в себя и рассказывала нам во всех подробностях один из своих любимых рецептов. Мы уже прошли вишневый пирог, пахтовое печенье, чили и лепешки из мамалыги.

– Мне как-то не по себе, когда я ем чужую еду, – посетовал я.

– Они же собирались съесть тебя, – сказал Боб. – Взгляни на эту ситуацию под таким углом.

– Тоже верно, – сказал я и начал есть быстрее.

– Тебе потребуются силы, когда христиане придут за нами. Они уже не будут бояться бомбы. Они все поймут, раз мы не взорвались.

– Как ты узнал, что автобус не заминирован?

– Просто догадывался… но не знал наверняка… Блин, Джек, мне уже все равно. Если это жизнь, то так жить нет смысла. Думаю, мы с тобой должны сделать что-то реально безумное. Иначе закончится тем, что мы будем лакать кровь из колесных дисков.

– Что ты задумал?

– Уничтожить эмблему «Орбиты».

Я задумался.

– Звучит неплохо. А смысл?

Боб оглянулся назад, чтобы убедиться, что Сэм и Мейбл еще спят.

– Идем со мной. – Он потянул рычаг, открыл дверь и вышел наружу. – Ты был слегка занят, чтобы это заметить. Но когда я проснулся и увидел, что тебя нет, то подумал, что ты присоединился к христианам.

– О’кей, я был болваном. Доволен?

– Ты просто всегда был таким, Джек. Я уже привык. Так или иначе, я проснулся и вышел из грузовика, и первое, что увидел, было вот это.

Он указал на эмблему «Орбиты».

– И сейчас она еще хуже, чем была тогда.

– Боже Всемогущий, – произнес я.

Эмблема «Орбиты» стала пронзительно синей, такой синей, что резало глаза. Она получала энергию от щупалец – теперь их было двенадцать, и я не мог подыскать им другого определения, кроме как «щупальца». Они метались и извивались на фоне черноты, выплевывая молнии со своих кончиков, словно яд. И эти молнии больше не бегали вдоль всей длины колонны, а собирались на эмблеме, которая стремительно вращалась, отбрасывала больше электрических разрядов, чем когда-либо, и все они били в палатку. Палатка светилась так сильно, что я ожидал, что она начнет подергиваться, как ампутированная лягушачья лапка, к которой подвели ток. Входной навес исчез. Я решил, что он взорвался и осыпался, как кусок угля.

– Похоже, грядет что-то новенькое, – сказал Боб, – и я не уверен, что стоит ждать, когда это произойдет. В прошлый раз, когда случилось нечто подобное, у нас появился Попкорновый Король.

Я был того же мнения. Чувствовал, что назревает нечто более крупное и катастрофичное. Я попытался понять, что именно происходит с эмблемой, и почему энергия от молний концентрируется на ней, перед тем как перейти на палатку. Мне представилось несколько вариантов из фильмов категории «Б»: эта эмблема была сделана из расплавленной железной руды, смешанной с неким неведомым и жутким разумным металлом, попавшим на землю с метеором. Превратившись в эмблему «Орбита», он пробудился от долгого сна и теперь мучил нас, землян, не найдя себе более подходящего занятия. Полагаю, быть обычным куском железа, или даже эмблемой, не очень-то весело. Подобное состояние в любом могло развить дурные манеры. Я снова подумал про богов категории «Б», и эта мысль понравилась мне больше всего. Их мотивы, казалось, соответствовали мотивам большинства создателей низкобюджетных фильмов. Главное, вписаться в сроки. Там, где отсутствует логика, добавим эффектов. Чтобы зритель особо не задумывался.

– У тебя опять гипогликемия, – сказал Боб, вырывая меня из задумчивости.

– Нет, – ответил я. – Просто размышляю.

– О чем?

– О том, чтобы переписать сценарий.

– Сценарий?

– Давай предположим, что все это – фильм, а те щупальца…

– Это просто чепуха, Джек.

– …принадлежат богам низкобюджетных фильмов. И это все – их постановка, а нас они используют в качестве актеров. Только мы не играем роли, а они сочиняют сценарий по ходу съемки. Они изолировали нас, дали нам нашего монстра, Попкорнового Короля. И теперь пытаются придумать грандиозный финал. Только не думаю, что они запланировали нечто героическое. По-моему, это будет один из фильмов с грустным концом.

– Нужно всегда во что-то верить, не так ли, Джек? Астрология, христианство, а теперь боги низкобюджетных фильмов.

– Дай мне найти виноватых во всем этом. Случайная вселенная без бога, злого или нет, для меня это перебор. Просто дай мне сказать. Это – боги низкобюджетных фильмов, и они придумали этот скверный сценарий. И мы с тобой не собираемся терпеть подобное. Мы уничтожим эмблему… Черт, давай же сделаем что-нибудь, пусть даже неправильное.

– Можешь верить, что все это проделывает дух Элвиса, если хочешь, – сказал Боб. – Мне по барабану. Но у меня в планах разрушить эту эмблему.

* * *

Когда мы вернулись в автобус, Боб разбудил Сэма. Притащил его в переднюю часть салона и спросил:

– Ты знаешь, как пользоваться той сварочной горелкой?

– Я ж не просто так таскаю ее с собой, сынок. Конечно, знаю. Только в данный момент у меня нет стимула.

– Я дам тебе стимул, – сказал Боб. – Мы собираемся срезать эмблему «Орбита».

– Валяйте, – сказал Сэм.

– Мы хотим, чтобы это сделал ты. Ты знаешь, как пользоваться оборудованием.

– После того, что ты сотворил с Мейбл, думаешь, я стану тебе помогать? Не нужно было отстреливать ей руку, дружок.

Я подумал, что он еще добавит «да-да-да», но он этого не сделал.

– Мы хотим срезать эту хрень, чтобы она упала на палатку, – сказал Боб. – Может, получится раздавить Попкорнового Короля… Господи, мы хотим сделать что-то, вместо того чтобы ждать, когда нас съедят, или мы съедим друг друга. Что скажешь, Сэм?

– Не произноси имени Спасителя всуе. Я не знаю. Вам нужно резать правильно, чтобы эмблема упала в нужную сторону.

– Вот поэтому ты нам и нужен, – сказал Боб. – Ты – специалист.

– Что ж, – произнес Сэм, потирая пальцами подбородок, – возможно, это ничего не изменит, но попытка определенно принесет душевное равновесие, не так ли?

– Полностью с тобой согласен, – сказал Боб. – Так ты сделаешь это?

– Ладно, но это не значит, что мы друзья.

– Я и не думал об этом. И еще одно. Нам потребуется этот автобус, и когда мы закончим, он будет полностью выведен из строя.

– Нет, – возразил Сэм, – вы не станете… – Затем он уставился на Боба и дробовик. – Неважно, что я говорю, не так ли? Вы же все равно заберете автобус.

– Мы хотели бы получить твое разрешение, – сказал Боб. – Просто из вежливости.

Сэм слабо кивнул.

– Скажите, что вы собираетесь делать с ним.

* * *

Автобус являлся отчасти объектом, отвлекающим внимание, отчасти оружием.

Мы сорвали с полок проволочную сетку, достали еду, завязали ее в пару одеял и оттащили в заднюю часть салона. Выволокли сетку наружу, и Сэм сварил из нее на крыше автобуса некое подобие загона. Боб все это время стоял со своим дробовиком на часах, на тот случай, если к нам нагрянут гости. Когда Сэм закончил работу, я принес все банки с растворителем, которые у него были, и поставил их в проволочный загон. А чтобы они не болтались, засунул между ними пару старых подушек.

– Когда передок автобуса попадет в электрическое поле, – сказал Боб, – тот взорвется. А если мы сможем как следует разогнать его, он врежется в палатку, и бензобак сдетонирует. Если нам повезет, Попкорновый Король попадет под взрыв. Или его раздавит эмблемой. Идея в том, чтобы нанести ему удар и тем и другим. В грузовике у меня есть ракетница, и я дам ее одному из вас. Когда эмблема будет готова упасть, выстрелите из ракетницы, я дам по газам и направлю этого «малыша» ему в логово.

– А как ты выберешься из автобуса? – спросил я.

– Выпрыгну. Я – прыгучий сукин сын, разве я тебе не говорил?

– Нет. Знаю, что ты отлично умеешь прятаться под глушителями, но про прыжки мне ничего не известно.

Боб улыбнулся.

– Если б Уэндл был здесь в данный момент, здоровяк он или нет, я надрал бы ему зад… после того, как что-нибудь съем, например, с десяток тех банок сардин.

– Не сомневаюсь, – произнес я. – Но сейчас давайте надерем зад Королю.

– Я схожу за ракетницей, – сказал Боб.

* * *

Боб притащил ракетницу, затем мы отнесли завернутую в одеяла еду к грузовику, стараясь никому не попасться на глаза, но не слишком об этом беспокоясь. В любом случае, это была скорее формальность. Я не ожидал, что вернусь. Если наш план провалится, уверен, Попкорновый Король реализует свои планы насчет нас – например, отобедает нами.

На самом деле, времени у нас оставалось все меньше. До сих пор Король проявлял терпение, ждал, когда мы проголодаемся и примкнем к его пастве, а может, и вообще не думал о нас. Не похоже, что у него был какой-то генеральный план. Сперва кормить стадо, а потом питаться им. Безумный полубог без определенной цели; наблюдатель за гибелью человечества; Попкорновый Джим Джонс[4].

Когда мы вернулись в автобус, Сэм сидел на койке возле Мейбл.

– Она умерла, – произнес он. – Рассказала мне рецепт пахтовых булочек и умерла. Только не сообщила, как долго держать их в духовке.

Боб кивнул и ушел в переднюю часть автобуса.

– Ты сделал это, ковбой! – крикнул Сэм ему в спину.

Боб потянул дверной рычаг и вышел наружу. Я последовал за ним. Он стоял, прислонившись к автобусу, с дробовиком в руках, и смотрел фильм. Шел «Кошмар дома на холмах».

Я подошел и прислонился рядом.

– Ты спас мне жизнь. Мне жаль, что тебе пришлось стрелять в эту женщину, но все равно спасибо.

– Я не говорил, что мне жаль, что пришлось стрелять в нее, – сказал Боб, не глядя на меня.

Какое-то время мы молчали.

– Интересный фильм? – спросил я.

– Нормальный, – ответил Боб, – только я уже его смотрел.

Я рассмеялся и похлопал его по плечу.

– Идем, – сказал я. – Нужно кое-что сделать.

Мы вернулись в автобус.

Сэм посмотрел на меня и зарычал.

– Будь ты неладен. Если бы ты не артачился, мы б тебя съели, и все осталось бы по-прежнему… по крайней мере, на какое-то время.

– Бывают дни, когда я неуправляем, – ответил я.

– Хватит болтать, – сказал Боб. – Мы продолжим это дело, Сэм, с тобой или без тебя. Даже если мне придется учиться пользоваться этой горелкой методом проб и ошибок, а за руль автобуса сядет Джек. Так как? Участвуешь или нет?

Сэм повернулся и посмотрел на Мейбл. Кончиками пальцев закрыл ей глаза, затем перевел взгляд на нас.

– Участвую, – сказал он.

Боб кивнул.

– Ну… а с телом что собираешься делать?

Возможности хоронить ее не было, и вариантов оставалось немного. Мы могли бросить ее в едкую черноту, или оставить в автобусе, чтобы она сгорела во время взрыва. (Если взрыв вообще случится, поскольку одно лишь наличие у нас плана не означало, что я сильно в него верил.)

Сэм предпочел оставить ее в автобусе. Он достал из карманов ее пальто несколько банок сардин (он не был настолько сентиментален, чтобы оставлять их с ней), а тело накрыл старой одеждой, чтобы лучше горело. Взял кусок пластиковой водопроводной трубы, муфты, герметик, и с помощью ножовки сделал ей искусственную руку. Или что он там ей придумал. Мне эта штука напомнила тупые садовые грабли. Он прикрепил ее к обрубку руки с помощью бечевки и проволочной вешалки.

Закончив, накрыл тело Мейбл одеялом и привязал его к койке несколькими кусками старой простыни, снял с себя рубашку с «рождественским» галстуком, и надел ту, что с черным. Произнес над телом несколько слов, затем снова переоделся в рубашку с красным галстуком. Я предположил, что это также был его сварочный наряд.

– Сэм, – сказал я, – не люблю лезть не в свое дело, но давно хотел тебя спросить. Зачем ты рисуешь на рубашках эти галстуки?

– Потому что не умею их завязывать, – ответил он.

Логично.

Мы съели несколько сардин, еще раз обсудили наш план, затем мы с Сэмом выгрузили из автобуса тележку со сварочным оборудованием.

– За дело, – сказал Боб. Мы пожали друг другу руки, и он дал мне ракетницу. Я сунул ее себе за пояс рядом с револьвером.

– Давайте приступим, – сказал Сэм. – Руки жать я кому попало не буду.

Взявшись за тележку, я слегка наклонил ее назад и быстро покатил по парковке. Сэм побежал рядом, сипя, словно пропускающая воздух шина.

3

Нас не слишком беспокоило то, что Попкорновый Король нас заметит. Мы были слишком далеко друг от друга, да и всякие странности давно уже перестали быть редкостью.

Но чем ближе мы приближались к маленькой ограде, за которой находилась бетонная площадка с эмблемой «Орбиты», тем больше я нервничал. Моя храбрость начала улетучиваться, и мне захотелось вернуться в грузовик, достать сардины, есть и просто надеяться на лучшее.

И все же я продолжал бежать, и Сэм держался рядом. Тут и там мы видели христиан, они стояли и задумчиво смотрели на нас. Никто не махал нам. Они явно были в замешательстве.

Я посмотрел в сторону палатки. Она красиво светилась на фоне черноты, словно необычный драгоценный камень на черном бархате. Порыв ветра, который время от времени налетал из ниоткуда, донес до меня смрад больше не использующихся туалетов, и он был жестким и неприятным, как лобовое столкновение.

В витрине палатки я видел висящие, словно крупная рыба на рынке, тела. От некоторых остались почти одни скелеты.

Мы подошли к деревянной ограде, и Сэм перешагнул через нее. А я приподнял тележку вверх, чтобы он мог ухватиться за нее и перетащить на другую сторону.

Он покатил тележку дальше, а я перелез через ограду. Посмотрев на большой жестяной забор, окружавший автокинотеатр (за исключением этой площадки, где находилась эмблема «Орбиты»), я увидел за ним ту жуткую черноту. Увидел некоторые экраны, на которых показывались фильмы, и задался вопросом, как они продержались так долго и не подверглись разрушению. Но потом понял. Они были светом, святынями безумного бога. Я гадал, что случится, если мы сумеем разрушить палатку здесь, на Парковке А, и три фильма перестанут проигрываться. Наступит тьма, и все закончится, как кошмары, провалившиеся в бездну сна?

Нет. Тогда центром станет Парковка Б, как бы долго это не продолжалось. Парковка Б с ее пустой торговой палаткой и кинобудкой с механиком будет продолжать существование, с Королем или без него, пока там не случится массовое убийство и/или голод, и пока, в конце концов, там тоже не погаснет свет.

Я видел людей, перемещающихся по автокинотеатру, несколько из них двигалось в сторону палатки. Возможно, пришло время для очередного угощения в виде попкорновой рвоты. Я догадывался, что некоторые посетители видели меня, но это, скорее всего, не сильно их взволновало. Многие перелезли через забор и сгинули в черноте, в их глазах я был всего лишь еще одним трусом.

– Ты яйцо там собрался откладывать, что ли? – спросил Сэм.

Я подошел, схватил тележку, и начал толкать ее по дорожке в сторону эмблемы. Из-за молний там было светлее, а запах озона казался настолько густым, что напоминал смрад прижженной раны.

Дорожка постепенно сужалась, чернота наступала с обеих сторон, и я подумал о том, как легко было бы со всем покончить. Имею в виду, эта возможность была прямо передо мной, дразнила, манила, обещая свободу. Но я продолжал толкать тележку.

Когда мы наконец добрались до высокой, сужающейся кверху колонны, на которой была установлена эмблема, я поднял глаза на щупальца (мне показалось, что с одной стороны на них есть присоски, как у осьминога), и на молнии, исходящие из них. Стал смотреть, как разряды попадают в эмблему, отскакивают и окутывают палатку. Глядя на этот мощный свет, на эти щупальца, я чувствовал себя маленьким, слабым и презренным.

Сэм пытался зажечь сварочную горелку, но ему не очень-то везло. При этом он приговаривал:

– Ну давай, будь умницей. Ну давай. Вот так.

В сопле наконец появилась искра. Сэм подал газ, зажег горелку и, поднеся ее к колонне, принялся резать.

– Можешь устраиваться поудобнее, – сказал он. – Это займет какое-то время.

Я помнил, что нельзя смотреть на горелку без очков, поскольку искра могла попасть в глаза. И мне не хотелось наблюдать за работой Сэма без очков. Мне было больно смотреть, как он щурится от яркого света пламени. Я перевел взгляд на черноту, но она была слишком мрачной и одновременно притягивающей, поэтому я отвернулся и посмотрел на забор, заднюю часть и крышу палатки. Еще мне была видна верхняя половина одного из экранов, и я попытался смотреть фильм, «Ночь живых мертвецов». Но он показался мне слишком похожим на реальность, и я уже знал все диалоги наизусть. Закрыв глаза, я попробовал ни о чем не думать, но в голове было слишком много всего. Мне стало интересно, чем занят Боб, и что он чувствует, сидя там, в автобусе, в ожидании сигнала. А еще, действительно ли он сможет выпрыгнуть. Я представил, что, возможно, он уже развернул автобус в сторону палатки, смотрит на эмблему и ждет нашей ракеты. Боже, я очень надеялся, что автобус заведется.

Потом я перестал думать об этом. Вспомнил Рэнди и Уилларда и испытал жалость – то чувство, которое боялся, что утратил. На глаза навернулись слезы. Возможно, по Рэнди и Уилларду.

– Уже скоро, – сообщил Сэм.

Нет, эти слезы не по Рэнди и Уилларду, – подумал я, они по всем добрым снам, что мне снились, по всем добрым богам, которые не существуют, по всему хорошему, что есть в человеке. Да, именно это я оплакивал – человечество. Дело в том, что человек вовсе не является добрым. Но потом я понял, что все это туфта, и что я плакал по себе. Плакал от одиночества и разочарования. От осознания того, что я смертен, что вселенная – это темное, пустое место, а жизнь – всего лишь поездка на карусели. И от того, что, когда звук колокола сообщает о завершении поездки, ты спешиваешься и делаешь шаг в никуда. А потом все заканчивается, все, что было, заканчивается, и тело, и душа, будто их и не было вовсе.

Даже боги низкобюджетных фильмов существовали только в моих снах. А может, это вовсе не боги, а некая форма жизни, достаточно развитая, чтобы занять место богов. Инопланетные кинематографисты. Молодые пришельцы, устроившие занятную аварию с помощью своего «набора юного химика». Или просто моя потребность видеть причину и замысел там, где ничего подобного не было. Я отчаянно желал, чтобы существовали боги и магия, даже если они были плохими.

– Берегись! – закричал Сэм.

Я повернулся, посмотрел вверх и увидел, что колонна начала падать, увлекая за собой свои молнии.

– Пускай ракету, – сказал он.

Я вытащил ракетницу, поднял и выстрелил под углом, поскольку не знал, какой высоты наше небо. Ракета светилась красивым красным светом на фоне темноты и пучков синих разрядов. Бросив ракетницу, я побежал к ограде, Сэм сипло дышал у меня за спиной. Не успели мы добраться туда, как эмблема рухнула, оторвавшись от молний, словно они были волокнами жевательной резинки, не выдержавшими сильного натяжения. Эмблема с грохотом упала на палатку. Какое-то время раздавалось потрескивание и шипение, от которых было больно ушам, а по всему телу распространился жар, затем полетели обломки, и свет прожекторов погас.

Я ухватился за ограду, подтянулся и сел на нее. Из-за молний в небе по-прежнему было достаточно светло, и я увидел, что Боб запоздал со стартом, но был уже близко. Старый автобус скулил, как непослушный ребенок, фары светили, словно миниатюрные солнца. Он со скрежетом врезался в палатку, и раздался взрыв. Огненный вихрь пронесся через весь салон, выбил окна, закрутился вокруг крыши, и распахнул заднюю дверь. Из проема вылетел всевозможный мусор, включая койку с привязанным к ней телом Мейбл. Койка, вращаясь, заскользила по асфальту и врезалась в «фольксваген», отскочила обратно к горящему автобусу. На полпути до него прекратила вращение, и замерла, дымясь, словно дешевая сигара. Одеяло частично оторвалось, и искусственная кисть Мейбл, сделанная из водопроводной трубы, выпала из-под нее на землю, и теперь лежала там, словно окоченевший белый паук, неспособный двигаться. Открытки с рецептами тоже высыпались из-под одеяла. Некоторые обгорели, и от них остались лишь почерневшие клочки.

Я увидел Боба. Он выпрыгнул. И теперь, хромая, шел в мою сторону. Он был все еще в шляпе, а в руках сжимал дробовик. Мне хотелось ликовать, но не успел я порадоваться, как обломки зашевелились, доски приподнялись и упали, и из руин восстал Попкорновый Король. Он был черным с головы до ног. На голове, там, где было попкорновое ведерко, теперь, словно перышко на феске, трепетал язычок пламени. Верхнюю грудь пронзила доска. Из плоти торчали осколки стекла. Он выглядел очень расстроенным и смотрел прямо на меня.

Верхней правой рукой он вытащил доску из груди и отбросил прочь. Затем двинулся из руин в мою сторону.

– Валим отсюда! – заорал Боб. – Бежим!

Но я застыл на месте, глядя на приближающегося Короля. Он двигался медленно, пошатываясь. И больше не испускал синее свечение. Скорее напоминал плохой акробатический номер, где маленький парень сидит на плечах у большого.

Король открыл рот и кашлянул дымом. Упал на колени, и татуировки стали стекать с него, словно расплавленные лакричные сладости, образуя на земле темную лужу. Затем повалился лицом вниз и замер.

Я слез с ограды и подошел к нему. Слышал, как Сэм зовет меня, чтобы я помог ему перелезть через ограду, и спрашивает, что случилось. Слышал, как Боб кричит, чтобы я убегал, но я не обращал внимания ни на того, ни на другого.

Наклонившись к Королю, я прошептал:

– Рэнди?

Голова слегка шевельнулась. Единственный глаз смотрел на меня. Но я не понимал, брезжит ли в нем узнавание, или это просто растерянность. Изо рта у него выпал зуб, звякнув об асфальт. Следом вытекла небольшая лужица рвоты, в которой плавало зернышко попкорна; глаз в нем был мертв и затянулся пленкой.

– Ешь и будь накормлен, брат мой, – произнес верхний рот Короля.

– Я так не думаю, – сказал я.

– Отказывать больному, – произнес Король, на этот раз своим нижним ртом. – Это чертовски дурной тон.

Он осторожно опустил голову лицом в рвоту. Голова была повернута так, что мне было видно его единственный глаз. Король разжал верхнюю левую руку, и в ней лежал смятый бумажный череп.

– Второсортные материалы. Второсортные эффекты, – послышался голос Рэнди. – Я бы из подручных материалов сделал лучше.

Глаз закрылся. Попкорновый Король был мертв.

А вот Мейбл нет. Примерно в это время раздался ее крик.

4

Обернувшись, я увидел, что Сэм, услышав крик Мейбл, перелез через ограду и подбежал к ней. Боб опередил его и стал срывать с нее дымящееся одеяло. Затем они обхватили ее руками и подняли, а Сэм сказал:

– О, сладенькая, а я уже думал, ты дала дуба. Отправилась к Иисусу.

В здоровой руке Мейбл сжимала одну из открыток с рецептами. Она посмотрела на нее в свете горящей палатки и сверкающих на небе молний.

– Салат «Полька», – прочитала она. – Получается вкусно, если делать из молодых побегов. Либо можно заменить их на джонсонову траву.

Я пошел было к ним, но остановился. Обитатели обеих парковок выходили из теней на свет гигантского костра и двигались в нашу сторону. Более отталкивающей толпы я еще не видел. Зрители Парковки А лишились своих фильмов, и обе парковки остались без своего Короля и попкорна.

Сэм с Бобом увидели, куда я смотрю, и развернули Мейбл так, что все были обращены лицом к толпе. Я вытащил из-за пояса пистолет и, держа его у бедра, направился к остальным.

Боб с Сэмом осторожно опустили Мейбл на землю. Та села и стала читать рецепт салата «Полька», кивая при этом головой.

– Это еще не конец, – сказал Сэм. – Это никогда не закончится.

– Король, – вырвался из толпы крик. – Король!

Затем толпа бросилась на нас. Я услышал, как грохотнул дробовик Боба, тоже сделал один выстрел и промазал. И это в толпе! Тоже мне, Джек-меткий стрелок. Потные, разгоряченные тела навалились на меня, и я сильно ударился о землю. Кто-то выругался мне в лицо, а какой-то умник выкрутил пистолет из руки и ударил меня им. Скажем так, это довольно унизительно, когда тебя бьют твоим же пистолетом. Затем толпа погнала меня по парковке, мутузя руками и ногами. В какой-то момент я перестал чувствовать боль и погрузился в приятное, уютное беспамятство.

Но длилось оно недолго.

* * *

Обитатели Парковки А развели более крупный и яркий костер из дымящихся досок торговой палатки, так чтобы хватало света для работы. И у них еще осталось достаточное количество пиломатериалов для готовки и строительства.

А строили они кресты.

Они извлекли гвозди из обломков, кто-то принес молоток. Нас раздели догола, положили на кресты и распяли. Было уже больно, но когда они опустили наши кресты в лузы, в которых раньше находились сваи палатки, вот тогда пришла настоящая боль. Я затрясся всем телом, а зубы стиснул так, что мне показалось, будто из них вот-вот брызнет кровь.

Люди из толпы утрамбовали лузы с помощью мусора из палатки, затем навалили доски у подножия крестов, глядя на нас, как повара на продуктовую кладовую.

Гвозди причиняли ужасные страдания, но хуже всего была мучительная боль во всем теле и давящее ощущение в легких. Время от времени мне приходилось шевелить ногами, чтобы приподняться на пронзившем мне стопы гвозде и сделать несколько вдохов. Я оставался в таком положении столько, сколько мог, пока мышцы ног не сводило судорогой, и я снова не повисал. Потом у меня опять начинались проблемы с дыханием, и, пока мои легкие не отказали, я собирался с силами и в очередной раз подтягивался вверх. А я еще считал тяжелыми упражнения на физре у тренера Мерфи.

Обитатели парковки закрепили тело Попкорнового Короля на столбе, и поставили вертикально в том месте руин, которое не тронул огонь. Вид у Короля был реально неважным. Татуировки отвалились и растеклись чернильными лужами на земле, там, где он лежал до этого. Часть тела, которая раньше была Уиллардом, снова стала розового цвета. Он потерял даже те татуировки, с которыми приехал в автокинотеатр.

Люди из толпы взяли одеяло и накрыли им Королю голову, чтобы не было видно лица. А чтобы оно не свалилось, прибили его гвоздем, прямо сквозь шляпу. Расправили одеяло у него за спиной, чтобы казалось, будто он стоит в мантии с капюшоном. Одна девушка с «шипастой» прической заявила, что ей овладел дух Короля, или типа того (на самом деле, я был не в том настроении, чтобы вслушиваться). Она бродила вокруг, исполняя что-то наподобие танца живота. Через некоторое время она понизила голос, хотя и не очень убедительно, и стала изображать, будто через нее говорит Король. Толпе это понравилось, и девушка встала за телом, спрятавшись под одеялом. Люди подходили, задавали Королю вопросы, а она отвечала за него. И все были довольны этим оракулом. В какой-то момент людям это наскучило, они вернулись к нам и принялись снова подкладывать под нас дрова. Один из них особенно досаждал. Он все напевал «Мамочкин малыш любит кукурузный хлеб»[5], при этом ужасно фальшивил. Никто не заслуживал такой смерти. Висеть на кресте, и ждать, что его вот-вот поджарят, в то время как какой-то кретин распевает у его ног про кукурузный хлеб.

Я мог поворачивать голову и видеть остальных слева от меня. Сэма, Боба и Мейбл. Мейбл, которая потеряла свой протез из водопроводной трубы, была прибита двумя гвоздями за запястье, и полагаю, истекала кровью сильнее, чем кто-либо из нас. Вскоре она дала дуба, и ее последними словами было что-то про то, как заворачивать мясо тамале в кукурузные листья. Я все ждал, что Мейбл снова вернется к жизни и начнет цитировать очередной рецепт, но на этот раз она была мертва по-настоящему. Ее бесформенное бледное тело висело на кресте, словно раздувшаяся личинка.

Когда Сэм понял, что она умерла, то принялся читать проповедь. Сказал что-то про Иисуса и воров по обе стороны от него.

– За всю свою жизнь я ничего не украл, – произнес Боб. – Разве что твой автобус и сардины, но не думаю, что это считается.

Сэм продолжил свою историю, поведав, что те жулики по обе стороны от Иисуса раскаялись, а тот спас им жизнь, и они отправились в Рай. Поскольку я находился в том же положении, что и воры, то мог бы симпатизировать их ходу мыслей, но не имея вдохновляющего религиозного опыта, я отказывался сопровождать Сэма в Рай.

Но Сэм не замолкал. Я не мог понять, откуда он черпает силы. Я сам едва мог дышать. Думаю, он ощущал себя важной шишкой, поскольку находился в середине. Он проповедовал довольно долго, до тех пор, пока у него не пересохло во рту, и он не утратил способность говорить, за что я был ему благодарен.

Я то и дело отключался, и один раз мне как будто приснился сон. В этом сне вспышки молний над нами погасли, и из черноты появилось лицо. Оно не поддавалось описанию, но это было лицо человека или существа, у которого есть миссия. Оно раскрыло зубастый рот и проревело: «Перерасход бюджета, придурки. Перерасход бюджета. Стоп, снято, все свободны». Затем лицо снова скрылось в черноте, и вспыхнул свет. Сон закончился.

Я открыл глаза, и увидел, что люди продолжают подкладывать под меня дрова. А один из них держал кусок доски, на который была намотана рубашка, и она горела. Он собирался положить ее на груду дров подо мной. Я надеялся, что огонь сделает все быстро. Хотя где-то читал, что это нелегкая смерть, и что человека убивает скорее не огонь, а вдыхаемый дым. Я решил, что по-быстрому надышусь дымом и покончу со всем этим.

А затем произошла какая-то перемена. Я поднял глаза вверх. И молнии, и чернота все еще присутствовали, но за всем этим двигалось что-то яркое. Красное свечение, которое увеличивалось в размерах.

Я посмотрел вниз, на своих мучителей, на лица тех, кто был ближе к костру, и на темные силуэты остальных; на более четкие, хотя и отдаленные фигуры на Парковке Б, где продолжали крутиться фильмы. Все они, казалось, смотрели вверх.

Я снова поднял голову. Это не было помутнение сознания. Наверху становилось все светлее и светлее. Затем будто огромное яблоко пробилось сквозь шоколадный пудинг, но это была комета, разорвавшая ядовитое небо. Она падала, волоча за собой дневной свет, белые облака и солнце.

Автокинотеатр окрасился в красный цвет, и комета улыбнулась.

Она снова взмыла вверх, на этот раз увлекая за собой черноту. Поднималась все выше и выше, пока от нее не осталось даже точки на фоне ярко-голубого неба. Вокруг разлился теплый погожий денек, в воздухе пахло листвой, а кожу лица приятно грели солнечные лучи.

Несмотря на всю эту красоту, у меня не было ощущения пикника, или чего-то подобного.

Люди просто стояли какое-то время, любуясь миром за забором. Было видно множество деревьев. Больших деревьев. Парень с горящей доской бросил ее – к счастью, не на груду дров. Люди начали разбредаться, некоторые побежали. Послышались звуки заводящихся двигателей. Казалось, те были исправными. Словно вереница насекомых, автомобили и грузовики потащились к выходу из автокинотеатра. Некоторые хозяева заглохших машин шли пешком. Некоторые заводили чужие машины, замкнув провода, и уезжали. Все торопились убраться отсюда. Про нас никто не вспоминал. Никто не махал нам и не показывал средний палец, проезжая мимо.

Подошел высокий тощий длинноволосый парень с ручкой мотыги вместо трости. Он посмотрел на Боба.

– Как дела?

– Вот, болтаюсь, – глазом не моргнув, ответил Боб.

– Может, хочешь слезть? – спросил Глашатай.

– Было бы неплохо.

Глашатай опустился на четвереньки и принялся вытаскивать мусор из луз. Довольно скоро кресты зашатались, и он повалил их на землю. Упав, я сильно ударился и подумал, что у меня отвалятся руки и ноги.

Глашатай ненадолго ушел и вернулся с молотком-гвоздодером. С помощью раздвоенного хвоста освободил нас. Было чертовски больно. Мейбл он освободил последней, поскольку спешить ей было уже некуда.

– Я залез к тебе в грузовик, чтобы взять этот молоток, – сказал Глашатай Бобу, – догадывался, что у тебя есть такой. Надеюсь, ты не возражаешь.

– Не, – ответил Боб, – грузовик застрахован.

Кисти рук и ступни у меня болели так сильно, что я не мог ими двигать. Не мог ходить, по крайней мере, без посторонней помощи. Ног под собой я не чувствовал. Сэм с отсутствующим взглядом полушепотом запел «Старый грубый крест»[6], и это не сильно помогало моим нервам.

– Ты на чем приехал? – спросил Боб.

– Ну, – ответил Глашатай, – это, наверное, странно, но я не помню, на какой машине я добрался сюда. Не помню, с кем приехал.

– Это неважно, – сказал Боб. – Возьмем грузовик. Ты же умеешь водить, верно?

– Коробка автомат?

– Кажется, ты говорил, что был водителем грузовика, – сказал Боб. – А значит, можешь ездить на чем угодно.

– Ну, возможно, я преувеличил. Сильно преувеличил. На самом деле я водил фургончик с мороженым.

– Фургончик с мороженым! – сказал Боб.

– Ну да. Но иногда я ездил очень быстро. На нем была коробка автомат. Поэтому я снова спрашиваю. На твоем грузовике стоит коробка автомат?

– Ага, – ответил Боб.

– Тогда я могу уехать отсюда хоть к черту на кулички. Правда, я давно уже не садился за руль, но, думаю, еще не забыл, как это делать. Вот только не похоже, что при тебе есть ключ.

– Есть под приборной доской, в магнитной коробочке. Двери не заперты.

– Ладно, – сказал Глашатай. – Я подгоню грузовик сюда и заберу вас.

– Ты же не уедешь без нас, верно? – спросил Боб.

– Я и так уже слишком далеко зашел ради вас, почему бы не довести дело до конца?

Когда Глашатай вернулся на грузовике, Боб сказал:

– В кузове есть несколько одеял. А еще нож. Мы можем прорезать в одеялах отверстия и продеть в них головы.

– К чему эти заморочки? – спросил Глашатай. – Вы что, собрались на свидание?

– Я предпочел бы, чтоб это сделал ты, – сказал Боб.

Глашатай нашел одеяла, сардины и нож. Достал сардины, и мы съели, сколько смогли. Ему пришлось кормить нас, поскольку наши руки плохо слушались.

Затем он прорезал в одеялах отверстия и надел их на нас через головы. Сэм даже не заметил. Он пытался петь «На небесной перекличке»[7].

– Что насчет нее? – спросил я, кивая на Мейбл.

– Она же мертва, не так ли? – сказал Глашатай.

– Можешь навалить на нее доски и поджечь, если хочешь. Ее нужно как-то похоронить.

– Ну вы даете, – сказал Глашатай.

– И Попкорнового Короля, – сказал я. – Его нельзя оставлять.

– А у вас со всеми такие тесные отношения? – спросил Глашатай.

– Раньше это были два наших друга, – ответил Боб. – Знаю, это лишние хлопоты, но ты сможешь это сделать?

– Черт, – сказал Глашатай. – Хорошо, что у вас, ребята, почасовая оплата. – Он накрыл Мейбл досками и поджег. Сперва огонь был слабый, но потом разгорелся. Что касается Попкорнового Короля, то долго тут ждать не пришлось. Он вспыхнул как факел, пламя моментально охватило одеяло. Черные клубы дыма, поднимавшиеся от трупов, растворялись в чистом небе.

– Ну, – сказал Глашатай. – Что еще для вас сделать, ребята? Говорите, не стесняйтесь. Может, пробежать пару кругов вокруг парковок?

– А ты готов? – спросил Боб.

– Ради вас – на что угодно, – ответил Глашатай.

Он помог Бобу и Сэму забраться в кузов грузовика, а меня довел до кабины. Казалось, это заняло целую вечность, а вместо ног у меня были свежие обрубки. С одной стороны меня поддерживал Глашатай, с другой – не давал упасть грузовик. Я упирался в него локтем, поскольку руки у меня были в нерабочем состоянии. Не сжимались и не разжимались. И походили на когти.

Вернувшись в кабину, Глашатай завел грузовик, наклонился к рулю и огляделся.

– Странно, как-то непривычно уезжать отсюда.

– Не бери в голову, – сказал я.

– Как скажешь.

– Еще одно, Глашатай, – сказал я. – Ты видел, что та толпа собиралась сделать с нами. Знаю, ты был не в силах их остановить, но ты присоединился бы к ним, если б они стали нас есть? Смог бы пойти на такое?

– Первым бы встал в очередь, будь у меня шанс. Какой смысл отказываться от бесплатной хавки, даже если она приготовлена из парочки парней, которые мне, типа, нравятся.

– Что ж, – сказал я, – это аргумент.

Эпилог

Я прислонился к двери, держа израненные руки на коленях. Пока мы ехали, я смотрел на брошенные машины, многие из них были разбиты. А еще повсюду было много костей. Сейчас это бросалось в глаза. Мы проехали мимо одного автомобиля, чья крыша была украшена человеческими черепами в шапках из попкорновых пакетов, над которыми возвышалось детское сиденье с маленьким скелетиком, сжимающим в руках погремушку.

Я оглянулся и увидел через заднее окошко, что Боб и Сэм растянулись на полу кузова. Боб лежал, опершись на один локоть, и осторожно извлекал сардины из банки, которую открыл для него Глашатай. Сэм не шевелился. Позднее Боб сказал мне, что проповедник умер еще до того, как мы покинули парковку.

Мы выехали с территории автокинотеатра. И хотя шоссе по-прежнему было на месте, желтая разделительная полоса почти стерлась, дорожное покрытие потрескалось и местами поросло травой. Все остальное было совершенно незнакомым. Но я ничуть не удивился этому. Я помнил, что сказал Сэм: «Это еще не конец. Это никогда не закончится». Нет, это не закончилось. Пришло время для второго фильма. Фильма про затерянный мир. Когда мы ехали по шоссе, из зарослей джунглей, справа от нас, вышла гигантская фигура. Глашатай нажал на тормоза, и мы стали наблюдать за существом. Это был тираннозавр, покрытый паразитами, похожими на летучих мышей, которые медленно раскрывали и складывали крылья, словно довольные бабочки, потягивающие нектар из цветка.

Динозавр равнодушно посмотрел на нас, пересек шоссе и исчез в джунглях.

– Не думаю, что эта дорога ведет домой, – сказал Глашатай, медленно трогаясь с места и постепенно набирая скорость. Я посмотрел в боковое зеркало грузовика и увидел в нем автокинотеатр и один из экранов Парковки Б. Похоже, проектор по-прежнему работал, вот только я не мог различить картинку. Экран напоминал огромный ломоть хлеба.

Книга вторая

Кино под небом-2

Не просто обычный сиквел

Вступление

«Кино под небом-2: Не просто обычный сиквел» – это не та книга, которую я собирался написать. У меня не было таких планов. Имелось несколько идей, оставшихся от первой книги, и я время от времени думал, что с ними делать, но ничего не приходило в голову. И тут позвонил мой редактор Пэт ЛоБрутто.

Он хотел получить сиквел.

В своей карьере я всегда балансировал между искусством и прагматизмом. Если я хочу что-то написать, то обычно пишу, несмотря ни на что. Иногда меня просят сделать проект, который я не затевал, но это не значит, что я не хотел бы его делать. Часто я отказываюсь от того, что мне предлагают. Но когда Пэт ЛоБрутто предложил мне написать еще один роман о мире «Кино под небом» – а мне нужно было продолжать карьеру, нужны были деньги, чтобы оплачивать счета – мне понравился этот вызов. Я согласился. Первый раз это был тяжелый опыт, который оказался удачным, и я подумал, если я уже бывалый, в этот раз писать будет веселее.

Оказалось, это не так. Тоже было трудно. Было что-то такое в том, чтобы рассказывать подобные истории, делать их, казалось бы, простыми и в то же время добавлять идеи, которые я хотел изобразить. Но я чувствовал, что эта история будет хорошей, несмотря на то что она давалась мне тяжело. Выбранный мной финал кому-то может показаться разочаровывающим, но я считаю его идеальным. Как всегда, я иду своим путем.

Вторая книга была принята с меньшим энтузиазмом, но с годами поклонников у нее прибавилось, особенно среди тех, кто читал первую.

Мне очень нравится эта история. Думаю, отчасти она является одним из моих лучших сатирических произведений. А еще она странная, с изрядной долей того, что называется «weird» – «странное». В первом романе был персонаж по имени Попкорновый Король, который, на мой взгляд, является моим самым необычным изобретением – по крайней мере, я так считал, пока не написал «Кино под небом-2» с Попалонгом Кэссиди.

Несомненно, в основе всех этих книг лежит любовь и ненависть к средствам массовой информации, телевидению, кино и т. д., а также любовь к ложной прибыли и странное желание идентифицировать себя с весьма ужасными людьми.

Этот роман тоже был написан довольно быстро, хотя, возможно, чуть менее быстро, чем первый. Как и в первом случае, я не был уверен в том, что он у меня получится. Прочитав его в форме типографских гранок (по-моему, сейчас термин «типографские гранки» используется не так часто), я обнаружил, что доволен им. Первая книга в чем-то сильнее, уже хотя бы потому, что она первая, но вторая весьма богата на выдумки. И как писатель я получил возможность еще немного исследовать мир «Кино под небом» и узнать, что там происходит.

А происходят там довольно странные вещи.

Позвольте пригласить вас в путешествие. Не высовывайте из машины руки и ноги, и если вам покажется, что вы видите что-то странное, то так оно и есть.

Наслаждайтесь.

Джо Р. Лансдейл, 2009 г.

Выход из затемнения / пролог

Все человеческое грустно. Сокровенный источник юмора не радость, а горе. На небесах юмора нет.

Марк Твен. Простофиля Уилсон

Будьте внимательны. Когда я договорю, будет тест.

В один прекрасный день вы заканчиваете школу, счастливый, как личинка в куче дерьма, просыпаетесь со стояком и целыми днями сидите в дырявых трусах, задрав ноги, чтобы ветерок от кондиционера охлаждал вам яйца, а в следующий долбанный момент вас распинают.

И я не имею в виду символически. Я говорю о гвоздях в руках и ногах, щепках в заднице, боли, криках и пошатнувшейся вере в человечество. Когда с вами происходит такое, трудно поверить, что старина Иисус настолько снисходительно к этому отнесся.

Это же больно.

На его месте я бы вернулся из мертвых злее барсука, которому яйца натерли скипидаром. Не было б никакой хрени про мир и любовь, и я бы забыл, как делать такую ерунду, как превращение воды в вино и умножение хлебов и рыб. Вместо этого я увеличил бы себя до размеров Вселенной, сделал бы два кирпича подходящего размера, поместил бы между ними этот мир, и – бах! – получилось бы сраное желе.

Не стоит делать из меня мессию. У меня скверное мировосприятие.

Сейчас, во всяком случае.

Я вовсе не ожидал, что моя жизнь будет наполнена солнечным светом, что я вырасту с серебряной ложкой во рту, а мой пук будет пахнуть розами и фиалками. Что стану мультимиллионером и буду получать бесконечные письма от длинноногих, изголодавшихся по сексу голливудских звездочек, рассказывающих мне, как им не терпится насладиться моим телом и отполировать до блеска мой член. Но я ожидал немного большего, чем то, что произошло дальше.

Мы с друзьями ездили в автокинотеатр, чтобы смотреть фильмы, а не становиться их частью.

В тот вечер, когда мы приехали в «Орбиту», все пошло кувырком. Мы только успели устроиться, как с неба сорвалась огромная красная комета, словно брошенный Богом помидор. А затем она раскололась пополам и улыбнулась нам зубастой пастью.

И когда я уже думал, что эта комета врежется в нас и рассыплется на маленькие искорки, она взмыла вверх и скрылась из виду. Только оставила после себя кучу неприятностей.

Автокинотеатр был по-прежнему освещен, но свет исходил от прожекторов, а те, похоже, не имели источника питания. Нас окружала кромешная тьма, отчего казалось, будто мы находимся в мешке с кучкой карманных фонариков. Чернота за пределами автокинотеатра была какой-то кислотной. Никогда не забуду, что она сделала (по моему предположению) с автомобилем, битком набитым толстяками, который въехал в нее, или с ковбоем, который сунул в нее руку, и все его тело растворилось.

В общем, мы оказались в ловушке.

Все пошло наперекосяк.

Кроме фастфуда из палатки есть в автокинотеатре было нечего. Но когда и этой еды стало мало, люди стали жрать друг друга, как в жареном, так и в сыром виде.

Потом в двух моих друзей, обалдевших от недоедания, ударила странная голубая молния (Рэнди в это время сидел на плечах у Уилларда), и спаяла их вместе, сделала их уродливее, чем парковка торгового центра, наделила их странными способностями и именем Попкорновый Король. Они больше не были нашими с Бобом друзьями. Не были чьими-то ни было друзьями. Теперь они были одним существом. Злобным существом.

Здравствуй, бесконечный тяжелый понедельник.

Попкорновый Король использовал свои странные способности и неограниченный запас попкорна, чтобы управлять голодной толпой. И мы с Бобом, возможно, присоединились бы к ней, если б не вяленое мясо, которое Боб припрятал в своем фургоне. Благодаря этому мясу нам не пришлось есть «королевский» попкорн, который был каким-то странным, и не пришлось есть других людей, что Король всячески поощрял.

Будучи реалистами, мы с Бобом понимали, что поедание других людей и друг друга, так сказать, не за горами, поэтому решили уничтожить Попкорнового Короля, пусть даже ценой собственных жизней. И мы это сделали с помощью евангелиста по имени Сэм и его жены Мейбл, которую тогда сочли мертвой. Но это уже другая история, и я ее вам рассказывал. Скажу только, что ай-кью у Сэма и Мейбл вместе взятых, вероятно, был ниже, чем у крайней плоти моего члена.

Короче говоря, мы убили Попкорнового Короля, переехали его автобусом и взорвали. Но приспешники Короля, эти добрые самаритяне, вознаградили нас за труды: раздели догола, очень обидно обзывали, распяли, а потом стали разводить под нашими крестами костры, чтобы зажарить и съесть нас на обед.

И в тот самый момент комета решила вернуться.

Не могла эта большая красная тварь вернуться до того, как нас распнут. Нет. Она подождала, когда мы окажемся на крестах с гвоздями в руках и ногах и с голыми задницами, и только тогда решила появиться.

Но, думаю, жаловаться не стоит. Костер не успел разгореться, и, соответственно, нас не съели.

Комета сделала то же, что и прежде, только на этот раз, когда она ушла, чернота вокруг автокинотеатра исчезла вместе с ней, а люди сели в свои машины и грузовики и уехали.

Парень по имени Глашатай, который был вроде как нашим другом, но который планировал нас съесть, если другие поджарят, снял нас с крестов. Мейбл, которую распяли вместе с нами и которая на этот раз умерла по-настоящему, в итоге сгорела и была похоронена под деревянными обломками, оставшимися после взрыва торговой палатки, произошедшего, когда мы убивали Попкорнового Короля. Сэм умер вскоре после всего этого, примерно тогда, когда его погрузили в задний отсек фургона, но тогда я этого еще не знал.

Глашатаю пришлось довести нас с Бобом до грузовика. Боба посадили в задний отсек вместе с Сэмом, а я поехал впереди, рядом с Глашатаем, который сел за руль. Мои ноги были не в том состоянии, чтобы нажимать на педали. Клянусь, быть распятым – это не то же самое, что наступить на липучку или загнать занозу в ладонь. Это лишает тебя чувства ритма и желания хлопать в такт внутренней музыке.

И вот Глашатай вывез нас оттуда. Поначалу все выглядело прекрасно, как миссионерская поза во время секса. Но когда мы увидели, что покрытие шоссе покоробилось и растрескалось, сквозь трещины пробилась трава, а по обе стороны от дороги растут густые джунгли, никому из нас не нужно было быть физиком-ядерщиком, чтобы понять, что все далеко не так, как хотелось бы. И пока мы раздумывали над этим, а в головах у нас, скрипя, вращались ржавые шестеренки, из джунглей вышел тираннозавр, презрительно посмотрел на нас, пересек дорогу и скрылся в листве.

Довольно захватывающее зрелище. И чертовски страшное.

С этого самого места стартует вторая часть моей истории.

Киносеанс начинается

Первая часть фильма

Погребение, дом на дереве, обгоревший мужчина и сиськи крупным планом

1

За окном простирался довольно красивый пейзаж. Огромные деревья устремлялись в голубое, как глаза у шведов, небо, а вдоль шоссе росла трава, такая высокая и острая, что походила на зеленые шипы.

После того, как я просидел в автокинотеатре невесть сколько времени, когда небо над головой было черным как смоль, а люди толпились так близко друг к другу, что нельзя было почесать задницу, не задев локтем соседа, я, наверное, должен был быть благодарен. Никто не пытался распять и съесть меня, а это уже чего-то стоило. Но, несмотря на всю свою красоту, пейзаж казался каким-то необъяснимо искусственным. Знаете, как на съемочной площадке, где деревья и трава настоящие, а небо какое-то слишком голубое и идеальное. Это напомнило мне старую гравюру, однажды увиденную в журнале по искусству. Она была сделана веке в 16-м, а может, и раньше. На ней был изображен монах, стоящий на четвереньках и просовывающий голову сквозь свод ночного неба и рассматривающий находящиеся на другой стороне всевозможные шестеренки и механизмы, которые заставляли мир работать, двигали по небу солнце и луну, зажигали звезды, создавали свет или тьму.

Пока мы ехали, я думал о динозавре, о том, как он шел, и мысли кружились в моей голове, подобно ветряным вертушкам в ураган. Тираннозавр двигался плавно, но немного механически. И когда он переходил дорогу, разве я не слышал какой-то гул, похожий на тихое жужжание часов, работающих от батарейки?

Наверное, нет. Но мне то и дело снились те пузырчатые инопланетяне, со щупальцами и глазами на стебельках, которые проделывали с нами все это, превращали нас в звезд своих малобюджетных фильмов. И если эти сны были не просто снами, если на самом деле я подключился к их мыслям, то они вполне могли снова проделывать с нами то же, что и в автокинотеатре. Малобюджетные фильмы почти всегда показывают на двойных сеансах, не так ли?

Более странным, чем эти сны, было мое желание кого-нибудь увидеть. Имею в виду кого-то не из автокинотеатра. Тамошний народец был в моем черном списке. Я хотел увидеть кого-то из внешнего мира, кого-то, кто мог бы заставить меня почувствовать, что это не просто съемочная площадка. Думаю, мне стало бы легче, если б я увидел хотя бы пару пивных банок или пакетов из-под чипсов, валяющихся у дороги или застрявших в ветвях деревьев. Это уверило бы меня в том, что где-то рядом есть человечество, готовое испортить все, что попадется под руку. Ничто не пробуждает в человеке потребность рубить деревья, вытаптывать траву, убивать животных и разбрасывать пустые пивные банки так, как это делает девственная природа. Поэтому я был абсолютно уверен, что здесь, в радиусе ста миль, нет ни души.

Не считая, конечно же, тех, кто выехал из автокинотеатра раньше нас. Они еще не успели вернуться к своим естественным привычкам. А после всех этих испытаний вряд ли у кого-то нашлась банка из-под пива или обертка, которую можно было бы выбросить. Все, что можно было съесть или выпить, было съедено в автокинотеатре, а тара и обертки выброшены там же.

Поэтому люди, едущие впереди нас, вынуждены были бороться с инстинктом мусорить. Хотя я полагал, что со временем этот инстинкт станет слишком сильным, и они начнут выбрасывать свою одежду или съезжать на обочину, чтобы сжечь свои запасные шины и оставить в качестве следов своего пребывания почерневшие, с комьями налипшей жженой резины каркасы.

Мы ехали довольно долго, и когда уже стемнело, Глашатай спросил:

– Может, нам стоит найти место для ночевки?

– Сомневаюсь, что нам попадется много мотелей, – сказал я.

Солнце садилось, как мне показалось, на севере, и я упоминаю об этом, поскольку, когда мы въезжали в автокинотеатр, шоссе шло с севера на юг, а когда выезжали, то двигались в том направлении, которое раньше было северным. Но, будучи человеком привычки и не желая доставлять удовольствие инопланетным киношникам тем, что я это заметил, я переориентировался и назвал направление, в котором садилось солнце, западным.

К тому же никогда не знаешь, когда кто-то может спросить у тебя дорогу.

Глашатай нашел место у шоссе, где джунгли расступались, и открывалось широкое пространство с высокой травой. Он остановился, припарковался, обошел машину и помог мне выбраться.

Пробитые при распятии ноги затекли и болели, поэтому идти я не мог. Мог лишь стоять, немного наклонившись и опираясь на кузов.

Поскольку обезумевшая толпа раздела нас, Глашатай прорезал в одеялах отверстия для голов и надел их на меня, Боба и Сэма вместо одежды. Воспользовавшись моментом, я задрал подол своего стильного одеяния, чтобы отлить.

Глашатай обошел вокруг фургона, открыл заднюю дверь и помог Бобу выбраться. Тогда мы с Глашатаем и узнали про Сэма.

– Едва мы успели отъехать, – пояснил Боб, – как он фыркнул один раз, обделался и отправился на небеса. Или туда, куда уходят такие мудаки, как он. Я не буду по нему скучать.

Таким вот сентиментальным был Боб.

Когда Глашатай прислонил его к кузову рядом со мной, он тоже приподнял край своего одеяла, чтобы отлить. Если б я подождал его пару минут, мы могли бы сделать это вместе.

Глашатай вернулся в задний отсек фургона, и Боб обратился к нему:

– Я знаю, что это хлопотно, и мне не хотелось бы просить тебя, поскольку ты был так добр к нам и все такое, но…

– Не мог бы я убрать дерьмо Сэма из заднего отсека? – спросил Глашатай.

– А еще говорят, что телепатии не существует, – сказал Боб.

Глашатай взял Сэма за лодыжки и выволок из фургона. Тот ударился о землю так сильно, что я вздрогнул. Глашатай перетащил его на траву, сорвал с него одеяло, вернулся к грузовику и прибрался там по мере возможности. Пахло, конечно, не как парфюмерный прилавок в магазине «Джей Си Пенни», но все равно лучше, чем было.

Боб опустился на землю, чтобы сесть, и я сделал то же самое. Мы сумели вытянуть ноги перед собой не морщась и без лишних стонов.

Боб посмотрел на тело Сэма в траве и щелкнул языком.

– Черт знает что, правда, Джек? Прожил тяжелую жизнь, потом умираешь и обделываешься. В смерти нет ничего достойного, как ни крути…

– Может, и нет ничего достойного, – сказал я. – Но по крайней мере тебе больше не будут звонить продавцы алюминиевого сайдинга.

– У меня для тебя хорошие новости, – сказал Боб. – Нам они все равно уже не будут звонить, и мы живы.

– Это потому, что у нас нет телефона, – сказал я. – Если наткнемся на телефон, они до нас дозвонятся, можешь не сомневаться.

Боб обратился к Глашатаю:

– Ты же похоронишь старого пердуна, верно?

Из задней части фургона появился Глашатай. Зрелище было то еще. Он был костлявым, как труп месячной давности, и приятным цветом лица тоже не отличался. Одежда и обувь все еще были на нем, но держались, похоже, только за счет грязи на теле, и еще надежды. Волосы у него были длинные, нечесаные и редеющие. Борода напоминала гнездо. В руках у него было испачканное дерьмом одеяло, и он бесцеремонно бросил его в траву, что вселило в меня некоторую надежду. Человечество снова было на подъеме.

– Ты какой-то слишком уж настырный, Боб, – сказал Глашатай.

– Я же не говорю, что ты обязан его хоронить…

– Очень великодушно с твоей стороны.

– Я просто предлагаю. Если б у меня были здоровые руки и ноги, я бы сам это сделал.

– Угу.

– Действуй, как подскажет совесть.

Глашатай пробурчал что-то себе под нос, затем полез в задний отсек грузовика и достал оттуда шиномонтажный домкрат.

– Эй, забудь об этом, – сказал Боб.

С помощью домкрата Глашатай снял с заднего правого колеса ступичный колпак. Отнес его на траву и бросил рядом с Сэмом. Затем, ругаясь, начал выдергивать траву. Наблюдать за этим было довольно интересно. Время от времени он бросал пучок травы с грязными корнями в сторону Боба, и тот приземлялся рядом с его израненными ногами, либо попадал в стоящий рядом грузовик. Боб начал двигать головой, как нервная анаконда.

Думаю, Глашатай мог бы попасть в него, если б захотел. Далеко бросать не нужно было. Но, скорее всего, он просто пытался заставить Боба нервничать, что вполне можно было понять. Боб не всегда проявлял лучшие человеческие качества.

Что касается меня, то я старался сидеть непринужденно, держа на коленях пробитые руки, изучал запекшиеся раны на их тыльной стороне, в тех местах, где их пронзили гвозди.

Расчистив от травы приличный участок, Глашатай взял ступичный колпак и принялся, не переставая ругаться, копать им землю. Вышвыривал выскобленную грязь себе под ноги, как собака, закапывающая кость.

Уже почти стемнело, когда он закончил копать могилу. Она была не очень большой, напоминала, скорее, неглубокую траншею. На севере, как раз в том направлении, где заходило солнце, и которое я раньше решил назвать западным, взошла луна. Мне привиделось, что мои реальные или воображаемые многоглазые, пузырчатые инопланетяне дергают своими щупальцами рычаги, нажимают кнопки, заставляют крутиться скрипучие шестеренки, и начинается прощальный закат солнца и восход луны, проливающей свой свет, словно жидкий крем, на место последнего упокоения Сэма.

Схватив Сэма за шею, Глашатай потянул его к траншее. Тело зашуршало по траве, как змея. Глашатай лицом вниз перекатил его в яму. Ноги Сэма торчали с одного конца, а левая рука высунулась из могилы и лежала так, что казалось, будто он хочет выбраться из ямы, как только соберется с силами.

– Придется еще покопать, – сказал Боб.

Глашатай медленно повернулся и посмотрел на Боба. Лунный свет, освещавший его лицо, делал его похожим на человека, с которым лучше не шутить. Я надеялся, что он понимает, что мнение Боба – это мнение Боба, и я не имею к этому никакого отношения.

– А может, и нет, – сказал Боб. – Черт, да просто набросай немного травы там, где неровно, и пошло оно все.

Глашатай вернулся к работе, взялся за высунувшуюся руку Сэма и грубо загнул ему за спину, как ребенок свою половинку «косточки желаний»[8]. Рука хрустнула так громко, что по спине у меня пробежал мороз. Глашатай прижал ее к спине Сэма, поставил на нее ногу и стал давить, раскачиваясь взад-вперед, пока она не осталась на месте. Затем согнул слишком длинные ноги Сэма в коленях, сложив их так, что подошвы ступней коснулись задней поверхности бедер, сел на них и принялся с силой подпрыгивать.

Всякий раз, когда Глашатай вставал, чтобы осмотреть свою работу, ноги Сэма медленно поднимались обратно. Наконец Глашатаю надоело. Он прыгнул на них в последний раз, поднялся, взял ступичный колпак и начал соскребать землю в траншею, а в завершение забросал ее вырванной травой.

Думаю, могила получилась ничего, поскольку это было лучше, чем лежать голым в траве рядом с обосранным тобой одеялом. Вот только неприятно было видеть торчащие в лунном свете ступни Сэма и часть его лодыжек. Если б кто-нибудь из родственников Сэма был рядом, думаю, им бы это не понравилось.

Видимо, Глашатай почувствовал то же самое, потому что взял ступичный колпак и водрузил его на ступни Сэма вместо надгробия. И хотя вариант был не идеальный, теперь все выглядело поприличнее.

Не говоря ни слова, Глашатай обошел грузовик и забрался внутрь. По покачиванию кузова я понял, что он улегся на переднее сиденье.

Боб наклонился ко мне и спросил:

– Как думаешь, ничего страшного, если я попрошу его помочь нам забраться в фургон?

– Может, не сейчас? – ответил я.

Из кабины до нас донеслось ворчание Глашатая, что-то про «неблагодарных уродов», и мы с Бобом замолчали.

2

Мы забрались под грузовик и попытались заснуть. Трава была довольно мягкой, но по мне ползали какие-то жуки. К тому же стало холодно, и у меня начали коченеть руки и ноги. К чему я привык в автокинотеатре, так это к постоянной умеренной температуре, и от этого моя чувствительность к холоду усилилась.

Я снял с себя одного из более крупных жуков и раздавил его большим и указательным пальцами. От этого движения моя поврежденная рука запульсировала болью. Панцирь жука развалился, как ореховая скорлупа. Я попытался рассмотреть его поближе, но под грузовиком, при тусклом свете луны, было мало что видно. Насекомое выглядело как раздавленный жук. Возможно, я ожидал увидеть маленькие серебристые проводки и батарейку размером с булавочную головку.

Наверное, Глашатай почувствовал себя виноватым, поскольку посреди ночи пришел, разбудил нас, вытащил из-под грузовика и помог забраться в фургон, который он, в общем-то, неплохо вычистил, хотя смрад последней скверной трапезы Сэма прилип к стенам, как мох.

По крайней мере, там было не холодно, не ползали и не кусались жуки – ни настоящие, ни искусственные.

Когда мы улеглись, и Глашатай уже собирался закрыть заднюю дверь фургона, Боб спросил:

– Никаких поцелуев и историй?

Глашатай протянул руку ладонью вверх, сжал кулак и показал средний палец.

Боб посмотрел на торчащий средний палец Глашатая и сказал:

– Это некрасиво.

Глашатай захлопнул заднюю дверь, обошел фургон, забрался на переднее сиденье и лег.

Боб сумел подняться на колени и стукнуть лбом о стекло между кабиной и задним отсеком.

Глашатай сел прямо и повернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Даже у водяных змей я видел более дружелюбное выражение лица.

– Спокойной ночи, – сказал Боб.

Глашатай повторил тот фокус с пальцем, только на этот раз менее эффектно, а затем лег, скрывшись из виду.

Боб плюхнулся на свой спальный мешок, лег на бок, посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь, а мне нравится этот парень, я серьезно.

В ту ночь вернулись сны, те же самые, что я видел в автокинотеатре. Они больше походили на видения, чем на сны, будто я подключился к высшему сознанию, которое контролировало происходящее. Боб и Глашатай снов не видели, и я мог лишь догадываться, что этот дар мне был дан по воле судьбы или по инопланетному замыслу. Либо у меня окончательно поехала крыша.

Были эти сны – или видения – связаны с инопланетянами или нет, но они отличались высокой четкостью. Я видел в них инопланетян, их луковицеобразные головы с извивающимися усиками, увенчанными глазами, щупальца, мелькающие вокруг, трогающие шестеренки и нажимающие кнопки. Вокруг них то и дело загорались лампочки, звучали сигналы зуммеров и биперов. А они, наклонившись вперед, разговаривали друг с другом на языке, похожем на бурчание, писк, рыгание и хныканье, и все же я их как-то понимал.

А говорили они примерно следующее:

– Медленно, угу, угу… вот так.

– Хорошо, хорошо…

– Очень красиво, о да, очень красиво… не торопитесь.

– Вот так, отлично. СНЯТО!

Затем связь прервалась, и сон, или что это было, закончился. Следующее, что я помню, это то, что утром Глашатай присоединился к нам за завтраком, состоящим из банки сардин, которую мы забрали из автобуса Сэма перед тем, как взорвать его.

После этого Глашатай вытащил нас из фургона и заставил ходить по очереди, поддерживая нас, чтобы мы могли потренировать свои травмированные ноги. Мои начали скручиваться, как подгоревшие лепешки, и Глашатай сказал, что если я не заставлю их работать, то они у меня отвалятся, и в лучшем случае останется пара култышек с подвижностью комнатных растений.

Я поверил ему. Начал заниматься упражнениями. Боб тоже, хотя и ворчал по этому поводу.

Хуже всего, даже хуже, чем боль, была жажда. Я уже давно не пил воды, и, Боб с Глашатаем, конечно же, тоже. В автокинотеатре мы какое-то время утоляли жажду газировкой. А потом у нас с Бобом не осталось ничего, кроме сока из вяленого мяса, а теперь еще и жидкости из банок с сардинами.

Если думаете, что это не так уж и плохо, выйдите как-нибудь летним вечером на улицу и займитесь какой-нибудь тяжелой работой, например, тасканием сена, а затем попробуйте утолить жажду стаканом соевого масла или мясного бульона.

В итоге у нас наступало обезвоживание, и мы становились похожими на пластик телесного цвета, натянутый на проволочный каркас.

– Я думаю, – сказал Глашатай, когда мы закончили упражнения и сидели, прислонившись спиной к грузовику, – в любом месте, где много деревьев, травы и живности, как здесь, должна быть вода.

Я не был в этом уверен. И не удивился бы, если, подойдя к ручью, обнаружил, что это цветное стекло или рябящий целлофан.

Во время разговора мы смотрели на могилу Сэма, рассматривали его торчащие из земли лодыжки, ступенчатый колпак, надетый на ступни, и вдруг замолчали, словно стали частью коллективного разума.

– Я мог бы, по крайней мере, произнести над ним несколько слов, – сказал Глашатай.

– И с кем бы ты, черт возьми, разговаривал? – спросил Боб. – С Сэмом? Ему уже на все плевать. С Богом? Лично я не очень люблю этого сукина сына. Не любил бы, даже если б верил, что он, она или оно существует.

Я этого не сказал, но был солидарен с Бобом. Как и посетители автокинотеатра, Бог был в моем черном списке. Во время нашего пребывания в «Орбите» я уже попробовал обращаться к религии, и это не принесло мне ничего хорошего.

Я решил, что если Бог есть, то он жестокий сукин сын, раз допускает такое. Тем более что он утверждал, что его имя является синонимом любви. Мне казалось, что он не более чем небесный Джек-потрошитель, улыбающийся и говорящий, что любит нас, одной рукой предлагающий нам, своим блудницам, вознаграждение, а в другой держащий блестящий острый нож, которым удобно выпускать кишки.

– Не знаю, во что я верю, – сказал Глашатай, – но я чувствую, что должен сказать этому парню несколько слов, потому что он – человек. Неважно, буду я говорить с ветром или просто с самим собой. Я похоронил его не лучшим образом, поэтому это меньшее, что я могу для него сделать. И кто знает, если где-то есть Бог, то, может, он меня услышит.

Глашатай говорил так тихо и торжественно, что казалось, будто на заднем плане звучит органная музыка. Думаю, Боб был впечатлен речью Глашатая не меньше, чем я, поскольку не сказал ничего грубого, хотя сквернослов был тот еще. В горле у меня зашевелился комок, похожий на покалеченную лягушку, пытающуюся спуститься по склону.

Глашатай подошел к могиле и посмотрел на ступенчатый колпак. Поднял его, посмотрел на ступни Сэма, положил колпак на место, вздохнул, и перевел взгляд на джунгли.

– Я здесь, чтобы сказать несколько слов об этом человеке, но ничего особенного мне не приходит в голову. Я не очень хорошо знал этого бедолагу, но, насколько могу судить, он был самым тупым сукиным сыном, который когда-либо жил на этом свете. Все-таки он был человеком и заслуживал большего. Мне жаль, что я не смог похоронить его как следует, не смог уложить его ноги, но я затолкал его задницу в могилу, и это было нелегко. Надеюсь, он покоится с миром. Мне очень жаль его жену, Мейбл. Она была не лучше и не умнее его, насколько я могу судить, возможно, даже глупее. Но я думаю, она старалась, как могла. Как и все мы. Она осталась в автокинотеатре, сгорела под обломками палатки, если вам это интересно. И послушай, Бог, если ты где-то там, как насчет того, чтобы немного облегчить нам жизнь? Угомонись. Все и так хреново, и если кто и может навести порядок, так это ты. Верно? Слышишь, что я говорю? Дай нам хоть какой-то знак, что все будет хорошо. Мы были б очень благодарны. Ладно, все на этом. Аминь.

Глашатай направился обратно к грузовику, и не успел он дойти до него, как джунгли расступились, и из них вышел отвратительный красно-синий динозавр, который, вероятно, был детенышем тираннозавра или кем-то вроде его двоюродного брата.

Кем бы он ни был, он стоял на большущих задних лапах и две маленькие передние держал перед собой, как бы умоляя. Морда состояла почти из одних зубов.

Зубастик деликатно понюхал воздух, подбежал к могиле, щелкнул своими большущими острыми зубами и, почти не жуя, проглотил ступенчатый колпак вместе со ступнями Сэма.

Через мгновение он закашлялся и выплюнул колпак, который теперь напоминал комок алюминиевой фольги. Когтистой лапой Зубастик выскреб Сэма из могилы, как курица выскребает червяка из грязи, наклонился и вгрызся в его тело. Быстро вращая головой, принялся заглатывать старика с таким остервенением, что куски Сэма летели из его пасти на траву.

Закончив трапезу, Зубастик окинул нас взглядом, словно оценивая прилавок с десертами.

Мы замерли. Даже скалы не могли быть такими неподвижными.

Зубастик издал рык, от которого качнулся грузовик, а затем начал разворачиваться в сторону джунглей.

К нашему облегчению, он следил за своим весом.

Но не успел он сделать полный разворот, как замер, повернув голову в сторону. Своим видом он походил на пациента, который только что почувствовал у себя в заднице смазанный вазелином палец врача. Затем, рыкнув, Зубастик наклонился вперед и издал чудовищный пук, напоминающий корабельный гудок, только с множеством тональных градаций.

Когда пук смолк, Зубастик, приняв еще более довольный и умиротворенный вид, удалился в джунгли и скрылся из виду.

После минутного молчания Боб произнес:

– Ну что ж, Глашатай, надеюсь, это был не тот знак от Бога, которого ты ждал.

3

Мы ехали некоторое время, и наконец Глашатай, выглядевший очень расстроенным, свернул к обочине, остановился и заглушил мотор.

– Что случилось?

– Сэм, – ответил он. – Не могу выбросить его из головы.

– Блин, ты же его похоронил, не так ли? Ты же не виноват, что у тебя был только ступенчатый колпак. А тот динозавр даже отдал ему музыкальный салют после того, как съел. Завтра Сэм уже будет удобрять землю. Что может быть лучше?

– К черту Сэма. Я говорю о себе. Не хочу, чтобы меня вот так вот закопали рядом с дорогой.

– Ты же еще не труп, Глашатай.

– Но я могу им стать, и мне не хочется оказаться в какой-нибудь траншее рядом с шоссе, где меня кто-то может откопать и съесть.

– Если кто-то тебя не откопает, о тебе позаботятся черви, поэтому какая разница? Может, мы просто оставим тебя там, где ты лежишь, и избавим динозавров от необходимости копать.

– Как мило. Я тут душу изливаю, а ты смеешься. Не хочу, чтобы меня оставили рядом с дорогой. И не хочу, чтобы меня похоронили рядом с ней.

– Возможно, мы сможем организовать тебе вознесение прямиком на небо.

– Я хочу, чтобы меня довезли до конца шоссе.

– Продолжай ехать, и если у нас не кончится бензин, твое желание исполнится. Тебе даже не придется умирать. Кстати, ты следишь за расходом бензина? Либо эта машина сверхэкономичная, либо датчик сломан.

– Забудь об этом клятом датчике и расходе бензина, я говорю серьезно. Если я «крякну», ребята, постарайтесь довезти меня до конца шоссе. В этом есть что-то, что мне импонирует. Мне нравится идея доводить дело до конца. Если меня там съест динозавр, так тому и быть.

– Глашатай, если ты помрешь, будет уже неважно, что в конце шоссе стоят пятьдесят голых сиськастых девок, готовых сосать твой член до тех пор, пока у тебя яйца не сдуются. Ты все равно будешь мертв.

– Обещай мне, что, если со мной что-то случится, ты проследишь, чтобы меня довезли до конца шоссе и похоронили.

– Ладно.

– Что «ладно»?

– Если тебя убьют, я прослежу, чтобы тебя довезли до конца шоссе и похоронили. Ну, или кремировали, или еще чего-нибудь.

– Не надо кремировать, мне это не нравится.

– Уже пробовал?

– Просто похорони меня. Я дам тебе такое же обещание, если хочешь.

– Если со мной что-то случится, брось меня в кустах. Мне уже будет все равно.

Ехавший в заднем отсеке Боб приподнялся, постучал локтем по стеклу, и жестом спросил, почему мы остановились.

Глашатай махнул ему рукой, завел двигатель и выехал обратно на шоссе.

– С Бобом я тоже поговорю об этом, – сказал Глашатай. – Думаешь, он меня поддержит?

– Кто его знает, – ответил я.

В конце концов, мы съехали на какую-то поляну справа от шоссе. На ней росла невысокая трава, и я решил, что там пасется много живности. Вдали виднелось большое голубое озеро. Или то, что походило на озеро. Я все еще чувствовал себя как на съемочной площадке. Реальность не вызывала у меня доверия.

Свернув с шоссе, Глашатай поехал по траве, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до озера. Припарковавшись примерно в шести футах от него, Глашатай выпрыгнул, лег животом на берег, сунул лицо в воду и принялся пить.

Это была настоящая вода.

Я открыл дверь и попытался выбраться наружу, но расстояние до озера для меня было слишком большим, как и слишком большой была нагрузка на ноги.

Я сидел и ждал, когда Глашатай закончит пить. Если б у меня во рту была хоть капля влаги, я бы изошел слюной.

Напившись, Глашатай подошел и вытащил меня из грузовика. Трава была довольно мягкой, и я обнаружил, что могу передвигаться по ней без особой поддержки с его стороны.

– Я не мог ждать, – произнес Глашатай. – Извини.

– Я сделал бы то же самое, – сказал я.

Вода была прохладной и сладкой, и вскоре Глашатай подтащил ко мне Боба, а потом мы все втроем лежали на животах и пили. Я перебрал первым. Меня вырвало водой и сардинами, а сразу после этого Боба и Глашатая.

Закончив блевать, мы снова принялись пить, на этот раз медленнее, а когда закончили, то сняли с себя все, что на нас было надето, и вошли в воду. Причем мы с Бобом заползли на четвереньках, словно два бледных аллигатора.

Освежившись, мы выбрались на берег, легли на спину и стали смотреть на небо. Солнце зашло – понятное дело, на юге, и озеро потемнело. Затем – тоже на юге – взошла луна, и вода приобрела цвет расплавленного серебра.

После того как мы немного поговорили о том и о сем, Глашатай сказал:

– Ребята, я устал, как сукин сын. Давайте на сегодня закругляться.

Он затащил нас в фургон, встал у заднего борта, и сказал:

– Я не тороплюсь уезжать. Мне нравится эта вода. Может, останемся здесь на некоторое время? Если нам надоест, шоссе рядом.

Это показалось мне хорошей идеей, и я так и сказал.

– Ага, – согласился Боб. – Мысль о том, чтобы уехать и оставить всю эту воду, меня не очень радует. Может, просто потому, что мне так долго хотелось пить. Так что, да, давайте побудем здесь немного.

Глашатай кивнул и отправился в кабину спать. Я лег на свой спальный мешок и впервые с момента появления большой красной кометы почувствовал прилив надежды. А может, я выпил слишком много воды.

Как бы то ни было, нахлынувшие эмоции не помешали мне заснуть.

4

На следующий день Глашатай перегнал грузовик на другой берег озера, к джунглям, и там мы устроили себе дом. Несмотря на наличие воды, мы не планировали оставаться здесь надолго, но один день сменялся другим.

В джунглях росли всевозможные фрукты и, вопреки эпохе динозавров, обитали всевозможные привычные нам животные – от кроликов до белок, от обезьян до змей. Все они были пригодны в пищу, но поначалу мы их не трогали. Не из какого-то уважения к низшим видам, а просто потому, что мы не могли поймать этих маленьких ублюдков и не имели ничего подходящего, чем можно было убить их или заманить в ловушку. К тому же мы с Бобом все еще были калеками, а для того, чтобы гоняться за тварями, нужны быстрые ноги.

Глашатай сделал копье, отломив длинную тонкую ветку так, чтобы она имела на конце естественное острие. Он бросил в озеро очистки от фруктов и забрался в воду. Стал ждать, когда какая-нибудь рыба приплывет и начнет есть очистки, чтобы попытаться проткнуть ее копьем.

Иногда на это уходил целый день, но Глашатай не сдавался. Он был настолько целеустремленным, что иногда динозавры приходили и стояли вдалеке, наблюдая за ним. Думаю, это их забавляло.

Со временем Глашатай усовершенствовал свои навыки и перешел к более успешному методу. Он раздобыл крепкую лозу, взял открывалку для пивных банок, расплющил ее и заточил напильником из ящика с инструментами, затем с ее помощью вырезал из дерева крючок. В качестве наживки использовал жуков и червей. К концу дня у него был довольно хороший улов.

Я занимался разведением костров. Собирал траву и сушил пару дней, всегда следя за тем, чтобы был запас. Когда трава становилась хрупкой, брал из ящика с инструментами два напильника. Стучал ими друг о друга до образования искры, которую направлял в траву. Дуя на искры, разводил огонь, затем подбрасывал в него веточки, потом более крупный хворост и, наконец, большие куски дерева. Вскоре получался неплохой костер.

Боб чистил рыбу и готовил ее, нанизывая на зеленую ветку и подвешивая между двумя вбитыми в землю прутиками в форме рогатки. Рыба была очень вкусной. Каждый вечер перед сном вокруг нас появлялись груды рыбьих костей и фруктовой кожуры.

Постепенно мы с Бобом поправились и, когда смогли передвигаться, стали приносить гораздо больше пользы.

Из того, что у нас было в ящике с инструментами, мы смогли смастерить несколько простых орудий для рубки деревьев и колки дров. Делали грубые деревянные балки, и, скрепляя нагелями, использовали их для строительства двухэтажного дома на краю джунглей. Вряд ли им можно было бы похвастаться в журнале «Беттер Хоумз Энд Гарденз», но нас он вполне устраивал. Нам удалось использовать сучья большого дерева в качестве его части, а густая листва скрывала его от посторонних глаз. Мы назвали его «Дом в джунглях». Я чувствовал себя родственником «Швейцарской семьи Робинзонов»[9]. Бедным, конечно же, но родственником.

Верхний этаж служил спальным гнездом. Набив его листьями и сушеной травой, положив сверху спальные мешки и одеяла, мы получили довольно удобную лежанку.

Также по обеим сторонам верхнего этажа мы построили из колотого лесоматериала и бамбука террасу. Там можно было посидеть и проветриться.

Не совсем рай, но, по крайней мере, лучше, чем когда тебе в глаз втыкают твердый карандаш.

Однако, как однажды написал один великий философ над писсуаром на заправке «Баддиз Филлап»: «Все течет, все меняется».

Глашатай и Боб отправились на охоту, так как Глашатай наконец-то сделал лук и несколько стрел, и отныне звериное царство больше не было в безопасности. Теперь к рыбе будут подаваться жареный кролик и жареная белка.

Так сказал Глашатай.

Однако у меня были сомнения, поскольку я видел, как Глашатай упражнялся с этой штуковиной. Мне показалось, что он не смог бы попасть даже из пушки в сарай, тем более тупой стрелой в белку. И все же я надеялся на него. Мне уже начали надоедать рыба и фрукты, какими бы вкусными они мне ни казались.

Разве это не типично для людей? Они постоянно чем-то недовольны. В один прекрасный день я живу на одних сардинах и вяленом мясе, а в другой уже жалуюсь на то, что у меня есть свежая вода, рыба и фрукты. Вскоре я, наверное, захочу, чтобы в «Доме в джунглях» была сауна, и кто-нибудь доставлял мне еду.

В общем, Глашатай и Боб уехали на сафари, а я сидел дома и наполнял водой несколько емкостей, которые мы сделали из выдолбленных толстых стволов бамбука.

Закончив работу, я снял с себя одеяло, вышел и сел на террасу, свесив ноги через край.

Не успел я устроиться поудобнее, как услышал, как по шоссе едет машина, двигатель которой завывал и тарахтел так, будто вот-вот взорвется.

Я нашел подходящее место между ветвями и листвой, сфокусировал внимание на шоссе и увидел побитый зеленый «Форд Гэлакси». Из-под капота с кашлем вылетали струйки черного дыма, он же вырывался из выхлопной трубы.

Водитель зачем-то нажал на клаксон, и тот заклинило.

Не лучший день для «Форда Гэлакси».

Замедлившись, автомобиль свернул с шоссе на луг, запетлял и снова ускорился.

На переднем сиденье я видел фигуру, которая боролась с рулем, будто тот был какой-то редкой ядовитой змеей-обручем. Затем водитель прекратил эту битву или сдался, поскольку «Форд Гэлакси» свернул влево, к озеру.

Чем ближе автомобиль подъезжал к нему, тем больше терял скорость. Наконец, он уже просто полз. Тем не менее он добрался до воды и погрузил в нее нос. С шипением поднялось облако горячего черного дыма, и «Форд Гэлакси» стал медленно соскальзывать в воду.

Я вскочил на ноги.

Я так долго занимался своими делами, что был несколько удивлен, когда желание поиграть в доброго самаритянина вернулось ко мне, подобно приступу малярийной лихорадки. Спешно спустившись по лестнице, я побежал по лугу в сторону озера.

Из-за небольшого наклона берега «Форд Гэлакси» еще не полностью ушел в воду. Заднее правое окно было открыто, и я забрался через него в салон.

От заднего сиденья остались только пружины и поролон. На полу лежало нечто, похожее на обгоревший куст. При ближайшем рассмотрении я понял, что это человек. Обожженная кожа была цвета бекона, забытого на огне. Ни волос, ни черт лица, ни гениталий. Торчащая вверх рука с вытянутыми и застывшими пальцами напоминала миниатюрные садовые грабли.

В заднее окно стала просачиваться вода. Переднее сиденье уже было заполнено. Лежащее на полу существо не выглядело живым, и я уже собирался перелезть через водительское сиденье, когда садовые грабли схватили меня за лодыжку.

Я дернулся, плоть отделилась от поврежденной огнем руки и, словно грязное желе, потекла по лодыжке. Я посмотрел на существо, оно открыло рот и издало квакающий звук, похожий на слова «убей меня».

Вода позаботится об этом. Я не мог. Перебравшись через сиденье, я опустился под воду и нашел водителя, опасаясь, что он или она окажутся такими же, как обгоревшее существо на полу.

Вытащив голову водителя из воды, обнаружил, что это женщина. Взяв ее за подбородок, стал затаскивать на заднее сиденье. Поднимающаяся вода помогала мне.

Машина тонула, и я успел сделать один глубокий вдох, прежде чем она погрузилась на дно озера.

Потревоженный ил взмыл вверх, отчего появилось ощущение, что находишься в кофе со сливками. Каким-то образом я выбрался через открытое окно и, увлекая за собой женщину, попытался всплыть на поверхность.

Женщина висела на мне мертвым грузом, и я не мог поднять нас. Мы погрузились на дно. Поскольку мы находились у края озера, было не очень глубоко. Я зарылся пальцами ног в песок, согнул колени и рывком поднял нас на поверхность.

Вытащив женщину на берег, я перевернул ее на живот, взял за руки и немного подвигал ими, в паузах давя между лопаток. Женщину вырвало.

Я перевернул ее на спину, прочистил пальцами рот и начал делать искусственное дыхание. Работа была неприятной, с привкусом рвоты, но через некоторое время женщина сильно кашлянула и стала дышать регулярно.

Она заморгала.

– Тимоти?

– Это тот обгоревший парень?

Она кивнула.

– Он остался там.

– Отлично, – сказала женщина и попыталась приподняться на локтях. Она смотрела на ту часть моего тела, которую я меньше всего хотел демонстрировать.

– Маленький, – сказала она.

– Холодно же, черт возьми.

Но женщина не слушала. Она откинулась назад и потеряла сознание.

5

Учитывая то, что она оскорбила мою анатомию, я не спешил поднимать ее и нести в «Дом в джунглях», но, в конце концов, решил попробовать. Женщина оказалась довольно увесистой.

Я положил ее на землю, вернулся в «Дом в джунглях», нашел ключи от фургона и поехал обратно к ней. Загрузил ее в кузов, позволив ей пару раз удариться головой о задний борт.

Уложив ее на полу фургона, убрал волосы с ее лица и впервые внимательно осмотрел ее. Она была недурна собой. Лет девятнадцати или двадцати. Угадывать возраст – не самый большой мой талант.

Под мокрой одеждой хорошо просматривалась грудь и широкие полные бедра. Я подумал, не раздеть ли ее, чтобы ей было удобнее, но побоялся скрытых мотивов.

Оставив ее лежать в луже, я поехал обратно в «Дом в джунглях». По пути остановился, чтобы посмотреть на себя в зеркало заднего вида. Волосы у меня были мокрые и всклокоченные, а редкая бороденка выглядела, как грязь на коже. Если я собрался отращивать бороду, то надо, чтоб была такая же густая, как у Боба и Глашатая.

Я старательно расчесал волосы пальцами, затем поднялся в «Дом в джунглях», накинул на себя одеяло и обвязал его вокруг талии поясом, сделанным из лозы. Затем лег на спальный мешок и обнаружил, что все эти нагрузки меня изрядно вымотали. Поэтому сразу провалился в сон.

Проснувшись, я понял, что Боб и Глашатай вернулись. С корзиной, полной фруктов, но без дичи.

– С возвращением, великие охотники, – поприветствовал я.

– Глашатай увидел кролика, – сказал Боб, – и не смог в него выстрелить. Слишком растрогался.

– У него был такой маленький розовый носик, – сказал Глашатай. – После всего, что произошло, я просто не мог совершить убийство.

– Думаешь, те рыбы, которых ты ловишь, живут в наших кишечниках долго и счастливо?

– Они не такие милые, как кролики, – ответил Глашатай.

– Мальчики, – сказал я, – там, внизу, в фургоне, девочка.

– Не нужно надо мной шутить, – сказал Боб. – Мне, чтобы встал, достаточно увидеть дупло в дереве.

– Я не шучу, – произнес я и рассказал им, как все было.

Мы взяли с собой корзину с фруктами, но когда подошли к задней части фургона и заглянули внутрь, там было пусто. На месте, где лежала женщина, осталось мокрое пятно, а ее одежда и теннисные туфли были сложены на заднем борту.

– Расплавилась, я полагаю, – сказал Боб.

– Я здесь.

Мы обернулись. Она стояла метрах в десяти от нас, в одних выцветших голубых трусиках-бикини. Ее светлые волосы уже высохли, и она каким-то образом сумела расчесать их. Они падали на широкие плечи, спускались ниже, и, к нашему счастью, останавливались, не успев прикрыть грудь, упругую и полную, с ареолами размером с полдоллара и цветом теплой мясной подливы. Соски были толстыми и твердыми, как кончики указующих перстов. У нее была узкая талия и выпирающие из-за сильной потери веса ребра. На теле то тут, то там виднелись бледно-розовые полосы, будто ее чем-то хлестали. Она держала руки на бедрах и вызывающе смотрела на нас. Если она и была смущена, то никак этого не показывала.

– Божечки, вы что, мальчики, сисек раньше не видели? – спросила она.

– Сиськи есть сиськи, – сказал Боб.

– Для меня это в первый раз, мэм, – произнес Глашатай. – Но я, конечно же, слышал о них.

– Если полезете ко мне, – сказала она, – оторву вам ноги и засуну в задницы.

– Сначала мне, – сказал Глашатай.

Однако ее взгляд заставил нас отступить. Она подошла, взяла свою одежду и начала одеваться.

– Мальчики, вам нравится шоу?

– Очень, – ответил Боб.

Она закончила одеваться, села на задний борт и посмотрела на нас. Скорее всего, мы представляли собой куда менее приятное зрелище.

– Двоюродная сестра рассказывала мне о своем парне, – сказала она. – Что он был такой похотливый, что ходил к океану и трахал воду на тот случай, если где-то там плавала акула, которая проглотила девушку. Теперь я понимаю, что она имела в виду. Вы можете хотя бы закрыть рты.

– Мы не такие уж и плохие, – сказал Глашатай. – Принесли вам фрукты.

Женщина посмотрела на фрукты, которые мы оставили на заднем борту, и сказала:

– Надеюсь, они не в дырках от ваших членов.

– Да ладно вам, – сказал я, – мы не такие. Ведем себя хорошо. Мы же не пытаемся вас изнасиловать, правда? Смотрите. Я Джек, это Боб, а это Глашатай.

Ее лицо немного изменилось, и за красивой кожей и зелено-серыми глазами проступило что-то не очень симпатичное. Но чем бы оно ни было, исчезло оно так же быстро, как и появилось.

Она взяла из корзины плод, похожий на сливу, и откусила кусочек. Сок золотистыми капельками потек по ее губам и щекам, и она принялась жевать. Через мгновение она выплюнула семечко и глубоко вгрызлась в плод, как лев в брюхо антилопы. Покончив с этим плодом, съела еще один.

Почему-то наблюдать за тем, как она ест, было все равно что смотреть эротическое шоу. Никто из нас не произнес ни слова.

Доев, она сказала:

– Теперь вы посмотрели на мои сиськи и увидели, как я ем. Надеюсь, вы довольны. Если б пришли на пять минут раньше, то могли бы пойти со мной в кусты и посмотреть, как я писаю.

– Могли бы позвать нас, – сказал Боб.

– Красивые платья, – сказала она, кивнув на нас с Бобом.

– Давайте не будем говорить о моде, – сказал я. – Расскажите нам о себе. Чем занимались до автокинотеатра и по сей день.

– Зачем вам это знать?

– Ради развлечения, – ответил я. – У нас тут не так много общественных мероприятий. И друг о друге мы знаем больше, чем хотим. Дайте нам что-нибудь новое, о чем можно подумать.

– Хорошо, – сказала она. – Садитесь и устраивайтесь поудобнее, поскольку это займет какое-то время.

Вторая часть фильма

Грейс рассказывает о пожаре в общаге, сырой печени и ударе по носу клюшкой для гольфа

1

Меня зовут Грейс, и я родом из маленького городка под названием Накогдочес. Считается, что это самый старый город в Техасе. У нас есть дорожный знак, который гласит об этом, но он не выглядит таким уж старым – город, я имею в виду, а не дорожный знак.

Он все еще довольно милый, но быстро приходит в упадок. И когда я смотрю на фотографии, сделанные мамой и папой двадцать пять лет назад, меня это крайне бесит.

Это один из тех городков, где старые дома снесли, а большие деревья вырубили, чтобы дать дорогу прогрессу. Вы знаете, что такое прогресс. «Бургер Кинг», «Макдоналдс» и всевозможные пластиковые забегаловки, где обертки для гамбургеров и салат-латук внутри них на вкус практически одинаковы. И, по моему мнению, обертки имеют более естественный цвет, чем салат-латук, и, возможно, более питательны.

Сейчас старые дома исчезли, и вы можете стоять на парковке «Макдоналдса» на Четвертой улице, бросить засохший «Биг Мак», и тот отскочит от стеклянного фасада ресторана «Уэндиз», стоящего через дорогу. А можно пойти по Университетской улице и бросить пиццу «Пепперони» (без анчоусов) с подъездной дорожки пиццерии «Мацциоз» и попасть в ни в чем не повинного случайного посетителя на заставленной столиками террасе «Эрбиз».

В старом добром Наке я училась в средней школе и колледже. Колледж называется «Университет Стивена Ф. Остина» – в честь парня, который помог отвоевать Техас у Мексики.

Моим основными предметами были антропология и археология, но на самом деле я хотела стать инструктором по карате, так как мой отец, обладатель черного пояса по кенпо, обучал меня с пяти лет. Если вам интересно, то сейчас у меня коричневый пояс первой степени.

Но, как и папа, я не видела реального будущего в боевых искусствах. Точнее говоря, я позволила маме убедить меня в отсутствии в них будущего. Она уговорила папу стать менеджером в магазине оптики и хотела чего-то подобного для меня, или, как она всегда говорила: «Бить людей – это, конечно, хорошо, но на этом не заработаешь. Нужно иметь что-то, на что можно опереться».

Я слышала эти разговоры с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы знать, каким концом вставляется тампон, поэтому, увидев по телевизору специальный выпуск «Нэшнл Джеографик», посвященный археологии, решила, что это как раз то, что мне нужно.

Там показывали людей с кожей цвета жженного красного дерева, в шортах цвета хаки и касках, и они копались в тех развалинах. Даже огненные муравьи не настолько суетливы.

Те люди постоянно куда-то показывали, что-то записывали в блокноты и делали умный вид. Крупным планом демонстрировались черепки от горшков, сделанных еще до того, как Иисус научился сосать сиську Девы Марии, а также фрагменты черепов и костей парней и девушек, делавших эти горшки.

В конце передачи показали женщину, у которой пот стекал из-под шлема на лицо и смешивался с песком. Она смотрела на те маленькие фрагменты стен и с проникновенным видом, как у баптистского проповедника, размышляла о прошлом и всех великих цивилизациях, которые возникли здесь и сложились, как карточный домик.

Это очень вдохновляло.

Сейчас, вспоминая об этом, думаю, что она, возможно, смотрела на тот песок, ожидая, когда за ней заедет грузовичок с кондиционером и отвезет в один из ближневосточных «Хилтонов».

Но желание копаться в земле и держать в руках костяные останки древних гончаров нахлынуло на меня, подобно Святому Духу. Я не могла думать ни о чем другом. Брала в библиотеке книги по археологии, прочитывала их от корки до корки. Начала представлять себе представителей древних цивилизаций, призрачно шествующих по Накогдочесу, разбрасывая и разбивая горшки и миски, чтобы я могла найти их через миллион лет.

Что я не поняла из тех книг или не захотела понять, так это то, что археология – это чертовски тяжелая работа. И очень грязная. Те люди, которых показывали по «Нэшнл Джеографик», были не просто загорелыми, они были грязными.

К концу дня, когда я просеяла столько песка, что хватило бы на весь пляж Галвестона, а солнце прожигало мою одежду, как рентгеновские лучи, я уже не испытывала гордость за те несколько осколков керамики, на которых какой-то доисторический чувак что-то нацарапал сосновой иглой.

Оглядываясь назад, думаю, что это был замечательный материал. Но мне не нравится работать на жаре и пачкаться до такой степени, что приходится использовать нож для шпаклевки, чтобы соскрести грязь с локтей. И у меня даже не было шлема. Только кепка с логотипом футбольной команды «Накогдочес Дрэгонс», а они не часто выигрывали.

Если бы в тот момент появился кто-нибудь из «Нэшнл Джеографик», я б затолкала ему в глотку годовой тираж их журнальчиков и пинала бы его до тех пор, пока он не высрал их в виде одного переплетенного тома.

Не то чтобы я слабачка какая-то. Нет. Карате научило меня терпению и целеустремленности. Но это в основном чистое занятие. Только немного пота и грязные ноги – вот и все. А тренировалась я в нашем гараже с кондиционером или в спортзале колледжа. Если применять боевые искусства на улице, для того, чтобы надрать кому-то задницу, потребуется всего несколько мгновений. А потом, когда все закончится, можно найти какое-нибудь здание с кондиционером, чтобы охладиться.

Заниматься археологией даже в лаборатории – дело непростое.

Однажды, во время раскопок я нашла несколько фрагментов керамики, и мне поручили попытаться их реконструировать. Это все равно что дать слепой обезьяне-калеке молоток, мешок гвоздей, кучу пиломатериалов и сказать, чтобы она построила шалаш. Я – та девушка, у которой дома в шкафу до сих пор лежит незаконченный пазл из пятидесяти деталей с изображением белой кошки, который я получила на свое десятилетие.

Каждый вечер я приходила в лабораторию и пыталась заниматься этой керамикой, и, скажу вам, после пятнадцати минут такой работы я представляла опасность для окружающих. Мне хотелось убить кого-нибудь и выпить пару пузырьков успокоительного.

В итоге я уволилась. И это был поворотный момент. Если б я продолжила заниматься археологией, то, скорее всего, сидела бы в тот странный пятничный вечер дома за книгами или в лаборатории над той керамикой, разрушая себе нервы. Но вместо этого встретилась с Тимоти и Сью Эллен и отправилась в автокинотеатр «Орбита».

2

Итак, в тот вечер, после того как я бросила археологию и потеряла свой шанс иметь что-то, на что можно опереться, я каталась по городу на своем стареньком «Шеви Нова», размышляя о том, что мне делать с остатком своей жизни. И скажу вам, мысли эти были далеко не радужными.

Я вспоминала все те истории о тех, кто бросил колледж. Как они теперь живут, работая за прилавком в «Кей-марте» или трахаясь со всеми игроками футбольной команды в межсезонье. Я представляла себя стоящей на углу Норт и Мэйн-стрит с сигаретой во рту, вечно ухмыляющейся кривым оскалом и думающей, как бы мне раздобыть несколько долларов, чтобы зайти в «Севен-Илевен» и купить себе бутылку вина «Тандерберд». Никакое занятие не было б для меня слишком низким: проституция, воровство, наркоторговля, убийство, работа продавцом подержанных автомобилей. Со временем меня стали бы сторониться и пьяницы, и баптисты.

Но в то же время я думала о человеке, которому достались мои доисторические керамические черепки, и испытывала недобрую радость от того, что пока я устраиваю покатушки, кто-то с дергающимися глазами и дрожащими руками сгорбился над этими глиняными осколками и жалеет, что я по-тихому не столкнула их в сусличью нору.

В общем, я каталась по городу, в основном по отдаленным улицам, размышляла и наткнулась на этот пожар.

Возле обочины были припаркованы машины, люди стояли на тротуаре и перед своими домами, наблюдая за тем, как горит студенческая общага.

Я остановилась напротив дома за вереницей припаркованных автомобилей, вышла из машины, прислонилась к ней и стала наблюдать.

Там работала пожарная команда. Пожарные дергали за шланги, кричали и прыгали по газону, как кузнечики. Время от времени один из них вырывался из дверного проема горящего строения, как пробка из бутылки, приземлялся во дворе на четвереньки и ползал, покашливая от дыма, как маленький дракончик.

Я никогда не видела такого пожара, и не надо было быть гением, чтобы понять, что это нечто очень серьезное. Легче спасти пылающую бумажную шляпу.

Пока я наблюдала за тем, как горит общага – к сожалению, это было старое здание из тех, от которых городской совет с удовольствием избавляется, чтобы на его месте построить алюминиевое здание в форме коробки или залить бетоном автостоянку – по улице проехал фургон, остановился у обочины, и из него с криками вывалились трое парней. Студенты, – подумала я. Скорее всего, они отправились за пивом или в поисках автомата по продаже презервативов – и, вернувшись, обнаружили, что забыли выключить плиту с готовящимся чили, и теперь их общага становится источником загрязнения воздуха.

Двое из них сели на бордюр и заплакали, а третий катался по газону и скулил, как собака, проглотившая осколок стекла. Подошел пожарный, наорал на него и дал ему пинка под зад. Парень отполз в сторону, присоединился к своим товарищам на обочине, и они стали плакать втроем.

Я отчаянно надеялась, что в общаге нет других студентов. В противном случае, диплом колледжа им не светил бы.

Я уже собиралась уезжать, когда меня легонько тронули за локоть, и чей-то голос спросил:

– Твоих рук дело, детка?

– Не-а. У меня спички закончились.

– Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Я повернулась и посмотрела на Тимоти. Я знала его всю жизнь, в детстве ходила к нему домой играть, а он – ко мне. Между нами никогда не было ничего романтического. Хотя в двенадцатилетнем возрасте я уговорила его поиграть в доктора и обнаружила, что то, что я слышала о мальчиках – правда: они устроены иначе, чем девочки.

– Рада тебя видеть, – сказала я. – Давненько не пересекались.

Один из пожарных, кашляя, вышел к обочине, через дорогу от нас, и сел рядом с одним из студентов. Тот, который катался по земле, всхлипывая, спросил:

– Они его спасут?

Пожарный снял свою дымящуюся каску, откашлялся и посмотрел на студента так, как некоторые смотрят на умственно отсталых детей.

– Сынок, нам очень повезет, если мы сохраним права на добычу полезных ископаемых на месте этой развалюхи.

Тут все три студента разревелись по-настоящему.

Крыша рухнула, и искры от нее взмыли к небу и засверкали, как души светлячков, улетающих на Суд Всевышнего.

– Последний раз я слышал, – сказал Тимоти, – что ты копаешь ямы в земле или вроде того. А еще ходишь на вечерние занятия.

– В лабораторию, – сказала я. – Днем занимаюсь археологией, вечером – лабораторными работами. Пришлось бросить.

Я рассказала ему всю историю.

– Я тоже бросил, – сказал он.

– Я даже не знала, что ты начинал учиться.

– Меня доконала математика. Никогда не мог понять, как икс может быть другим числом. Для меня он всегда выглядел как икс. Я не мог понять этого. Если икс был десятью в один раз, как он может быть пятнадцатью в другой? Черт возьми, откуда кому знать, что такое «икс», если он может быть чем угодно? Куда мне следовало пойти, так это на курс физкультуры, с главным предметом «гольф». Я не могу сложить икс и игрек, но, ей-богу, мог бы отбивать те маленькие белые мячики до самого Далласа.

Он действительно мог бы. Я уже играла с ним в гольф. Мой стиль игры напоминал испуганную матрону, пытающуюся забить крысу до смерти карнизом. Но я достаточно поиграла, чтобы научиться распознавать талант. А у Тимоти был настоящий талант. Многие профессиональные гольфисты отмечали то же самое. И Тимоти не раз говорил, что подумывает взять свои клюшки в дорогу и попытать счастья.

– Мы едем в «Орбиту», – сказал Тимоти. – Хочешь с нами?

– Мы?

– Сью Эллен. Она любит всякие ужастики.

Сью Эллен – это младшая сестра Тимоти. Последний раз я видела ее два года назад, и она спросила меня, почему Барби и Кен такие гладкие. Кажется, я так и не смогла ей ответить.

– Сомневаюсь, что она вообще меня помнит, – сказала я. – Возможно, будет чувствовать себя неловко.

– Она прекрасно тебя помнит.

– Не слишком ли она молода для крови и кишок?

– И не говори. Мама с папой думают, что я везу ее на диснеевский ночной показ, смотреть «Бэмби», «Золушку», «Лис и пёс» и другие мультики.

– Интересно, с чего они это взяли, – сказала я.

Отогнав свою машину домой, я сообщила родителям, куда еду, не упомянув, что в машине вместе с Тимоти ждет Сью Эллен, и мы двинули в «Орбиту».

Когда мы приехали, очередь была такой же длинной, как на парад Мейси в День благодарения, и, конечно же, мы заняли место в самом конце. Мигающий сине-белый символ «Орбиты» в форме планеты Сатурн был так далеко, что напоминал шарик для пинг-понга с огромным кольцом вокруг него.

Было тепло, и воздух кишел комарами. Если мы закрывали окна, то изнывали от жары, а если опускали – превращались в пищу для этих кровососов. Тимоти предложил все бросить и вернуться домой, и я была только за. Но Сью Эллен была категорически против.

– Ты обещал мне, Тимми. Ты сказал, что возьмешь меня. Знаешь же, что я хочу посмотреть «Кошмар дома на холмах».

Я повернулась и посмотрела на Сью Эллен, сидевшую посередине заднего сиденья. Она была светловолосой, светлокожей, с влажными голубыми глазами, с вздернутым веснушчатым носиком и с красными губками бантиком. И хотя в темноте всего этого было не разглядеть, говорить ей «нет» было все равно что пинать щенка за то, что он лижет тебе руку.

– Мы будем чувствовать себя ужасно, – сказал Тимоти. – И потом, «Кошмар дома на холмах»? Как я позволил тебе уговорить себя на это?

– Ты обещал, Бубба. А если я чего-то там не пойму, ты мне объяснишь.

– А вот не факт. Возможно, это мне потребуется твое объяснение.

– Видишь, я уже достаточно взрослая.

– Хоть одно слово о комарах, хоть одна жалоба, и мы уезжаем отсюда.

– Договорились.

Если б было еще жарче, комары гуще, или Сью Эллен обладала бы обаянием горбатого ассистента доктора Франкенштейна, мы б, наверное, сразу отправились домой. Тогда бы Сью Эллен выросла и стала разбивать сердца, а Тимоти – катать маленькие белые мячики по широким зеленым полям за неоправданно большие деньги, а у меня, возможно, была бы своя студия карате.

3

Ладно, я прерываю рассказ Грейс. Потому что вы, придурки с задних рядов, меня не слушаете. Лерой, перестань играть в той куче дерьма. Выбрось палку. Ну, ладно, ты тоже пошел на хрен, дружок. Чтоб у тебя на яйцах муравьи завелись.

Так вот, все вы, недоумки, постоянно перебиваете меня, и мне это надоело. Все вы продолжаете говорить: «А как же комета? Что с кометой?» Ну нет у меня новостей о комете, ясно? Вы все это уже слышали. Я рассказывал вам эту историю уже полдюжины раз. И она начиналась с кометы, помните?

Нет, Лерой, я не меняю ее по ходу дела. Слушай, я же не заставляю тебя приходить и слушать, а?

Почему все это произошло?

Мы уже обсуждали это, Лерой, когда я читал тебе первую половину этой истории, ту, которую я называю «КИНО ПОД НЕБОМ, ФИЛЬМ КАТЕГОРИИ „Б“ С КРОВЬЮ И ПОПКОРНОМ». Да, ту, что написана на скрижалях Большого Вождя. Но отвечая на твой вопрос, почему… Я не знаю. Это все равно что отвечать на вопрос, почему какашки бывают разных форм и цветов. Я не могу ответить. Это одна из великих загадок жизни, а комета – еще большая загадка.

Вот, послушай. Помнишь те изречения, которым я тебя учил? Те, которые любят христиане. Помнишь, мы говорили о христианах? Да? Так вот, эти изречения. Давай использовать их для того, чтобы все получалось, поскольку они универсальны. Повторяй за мной: «есть вещи, которые человеку не дано знать», и «я чувствую это сердцем». Позже я научу тебя Вере, и тогда, если ты не знаешь, как объяснить что-то, скажи, что у тебя есть вера. Это решает многие вопросы и позволяет избежать споров.

Что значит для тебя это не работает? Может, начнем как вчера, Лерой? С вопросов типа: почему существует воздух, и почему у мальчиков, в отличие от девочек, есть «петушок»? Нет? Отлично, потому что я не собираюсь в это вникать. У меня тут записана одна история, и именно ее я хочу прочитать. Я старался, чтобы это получилась хорошая история, и она очень близка к правде. Если хочешь ее услышать, хорошо, если нет, буду читать сам себе. Я делаю это для себя, а не для тебя, так что если хочешь услышать историю – слушай. Ну, так как, Лерой?

Угу, вот это правильно. Почему бы тебе не пойти и не найти снова свою палку и не помешать ею кучу дерьма. По крайней мере, ты будешь вести себя тихо. Лучше б я тебя не беспокоил.

Да. Все в порядке, можешь воспользоваться пальцем. Позволь мне вернуться к Грейс…

Ладно. Может, я не помню дословно, что она говорила, но смысл тот же. Поверь мне.

Еда в палатке стала заканчиваться, и мы, воспользовавшись перочинным ножом Тимоти, отрезали полоски от кожаных чехлов для сидений. Кожа, видимо, была чем-то покрыта (спрей для защиты от грязи?), так как поначалу нас от нее тошнило, но через некоторое время мы привыкли. Когда у нас еще была кока-кола из палатки, мы смачивали кожу в ней и жевали, и иногда заедали миндальными орешками в шоколаде. Но когда в палатке все закончилось, пришлось есть полоски кожи прямо так.

Люди вокруг нас сходили с ума, зверели от голода, убивали и ели друг друга. Сью Эллен тоже было не очень хорошо. Она почти все время выглядела сонной и постоянно настаивала, чтобы мы отвезли ее домой, иначе мама с папой будут волноваться. Говорила, что больше не любит кино. Скучала по своей собаке. Много чего говорила.

Несколько раз мне приходилось применять боевые искусства, чтобы защититься от психов, которым я была нужна либо для секса, либо в качестве еды. Мы никогда не пытались прояснить ситуацию. Я наносила им быстрый удар в голову, и они уходили. Но со временем я слишком ослабла для занятий боевыми искусствами. Да и многие окружающие нас люди были слишком слабы, чтобы что-то предпринять. Можно сказать, что это был своего рода компромисс. Чувствовала я себя неважно, но люди, которые могли причинить вред мне, Тимоти и Сью Эллен, тоже были не очень готовы к Бостонскому марафону.

Затем появился Попкорновый Король.

Оглядываясь назад, могу сказать, что он был довольно странным сукиным сыном. Но когда эти два парня соединились под воздействием молнии и у них появились все эти способности, татуировки ожили и стали бегать по улицам и так далее, я даже не удивилась.

Все тогда было странным, разве нет?

Что меня удивило, так это когда он, используя свои способности, снабдил нас попкорном с кока-колой и начал рассказывать о том, что он наш спаситель, что кино – это реальность, а убийство и хаос – это абсолютно нормальное явление и наше спасение. «Кстати, если у вас есть трупы, – говорил он, – приносите их мне, и я их съем». Вы знаете этот рэп.

Когда он перестал раздавать попкорн и на какое-то время исчез в торговой палатке, как Иисус, ушедший в пустыню, скажу вам честно, я была отчасти подавлена. Предстояло снова есть чехлы для сидений.

Когда он наконец появился, у него уже не было попкорна, чтобы угостить нас. По крайней мере настоящего. Теперь это был заменитель, который он выблевывал. И у этих зерен были налитые кровью глазные яблоки.

Странность приобрела новый облик и вышла на новый уровень. Я не собиралась есть эту гадость, ни за что. И Тимоти тоже.

А Сью Эллен съела. Мы никак не могли остановить ее. Сначала пытались, но она все равно вырвалась и добралась до этого попкорна. Говорила, что он сладкий, как конфета, и бегает у тебя в голове, как горячая ящерица. Говорила, что смотреть через глаза – это как смотреть через проектор. Ощущение такое, будто ты становишься светом и звуком, которые излучаются проектором и попадают на экран. Будто ты становишься самым быстрым и ярким существом в мире. Говорила и другие подобные вещи, совершенно не свойственные двенадцатилетнему ребенку. Например, что когда смотрит на нас, то вместо глаз на наших лицах видит маленькие экраны, а на экранах – маленькие картинки из нашего прошлого. И думаю, так оно и было, поскольку она говорила нам то, чего мы не рассказывали ей о себе. Например, о том, как мы играли в доктора.

Таинственные вещи. Магия попкорна.

И со временем «глазастые» кукурузные зерна уже не казались такими странными. И что с того, что этот попкорн имел глазные яблоки и им блевал Король? Что тут такого?

Мысль о том, чтобы похрустеть этими глазными яблоками уже не казалась настолько странной. Я еще подумала, что по консистенции это похоже на размокший «Крекер Джек». Может, именно рвота делала попкорн сладким? Действительно ли свет, тени и звуки начинали бегать у тебя в голове, подобно горячей ящерице, как это описывала Сью Эллен? Было ли это так на самом деле? Узнаю ли я новые и удивительные вещи?

Я оглядывалась на других людей. Они ели этот попкорн, но, похоже, жилось им не лучше, чем мне. Они были слабыми, больными, злобными, и постоянно голодными. Угасали так же, как и я, только прикрывались зельем Короля, смешивая ее с его же лже-религией. Но умрут они так же, как и я.

И все же, долго вы не продержитесь. Голод – самая сильная зависимость на свете. По сравнению с ней героиновая зависимость может показаться привычкой пить колу.

Тимоти сдался. Ему надоело жевать чехлы для сидений и слушать, как урчит живот. Он поступил, как Сью Эллен и съел «рвотный» попкорн. В первый раз, когда он это сделал, он вернулся, рассказывая о цвете лжи. Его дыхание пахло нечистотами, глаза остекленели. Мне стало интересно, какие фильмы проецируются в его сознании.

Чтобы держаться подальше от попкорна, я использовала свои боевые искусства. Я была слишком слаба, чтобы практиковать их, но прокручивала движения в голове. Пыталась отвлечься от голодных мыслей, представляя себя голой и сильной, отрабатывая все известные мне приемы в быстром, медленном и среднем темпе.

Получалось неплохо, но недостаточно хорошо. Со временем желудок начал одерживать верх, и я бы перешла на попкорн, если б не появился тот мужчина.

Об этом трудно говорить, но мне кажется, что, несмотря на всю чудовищность ситуации, это все равно лучше, чем попкорн. Попкорн заставил бы меня петь песню Короля, а я была не готова к цвету лжи и к кино в голове.

Итак, поехали. Рассказываю, как есть.

Тимоти и Сью Эллен только что вернулись из торговой палатки, сидели в машине, закрыв глаза, и смотрели свои попкорновые видения. А я сидела и думала о том, как бы оторвать еще один кусок чехла для сиденья, чтобы погрызть его. Кожи осталось совсем немного, и мне было плохо от одной мысли о том, что придется грызть эту гадость, но что еще оставалось делать? И вот я размышляю об этом, пытаясь собрать волю в кулак, и тут мимо меня проходит этот человек, опирается рукой на дверную раму, и говорит: «Черт, это не изжога», – и падает.

Я вышла из машины и посмотрела на него. Ему было около тридцати, длинные, вьющиеся, седоватые волосы. Он лежал на животе, повернув голову в сторону, глаза открыты. Но не то чтобы он что-то видел. Действительно, это была не изжога. Мужчина был мертв, как птица додо.

Сью Эллен и Тимоти вышли из машины, подошли и посмотрели на него, потом друг на друга и, наконец, на меня.

Ни говоря ни слова, мы подняли мужчину и поместили на заднее сиденье. Сью Эллен села рядом с ним, а мы с Тимоти – впереди.

Конечно, я понимала, что мы делаем. Мы оставили его себе, как источник пищи. Я не хотела есть попкорн с глазными яблоками, но это нечто совершенно другое. Было бы обидно оставить его гнить, когда мы умирали от голода. И если мы его не съедим, то кто-нибудь другой придет и утащит его именно для этой же цели.

Черт, мы же не убили его в конце концов.

Помню, как я сидела и думала об этом. Время от времени поворачивалась, чтобы взглянуть на лежащее на заднем сиденье тело, и всякий раз обнаруживала, что Сью Эллен сняла с него очередной фрагмент одежды. Когда мужчина был полностью раздет, она попросила у Тимоти нож, и тот дал его ей.

Следующее, что я помню, это то, как держу в руках еще теплую печень трупа, натираю ею лицо, а затем начинаю есть. Силы сразу же вернулись ко мне, а ноги почему-то начали спазматически подергиваться, колени ударились о дно приборной панели, отчего бардачок со стуком открылся.

Тимоти держал там маленькое зеркальце, оно стояло под углом, и в свете пульсирующего символа «Орбиты» я увидела себя. Лицо у меня, от лба до подбородка, было в пятнах цвета ржавчины, а глаза походили на маленькие дыры.

Я посмотрела на Тимоти и Сью Эллен.

Тимоти грыз кость с несколькими кусочками мяса на ней. Глаза у него были закрыты, и когда он жевал, то издавал горлом слабые оргазмические звуки.

Сью Эллен стояла на четвереньках над телом, погрузив голову наполовину в отверстие, прорезанное ею в животе мужчины. Копошилась там, как свинья.

Я открыла дверь, упала на землю, и меня вырвало.

Не думаю, что Тимоти или Сью Эллен заметили это. Они были слишком увлечены трапезой.

Я заползла под машину и попыталась стереть предплечьями кровь с лица, затем легла на бок, подтянув колени к груди, и задрожала всем телом.

Какой-то молодой человек, такой худой, что его штаны развевались на ногах, как флаги на шестах, подошел, опустился на землю и принялся есть мою рвоту. Когда он лакал ее, его лицо было повернуто ко мне. Увидев меня, он стал лакать быстрее. Возможно, подумал, что я тоже захочу.

Наконец он, пошатываясь, ушел. Там, где была моя рвота, осталось лишь влажное пятно.

Перевернувшись на спину, я посмотрела на днище машины и попыталась ни о чем не думать. Но я видела перед собой человека, выпотрошенного от горла до промежности, Сью Эллен с погруженной в него головой. И, наконец, отражение в зеркале собственного лица, измазанного кровью от лба до подбородка.

Из окон машины с левой стороны посыпались кости. Я повернула голову, посмотрела на них и попыталась определить, что это – ребра, предплечья или ноги. Понять было трудно.

Пока я наблюдала, стали появляться люди, хватать кости и убегать с ними.

Я долго лежала, испытывая тошноту и сильные душевые муки.

Услышав, что Тимоти и Сью Эллен выходят из машины, я отвернулась, чтобы не видеть их ноги. Я знала, что они идут в торговую палатку, чтобы получить свою долю «рвотного» попкорна от Короля. И решила, что скорее умру от голода, чем стану есть его.

Не знаю, как долго я пролежала под машиной в надежде умереть от голода. Может, полчаса, а может, и несколько дней. Но Тимоти и Сью Эллен приходили и уходили несколько раз, а у меня все время кружилась голова, будто я находилась в центре какого-то огромного вращающегося блюда.

Однако мои планы насчет голодной смерти не сработали. Голод взял свое, и в конце концов я выползла из-под машины и попыталась встать. Но не смогла. Была слишком слаба. Я ухватилась за ручку двери, подтянулась и посмотрела в окно на тело, лежащее на заднем сиденье.

От человека почти ничего не осталось. Даже глаза и гениталии были съедены. Только на тазу, лодыжках и ступнях была плоть, и та уже почернела.

Я была такой голодной, что готова была откусывать пальцы его ног, один за другим, и попыталась бы это сделать. Но в тот момент, когда я потянулась к нему, торговая палатка взорвалась.

4

Конечно же, это сделали мы, и нет смысла повторяться. В общем, мы взорвали палатку, убили Короля, и за наше доброе дело толпа схватила нас и распяла. Но об этом я уже рассказывал.

Подытоживая эту часть рассказа Грейс, можно сказать, что она не видела, что случилось с торговой палаткой, но когда обернулась, увидела лишь горящую груду обломков. Разумеется, все фильмы сгорели вместе с палаткой, хотя проектор в секции «Б» все еще работал. Но главное, что мы убили Короля.

Грейс тошнило уже не так сильно, и она смогла идти в сторону огня. Она видела, что с нами происходит, но потом, когда встретила нас, не вспомнила наши лица. Толпа уже собиралась развести под крестами костры и поджарить нас, когда комета вернулась. Черная слизь исчезла, и люди стали покидать автокинотеатр.

Грейс хотела снять нас с крестов. Головокружение прошло, и она попыталась уговорить Тимоти и Сью Эллен помочь ей, но те уже вернулись к машине и были готовы уехать.

Теперь продолжим словами самой Грейс:

Я взяла у Тимоти ключи и вытащила тело с заднего сиденья. От этого у меня снова закружилась голова, но я оперлась рукой о борт машины и постояла так, пока мне не стало лучше.

Затем подошла к багажнику и открыла его. Хотела найти какой-нибудь инструмент, с помощью которого можно было снять людей с крестов, но там было не так уж много полезного. Шиномонтажный домкрат, запаска и сумка, набитая клюшками для гольфа. Я наклонилась ниже, чтобы посмотреть, нет ли в багажнике еще чего-нибудь, и в следующий момент голова у меня словно разлетелась на куски.

Как говорится в старых детективах, я провалилась в глубокую тьму, и она сомкнулась надо мной.

– Я не хотел тебя так сильно бить, – сказал Тимоти.

– Но кто-то явно хотел, – сказала я. – Чем ты меня?

– Клюшкой для гольфа.

Было светло, и я лежала рядом с «Фордом Гэлакси», припаркованным на траве у шоссе. Мне было немного жарко.

Тимоти помог мне сесть и дал кусочек какого-то фрукта. После того, что мы ели в последнее время, вкус был просто райский. Мне сразу стало лучше. Но это не значит, что шишка размером с мяч для гольфа (вполне уместное сравнение) исчезла.

– Я запаниковал, – сказал Тимоти. – Испугался, что все станет, как прежде. Теперь, когда я поел, мне гораздо легче думается.

Я поискала глазами Сью Эллен и увидела, что она сидит в тени большого дерева и ест фрукты. Она слегка покачивалась и что-то напевала себе под нос.

– У нее не настолько все хорошо, – сказал Тимоти.

Он подхватил меня и помог встать на ноги. Я посмотрела на шоссе и не увидела ничего, кроме дорожного полотна, окаймленного джунглями и увенчанного голубым небом.

– Я должна вернуться в «Орбиту», – сказала я.

– Я не могу, – возразил Тимоти. – И Сью Эллен тоже.

– Просто отвезите меня обратно. Вам не обязательно туда заходить.

– С того момента, как я тебя ударил, мы проделали слишком долгий путь.

– Но ты мой должник, Тимоти.

Он отвез меня обратно и подождал, когда я зайду в автокинотеатр. Я думала, что, может, найду там в какой-нибудь машине инструмент для того, чтобы снять с крестов тех ребят, если они еще живы. Но когда я вошла внутрь, кресты уже лежали на земле, а самих ребят не было.

Я не стала задерживаться, чтобы посмотреть на пустые машины и разбросанные кости. Вышла к поджидавшему меня «Форду Гэлакси» и мы вернулись на шоссе.

Ладно, друганы, я остановлюсь здесь, чтобы сказать, что мы прервали рассказ Грейс и поведали ей, что двумя из тех ребят на крестах были мы с Бобом, а спас нас Глашатай. И когда мы закончили, она продолжила описывать свои приключения.

Но прежде чем перейдем к ним, давайте сделаем небольшой перерыв. У меня язык уже устал.

АНТРАКТ

Ну что, теперь все чувствуют себя лучше?

Хорошо. Давайте продолжим историю Грейс.

Третья часть фильма

Грейс рассказывает о невероятном расходе бензина, Дерьмотауне и Попалонге Кэссиди

1

И мы продолжили путь. Проезжали в день всего несколько миль, останавливаясь, чтобы осмотреться, облегчиться и поискать фрукты и ягоды.

Меня поражало то, что бензин не кончался. Как в автокинотеатре, где электричество работало без всякой логической причины. А теперь вот бензометр показывал какой-то невероятный расход топлива. Оно уменьшалось, но медленно, не соразмерно пройденным милям.

И все же, с бензином рано или поздно должна была возникнуть проблема. Но она решилась, когда мы подъехали к месту, где множество машин было припарковано на обочине шоссе и на территории, очищенной от деревьев, частично природой, частично – людьми.

В землю рядом с дорогой была воткнута большая раздвоенная ветка с грубо сделанной вывеской, гласящей: ДЕРЬМОТАУН.

Люди жили в своих машинах и примитивных хижинах. Рядом текла река, в которой ловили рыбу. И, конечно же, в изобилии росли фрукты.

Гармоничным городок назвать было нельзя, но, похоже, дела у него шли неплохо, если учесть, что над ним нависала пелена обреченности, сотканная из горького опыта.

Мы остались там на некоторое время, жили в машине, наблюдая за тем, как это место пытается стать полноценным населенным пунктом.

Однажды ночью какой-то парень, примерно моего возраста, раздобыл где-то веревку, вышел на окраину города, выбрал большой дуб, перекинул веревку через сук, сделал петлю и повесился.

На следующее утро он болтался там, с багровым лицом, похожий на перезрелый плод, который вот-вот упадет с лозы. Бревно, на котором он стоял и которое в последний момент оттолкнул ногой, лежало примерно в шести футах от его ног. Я подумала, не смотрел ли он с сожалением на это бревно в последние мучительные минуты своей жизни.

Мы с Тимоти помогли спустить его вниз, другие избавились от тела, а на следующую ночь девочка лет двенадцати пошла туда, забралась на сук, накинула веревку на шею и тоже повесилась.

Ее обнаружили на следующее утро. Сью Эллен пошла посмотреть на нее. Ни Тимоти, ни я не пытались отговорить ее. Она видела и не такое, и удерживать ее было все равно что закрывать дверь сарая после того, как оттуда сбежал весь скот. И все же то, как она смотрела на лицо мертвой девушки, заставило меня содрогнуться. Можно было подумать, что она смотрит на лик Мадонны.

Веревку срезать никто не стал. Думаю, что это был выход, о котором все хотели помнить, даже если никто не собирался им воспользоваться.

В сообщество регулярно вливались новые люди. Все они ехали какое-то время по этой дороге, сдавались и поворачивали назад. Вкатывались в Дерьмотаун на машинах, толкаемых одними выхлопными газами. Или приходили, уставшие и побежденные.

Я все еще думала о конце шоссе, поэтому разговаривала со всеми новичками, с кем только могла. Никто из моих собеседников не добрался до конца. Они говорили, что с каждым днем дорога становилась все хуже и страннее, а некоторые были уверены, что шоссе никогда не кончится.

Город рос, и веревка становилась все более популярной. Сью Эллен проводила много времени, глядя на нее. Я решила, что пора двигаться дальше.

Тимоти согласился. Целыми днями он собирал камни, выносил их на середину шоссе, клал на исчезающую желтую линию и отбивал клюшкой для гольфа. Он, как и я, восстановил силы и мог отбивать камни очень далеко. Занимался этим с раннего утра до наступления темноты. Почти перестал разговаривать.

Я поговорила с обитателями города, у которых были машины, поспрашивала, могу ли я взять у них бензин. Многие из них отвечали, что все равно проехали столько, сколько хотели, и отдавали его мне. Я сумела раздобыть канистру и шланг. Сливала бензин из машин в канистру и заправляла им «Форд Гэлакси».

Пока я занималась этим, Тимоти играл в гольф, а Сью Эллен смотрела на веревку.

Я положила в багажник канистру бензина и немного фруктов, затем забрала Тимоти и Сью Эллен и увезла нас из города. Тимоти уже не годился в качестве водителя. Он не мог держать себя в руках. Королевский попкорн что-то сделал с ними обоими. У них начались какие-то флэшбэки. Они пересказывали фразы из фильмов, которые шли в «Орбите». Сью Эллен даже могла имитировать звуки гвоздодера из «Кошмара дома на холмах».

В общем, мы выехали из Дерьмотауна, и я нажала на педаль газа и все время глядела вперед, высматривая конец шоссе.

2

Ехали мы очень быстро, останавливаясь лишь для того, чтобы поспать и достать фрукты из багажника, но уже через пару дней ситуация начала меняться.

Когда я впервые обратила на это внимание, уже наступила ночь. По мере того как темнело, джунгли становились все гуще. Огромные корни пробивали бетон и выползали на шоссе вместе с лианами, которые сплетались между собой, как нити сложного гобелена.

Когда шины «Форда Гэлакси» наезжали на крупные корни, рессоры ходили ходуном, а когда под нами оказывались крупные лианы, те лопались, как садовые шланги, наполненные черной водой.

Солнце, как огненная голова, кивало из-за горизонта в той точке, где исчезало шоссе. И там же взошла луна, словно гадкий маленький ребенок, наклонившийся, чтобы показать нам свой пятнистый зад.

Я включила фары. Деревья по обе стороны шоссе нагнулись вперед и соприкоснулись кронами, образовав лиственный туннель, по которому, словно пуля из ствола пистолета, летел «Форд Гэлакси».

Ветер усилился, по дороге закружились листья, к ним присоединились пакеты из-под попкорна, стаканчики из-под прохладительных напитков, конфетные обертки и образовали небольшой смерч, лавиной обрушившийся на наше лобовое стекло. Я смахнула мусор дворниками и промчалась через еще один смерч, затем еще один, и еще, каждый из которых набирал силу, и машина неистово тряслась.

Мне казалось, что по обеим сторонам дороги виднеются экраны или фрагменты старых автокинотеатров, но из-за теней я не была в этом уверена.

Что-то прилетело мне навстречу и прилипло к лобовому стеклу, и я никак не могла понять, что, пока это не сдуло ветром. Но оно было похоже на одну из тех аляповатых киноафиш, которые можно увидеть в фильмах ужасов.

Я взглянула на Тимоти, но он уже давно отключился и, прислонившись к двери, тихонько похрапывал. Сью Эллен спала, растянувшись на заднем сиденье.

По спине у меня побежали мурашки, но я не стала сбавлять скорость и сворачивать к обочине. Я не знала, что найду там, если остановлюсь. Да и мысль о том, чтобы затормозить, беспокоила меня, особенно теперь, когда тени становились все гуще и выглядели чудновато. Я использую слово «чудновато» в самом широком смысле, поскольку чудом там и не пахло.

Тени трепетали, перекатывались по дороге, как круглые пустынные кусты, и ударялись о машину с шумом, как мокрые одеяла. Это были очень странные тени. Тени деревьев и листьев, мужчин и женщин, гигантских обезьян, динозавров и летающих тварей размером больше двухэтажного автобуса.

Я не видела источника теней, но у меня было ощущение, что, если он и был, они жили независимо от него.

Мне казалось, что я вижу в своем зеркале движения, лица, отражения предметов в окнах. Казалось, что я слышу шепот, смех и вздохи.

Потом стало совсем плохо. Ветер поднялся, подхватил все тени, пакеты из-под попкорна, конфетные обертки, стаканчики, плакаты (теперь я была в этом уверена), и прочий мусор, и стал швырять в нашу машину, крутить вокруг нее. Затем, присосавшись к машине, принялся поднимать ее и ронять, поднимать и ронять. И в какой-то момент, когда она рухнула обратно на дорогу, заднее правое колесо лопнуло со звуком, похожим на выстрел из шестизарядного револьвера.

Машина пошла в занос, и я попыталась рулить в ту же сторону, как сказано в руководстве. Но занос послал меня на хрен, и тени поглотили машину, лишив нас света.

«Форд Гэлакси» продолжал кружить. Тимоти налетел на меня, мы ударились головами, и меня поглотила тьма.

3

Очнувшись, я обнаружила, что машина выровнялась и я лежу одна на переднем сиденье. Пассажирская дверь была открыта.

Я села прямо и, прижавшись к спинке сиденья, попыталась прийти в норму. Увидела сзади фигуру Сью Эллен, лежавшую частично на полу, частично – на сиденье. Протянула руку назад и коснулась ее. Она застонала, медленно села и схватилась за челюсть.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Фильм уже закончился? – поинтересовалась она в ответ.

– Нет еще, – ответила я. Затем осторожно убрала ее руку от ее лица и увидела тонкий порез, идущий от уголка рта до подбородка – фактически царапина. Похоже, ей было не очень больно.

– Подожди здесь, хорошо?

– Ты идешь в торговую палатку?

– Я сейчас вернусь.

– Где Тимми?

– Я иду за ним.

– Пусть принесет мне большой пакет попкорна, хорошо?

Я не могла понять, то ли авария так встряхнула ее, что выбила из временных рамок, то ли у нее случился очередной флешбэк. Возможно, она смотрела какой-то фильм через лобовое стекло машины.

Когда я выбралась из салона, ветер был все еще сильным, но уже не таким, как прежде. Я на мгновение ухватилась за ручку двери и двинулась к задней части машины. Багажник был открыт, ключи торчали в замке. Тимоти взял их и пришел сюда. Возможно, ему захотелось фруктов.

Я вытащила ключи, положила их в карман брюк и увидела, что его сумка для гольфа извлечена из-под фруктов. Она торчала из машины на целый фут. Похоже, Тимоти взял одну из своих клюшек. Если Сью Эллен все еще пребывала в автокинотеатре и смотрела кино, то, возможно, Тимоти решил, что он участвует в открытом турнире Боба Хоупа, или как там те соревнования называются.

Повсюду валялись раздавленные фрукты, канистра с бензином была помята, но не протекла. Я поставила ее прямо, взяла какой-то фрукт, съела несколько кусочков и стала искать Тимоти.

Последний порыв ветра пронесся мимо, оставив на машине и на земле пакеты из-под попкорна и разный мусор. К заднему ветровому стеклу прилип плакат. Тени развеялись, луна светила ярче, и я смогла прочитать надпись на плакате. «Техасская резня бензопилой». Слова выглядели так, словно были написаны кровью.

Сквозь деревья проглядывали большие белые пятна. Вероятно, это были фрагменты киноэкранов – куски дерева, выкрашенные в белый цвет.

Между деревьями, как рождественские украшения, висели ленты кинопленки. Лунный свет пробивался сквозь перфорационные отверстия, напоминая длинные яркие иголки, а вокруг вился какой-то туман.

Не было видно ни видеокассет, ни Тимоти.

Я несколько раз обошла вокруг машины, осматривая ее. Если не считать множества вмятин и тоненькой трещины на лобовом стекле, выглядела она вполне нормально. До шоссе было не более десяти футов, и почва между ним и машиной выглядела достаточно твердой, чтобы по ней можно было ехать.

Я хотела поискать Тимоти, но не знала, насколько срочно нам может понадобиться машина, а я хотела быть наготове. Покопавшись под фруктами и сумкой для гольфа, я достала домкрат и запаску.

Замена колеса не заняла много времени. Я выкатила проколотую шину на дорогу, бросила домкрат в багажник и закрыла его.

Затем начала искать Тимоти.

Справа виднелась тропа. Возможно, ее проложили динозавры. А может, машины. Логика и здравый смысл в этом месте отсутствовали.

Я двинулась по этой тропе, зовя Тимоти. Пока я шла, снова поднялся ветер, пошел дождь, и в небе засверкали молнии. Но луна продолжала светить.

В джунглях что-то двигалось. Я нашла палку приличного размера и взяла ее с собой. Боевые искусства или нет, но лишнее оружие не помешает. Конечно же, если б это был тираннозавр, то он бы меня слопал, а палкой поковырялся в зубах.

Тропа постепенно расширялась. Я преодолела небольшую возвышенность и спустилась на поляну. Здесь росло много травы, стояли столбы с колонками, и на некоторых из них все еще были динамики. Вокруг ржавели автомобили.

В дальней части поляны, почти слившись с джунглями, возвышался киноэкран. Местами он был расколот, и сквозь щели проникали, закручиваясь вверх, покрытые листьями ветви, похожие на костлявые пальцы, с которых свисали клочья темной плоти.

Ярдах в десяти перед экраном, с клюшкой для гольфа в руках, выполнял финальную фазу классического замаха Тимоти.

Я стояла и смотрела на него какое-то время. Он играл в гольф с грязью и листьями.

Я окликнула его. Он поднял глаза и вернулся к игре в гольф. Я подошла и подождала, пока он закончит замах, затем шагнула и взяла его за локоть.

– Сложное здесь поле, – сказал он.

Не то слово.

– Не думаю, что у меня хорошо получается.

– Все нормально. Это была последняя лунка.

– Ага. Как я справляюсь?

– Ты обошел всех конкурентов одной левой. Пойдем, Сью Эллен ждет нас.

Я повела его за собой. Ветер усилился, и у наших ног закружились мусорные смерчи.

4

Хлестал дождь.

Дул сильный ветер.

Сверкали молнии.

И мы заблудились.

– Где мы, черт возьми, находимся? – спросил Тимоти.

– Ну, Тотошка, думаю, мы уже не в Канзасе.

– Канзас? Мы были в Канзасе? Кто такой Тотошка?

– Просто закрой свой маленький ротик и иди.

Иногда не стоит читать книги или смотреть старые фильмы. Никто не понимает, о чем ты говоришь.

– Черт возьми, – сказал Тимоти. – Странное поле для гольфа. Что это?

Это были тени. Они скапливались на нашем пути. Деревья по обе стороны от нас мотали своими лохматыми головами вверх-вниз, как пьяные женщины, страдающие рвотными позывами.

Я метнула в эти тени свою палку, она вошла в них и исчезла. Тени обтекали нас с воем ветра, и своим прикосновением походили на мокрый войлок. Но больше в них ничего не было. Они прошли сквозь нас, и я повернулась, чтобы посмотреть, как они уносятся по тропе, словно чернильные призраки.

Тропа исчезла. Деревья будто кто-то вырвал с корнем и переставил местами. Все было каким-то незнакомым. С ветвей падали ленты кинопленки и цеплялись за нас, а когда я пыталась оторвать их от себя, они отходили вместе с кусочками кожи.

Тимоти отмахивался от них клюшкой для гольфа. Кинопленка обмоталась вокруг клюшки и выдернула ее у него из рук. Напоследок мы увидели в лунном свете ее серебристый блеск, после чего она исчезла в шелестящей листве темного узловатого дерева.

Я схватила Тимоти за запястье и потянула за собой. Мы шли между деревьями и кустарниками, там, где было более-менее свободно. Кинопленка струилась по земле, падала с деревьев и пыталась нас схватить.

Сверкнула молния. Сквозь деревья я разглядела шоссе. Не очень далеко.

Тут рука Тимоти вырвалась из моей. Я повернулась. Кинопленка держала его за ноги, еще больше лент упало с деревьев, обмоталось вокруг его рук и потянуло их вверх. Одна лента обвилась вокруг его ноги и стала подниматься вверх по телу. Когда я добралась до Тимоти, конец пленки уже крепко обхватил его шею.

Я попыталась оторвать ее от него, но с земли поднялось еще больше лент, хлещущих меня, подобно кнутам. Затем меня схватили за ноги и руки, еще несколько лент обвились вокруг моего тела. Там, где они касались голой кожи, появлялось ощущение, будто меня колют десятки крошечных иголок.

С того места, где я стояла, не в силах пошевелиться, было видно просвет между деревьями. И когда сверкнула молния, я увидела шоссе, и там, на шоссе, черный эвакуатор с включенными фарами. Рядом стоял человек и смотрел на джунгли, дверь машины была открыта, и я увидела там мужчину, а между ним и сиденьем что-то белеющее и дергающееся. И я сразу поняла, что это бедняжка Сью Эллен.

И еще я поняла, что та же самая молния, которая сверкнула и позволила мне увидеть человека у эвакуатора, позволила ему увидеть меня.

5

Фонарик запрыгал в нашу сторону, как большой светлячок. Когда свет достиг края джунглей, я увидела силуэт крупного широкоплечего мужчины, а за ним – еще один. Их тени жались друг к другу, как два шепчущихся заговорщика. Двигались, будто сами по себе.

Когда мужчины вошли в джунгли, выскочившие ленты кинопленки схватили их. И тот, что крупнее, крикнул: «Монтаж!» – достал большие ножницы и принялся кромсать кинопленку. Стоявший за ним мужчина последовал его примеру с помощью ножниц поменьше.

Они принялись расчищать себе путь. Один направился ко мне, другой к Тимоти.

Передо мной остановился тот, что с большими ножницами и фонариком. Он направил свет мне в лицо и спросил:

– Как ты смотришь на то, чтобы тебя взяли на роль первой киски?

Ленты кинопленки поползли по его ногам, он небрежно наклонился и разрезал их ножницами.

– Чертова дрянь, – проворчал он.

– Этот похож на полного придурка, – сказал другой.

В Тимоти зашевелилось что-то от его прежнего «я», но оно выбрало для этого не самое подходящее время.

– Пошел ты на хрен, – ответил он.

Мужчина ударил Тимоти маленькими ножницами по виску. Тимоти свесил голову на грудь и больше не издавал никаких звуков.

Маленькие ножницы принялись резать кинопленку, удерживающую Тимоти. Избавленный от уз, тот упал. Мужчина поднял его, перекинул через плечо и направился к шоссе, пиная на ходу кинопленку. Один раз ему пришлось присесть на корточки, удерживая Тимоти на плече, и перерезать ножницами кусок ленты.

– Чик-чик-чик, вы, мелкие ублюдки, – сказал он. Затем, неся на себе Тимоти, вышел из джунглей, а следом – тени обоих мужчин. Тьму и молнии сменил более яркий лунный свет. На шоссе ветер гонял мусор, заставляя его кружиться вокруг эвакуатора.

Стоявший передо мной мужчина разрезал кинопленку, обмотанную у меня вокруг шеи, отрезал от нее маленький кусок и теперь держал его передо мной на расстоянии трех футов. С куска кинопленки капала кровь.

– Они как пиявки. Лучше всего проявляют себя после еды.

Он подсветил фонариком кинопленку, и две руки, держащие бензопилу, появились рядом со мной, увеличились до полного размера, бензопила зажужжала, и руки направили ее мне в лицо.

Мужчина вовремя погасил фонарик. Жужжание пилы стихло, а из того места, где были руки с пилой, закапала кровь. Я почувствовала, как она прожигает мой ботинок.

Мужчина вскинул фонарик, сказал:

– Спокойной ночи, Луна. – И ударил меня.

Очнувшись, я обнаружила, что все еще связана, но нахожусь уже не в джунглях, а привязана спиной к эвакуатору. Эвакуатор стоял в стороне от шоссе. Над ним был натянут брезентовый тент, видимый конец которого был закреплен с помощью кольев, а его центральную часть поддерживала длинная антенна с пучком серебристых стержней на вершине.

Под брезентом было тепло, и это тепло исходило от костров, разведенных в корпусах десятка телевизоров. Дождь стучал по брезенту и царапал его, как когти гарпии. Вода проникала сквозь дыры в брезенте, шипела в огне, попадала мне на лицо и стекала по нему, как слезы. От телевизоров шел маслянистый дым, который загрязнял воздух и вызывал головокружение.

У меня болело в районе виска. И неспроста. Меня довольно крепко приложили. Но, в целом, мне повезло. Отец всегда говорил, что у меня твердая голова. С другой стороны, у меня до сих пор случаются приступы головокружения, когда перед глазами все плывет.

Но, как я уже сказала, у меня болела голова. Там, где меня касалась кинопленка, сохранилось жжение.

У дальнего конца брезентового тента, полукругом, лицом ко мне, сидели на корточках четверо мужчин. Все они были одеты в поношенную одежду и джинсы. Гладко выбритые и постриженные под «ежик», правда неровно, будто их стригли тупым ножом. Выглядели они сильными и упитанными, а может, просто сытыми. Двое были теми самыми людьми, которые вынесли нас с Тимоти из джунглей.

Позади них на фоне брезента выделялись их тени, которые двигались вопреки неподвижной позе мужчин и независимо от мерцающего света костра.

Я посмотрела направо и увидела Тимоти. Он был привязан к эвакуатору сине-красным электрическим проводом. Я предположила, что меня привязали тем же самым. В том месте, куда мужчина ударил его ножницами, череп раскололся, и из него вытекал мозг, как загустевшая овсянка из трещины в миске. Вдруг стало очень жарко. Мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Провод – единственное, что меня удерживало, мышцы словно атрофировались.

Глубоко вздохнув и найдя в себе силы, я посмотрела налево и увидела Сью Эллен. Она тоже была привязана проводом к эвакуатору. Оба глаза подбиты, нижняя губа опухла. Брюки потемнели от крови. Сью Эллен смотрела прямо перед собой невидящими глазами. Мысленно она переключилась на какую-то другую волну. Возможно, на воспоминания об одном из фильмов, которые ей нравились. Я очень надеялась, что так оно и есть. Правда, это маленькое предположение скверно пахло.

Затем сидевшие на заднем плане мужчины поднялись, и их тени застыли. Все четверо уставились на меня, или так мне сперва показалось. Но потом я поняла, что на самом деле они смотрели на что-то позади меня. Я почувствовала присутствие этого чего-то, уловила какое-то движение на эвакуаторе и услышала звук, похожий на дыхание через плохой динамик в кинотеатре, – пыхтение и треск, пыхтение и треск.

По рукам, по спине и позвоночнику поползли мурашки размером с ежевику. Они были даже на икрах. Потом это ощущение прошло, эвакуатор скрипнул, и я поняла, что то, что было позади меня, сдвинулось с места.

Я смотрела, как поворачиваются головы стоящих на заднем плане людей, как поворачиваются головы их теней. Костры мерцали и потрескивали, когда холодный дождь проникал сквозь дыры в брезенте, попадал в них и превращался в пар.

На эвакуаторе снова возникло движение. Затем нечто спрыгнуло на землю между мной и Сью Эллен, и я впервые увидела того, кого впоследствии стала называть Попалонг Кэссиди.

6

На его лице шел сериал «Предоставьте это Биверу»[10]. Лицо представляло собой шестнадцатидюймовый экран, окаймленный одной из тех старомодных неоновых трубок и заключенный в дешевый деревянный корпус. Персонаж на экране, Уорд Кливер, закрывал дверь и говорил: «Дорогая, я дома». Из-за обилия помех изображение и звук были нечеткими. А за всем этим, в глубине этого «телелица», я увидела два красных огонька – не то глаза, не то маленькие трубочки.

На телевизор была надета высокая черная шляпа. На шее, очень напоминающей человеческую, был повязан белый платок, остальные части фигуры тоже были человеческими, а облачена она была в черный костюм аптечного ковбоя[11]. Штаны заправлены в высокие черные сапоги, на руках – черные перчатки. На поясе – черный ремень с металлическими шипами, на каждом бедре – по кобуре, в кобурах – револьверы с перламутровыми рукоятками и серебристой отделкой.

«Телерожа» подошел и встал передо мной, и я увидела под его экраном, на дешевой деревянной раме, два ряда переключателей. Они неожиданно разделились так, что стали похожи на верхние и нижние зубы, что в какой-то степени так и было.

Существо улыбалось. Дерево не было деревом.

Язык из переплетенных сине-красных проводов высунулся из образовавшегося рта, скользнул слева направо и исчез. Раздался высокий голос, нарушаемый сильными помехами.

– Привет. Меня зовут Попалонг Кэссиди, и я готов поспорить, что вы думаете, будто мы – гады.

Шляпа приподнялась, и я увидела под ней рогатую антенну. Ее штыри осторожно высунулись наружу, будто проверяя воздух на наличие радиации. Шляпа откинулась назад, но не упала, а повисла, как лоскут кожи.

Между кончиками антенны образовалась голубая электрическая дуга, пробежала вниз, затем снова поднялась вверх. Кадры сериала «Предоставьте это Биверу» исчезли с экрана, и вместо них появился какой-то уродливый тип, стоящий на одном колене рядом с машиной дорожного патруля. Дверь машины была открыта. Мужчина сунул руку внутрь, взял с приборной панели микрофон и вытащил наружу, натянув идущий от него провод. Сказал в микрофон что-то, что я не расслышала, и закончил словом «Принял». Я поняла, что он так присел, потому что через дорогу, на поросшем кустарником холме, должно быть, притаился вооруженный злодей.

Потом я вспомнила. Это был старый черно-белый телесериал, который я иногда смотрела. Он назывался «Дорожный патруль», и в нем снимался Бродерик Кроуфорд.

Я так и не узнала, пошел ли Кроуфорд за преступником в кусты или нет, поскольку экран потемнел. Осталась лишь маленькая желтая точка в центре, да и та быстро уменьшалась, пока тоже не исчезла. Штыри антенны задвинулись в корпус, и шляпа вернулась на место.

– Знаешь, ничего страшного, если вы считаете нас гадами. Я не против. – С этими словами Попалонг отступил от меня, пока не уперся спиной в большую антенну, торчащую из середины тента. В нижней части антенны, дюймах в четырех от земли, проходила перекладина, и Попалонг встал на нее, вытянул руки вверх и обхватил ими стержни антенны, свесил голову на бок и повис. Вуаля, и вот вам медийный Христос.

Дождь хлестал по брезенту, просачивался сквозь дыры и шипел в разгорающихся кострах. Никто не произнес ни слова и не пошевелился.

Через некоторое время один из мужчин встал, подбежал к эвакуатору и забрался на него. Когда он спрыгнул, под каждой рукой у него была большая охапка журналов. Он ходил от телевизора к телевизору и подкладывал журналы в полыхающие костры. Я успела разглядеть обложки некоторых до того, как их поглотило пламя. «ТиВи Гайд», «Пипл», «Тайгер Бит», «Скрин Джемз» – все они были украшены лицами кинозвезд и угасающих знаменитостей. Я подумала: «Откуда, черт возьми, они взялись?»

Когда костры уже вовсю полыхали и воздух был подернут дымкой, мужчина вернулся на свое место к остальным, а Попалонг поднял голову, посмотрел на меня и включил свой экран. На нем появилась настроечная таблица. Переключатели под экраном снова разошлись в стороны, язык из переплетенных проводов на мгновение показался и исчез.

– Не думай, что в моем сердце есть ненависть к тебе или к кому бы то ни было, – сказал Попалонг. – В моем сердце нет места для этого. В нем полно электромагнитных волн, и они прыгают там, как лягушки.

Он слез с антенны, подошел, наклонился вперед и посмотрел на меня, словно надеясь найти в моих глазах отражение чего-то. Штыри антенны высунулись из-под шляпы, коснулись моих волос, и я почувствовала, как слабый электрический разряд пробежал у меня по голове.

– Знаешь, у тебя нет тени. Это потому, что ты не смогла найти себе место. Вот что я думаю. Когда ты найдешь здесь себе место, у тебя появится тень. Думаю, ты заслужишь ее. Но пока ты ничего не заслужила. Когда станешь такой же, как мы, у тебя будет тень, твой слуга, созданный из тьмы.

Будь внимательна. Не теряй бдительность. Я часто перепрыгиваю с одной темы на другую. Это признак большого ума. Я пытаюсь сказать тебе, четкого определения добра и зла не существует. Мы слишком много ломаем голову над тем, что из них что. Позволь мне сказать, что добро – это слишком просто. Оно ничего не требует. Никаких реальных обязательств. Ты не сможешь получить настоящую пользу от добра, пока не познаешь тьму. Смерть. Боль. Это поучительный опыт. Или, как говорил доктор Франкенштейн в фильме Энди Уорхола: «Чтобы познать смерть, нужно трахнуть жизнь в желчный пузырь».

Сейчас я это понимаю. Всю свою жизнь я искал эту истину, а она была у меня под носом. Образы подсказали мне, где она находится. Есть хорошие образы и есть плохие, но плохие образы лучше для шоу, поэтому я их и выбрал. Я возношу хвалы «Орбите» за то, что она привела меня к истине. Возношу хвалы тому вечеру, когда я туда попал. Попкорновый Король был прав. Кино – это реальность, а все остальное – обман. Но Король не был мессией, как я думал. Он был Иоанном Крестителем. Я – мессия. Продюсер и Великий Режиссер наделили меня полномочиями и положением, а им нужен был научно-фантастический фильм ужасов. Мы – вторая часть двойного кинопоказа.

Почему я, спросишь ты? Потому что я смотрел телевизор больше, чем кто-либо другой. Я могу цитировать рекламные ролики наизусть. Я знаю тайну Зеленого Шершня, название черной машины, на которой он ездит. Я знаю, как зовут племянницу Небесного Короля и что Бэтмен ест на завтрак. Все самое важное находится в этой квадратной голове.

Я также хочу, чтобы ты знала, что я создан для этой роли. Я сын проповедника. Я вырос на огне с серой и на Девятом канале – единственном канале, который ловился в то время.

Отец гневно говорил нам с кафедры и каждое воскресенье после церкви бил мою мать толстым ремнем. А потом спускался вниз и бил меня тоже. Я никогда не убегал. Я терпел. Он бил меня до тех пор, пока у него не уставала рука, тогда он менял руку и продолжал. У меня на заднице остались рубцы.

Когда он заканчивал меня бить, то раскаивался, читал мне Библию и молился. Затем говорил мне включить телевизор и смотреть его. Потому что я был искуплен. Мой грех был изгнан из меня через боль.

Моя мать ушла, когда мне было одиннадцать. Я думал о ней несколько дней после ее ухода, но никогда не скучал. Она была не более чем тенью, бродившей по дому от одного места к другому, в клетчатом домашнем халате и стоптанных тапочках. Она ела много сладостей, пила много кофе и глотала «Нервин»[12], который наливала из бутылки в большую ложку. Со мной она редко разговаривала и никогда не готовила еду. Я сам о себе заботился. Вырос на кока-коле и пирожных «Твинкис». Вместо нее со мной разговаривали герои из телевизора.

Когда я закончил школу, аттестованный скорее из жалости, чем по какой-либо другой причине, отец взял свой ремень и бил меня до тех пор, пока я не смог подняться с колен. Он подарил мне новый телик «Сильвания» и сказал, чтобы я уходил до утра и никогда не возвращался. Он заботился о моем воспитании, пока я не стал мужчиной, а теперь я стал мужчиной, и мне было пора уходить.

Я ушел. Но не смог найти хорошую работу. Люди были очень жестокими. Они ожидали от тебя каких-то результатов. Требовали высшее образование. Я хотел спутниковую тарелку и больше каналов. Возможность снова и снова смотреть «Апокалипсис сегодня», «Таксист», «Шоу Энди Гриффита». Не важно, что. Просто образы. Мои образы. Часть моего святого причастия. Курц и Опи, Кожаное лицо и Лесси, бок о бок.

В итоге я стал работать на автозаправке. У меня никак не ладилось с этой работой. В основном я вставлял заправочный пистолет в бензобаки и мечтал об острове Гиллигана и путешествии на «Лодке любви», о том, как буду пилить бензопилой красоток и сдирать с них кожу, чтобы потом надеть ее на себя, как буду «накачивать» чей-то выпотрошенный труп. Мне не хватало отцовского ремня. Бензин лился мне на ботинки.

Пока Попалонг говорил, на его экране мелькали немые сцены из фильмов, телепередач и рекламных роликов. Я не могла оторвать от них глаз. Что-то в них притягивало меня. Я чувствовала себя пьяной. Мне хотелось, чтобы Попалонг выключил свой экран и замолчал. Мне хотелось принять горячую ванну, вкусно поесть и заняться жарким сексом. Хотелось оказаться дома, в Накогдочесе, ехать по Мэйн-стрит с опущенными стеклами и горячим ветром в лицо, высматривая, какой исторический дом или здание снесут следующим.

Но я получила только Попалонга.

7

История Попалонга

Но мой босс продолжал держать меня на работе, несмотря на то что от меня не было никакого толку. Клиентов на заправке было немного, а работать там никто не хотел из-за низкой зарплаты. К счастью для босса, мне не нужно было много денег на жизнь, и я не имел шансов найти другую работу. В перерывах между обслуживанием клиентов он разрешал мне смотреть телевизор на заправке. А эти перерывы обычно были очень долгими.

На заработанное я мог позволить себе «Твинкис» с колой, «ТиВи Гайд» и кабельное. Накопив денег, я купил себе видеомагнитофон. А еще ремень, вроде того, которым отец бил меня. Мне было вполне комфортно. Я жил в однокомнатной квартире в доме без лифта, где пахло алкашами, жившими этажом ниже. Я часто видел их, когда шел на работу, они тащились впереди меня – шли в лавку за бутылкой. Почему-то они вызывали у меня воспоминания о Генри Фонде в фильме «Гроздья гнева».

Ночью я брал свой ремень, и хлестал им себя по голой спине. Делал это, когда смотрел кассеты с фильмами про Хопалонга Кэссиди[13]. У Хопалонга было такое же лицо, как у моего отца. Наблюдение за ним еще больше усиливало эффект от ударов. Я хлестал себя до крови. Вырывал страницы из «ТиВи Гайд» и приклеивал к спине, чтобы остановить кровотечение. Иногда страниц не хватало.

Когда я заканчивал порку, то вставлял в видеомагнитофон кассету с фильмом «Библия» и смотрел ее несколько минут, стоя на коленях и держа в руках коробку из-под нее. Я молился о том, чтобы во время просмотра фильма не было отключений электричества. Молился о том, чтобы мой телевизор не сломался до того, как я смогу позволить себе новый, с большим экраном. Молился о том, чтобы однажды у меня появилось свое собственное жилье, подальше от шумных пьяниц, где я мог бы установить спутниковую тарелку и забивать себе голову бесчисленными каналами. Я задавался вопросом, кому я молюсь.

Так продолжалось до того дня, за неделю до Хеллоуина. Я возвращался домой с работы, в предвкушении порки ремнем и просмотра фильма с Хопалонгом. И что же я увидел в витрине карнавальной лавки между костюмом Кота Сильвестра и пиратским нарядом? Костюм Хопалонга Кэссиди! Колени у меня будто стали ватными.

Я зашел туда и спустил все деньги, которые у меня были. Я знал, что теперь мне придется покупать какой-нибудь дешевый лимонад и булку, которая и близко не будет стоять с «Твинкис». Зато у меня был мой костюм Хопалонга, в комплекте со шляпой, сапогами и кобурами, хотя пистолеты в них были капсюльные.

Придя домой, я надел этот наряд и посмотрелся в зеркало. Меня постигло разочарование. Плечи у меня были не такие широкие, как у Хоппи, да и лицо не поражало воображение. Я совершенно не походил на своего отца, у которого было определенное сходство с Хоппи. Я походил на хорька, выглядывающего из леса.

Сняв костюм, я повесил его в шкаф, сапоги поставил вниз, а шляпу положил на верхнюю полку. Я обнаружил, что если оставить дверь шкафа приоткрытой и включить свет на тумбочке, или если в окно будет попадать лунный свет, то будет казаться, что Хоппи стоит там, спрятавшись, и ждет, чтобы выйти, отхлестать меня ремнем или застрелить из своих пистолетов.

Мне это понравилось. Покупка костюма оказалась не напрасной.

Потом, на Рождество, я увидел передачу о серийных убийцах. И отметил, что у большинства из них были такие же грустные лица, как у меня. Но их грустные лица транслировались в миллионы домов, в то время как я лежал в постели, держась за свой член. Они накачивали свинцом теплые тела, а я мог лишь выпустить жалкую струйку спермы на свою простынь. За их «подвиги» их снимали телевизионщики. Их видели миллионы. Они стали звездами. А у меня лишь добавилось белье для стирки.

Но когда передача закончилась, я понял, чем хочу заниматься.

Мне снова пришлось экономить, и это означало, что я стал меньше есть, хотя еда и так никогда не имела для меня большого значения. Чем больше я думал о том, чем хочу заниматься, тем больше воодушевлялся и тем больше хлестал себя ремнем. Когда я принимал душ, мне казалось, что в сток льется красная краска.

Я начал носить костюм Хопалонга. Выглядел я в нем не лучше, но меня это уже не волновало. Я знал, чего хочу, и от этого мне становилось легче.

Сначала я за триста долларов купил машину у своего босса. Белый «Форд Фэрлейн». Я не был хорошим водителем, но ездить умел. Мог добраться из одного места в другое, если отвлекался от телевизора. Я представлял, что участвую в каком-нибудь сериале, например, «Полиция Майами», и патрулирую улицы в поисках преступников. Я ездил на машине каждый день, чтобы лучше освоить вождение, но так и не научился любить это дело.

Потом я накопил достаточно денег, чтобы купить винтовку. «Винчестер», с затвором старого типа, который я заменил на скользящий, как у Джона Уэйна в фильме «Дилижанс». Получить винтовку не составило большого труда. Я просто подписал несколько бумаг. Меня не волновало, что ее потом смогут отследить. Я сам этого хотел.

К лету я смог купить два пистолета с перламутровыми рукоятками и серебристой отделкой и достаточное количество патронов к ним и к «Винчестеру». Опять же, мне пришлось лишь подписать некоторые бумаги.

Придя домой, я вынул из кобур капсюльные пистолеты и заменил их на настоящие. Зарядил «Винчестер» и положил его в шкаф. Посмотрел «Дикую банду».

На следующий день после работы я положил винтовку в багажник своей машины, вернулся в дом и надел костюм Хопалонга и оружейный пояс. Настоящие пистолеты весили больше, чем капсюльные, но мне нравилась их тяжесть. Это было похоже на то, как если бы я проснулся и у меня вдруг появились мускулы.

Когда я выходил к машине во второй раз, меня увидел один алкаш. Он спросил:

– Мужик, ты кто, Хопалонг Кэссиди?

– Верно, – ответил я, выхватил один из пистолетов 45-го калибра и выстрелил в него. Я промахнулся почти на милю. Пуля прошла мимо алкаша и попала в дверь жилого дома. Алкаш бросился за угол, и я снова выстрелил в его сторону. Этот выстрел был не лучше. Парень убежал. Моя меткость вызывала некоторое беспокойство.

Я выехал из города, и когда добрался до эстакады, начало темнеть. Остановившись возле бетонной стены, я открыл багажник и достал винтовку. Было уже темно. Я видел приближающиеся фары, но, чтобы разглядеть, кто сидит в машинах, мне пришлось подпускать их довольно близко к эстакаде, чтобы на них падал свет фонарей.

Я наблюдал за несколькими проезжающими мимо, прежде чем выстрелить в кого-либо. Полагаю, я начинал вырабатывать чутье.

Я выбрал машину и прицелился между двумя фарами. Поднял ствол винтовки, направив его на лобовое стекло, затем перевел вправо, туда, где должен был находиться водитель, и нажал на спусковой крючок.

С первого раза не получилось, поскольку ружье было поставлено на предохранитель. Машина проехала под эстакадой и исчезла.

Я снял винтовку с предохранителя, подождал другую машину, не забыв передернуть затвор и дослать патрон в патронник. Я чувствовал себя Лукасом Маккейном, стрелком.

Появилась следующая машина, и я выстрелил. Не знаю, попал я в кого-нибудь или нет, но она свернула с дороги, затем вернулась на проезжую часть, проехала под эстакадой и помчалась дальше. В следующей машине я в кого-то попал, поскольку она съехала с дороги, пробила ограждение из колючей проволоки и остановилась перед подземным переходом. Я увидел, как из нее, спотыкаясь, вышел человек, упал на траву, затем поднялся на ноги. Я сделал несколько выстрелов в его сторону и, видимо, попал, потому что он снова упал и больше не вставал. Выстрелив еще раз в его сторону, я вернулся к наблюдению за машинами.

Следующим был универсал, я выстрелил в него, и он врезался в боковую часть эстакады. Какая-то женщина открыла дверь и вывалилась наружу. Фонари эстакады ярко освещали лобовое стекло машины, и я увидел в детском кресле на пассажирском сиденье ребенка. Даже услышал, как он плачет.

Я прицелился и стрелял, пока наконец не попал, и он не замолчал. Тогда я решил, что сделал достаточно. Я был знаменитостью, хотя никто об этом еще не знал. Я представлял себе, как меня задерживают, надевают наручники, появляются телекамеры и начинают снимать меня в костюме Хопалонга, а потом мои пистолеты и мой винчестер с петличным затвором. Я надеялся, что в тюрьме мне позволят увидеть себя по телевизору. Но уже одно осознание того, что меня покажут, приводило меня в восторг. Впервые в жизни я был кем-то.

Сначала я подумал, что надо сдаться, но мне показалось, что это слишком просто. Я позволю им прийти за мной. Возможно, сделаю несколько выстрелов в их сторону, а потом, если они откроют ответный огонь, брошу оружие и скажу, что сдаюсь. Я не раз видел подобные сцены по телевизору. Тебя не убивают, если ты сдаешься. После того как я попаду на телевидение, мне будет все равно, что со мной сделают.

Я положил винтовку в багажник и уехал. Ехал, пока не приехал на небольшую заправку с продуктовой лавкой. Я был очень голоден, и мне нужен был бензин.

Зайдя туда, я купил колу и «Твинкис». Девушка за прилавком уставилась на меня. Мне это понравилось. Я почувствовал себя кинозвездой.

– Кто вы такой? – спросила она.

– Хопалонг Кэссиди, – ответил я, вытащил пистолет, приставил к ее носу и выстрелил, как только она закричала. Кровь залила весь кассовый аппарат. Я подошел к нему, открыл, взял часть денег, чтобы было чем заняться, взял свою колу с «Твинкис» и направился к выходу.

Тут на заправку заехал какой-то тип на большом черном эвакуаторе и зашел внутрь как раз в тот момент, когда я собирался выходить. Он посмотрел на меня, и я увидел, как его голова слегка дернулась. Он понял, что что-то не так. Я выхватил револьвер и выстрелил ему в грудь, он отлетел к стеклянной двери и ударился о нее с такой силой, что она треснула. Дверь распахнулась, и он свалился на пол. Я наклонился над ним и дважды выстрелил ему в голову.

Что-то в этом эвакуаторе привлекло меня. Я положил свою колу и «Твинкис» на его сиденье. Перенес в него из «Форда» свою винтовку, положил ее на пол. Поначалу мне было трудно управлять эвакуатором, но я знал, как это делать. На заправке я научился управлять многими машинами, чтобы ставить их в отсеки для замены масла и колодок.

Я ехал, не думая ни о чем, и вдруг увидел автокинотеатр «Орбита». Проигнорировать такое было нельзя. Я так давно не смотрел кино, что начал чувствовать себя оторванным от реальности. Заехав туда, стал смотреть фильмы и ждать, когда меня арестуют. Потом мне пришло в голову, что можно и не ждать. Что можно взять винтовку, зайти за один из экранов, проделать в нем дыру и начать стрелять по людям в машинах, как тот парень в фильме «Мишени». Возможно, потом появится Борис Карлофф, чтобы остановить меня. Мне бы это понравилось.

Но прежде чем я успел что-либо предпринять, прилетела комета и заперла нас всех в этом автокинотеатре. Никто не собирался меня арестовывать. Никто не собирался показывать меня по телевизору. Поначалу это угнетало, но потом я понял невероятную истину. Я жил в кино. Это не походило на работу на заправке. Не походило на возвращение домой к соседям-алкашам. Это было даже лучше, чем смотреть телевизор. Походило на мою стрельбу у эстакады, только было еще интереснее. Это кино не прекращалось, и каждый был вовлечен в него, хотел он этого или нет. Оно владело всеми нами, и нельзя было выключить его или переключить канал. Это был фильм с кровью и кишками, с диким монстром – Попкорновым Королем. Он был прекрасен. Он проповедовал насилие и религию. Если бы он добавил к своим речам еще и рестлинг, то охватил бы все три темы, которыми одержимо телевидение. Я любил его. Хотел, чтобы он высек меня ремнем. Я перестал носить костюм Хопалонга. Разделся и ходил голым, как и многие другие. Теперь я не стыдился своего тела. Все выглядели ужасно. Комета и Попкорновый Король сделали нас всех похожими друг на друга. Я боялся только одного: что все закончится хеппи-эндом, и все станут такими, какими были прежде. А это бы меня не особо обрадовало.

Но все продолжалось недолго. Комета вернулась. Я надел свой костюм Хопалонга и выехал из кинотеатра вслед за остальными. Думал, что снаружи меня ждет прежний мир. И единственным положительным моментом в этом я считал то, что меня в конце концов арестуют, мое лицо появится на телеэкране, и я буду запечатлен на видео на все времена.

Но прежнего мира не существовало. Там был другой мир. Вторая часть двойного кинопоказа.

Я твердо решил добраться до конца шоссе. Чем дальше я ехал, тем страннее все становилось. И мне хотелось увидеть, есть ли предел этой странности. Хотелось стать частью этого странного мира.

Однажды, когда я остановился, чтобы найти фрукты, я увидел в кузове эвакуатора монтировку. Взял и с ее помощью сломал висячий замок большого металлического ящика, приваренного под задним стеклом. Внутри лежал брезентовый тент, сигнальные ракеты, ножи, электрические провода, и другие предметы. Я знал, что они пригодятся мне позже.

Бензина в эвакуаторе хватило надолго. И когда я добрался до этого места, где на деревьях висела кинопленка, то понял, что нахожусь на верном пути.

Я двинулся дальше. Чувствовал себя, как Хамфри Богарт в фильме «Они ехали ночью».

Хотя тени, бури и ползучая кинопленка продолжали сопровождать меня, я начал видеть новые вещи. Материальные вещи. Например, манчкинов из «Волшебника страны Оз». Живых не видел, только мертвых. Они лежали либо рядом с шоссе, либо на нем, очевидно, сбитые машинами. Раздавленные или вздувшиеся. Их маленькие колпачки лежали рядом, похожие на дорожные конусы. Я проехал мимо одного, которого кто-то подпер палкой. В один рукав ему засунули еще одну палку и закрепили так, чтобы рука у него была вытянута вперед, как у автостопщика.

Я проезжал мимо машин, стоящих у дороги. Пустые. Остановился возле одной, в которой лежало тело, завернутое в пленку, как мумия. Пленка пульсировала, как назревший волдырь.

Мимо меня проезжали возвращающиеся назад машины. Никто из водителей не помахал мне.

Рядом с дорогой я увидел нечто похожее на развалившуюся водонапорную башню, но это была одна из марсианских боевых машин из фильма «Война миров». Из отверстия в ее верхней части свисало вялое, как спагетти, кальмароподобное существо.

Когда пришли грозы, они были еще более сильными, чем прежде. Голубые вспышки молнии подсвечивали кинопленку, и изображения с нее падали на землю, на деревья и на эвакуатор. В те короткие мгновения эти образы жили и дышали.

Эвакуатор был оборудован резервным баком, я переключился на него и продолжил путь. В конце концов мне пришлось остановиться и с помощью шланга из ящика в кузове эвакуатора откачать бензин из нескольких брошенных машин. Оказалось, это были последние, которые я видел на шоссе. Слитый с них бензин уместился бы в бумажном стаканчике. Но именно на этом бензине я добрался до конца шоссе.

Мне удалось более внимательно рассмотреть манчкинов. Да, они были материальными, но все же не настоящими. Это были искусно сделанные манекены. По мере моего продвижения, их становилось все больше, и не все они были манчкинами. Это были такие манекены, которые часто использовались в старых фильмах, например, когда нужно было изобразить падение тела в Ниагарский водопад. Днем, когда было светло, я остановился, чтобы рассмотреть марсианские машины. Оказалось, что они деревянные, и покрашены серебряной краской, а марсиане – просто резиновые осьминоги.

Мне это понравилось.

Наконец я доехал до конца шоссе.

И там была «Орбита».

Она много чем отличалась от той, из которой я уехал, но это была «Орбита». Шоссе было змеей, кусающей себя за хвост.

Среди руин, оставленных глупцами, убившими Попкорнового Короля, валялись ленты кинопленки, манекены, всевозможный реквизит, постеры, телевизоры и обломки антенн. В некоторых местах возвышались целые груды телевизоров. Подобно пирамидам, они пронзали своими вершинами бескрайнюю гряду темных облаков.

Ночью были очень сильные грозы. Хуже, чем все предыдущие. Ветер гнал пакеты из-под попкорна, киноплакаты, бумажные стаканчики и киножурналы, и те ударялись о борт эвакуатора со звуком, похожим на хлопанье мокрых полотенец.

Когда шел дождь, на землю падал миндаль в шоколаде, попкорн и лились всевозможные прохладительные напитки: вишневый лимонад, апельсиновый, кока-кола, пепси, «Доктор Пеппер». Я узнал их вкус, попив из лужиц на асфальте. Потом я стал выставлять стаканчики на ночь, а утром пил из них. Набирал миндаль в шоколаде, попкорн, а иногда завтракал «Сникерсом». Признаюсь, меня терзала тоска по «Твинкис».

Я обнаружил, что разбитые телевизоры растут из земли, как картофель. Как только они появлялись на свет, земля под ними затягивалась, как болячка.

Я проверил торговую палатку на Парковке Б. Но, хотя она и была цела, внутри царило запустение; там не было ничего полезного. Проекторы выглядели нормально, но, в отличие от того времени, когда «Орбита» была окружена черным веществом, без электричества они не работали. Это было удручающее открытие. Столько фильмов и никакой возможности их показать.

Молния давала мне представление о фильмах, проецируя скачущие изображения с кинопленки, но это была скорее дразнилка. Даже за полноценную рекламу собачьего корма я был готов отдать что угодно.

Подбирал с лобовых стекол машин и с земли журналы «Скрин Джемс», «ТиВи Гайд» и тому подобное и целыми днями внимательно их читал, стряхивая с их страниц капли прохладительных напитков. Поначалу меня это устраивало, но многие журналы были одинаковыми. Мне стало скучно. Это место определенно походило на съемочную площадку, но уже не приносило такого удовольствия, как прежде. Не было таким, как то, которое находилось на другом конце шоссе. Тогда это была не просто декорация. Это был фильм, частью которого я являлся. Там было действие, драма и комедия. А теперь остался только я. А я себе был не очень-то интересен.

Я решил подняться на одну из пирамид и забраться в тот вечный облачный слой. Я сомневался, что там настолько высоко, что мне потребуется кислородная маска, но, с другой стороны, мне было все равно. Я хотел увидеть, откуда берется весь тот миндаль в шоколаде и газировка. И такое действие было похоже на то, что бывает в кино.

Я начал подниматься, упираясь ногами в обломанные края телевизионных корпусов, прижимаясь к ним, как к возлюбленным. Через некоторое время я понял, что пирамида гораздо выше, чем предполагалось. Мне стало страшно. Вспомнился фильм «Библия» и сцена с Вавилонской башней. Неужели я бросил вызов богам? Или это было испытание?

И снова я решил, что это не имеет значения. Я жил в кино, и это главное. Лучше умереть в кино, чем жить в обычном мире.

Когда наступила ночь с ее шквалами из журналов и ливнем из газировки, миндаля в шоколаде и попкорна, я не успел преодолеть и половины пути. Найдя телевизор диагональю двадцать три дюйма и с разбитой трубкой, я залез в отверстие, выдавил заднюю панель и оказался в логове телевизоров и киножурналов. Похоже, здесь уже жил кто-то или что-то. Я пролез еще через несколько телевизионных корпусов, нашел удобное место, где было попросторней, растянулся на ворохе журналов и попытался укрыться несколькими из них. Лежал и представлял, что я Стюарт Грейнджер, попавший в ловушку в шахтах царя Соломона.

Проснувшись на следующее утро, я почувствовал себя ужасно. Спустив штаны, справил нужду, выбрался наружу и возобновил восхождение. Я поднимался так три или четыре дня, ночуя в телепещерах, которые удавалось найти, проходя каждый день столько, на сколько хватало сил.

Наконец я добрался до облаков. Я был прав, они висели довольно низко. Были сделаны из ваты и плотно облегали вершину пирамиды. Я отодвинул вату в сторону, чтобы освободить себе путь, и продолжил восхождение.

Поднимаясь, я видел по обе стороны от себя сотни тонких белых ниточек, удерживающих темные облака.

Вскоре я оказался в том месте, где голубые молнии прыгали, трещали и роились вокруг моей головы, подобно ореолу. От электричества волосы у меня встали дыбом, и шляпа поднялась так, будто ее поддерживали иголки дикобраза. Волосы на теле пробивались сквозь одежду, как шпильки.

Я увидел в голубом небе над собой отверстие. Пролез в него и почувствовал, что волосы у меня снова стали мягкими, а шляпа опустилась на голову. Достигнув вершины пирамиды, я сошел с нее и очутился в огромном помещении, заставленном гигантскими камерами, звуковыми системами и устройствами, предназначение которых я не мог определить. Все это, похоже, не было рассчитано на человеческие руки.

К дальней стене был прислонен задник. На нем была изображена «Орбита», точнее ее «кислотная» версия, в которой правил Попкорновый Король. Мое любимое время.

Я подошел к нему и прикоснулся. Он завибрировал под моей рукой, и я смог переместиться в него. Та «Орбита» внезапно стала реальной. На ближайшем ко мне экране шла «Ночь живых мертвецов». Не самая лучшая часть. Там никого не разрывали на части и не ели.

Среди колонок и машин двигались люди. Они выглядели ошеломленными, отрешенными, худыми и обессиленными. Но выглядели они еще не так плохо, как будут выглядеть потом.

Повернувшись, я ожидал, что «Орбита» окажется ловушкой, хотя меня это не очень обеспокоило бы. Но за спиной оказался задник с изображением комнаты, заполненной оборудованием. Я протянул руку, коснулся его, шагнул вперед, и вышел из «Орбиты». Автокинотеатр снова превратился в нарисованный задник. У меня была полная свобода перемещений.

Я огляделся.

Увидел коридор, по обеим сторонам которого располагались нарисованные задники. Пошел по этому коридору, останавливаясь, чтобы посмотреть на некоторые из них. Один, который привлек мое внимание, был с изображением джунглей.

Я шагнул в него. Сразу же стало очень жарко, воздух наполнился смрадом плесени и растений, а с деревьев капала вода. Я подумал, что, возможно, это те джунгли, которые находятся внизу. Возможно, шагнув в этот задник, я снова оказался в них.

Раздался треск деревьев и кустарника, и красно-сине-желтый трицератопс просунул голову сквозь зелень и посмотрел на меня. Знаю, что они должны быть вегетарианцами, но у меня не было настроения выяснять это. К тому же выглядел он так, будто мог напасть. Мне стало интересно, сможет ли он напасть прямо с задника. Я быстро развернулся и вышел в коридор. Когда посмотрел на задник, на нем были только джунгли. И никаких трицератопсов.

Я шел по коридору, пока мне не бросился в глаза задник в стиле вестерна. Я вышел на пыльную улицу и двинулся между рядами дощатых домов. В дальнем конце узкой улицы ко мне направился высокий парень с пистолетом на бедре.

Я был одет по сценарию, но мне не понравилось, как все это выглядело. Развернувшись, я пошел обратно по улице и вернулся в коридор.

Когда я посмотрел на задник, на нем, конечно же, была изображена только пустая улица.

Задники закончились, и появились зеркала, искажающие мой облик. Ни в одном из них я не выглядел одинаково. Мне показалось, что в этом есть какая-то великая космическая истина, но как я ни старался, не мог понять, в чем она заключается. Я продолжал идти.

В коридоре появился большой красный шар. Он возвышался надо мной и касался стен. Я приложил к нему руку, и мне показалось, что он сделан из картона. Надавил на него, и он откатился назад. Его пересекла щель, которая расширилась и явила мне несколько рядов неровных, плохо прокрашенных картонных зубов.

Это была та самая комета, которая улыбнулась и превратила «Орбиту» в фильм ужасов. Я с силой толкнул шар. Тот быстро покатился по длинному коридору и исчез вдали, как солнце, упавшее в темную шахту Вселенной.

Теперь я заметил, что пол подо мной изменился, и что я стою на темном прямоугольнике, а тот, в свою очередь, соединен с другим, и ряд таких прямоугольников идет дальше по коридору и исчезает там же, куда упала комета. По обеим сторонам и между прямоугольниками были щели, из которых лился яркий желтый свет, бьющий в потолок.

Свет становился все сильнее и теплее. Он начал проникать сквозь прямоугольник и сквозь меня. Я упал лицом вперед, замер и вжался в пол.

Свет погас.

Я вспомнил строки из Библии, которые читал мой отец:

В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

Не знаю, как насчет воды, но свет точно был, причем в большом количестве. Cильнее и теплее, чем раньше, он струился сквозь меня, как новая кровь. Ощущение было такое, будто я никогда не жил, у меня были лишь воспоминания, но они, казалось, принадлежали кому-то другому и были одолжены мне. Я чувствовал себя новым существом в глазах Бога (или Богов) кино. Был не более чем плоским безжизненным куском целлулоида, сквозь который лился мощный желтый свет, и этот свет давал мне жизнь.

Другими словами, я стал частью кинопленки.

Послышался скрежет вращающихся шестеренок, и прямоугольник, который был моим домом, пришел в движение. Он проехал через то, что, должно быть, было проектором, поскольку в какой-то момент свет стал ярче, я ударился о белую стену и… превратился в анимированного персонажа из мультфильма.

Я вытянул перед собой руку – она была в черной перчатке, как и положено. Только выглядела какой-то раздутой и странной, будто это была просто перчатка, наполненная воздухом.

Я сидел на табурете в центре маленькой комнаты с белыми стенами. Откуда-то доносился шепот, иногда мелькали тени. Затем передо мной возникло небольшое голубое свечение. Оно потухло, и на его месте появилась невысокая мультяшная женщина в бело-голубом платье, перетянутом сзади белым матерчатым поясом. Серебристые волосы убраны в пучок. В руках у нее была палочка с серебристой звездой на конце, и она почесывала ею свою задницу.

Голосом, который будто обработали стальной мочалкой, она произнесла:

– Думаю, этот зуд – от катания на кинопленке или от этого света. Как бы то ни было, чешется будь здоров. Многие из нас страдают от него. Но послушай, парень, я здесь не для того, чтобы говорить с тобой о зуде в заднице. Мы знаем, чего ты хочешь, и мы хотим, чтобы ты это получил. Ты создан для этой роли, и я не вешаю тебе лапшу на уши. Ты идеально подходишь. Видишь ли, Продюсер и Великий Режиссер хотят устроить там, внизу, шоу, и мы думаем, что ты тот, кто может нам его дать. Парень, мы сделаем из тебя звезду.

Она достала из-под закатанного рукава платья пачку сигарет, вытряхнула одну, сунула себе в рот и вернула пачку на место.

– Когда мы даем человеку работу, то предоставляем ему полную свободу действий. И раз уж мы заговорили, позволь мне сказать тебе кое-что. Ты уродлив, парень. С такой рожей, будь ты цыпленком, тебе пришлось бы незаметно подкрадываться к куче дерьма, чтобы склевать из нее кукурузное зернышко. Но это не твоя вина. Мы можем все исправить.

Она достала коробку деревянных спичек, чиркнула одной о бедро и прикурила. Сделала затяжку и бросила коробок на пол. Зажала сигарету между большим и указательным пальцами и поднесла пламя к ладони.

– Скажи мне, какое лицо ты хочешь, парень. А я покажу тебе, на что мы способны. Нет, не надо мне ничего говорить. Я знаю это лицо, и оно не красивое и не уродливое. Это не совсем лицо. Тебе нужно что-то, на что все будут смотреть. Тебе нужно, чтобы, когда ты входишь в комнату, все взгляды были устремлены на тебя. Что ж, во имя Продюсера и Великого Режиссера, властью, данной мне, и все такое, я даю тебе его.

Она взмахнула своей палочкой.

– Предмет твоих мечтаний, парень.

Я почувствовал прилив энергии. Превратился в перегревшийся термометр, чей ртутный столбик готов был вот-вот взорваться.

В следующее мгновение я оказался на полу, а затем вынырнул из темноты. Моргнул и обнаружил, что нахожусь рядом с отверстием, из которого торчала верхушка телевизионной пирамиды.

Я посмотрел на свои руки. Они больше не были мультяшными. Рядом лежало зеркало с длинной ручкой. Я поднял его и посмотрел на себя.

Вместо лица у меня был телевизор, и это меня вполне устраивало. И работало мое лицо тоже как телевизор. В голове у меня находился мысленный переключатель, и одним движением мысли я мог включить любой фильм, телепередачу, рекламу или личное видео.

И я мог воспроизводить его на своем лице и одновременно видеть его.

Меня распирало от гордости.

Отбросив зеркало, я начал спускаться. Ощущал себя Чарльтоном Хестоном, играющим Моисея в фильме «Десять заповедей». Только я спускался с небес не с десятью заповедями. У меня было кое-что получше. Все фильмы, шоу и рекламные ролики, когда-либо созданные, были плотно упакованы у меня в голове, готовые вырваться на лицо по моей команде.

Конечно же, мне потребовалось некоторое время, чтобы спуститься вниз, но, когда я это сделал, автокинотеатр был полон людей. Они уже давно бродили по нему. Перед одним из экранов построили сцену из телевизоров, и люди по очереди выходили на нее и разыгрывали сцены из фильмов, цитируя запомнившиеся им диалоги. Также изображали разные звуковые эффекты. Получалось не очень хорошо.

Когда они увидели меня, то замерли с открытыми ртами. А когда я включил свое лицо и вывел на него «Ночь живых мертвецов», пришли в экстаз. Я сел на телевизор, скрестил ноги и наклонился вперед, а они собрались передо мной, присели на корточки и стали смотреть. Когда «Ночь» закончилась, я поставил им «Техасскую резню бензопилой», а затем «Звуки музыки», с вставками из «Зомби». Время от времени я показывал им рекламу фигурок «ДжиАй Джо»[14] и аксессуаров к ним, рекламу Калифорнийского изюма и какого-то шампуня. Становилось очень уютно.

Они полюбили меня, и тогда я решил дать себе новое имя. Я был в костюме Хопалонга, вместо лица – телевизор, а моим кумиром был Попкорновый Король, поэтому вполне естественно, что на ум мне пришло имя Попалонг Кэссиди. Я сказал своим зрителям, что они должны называть меня именно так, и они согласились. Они готовы были называть меня как угодно, лишь бы те образы не исчезали. Они поняли, что образы – это реальность, а все остальное – иллюзия, над созданием которой им приходится работать. Мое лицо делало всю работу за них. Оно давало им всю необходимую реальность, без каких-либо усилий.

Я обнаружил, что мне больше не нужна пища. Все, что мне было нужно – это глаза и мысли тех людей, чье внимание было приковано к моему лицу. Это насыщало меня.

Со временем в автокинотеатр стало приходить все больше людей, и они тоже садились перед моим лицом и поклонялись ему, а я черпал из них энергию и чувствовал себя полнее и сильнее, чем когда-либо.

Меня любили. Любили те, кто сидел передо мной, ел попкорн и конфеты, падавшие с неба, пил напитки, которые лились дождем. Любили, черт возьми, любили. Меня, Попалонга Кэссиди. Любили, обожали и почитали.

Конечно, были и неверующие. Они хотели держаться подальше от моего лица. Видели в нем что-то плохое. Винили кино в том, что с ними произошло.

Конечно же, это нонсенс.

Я позаботился о том, чтобы мои последователи разорвали их тела и съели их кишки, как в «Ночи живых мертвецов». Затем головы этих глупых раскольников были насажены на высокие антенны, которые мы расставили по всему кинотеатру в качестве предупреждения для тех, кто не пожелает стать зрителями, и в качестве вдохновения для остальных из нас.

Я велел своим последователям высечь искры и поджечь пирамиды из телевизоров. У них не должно было быть других богов, кроме меня. Я был богом, и мне не нужны были конкуренты. Никто больше не должен забраться туда, наверх, чтобы увидеть мою Крестную Фею. Никто больше не сможет получить такой же приз.

Все это делало автокинотеатр счастливым местом. Наступила новая эра. Я был ее мессией. Являлся отпрыском Продюсера и Великого Режиссера, кем бы они ни были, и моя работа заключалась в том, чтобы развлекать зрителей. И я планировал устроить своим небесным родителям по-настоящему грандиозное шоу.

А теперь небольшая рекламная пауза.

8

Рассказ Грейс

Все время, пока Попалонг говорил, на лице у него мелькали изображения. Отрывки из фильмов и сериалов. Теперь по экрану стремительно проносилась серия рекламных роликов: все от велотренажеров до «Лучших хитов Бокскара Уилли». Черт, как же мне всегда хотелось послушать Бокскара Уилли[15], хотя и неприятно в этом признаваться. Если когда-нибудь вернусь домой, закажу его альбом.

Полагаю, вся эта киношная тема воздействовала на подсознание, хотя, возможно, это не так. Мне нравится думать, что я не восприимчива к подобным манипуляциям. Нравится думать, что мама и папа воспитали довольно упрямую девочку, и что мои занятия боевыми искусствами позволяют мне не забывать, кто я есть и чего я хочу.

Возможно, во всем этом бардаке был единственный подсознательный сигнал – чтобы я купила альбом Бокскара Уилли, и он, похоже, сработал. Возможно, все те люди, которые повелись на попкорновый курс Попалонга, были просто глупы. Мой отец всегда говорил: «Грейс, большинство людей – идиоты».

Это было довольно циничное заявление, но жизнь отчасти доказывала его правоту.

Рекламные ролики закончились, и, вопреки моей воле, последний мне понравился. Там была морковь, картофель и болгарский перец с ножками в ботинках и ручками в перчатках. Они соскакивали с коробки на кухонный стол, танцевали, а затем прыгали в кастрюлю с водой, стоящую в открытой духовке.

– Мое послание простое, – сказал Попалонг. – Во тьме и боли есть наслаждение. Без тьмы ты не научишься ценить свет. Развлечение – это главное. В конце шоссе я основал скромную церковь Тьмы и Боли. Службы проходят ежедневно. Все они проигрываются на моем лице. И когда кто-то становится, так сказать, звездой нашей церкви, как те неверующие, о которых я тебе рассказывал, мы записываем их действия и проигрываем их снова и снова, ради нашего удовольствия. Никаких спецэффектов. Никаких тупых реплик. Никто не притворяется, что ест кишки. Все по-настоящему. Это затягивает, я не шучу.

Он наклонился ко мне.

– Революционно, не правда ли?

– Отстой, – ответила я.

– Нехорошо так говорить, – сказал Попалонг. – После всего, что я тебе показал и рассказал, ты все равно остаешься засранкой. Боюсь, что тебя придется вычеркнуть из того, что ты называешь жизнью. Но не волнуйся, я сделаю из тебя звезду. Позабочусь о том, чтобы твои муки были запечатлены навечно единственным способом, который действительно имеет значение. На кинопленке.

Он повернулся к Сью Эллен.

– У нее, по-моему, есть потенциал. Думаю, она сможет узреть свет моего лица и понять, что это такое, не так ли? Думаю, она довольно милая. Из нее может получиться хорошая королева. Я бы не отказался от такой. Я, конечно, мессия, но на кой черт мне эта вера в Иисуса, если я не могу заполучить себе киску. Я мессия нового типа, и я говорю: эй, какой смысл быть мессией со всей этой силой, если не давать девчонкам мясца? Видишь ли, я могу дать им любое лицо, какое они захотят, пока я занимаюсь с ними любовью. Какую бы звезду они ни пожелали, мужчину или женщину, черт возьми, Лесси или Рин Тин Тин[16], я могу вызвать их на свой экран. И готово, я – тот, кем они хотят меня видеть.

Дождь прекратился, дневной свет просачивался под брезент и падал сквозь дыры, через которые до этого проникала вода. Костры в телевизионных корпусах угасали, дым от них редел и светлел, становясь мягким и серым, как стариковские волосы.

Тьма, набившаяся в дальний конец тента, рассеивалась. Тень Попалонга просачивалась в землю у его ног, как моторное масло.

– Такие бояки света, – сказал он. – Рой, принеси, пожалуйста, бензин.

Человек, который освободил меня от кинопленки, забрался на эвакуатор и спустился с пятигаллонной канистрой.

– Ты должна счесть это за честь, – сказал Попалонг. – Бензин – большая редкость. Знаешь, это будет наш последний выезд из церкви на эвакуаторе. Когда мы вернемся, бак будет почти пуст. Отстой, конечно, что мы не можем выезжать и проповедовать, но что еще остается делать парню?

– Ты не парень, – сказала я.

– Знаешь, ты права. Замочи ее, Рой.

– А что, нельзя трахнуть ее сперва? – спросил Рой.

– Раз уж ты об этом заговорил, – сказал Попалонг, – я, кажется, немного поторопился. Все за то, чтобы трахнуть ее?

Он первым поднял руку. Четверо мужчин последовали его примеру.

Попалонг повернул на меня свой шестнадцатидюймовый экран.

– А ты популярна, что тут сказать. Но знаешь, я, пожалуй, пас. У тебя такой скверный нрав, что, боюсь, в конце концов мне придется симулировать оргазм. Рой, не хочешь первым вскрыть сейф?

Рой улыбнулся и поставил канистру на землю. Достал из заднего кармана кусачки, подошел и перерезал провода, которыми я была привязана к эвакуатору, но руки освобождать не стал. Они были связаны отдельным куском провода.

– Ты собираешься записывать это? – спросил Рой.

– Все, что я вижу, записывается, – ответил Попалонг. – Пожалуйста, ведите ее сюда, снимите с нее штаны и приступайте. Мне не терпится увидеть, как ей достанется. Остальные, разбирайте тент.

Трое мужчин подошли, стянули брезент с антенны и бросили в кузов эвакуатора.

Рой подвел меня к антенне. Попалонг встал на ее перекладину и повис, зацепившись руками за стержни. Он посмотрел на меня и улыбнулся своими переключателями.

– Шоу начинается, – произнес он.

9

Ветра не было, и мертвый воздух стал теплым и влажным. Пот лился с меня ручьями, волосы липли к шее. Мне нужно было в туалет.

Рой не воспринимал меня всерьез. В конце концов, я была девушкой. Может, я должна была умолять и кричать, как в фильмах ужасов.

Когда Рой потянулся, чтобы схватить меня за штанины, я развернулась на левой пятке, мотнула головой, повела бедрами, резко вскинула ногу и двинула Рою каблуком за правое ухо. Раздался звук, похожий на хлопок огромных ладоней.

Не успел Рой упасть мордой в грязь, как я уже сорвалась с места. Один из мужчин попытался остановить меня, но я подпрыгнула, выставила вперед правую ногу и ударила его краем ступни в горло. В шее у него будто что-то хрустнуло. Приземлившись, я со всех ног бросилась в джунгли, отчаянно пытаясь удерживать равновесие, что было не так-то просто со связанными руками. Потом я оказалась на свободе, ребята, и в самом центре доисторического мира.

10

Сперва я чувствовала себя как Братец Кролик в зарослях кустарника, потом мне стало уже не так хорошо. Я оказалась в том самом месте, где ползали и присасывались к тебе ленты кинопленки, где злые бури гнали перед собой тени, а деревья шевелились.

Но ничего подобного тогда не происходило. Кинопленка неподвижно лежала у моих ног и так же неподвижно висела на деревьях. Не было ни теней, ни бурь. Я полагала, что все это приберегается до ночи.

За спиной послышались шаги, и я приостановилась ровно для того, чтобы подпрыгнуть, подтянуть колени к груди и завести под себя связанные руки.

Я увидела, что мои руки связаны куском проволоки – он был обмотан вокруг них три или четыре раза, а концы скручены вместе. На бегу я потянула за проволоку зубами и развязала ее. Скомкала и положила в карман, чтобы не оставлять на земле следы своего пребывания.

В какой-то момент я перестала слышать преследователей, но продолжала бежать. Понятия не имею, как долго я бежала, и в каком направлении. Просто шла по пути наименьшего сопротивления.

Убедившись, что меня больше не преследуют, я остановилась, нашла дерево с низко растущими ветвями, залезла на него и забралась так высоко, как только могла.

Я была потрясена. Я сделала крюк и оказалась почти у самого шоссе. Вероятно, находилась недалеко от того места, где меня схватили. Если б я продолжила бежать, то через несколько минут снова оказалась бы на шоссе.

Я видела эвакуатор и антенну Попалонга, но самого его на ней не было. «Форд Гэлакси» я тоже видела. Но ни Попалонга, ни его людей, ни Тимоти, ни Сью Эллен не было видно. Я видела какой-то темный дым, но не могла определить, откуда он идет. Его источник находился недалеко от опушки леса.

Мне стало нехорошо, поэтому я нашла раздвоенный сук, густо покрытый листвой, уселась на него, прижавшись спиной к большей ветке и обхватив правой рукой меньшую. Подул ветер, и этого оказалось достаточно, чтобы я отправилась в страну снов.

Когда я проснулась, спина болела, рука затекла, но я чувствовала себя отдохнувшей. Я понятия не имела, как долго спала. Было еще светло.

Я встала на тот сук, на котором стояла раньше, и посмотрела на эвакуатор. Антенна Попалонга находилась в кузове эвакуатора, каким-то образом прикрепленная к стойке лебедки, и Попалонг сидел на ней. Его телевизионная голова была повернута в мою сторону и слегка приподнята. Но мне показалось, что он меня не видит. Один из его людей лежал у его ног, свернувшись калачиком, как домашняя кошка.

Эвакуатор пришел в движение. Я наблюдала за ним, пока он не скрылся из виду.

11

Некоторые моменты сейчас прояснились. Да, горел именно Тимоти. Парня, которого ударила ногой по голове, я нашла мертвым в кустах. Тот, кого я двинула в горло, был насажен на кусок телевизионной антенны. Попалонг не очень любил неудачи.

Наверное, мне следовало убить Тимоти. Он ведь так просил этого. Но я достала из кармана ключи, открыла багажник «Форда Гэлакси», взяла канистру с бензином и заправила бак. Подхватила Тимоти под руки и погрузила его на заднее сиденье машины. Его кожа прилипла к моим рукам, и мне пришлось выйти на обочину дороги и вытереть ладони о траву. Было такое ощущение, что я держала в руках жирную свиную отбивную.

Я завела машину, сделала разворот и двинула прочь от того места. Болтала обо всем, что приходило в голову, а Тимоти, когда открывал рот, говорил лишь: «Убей меня».

Я не знала, что делать, поэтому просто вела машину. Ехала весь день и всю ночь, и в конце концов остановилась, чтобы передохнуть. Затем снова двинулась в путь, болтала, пела, читала вслух стихи. Не помню, чтобы я ела или пила.

Рассказывать особо больше было нечего. В горле першило. Дорога тянула меня дальше. Когда бензин почти кончился, я увидела озеро – ваше озеро. Наверное, именно тогда я поняла, как сильно хочу пить. И я направилась к нему.

Следующее, что я помню, это то, как Джек вытаскивает меня из машины, а затем я оказываюсь в заднем отсеке вашего фургона. Проснувшись, я захотела в туалет, а когда вернулась, вы, ребята, уже были здесь.

Четвертая часть фильма

Сиськи еще более крупным планом, штаны для Джека и Боба и продолжение пути

1

– Можешь остаться с нами, – предложил Боб.

– Спасибо. Я вам очень благодарна. Но завтра или послезавтра, когда отдохну, я отправлюсь на поиски Сью Эллен. Я в долгу перед ней. Обнаружив Тимоти, я будто сошла с ума, запаниковала и удрала в противоположном направлении. Но сейчас я должна вернуться и найти ее.

– У тебя же нет машины, – сказал я.

– Если мне удастся добраться до Дерьмотауна, думаю, я смогу раздобыть машину и немного бензина. Если нет, то пойду пешком.

– Я пойду с тобой, – сказал я.

– Что? – воскликнул Боб.

– Я не могу сидеть здесь до конца своих дней.

– Увидел сиськи и потерял голову, да? – спросил Боб.

– Если то, что она говорит, правда, то теперь мы знаем, что находится в конце шоссе, – сказал Глашатай. – Так зачем туда идти?

– Оставь роль белого рыцаря Грейс, – сказал Боб. – У нее это хорошо получается. Леди кунг-фу и все такое. Мы же просто хотим выжить.

– Возможно, мне придется совершить несколько безобразных поступков, когда я догоню Попалонга, – сказала Грейс. – Это будет нелегкий путь, особенно если мне придется идти пешком.

– Послушай ее, – сказал Боб.

– Это не жизнь, – сказал я. – Это существование. Все равно что сдаться. Со мной однажды уже было такое. Больше это не повторится. Боб, это же ты заставил меня в прошлый раз сделать что-то. Это же ты вытащил меня из того овощного состояния.

– Но наша жизнь не так уж и плоха, – возразил Боб.

– Может, в конце шоссе мы найдем дорогу домой, – сказал я. – Может, там есть не только то, о чем рассказывал Попалонг. А еще там есть та маленькая девочка, Сью Эллен.

– Я ничего у вас не прошу, – сказала Грейс.

– Конечно не просите, леди, – сказал Боб. – Вы знаете, как добиваться своего. Я это вижу.

– Она тут ни при чем, – возразил я. – Я сам так хочу.

– Черт, – сказал Глашатай. – Мы втроем через многое прошли. Мне кажется, что мы уже как три мушкетера или вроде того.

– Ну блин, – сказал Боб. – Началось.

– Мы – это все, что у нас есть, – сказал Глашатай. – Я бы хотел, чтобы мы держались вместе. Черт возьми, ребята, вы первые настоящие друзья, которые у меня появились.

– Ладно, хрен с ним, – согласился Боб. – Думаю, нам не помешает сменить обстановку. Можем поехать на фургоне в Дерьмотаун и заправиться там.

– Эй, – сказала Грейс. – Я не прошу…

– Тссс, – сказал Боб. – Я могу передумать.

2

Забравшись в наш домик в джунглях, я попытался заснуть, но ничего не вышло. Встав с кровати, я набросил на себя одеяло, оставил Боба и Глашатая спать и вышел на террасу, где дул теплый ветерок.

Спустился вниз, подошел к фургону и потрогал его. Он был прохладным на ощупь, и я получил от этого легкий сексуальный заряд, отчего почувствовал себя чертовски глупо. Мне вспомнились слова Грейс о парне, который трахал океан на тот случай, если в нем плавала акула, проглотившая девушку, и в них внезапно появился большой смысл.

Я подошел к задней части фургона. Борт был опущен. Рот у меня наполнился слюной. Я знал, что собираюсь как минимум заглянуть внутрь.

И я заглянул.

Ее там не было. Стояла только корзина с фруктами. Наверное, мой сексуальный заряд был получен от нее или от изнемогающего запасного колеса.

Затем я услышал плеск. Кажется, я слышал его и раньше, но на этот раз обратил на него внимание.

Я обошел фургон с другой стороны и посмотрел на озеро.

Высоко висящая луна светила ярко, отчего озеро походило на зеркало. Недалеко от берега, наполовину погрузившись в воду, стояла Грейс. Она шлепала руками по поверхности воды. Плескалась.

Я направился к озеру и, когда до воды оставалось футов пятьдесят, остановился и посмотрел на гладкую, мраморно-белую спину Грейс, выступающую из воды, подобно греческой статуе.

Она оглянулась через плечо и улыбнулась.

– Вышел прогуляться, Джек?

– Вроде того.

– Волнуешься по поводу завтрашнего дня?

– Наверное, да.

– Вы сегодня спасли мне жизнь.

– Ничего особенного.

– Конечно. Мне стало жарко в фургоне. Забавно, Тимоти лежит там, на дне озера, а я здесь плещусь в воде. Знаешь, я никогда не занималась с ним любовью.

– Ты бы хотела?

– Мне кажется, я воспринимала его как брата.

– Ты просто так мне это говоришь?

– Не знаю.

Она повернулась и направилась к берегу. Вышла из воды, как рождающаяся Венера. Лунный свет отражался от ее мокрых грудей, отчего они сияли, как луны. Маленькие розовые полоски на коже походили на серпантин на дне рождения.

– Смотри, ослепнешь, – сказала она.

– Я не заставлял тебя ходить голой.

– А я не заставляла тебя приходить сюда.

Я вытянул руки перед собой и сцепил их.

Она подошла ко мне и легонько поцеловала меня в губы. Ее дыхание пахло фруктами. Она взяла меня за руки и, положив их себе на шею, сказала:

– Знаешь, тебе придется вытащить. И у меня нет противозачаточных. И не думай, что это что-то значит…

Я притянул ее к себе и поцеловал. Наши языки устроили сражение.

Она посмотрела вниз.

– Боже, Джек. Под твоим одеялом что-то есть.

– Ты уже видела его. И тебя он не очень-то впечатлил.

Она схватила одеяло за край и стянула его с меня через голову, отбросив мои руки от себя. Швырнув одеяло на траву, обняла меня.

– Боже, – сказала она, – как же вырос наш малыш.

3

Занявшись любовью на моем одеяле, мы, хихикая, поплелись к фургону. Стали натирать друг друга фруктами и слизывать их сок. В перерывах между облизыванием и хихиканьем снова занимались любовью. Всякий раз, когда наши тела разъединялись, они издавали звук отрывающихся друг от друга полосок бумаги-мухоловки.

Потом мы спустились к озеру, снова ополоснулись, снова попытались заняться любовью, но ни один из нас уже не был на это способен. Мы вернулись в фургон и заснули в объятиях друг друга.

Какое-то время мне снились хорошие сны. Такие, которые снятся мужчине, когда он держит в объятиях женщину. Но эти сны были недолгими. Я думал о своих инопланетянах, о том, что рассказывала Грейс про Попалонга Кэссиди, о Продюсере и Великом Режиссере. Думал обо всем том киношном хламе на шоссе. Пытался найти в этом смысл, но тщетно.

Затем все исчезло, превратившись в облако цвета и текстуры лобковых волос Грейс.

На следующее утро Боб разбудил меня, потянув за ногу. Я оторвал голову от промежности Грейс и посмотрел вверх.

– Это отвратительно, знаешь ли, – сказал Боб.

Я поднял с пола рубашку Грейс и накинул на нее. Затем взял свою одежду, сел на задний борт и натянул ее на себя.

– Что ж, надеюсь, мы хорошо провели время, – сказал Боб.

– Мы да.

Когда Боб ушел, я разбудил Грейс. Она оделась, и мы помогли Глашатаю и Бобу погрузить фрукты и бамбуковые емкости с водой в фургон. Затем отправились в путь.

Через несколько дней мы приехали в Дерьмотаун. Столб, о котором рассказывала Грейс, исчез, и теперь на его месте стояла официальная табличка, сделанная из необработанного дерева. На ней было написано: ДЕРЬМОТАУН, НАСЕЛЕНИЕ: КОГО ЭТО КОЛЫШИТ?

Вот вам и гражданская гордость.

Дерьмотаун был невелик. Несколько лачуг из палок и кривых бревен. Подобное место Большой и Страшный Серый Волк разнес бы в два счета.

Рядом с дорогой стояла вереница машин, и в них тоже жили люди. К некоторым автомобилям были пристроены домики. Удивительное зрелище.

Мы припарковались на противоположной стороне шоссе, заперли машину, вышли на Мэйн-стрит, которая представляла собой грунтовую дорожку, и пошли по ней.

Несколько человек глазели на нас, а мы – на них.

Никто не предлагал нам Ключ от города.

Несмотря на то, что Дерьмотаун выглядел не очень, по нынешним меркам он был вполне процветающим. Здесь было многолюдно, и в воздухе витал дух трудолюбия.

В конце улицы стоял колодец. Скорее всего, он был построен над открытым источником, поскольку, как я понял, именно это и привлекло людей в это место, как озеро привлекло нас к Дому в джунглях.

За ним виднелось множество пней, тянувшихся до самых джунглей. За короткое время, используя только свои руки и примитивные инструменты, эти люди вырубили множество деревьев.

Я полагал, что рано или поздно такое трудолюбие приведет к тому, что в Дерьмотауне возникнут закусочные, где будут подавать бургеры с мясом динозавров и кроликов. И в конце концов это место поднимется по эволюционной лестнице до такой степени, что здесь появится магазин эконом-класса, где можно будет купить занавески для душа, домашнюю обувь, кормушки для птиц и шорты-бермуды.

Многие женщины были беременны. И хотя я не умею угадывать такие вещи, но, на мой взгляд, у многих уже подходил срок. Но конечно, о времени здесь судить было слишком сложно.

Вдоль улицы стояли маленькие хижины, перед некоторыми мы увидели дощатые прилавки со всякой всячиной на продажу. На одном лежал позеленевший, засиженный мухами хлеб, а за прилавком стояла, прислонившись к опоре хижины, женщина. Из-под задранного платья выглядывал голый зад. Сзади к ней пристроился парень со спущенными штанами и впендюривал ей. Если женщине это и нравилось, то она это никак не демонстрировала, а парень производил впечатление человека, выполняющего свой долг.

Это продолжалось недолго, и когда они закончили, женщина одернула платье, взяла буханку хлеба и ушла. Парень подтянул штаны и посмотрел на нас.

– Хотите хлеба?

– Пожалуй, нет, спасибо, – ответил Боб.

Мы пошли дальше по улице и набрели на другой ларек, на прилавке которого лежал перевернутый черепаший панцирь с деревянным пестиком внутри. Вокруг панциря лежали груды фруктов.

Парень с животом, похожим под рубашкой на мешок с камнями, слез с пня, увидев нас, подошел и улыбнулся. У него выпали все зубы, кроме одного, расположенного в центре нижней десны. Да и в остальном выглядел он не очень хорошо.

– Хотите, я сделаю вам фруктовый напиток? – спросил он. – Выжму прямо здесь, при вас.

– Не надо, – ответил Глашатай.

Рядом с лавкой фруктовых соков стояла хижина с вывеской, на которой черной грязью было написано: БИБЛИОТЕКА.

– Они, наверное, шутят, – сказал Боб.

Я подошел, отодвинул тростниковую занавеску и заглянул внутрь. Места там хватало только для одного человека, да и тому из-за низкого потолка приходилось сидеть на гнилом пне. Под грубо сколоченной полкой с книгами висела маленькая табличка с надписью: ПОЖАЛУЙСТА, ВОЗВРАЩАЙТЕ КНИГИ.

Я вошел и посмотрел, что они предлагают. Там лежала Библия в красной пластиковой обложке на молнии. Я расстегнул молнию и полистал книгу. Все, что говорил Иисус, было напечатано красным, чтобы не запутаться.

Рядом лежал сборник стихов Рода МакКюэна[17] и экземпляр «Чайки по имени Джонатан Ливингстон»[18] с надписью внутри: «Эта книга принадлежит Дэвиду Уэббу и является для него источником вдохновения».

Еще там были два номера «Сторожевой башни»[19], один из которых был посвящен проблеме знакомств в современном мире, а другой – разрушению семейной ячейки.

Кроме того, здесь имелось руководство по разведению шиншилл, как для развлечения, так и для получения прибыли (ни то, ни другое не шло шиншиллам на пользу); открытка с фотографией песчанки на лицевой стороне и запиской на обороте о том, что их можно увидеть в каком-то контактном зоопарке; фото-роман «Супермен 3»; сувенирный веер из Грейсленда, на одной стороне которого был портрет покойного короля рок-н-ролла (до того как он растолстел), а на другой – слова песни «You Ain’t Nothing But A Hound Dog»[20]. Еще была пара нерифмованных стихов, написанных карандашом для подводки глаз на грязных пакетах из-под попкорна.

Я взял веер Элвиса и стал обмахиваться, затем положил его на место и вышел наружу. Мои спутники бродили по улице, не испытывая тяги к искусству.

Однозубый парень спросил:

– Нашел что-нибудь?

– Немного пообмахивался веером.

– У нас есть неплохой роман Макса Бранда[21], только он сейчас на руках. У него вырвана последняя пара страниц, но какой-то парень написал для него концовку на внутренней стороне задней обложки: «Он ускакал на Запад, и все было хорошо». По-моему, неплохая концовка для большинства книг, не так ли?

– Ну, да. Я так понимаю, вы еще и библиотекарь?

– Ага, однако людям фруктовые соки нужны больше, чем книги. Только вот не всегда у них есть что-то хорошее на обмен. Скажу тебе, все эти сухие дырки мне уже даром не нужны. Уже весь конец себе об них ободрал. В общем, что касается обмена, я всегда оказываюсь в проигрыше. Я предпочел бы мясо, рыбу, может, какие-нибудь коренья, которые можно сварить.

– Торговля – сука та еще, – сказал я.

4

Когда я догнал остальных, они стояли на обочине улицы между несколькими лачугами из грязи и палок и смотрели на человека, висевшего на ветке большого дуба. Он крутился на месте, дрыгая ногами и работая локтями, словно танцевал кадриль. Двигать он мог только локтями, так как руки у него были связаны за спиной.

На скамейке у дуба сидели двое мужчин и женщина. Они были похожи на бейсболистов, ожидающих своей очереди выйти на поле.

– Дерево самоубийц, о котором я вам говорила, – сказала Грейс. – Пойдем.

– Я не хочу это видеть, – произнес я.

– Я тоже, – сказал Боб.

– Я тоже пас, – добавил Глашатай.

– Делайте что хотите, – сказала мне Грейс, – но они все равно повесятся, а вам, парни, нужны штаны.

– Штаны? – спросил я.

– Думаете, они им еще понадобятся?

– У меня есть штаны, – сказал Глашатай. – Потрепанные, но штаны. Я просто потусуюсь здесь.

Грейс подвела нас с Бобом к дереву. Я посмотрел на парня. Лицо у него было фиолетовым, как слива, а шея распухла так, что не стало видно врезавшуюся в нее веревку. Язык вывалился, и был наполовину прокушен. Глаза скосило, один был полуприкрыт, а второй, выпученный, походил на шарик для настольного тенниса.

Мы подошли к скамейке. На ближайшем к нам конце сидела женщина, а на дальнем – двое мужчин. Женщина посмотрела на нас. Волосы на одной стороне ее головы были сожжены, а те, что на другой, тоже нельзя было назвать предметом для гордости. Грязно-коричневого цвета и спутанные, как проволока. Стальная мочалка порой лучше выглядит. На женщине была грязная футболка, сквозь ткань которой проглядывали соски. Джинсы на ней так износились, что какать можно было прямо через них, не снимая. Лицо не отличалось ничем особенным. Было покрыто прыщами и красными рубцами. Ноги босые.

Два парня рядом с ней на подиумных моделей тоже не тянули. В бородах запутались комочки грязи, насекомые и фруктовые косточки. Смуглый цвет лиц появился явно не от солнца. Кожные поры такие огромные, что в них можно сервировать обед.

Мне было страшно даже думать о том, как выгляжу я.

– Скамейка занята, – сказала женщина. – Приходите завтра. По трое в день. Таковы правила.

– Мы здесь не для того, чтобы вешаться, – сказала Грейс.

– Если собираетесь смотреть, – сказала женщина, – не мешайте. Этот ублюдок все никак не задохнется. Он, наверное, уже целый час висит.

– По-моему, он почти готов, – произнес я.

Один из мужчин, тот, что более худой, сказал:

– Кто знает, как долго он там болтается. Время здесь не стоит и утиного пука. Но видели бы вы его еще пару минут назад. Он выглядел еще хуже, чем сейчас. Похоже, он обрел второе дыхание.

– Может, он передумал, – сказал я.

При этих словах висельник принялся энергично дрыгать ногами.

– Нет, не думаю, – сказала женщина.

– Посмотрите на него, – произнес я.

– Не обращайте внимания. Это ничего не значит. Он хотел сдохнуть сильнее, чем все мы. Укусил Кларенса, чтобы стать первым в очереди.

Кларенсом звали худощавого парня. Тот поднял тощую руку и задрал рукав. Там виднелся похожий на полумесяц след от укуса.

– Он стал называть меня такими словами, которых я в жизни никогда не слышал, – сказал Кларенс, – потом повалил на землю и укусил. Я сказал ему, чтобы он шел первым. Черт, я даже не был следующим в очереди. Первой должна была идти Фрэн. Но посмотрите, кого он укусил. Со мной всегда так бывает. Я связал ему руки и помог продеть голову в петлю. Хотя он этого не заслуживал, скажу я вам. Кстати, если будете рядом, когда придет очередь Джина, может, свяжете ему руки? Так будет лучше, иначе он будет хвататься за веревку, как бы сильно ему не хотелось сдохнуть.

– Я обойдусь, – сказал Джин. Он встал, подошел к висельнику, подпрыгнул, повис на нем и принялся раскачиваться взад-вперед, как ребенок на качелях. Шея у висельника стала вытягиваться.

– Мы, наверное, пробудем здесь не настолько долго, чтобы помочь Джину, – сказала Грейс, – но мы хотели бы попросить вас, парни, отдать нам ваши штаны. Если вы не против. У Джека и Боба нет ничего, кроме этих платьишек.

– Уже заметил, – сказал Кларенс, – и скажу вам, мальчики, не с вашими ногами.

Со стороны висельника раздался звук, похожий на хлопок лопнувшей на большой скорости автомобильной шины.

– Черт возьми, – произнес Кларенс, – вот и сигнал.

– Ага, – сказала Фрэн. – Это природа говорит: «Сайонара[22], ублюдок».

– Это природа заставляет тебя нагадить в штаны, вот что это такое, – сказал Кларенс.

– Слезь с него, Джин. Давай спустим его и поднимем Фрэн. Слезай с него, черт возьми.

– Насчет этих брюк, – произнесла Грейс.

– Видимо, вы хотите их получить до того, как я повешусь, – сказал Кларенс.

– Ну, – произнесла Грейс, – ты же знаешь, как это бывает – природа скажет «сайонара» и все.

Кларенс кивнул и разделся. Нижнего белья на нем не было. Он бросил мне одежду.

– Возьми все. И ботинки тоже, если подойдут. А если не подойдут, то черт с ними.

Я поднял с земли его одежду. От нее исходил сильный запах.

– Эй, Джин, – сказал Кларенс. – Не хочешь выручить другого парня?

Джин наконец слез с мертвеца, подошел к скамейке и сел. Снял с себя всю одежду, кроме грязных зеленых трусов-боксеров, и протянул ее Бобу.

– Держи, наслаждайся, – сказал Кларенс. – Если захотите отблагодарить нас позже, что ж, мы будем болтаться тут неподалеку.

Кларенсу шутка понравилась. Он расхохотался, как пьяная гиена.

Когда мы двинулись прочь, он принялся связывать руки Фрэн.

5

Мы направились к фургону, забрав по пути Глашатая. Они с Грейс сели спереди и принялись болтать, а мы с Бобом стали примерять одежду. В итоге штаны оказались слишком узкими в талии. Я застегнул молнию до упора, а верхнюю пуговицу оставил расстегнутой и воспользовался поясом, который сделал для своего одеяла – пропустил его через петли брюк для дополнительной поддержки. Рубашка сидела хорошо, и я не стал заправлять ее в штаны. Носки оказались хоть и тонкими, но не дырявыми. Ботинки были великоваты и делали меня немного похожим на клоуна Бозо.

Штаны Боба были ему впору в талии, но слишком коротки. Такие мой отец называл брюками с высокой посадкой. Доставшаяся Бобу рубашка была слишком узкой в плечах, поэтому он достал из ящика с инструментами нож и немного разрезал ее сзади от воротника до лопаток. Ботинки он тоже разрезал по бокам, поскольку они были слишком тесными.

Грейс и Глашатай посмеялись над нашими нарядами, но не сильно. Наверное, мысли о том, откуда взялась эта одежда, делали ситуацию менее забавной.

Глашатай и Боб остались в фургоне, а мы с Грейс взяли канистру и отправились на поиски бензина. Люди, жившие в машинах с пристроенными к ним хижинами, отдавали свой бензин довольно охотно. Они обосновались здесь и не собирались никуда уезжать. Другие даже не стали с нами разговаривать, а один парень сказал, что скорее выльет свой клятый бензин на землю и нассыт на него, чем отдаст его нам. Мы восприняли это как отказ.

К концу дня у нас был полный бак бензина, и мы в последний раз заехали в Дерьмотаун, в надежде уговорить кого-нибудь дать нам топливо на запас. Лишний бензин никогда не помешает.

Мы вышли на Мэйн-стрит, двинулись по маленькой улочке, вдоль которой стояли хижины и машины, и в какой-то момент наткнулись на высокого парня с угловатым лицом в пропитанной потом ковбойской шляпе. Он выделялся еще и тем, что был чисто выбрит.

Парень стоял возле старого красно-белого кабриолета «Плимут» с гаечным ключом в руках и возился под капотом. Он не был похож на человека, желающего избавиться от бензина, но мы все равно решили попытать счастья.

– Я планирую дальнюю поездку, – сказал он. – Поэтому мне нужен весь бензин, который я смогу достать. Хотите выпить? Это местная отрава. Сделана из фруктового сока и мочи. Я не шучу. Отправляет прямо в клятый космос.

Мы отказались от предложения.

Парень сделал глоток, и его передернуло.

– Чего только не пьет человек. Вот что, меня зовут Стив.

Он протянул руку, и мы по очереди пожали ее и представились.

– Полагаю, вы тоже собираетесь доехать до конца шоссе?

– Есть такой план, – ответил я.

– Может, тогда еще увидимся. Как только я починю своего дружка, хорошенько выпью, я буду готов к отъезду. Думаю, где-то завтра. Не могу сказать, что меня здесь что-то держит.

Мы пожелали ему удачи и двинулись обратно к фургону без бензина. В сторону дерева висельников я старался не смотреть.

Когда мы вернулись, уже стемнело. Мы поболтали, поели фруктов и легли спать, причем Глашатай, как обычно, занял переднее сиденье, а Боб, Грейс и я разместились в заднем отсеке.

Грейс легла между мной и Бобом, но она не пыталась приставать ко мне, не пыталась приставать к Бобу. А Боб воздержался от занятия самоудовлетворением.

Я лежал и думал о Грейс, говорил себе, что я слишком взрослый и философски настроенный человек, слишком много переживший, чтобы ожидать от наших отношений чего-то, кроме дружбы. К тому же разве она не сказала, чтобы я не придавал слишком большого значения той ночи?

К некоторым вещам нужно относиться по-взрослому. Пусть делает то, что делает, меня это не касается. Она сама себе хозяйка. А мужчина должен делать то, что должен. Убедись, что ты прав, и тогда иди вперед. Судьба дает шанс каждому, нет худа без добра. А сэкономленный пенни – это заработанный пенни, все складывается к лучшему, и… Это была долгая ночь.

Мы проснулись позже, чем планировали. Позавтракали фруктами, поскольку в нашем меню не было ни яичницы с ветчиной, ни кофе, а затем отправились в путь. Глашатай с Бобом – впереди, мы с Грейс – в заднем отсеке.

Грейс говорила о книгах, которые я не читал. До ласок дело не дошло.

Так продолжалось пару дней, и в конце концов я перестал думать об ЭТОМ ежесекундно – максимум, один раз в час.

Поэтому, когда я не думал об ЭТОМ, то думал о том, что заставило меня пуститься в данную авантюру. Я не герой. Однажды уже попытался им стать, и меня распяли за это. Лучше всего у меня получалось не лезть не в свое дело, а тут я мчусь по шоссе на встречу с Попалонгом Кэссиди, который, судя по всему, был не самым приятным парнем. Что еще хуже, так это то, что Глашатай и Боб отправились в путь из-за меня. Ну или отчасти из-за меня. Наверное, когда человеку становится скучно, он может наделать глупостей. Возможно, я думал, что поступаю как мачо, отправляясь с Грейс в конец шоссе, чтобы помочь ей. Интересно, как я вообще до такого додумался. Грейс, наверное, могла вырубить нас всех троих.

Черт возьми, Боб был прав, когда говорил, что от вида сисек я выхожу из строя. И, возможно, Грейс точно знала, что делала той ночью в фургоне и на берегу озера – заключала сделку.

Возможно, я повел себя, как круглый дурак. Было очень больно узнать, что во мне больше мужского свинского шовинизма, чем я думал. Еще больше боли причиняло осознание того, что я был глуп, ослеплен сиськами и, возможно, буду убит за это. Я предпочитал счастливые финалы.

Но и эти мысли преследовали меня недолго. Фокусироваться на собственной смерти и разрушении можно лишь до тех пор, пока это не надоест. Начинаешь задумываться о более важных вещах, например, носят ли люди подтяжки потому, что им нравится, как они выглядят, или потому, что они поддерживают их штаны? Считают ли люди, работающие на мусоровозах, свою работу важной? Хотели ли они в детстве, когда вырастут, стать мусорщиками? Какими инструментами они пользуются для соскабливания трупов животных с шоссе? Какой идиот придумал смайлики и знаки «РЕБЕНОК В МАШИНЕ» или «ДЕРЬМО СЛУЧАЕТСЯ»? Нужно ли тех людей медленно мучить окунанием в кипяток или сразу убивать? Насколько правдива та история про зеленые «Эм-энд-Эмс»[23]?

Скажу вам, у меня было много тем для размышления.

6

В тот вечер мы набрали сухого хвороста и с помощью кремня развели рядом с фургоном маленький костер. Очень скоро он превратился в большой, поскольку Боб все не мог согреться и постоянно подкладывал в него хворост.

– Ты так грузовик сожжешь, – предупредил его Глашатай.

– Не сожгу, – сказал Боб. – Мы же рядом.

– Я не хочу сгореть, спасая грузовик, – сказал Глашатай.

– На меня тоже можете не рассчитывать, – добавила Грейс.

– Все в порядке, – сказал Боб. – Я присматриваю.

Потом мы просто сидели и думали. Время от времени разговаривали, но не слишком много, поскольку нас занимали другие мысли, например, о том, что шоссе начинало меняться. Ночи становились все темнее, воздух будто сгущался, повсюду валялись плакаты, пакеты из-под попкорна, стаканчики и тому подобное, и я понял, что очень скоро мы попадем в грозовую зону. В зеркалах грузовика все чаще можно было увидеть всякое. Иногда в окнах возникали разные отражения – морда Кинг-Конга, чудовище Франкенштейна, Дракула и Даффи Дак, обнявшиеся друг с другом.

Довольно неприятно было увидеть подобное, а потом присмотреться и обнаружить, что за этими отражениями ничего нет. Хотя, если подумать, мы были рады этому. Но все равно немного нервничали.

В общем, мы сидели, и в какой-то момент Глашатай произнес:

– Пойду отлучусь по зову природы.

– И я, – сказал я.

Мы вышли и встали за грузовик, чтобы сделать свои дела. Было очень темно. Я посмотрел в ту сторону, откуда мы приехали. Дорога там изгибалась и уходила за деревья, освещаемая слабым светом луны, но в противоположной стороне было темно, как в козьей заднице.

Закончив мочиться и заправив свое хозяйство в штаны, я сошел с шоссе и двинулся вдоль него в сторону тьмы. Ушел я не слишком далеко. Было темно.

Я повернулся и посмотрел на Глашатая. Он все еще поливал бетон. Посмотрев на меня, он сказал:

– Знаешь, после всего, через что я прошел, как бы плохо ни было, мне кажется, что скоро все наладится. Я чувствую это.

Я собирался что-то ответить, но тут из-за поворота показались две фары и слабый блеск решетки радиатора.

Глашатай, с болтом в руке, повернулся в сторону машины, и в следующую секунду оказался на капоте.

Машина, кабриолет, пронеслась мимо меня с Глашатаем на капоте. Водитель просигналил, дал по тормозам и заорал:

– Ублюдок!

Глашатай свалился под машину, вылетел из-под нее и лег на залитом лунным светом шоссе. Он все еще держал свой болт в руке, но тот уже не был соединен с телом. Его, простите за каламбур, отхерачило. Глашатай лежал на спине, положив на грудь кулак, сжимающий болт. Казалось, он изучал Вселенную, собираясь съесть сосиску.

Пятая часть фильма

В дороге со Стивом Глашатай получает солнцезащитные очки, разборка в «Орбите»

1

Кабриолет двигался юзом, сбавляя скорость и исчезая в темной части шоссе. Но я успел заметить в одном из его зеркал чье-то призрачное отражение – какого-то чудовища. Затем водитель выскочил из машины и побежал в сторону Глашатая. Едва я увидел его ковбойскую шляпу, как тут же понял, что это Стив из Дерьмотауна.

Я оторвал от земли будто приросшие к ней ноги и подошел к Глашатаю. Стив стоял на коленях, ощупывая его грудь и шею. Он поднял на меня глаза и произнес:

– Мертвей не бывает.

Я попытался ударить Стива ногой по лицу, но он поймал мою ногу и повалил меня на задницу.

– Я не специально, – сказал он.

Я попытался встать и броситься на него. Но ударом ладонью в грудь он снова сбил меня с ног.

– Я его не видел. Он не должен был стоять посреди шоссе.

– Ты сукин сын. Ты чертов сукин сын.

Подошли Боб и Грейс. По мере приближения к нам они замедляли шаг, будто давая реальности произошедшего шанс сбежать.

Когда они остановились над нами и посмотрели вниз, Боб произнес:

– Черт. Не одно, так другое.

– Кто-нибудь, берите его за ноги, – сказал Стив, – И давайте уберем его с дороги, пока нас тут не раздавили.

Грейс взяла Глашатая за ноги, а Стив подхватил его под мышки, и они потащили его с шоссе. Рука Глашатая упала с груди, и он выронил то, что держал.

– Положите его, – сказал Стив.

Они опустили тело на шоссе. Стив поднял выроненный Глашатаем предмет и засунул ему в карман рубашки. Теперь тот выглядывал оттуда, как перископ.

Они снова подняли Глашатая и отнесли на обочину. Стив отправился за своей машиной, припарковал ее на нашей стороне дороги, а затем вернулся к нам. Я все думал, что найду на земле, чем бы ударить Стива, но это желание постепенно улетучилось. Казалось, не было никаких причин бить кого-либо.

Грейс же так не считала. Она двинула Стиву ногой по яйцам. Он упал на колени и получил удар по лицу. Когда экзекуция закончилась, он, отдышавшись, пробормотал:

– Черт возьми, леди.

– Я не ощутила от этого ожидаемого удовольствия, – сказала Грейс, – но получила хоть какое-то облегчение.

И тут взорвался фургон.

2

Жаркое, липкое утро, на магнитоле кабриолета играет Слипи ЛаБиф, поющий о том, что он танцует буги-вуги[24], а мы летим с откинутым верхом. Скорость около девяноста, я – на переднем сиденье, Стив – за рулем, жуки на лобовом стекле, Грейс, Боб и Глашатай – сзади. Глашатай, пристегнутый ремнем безопасности, наклонился влево, голова частично высунута в окно, волосы торчат, как проволока, веки откинуты назад ветром, глаза стеклянные, как дешевые бусины, из кармана торчит член, кончик которого сморщился и потемнел.

– О нет, – говорит Грейс, – с костром все в порядке. Он не слишком большой. Нет. В самый раз. И я нахожусь перед ним. Так что никаких проблем. Он не слишком близко к грузовику. Старина Боб его контролирует. Держит его за яйца. Старина Боб…

– Заткнись, будь добра, – ворчит Боб.

Стив подпевает Слипи ЛаБифу. О лобовое стекло бьются новые жучки. Пейзаж снаружи меняется. Все больше пакетов из-под попкорна и аляповатых плакатов, которые взлетают вверх, когда мы проносимся мимо. Деревья начинают заполняться кинопленкой. На обочине дороги валяются разбитые телевизоры и обломки антенн. Член Глашатая продолжает увядать.

Стив разгоняет кабриолет до сотни, и тот слегка покачивается. Солнце отражается от капота, шины свистят. Я надеюсь, на дороге никто не стоит, поскольку все места в машине заняты.

3

Полдень, Слипи ЛаБиф закончил петь. И вместо него мы слушали Стива.

– Я здесь из-за моей жены. То, что твоя телка умеет обращаться с членом лучше, чем Том Микс[25] с лассо, – это, конечно, прекрасно. Плохо только то, что член, с которым она обращается лучше всего, принадлежит не тебе. Оседлала не того коня, знаете ли. А это может подорвать мужское самолюбие.

– А ты что же? – спросила Грейс.

– О да, – произнес Стив, словно не слыша ее. – Особенно, когда все, что я получал, было старым добрым «туда-сюда» и «ты уже закончил?».

– Представляю, – сказала Грейс.

– И что самое ужасное, ее парнем был не кто иной, как Фред Труал. И это, черт возьми, меня добило, скажу я вам. Это реальный урод, с мерзким характером, и такой же верный, как уличная шлюха. А еще он украл мою песню «Моя крошка скверно обошлась со мной», и этого было достаточно, чтобы я поклялся убить его. Как, черт возьми, понять женщину? Этот Фред не только уродлив, он еще и в тюряге отсидел. По слухам, отравил свою престарелую тетушку из-за наследства. При том, что знал, что оно составляло не больше пятисот долларов. Короче говоря, речь идет о жадном сукином сыне. Он даже ест, пока его не затошнит. Знаю его с начальной школы. Тогда он тоже был ничтожеством. Но телки всегда за ним бегали. Наверное, у него был какой-то запах, который на них действовал. Должно быть, в этом дело. Он не отличался ни красотой, ни умом, ни нравом. Они с Тиной Сью даже угнали мою машину.

– Вижу, ты ее вернул, – сказал я. – А мы точно послушали всю кассету со Слипи ЛаБифом?

– Раза по три каждую сторону, – ответил Стив. – Да, я получил машину обратно, но не потому, что они мне ее вернули. Я расскажу вам, как было дело.

– Все в порядке, – сказала Грейс. – Можешь не утруждаться.

– Мне не сложно, – сказал Стив и резко повернул. Шины заверещали, как испуганные совы.

– Я сказал себе, что когда догоню их, то убью Фреда. Думал, что даже убью и ее. Еще думал, что, когда они оба будут мертвы, я достану гитару и спою песню, которую сочиню над их трупами. А потом, возможно, на обратной стороне гитары напишу еще одну их кровью, прямо там, на месте. Вот как я был зол. Да, жесть.

– Нехороший ты человек, Стив, – сказал Боб.

– Я не хотел сбивать того парня, клянусь. Я очень чувствительный, поверьте мне. Могу написать такие песни, от которых самый плаксивый, самый несчастный, вечно хлещущий пиво сукин сын, которого постоянно бросают телки, заплачет, как младенец с градусником в заднице. Такие песни, от которых у женщин начинают чесаться их прелести, а парни начинают звонить домой, чтобы убедиться, что их старушки не изменяют им с соседом. Понимаете, о чем я?

– Думаю, ты все объяснил, – сказал Боб.

– Эта песня сделает меня богатым человеком. Или сделала бы, если б мы вернулись в реальный мир. Я смог бы покупать нормальную одежду, а не ту, что по распродаже в чертовом «Кей-марте». Смог бы ходить в магазины, где продаются нормальные вещи, а не пластиковая дешевка. Смог купить себе новую шляпу из настоящего фетра, и чтобы она была обмотана модной лентой с торчащим из-под нее пером из павлиньей задницы. Раздобыл бы себе несколько нежеваных зубочисток, которые воткнул бы в ту ленту. Переехал бы в Нэшвилл и пел бы там от души. Пил бы вино за ужином и шлялся б по борделям, пока не стер бы себе член в порошок. Да, именно этим бы я занимался. Думаю, Фред заработал на моей песне кучу денег. Дома, наверное, ее уже крутят по радио. Готов поспорить, в любом заведении, где есть музыкальный автомат, вы услышите мою песню, возможно, в исполнении Джорджа Джонса или Рэнди Трэвиса[26]. А старина Фред транжирит мои денежки. Скажу вам, я все еще хочу его убить. Если б у меня была возможность, я бы его прикончил. Он был бы мертвее, чем тот парень на заднем сиденье. Вот тогда я бы по-настоящему разошелся.

– Я так понимаю, Фред тебе не нравится, – сказал Боб.

– Ты улавливаешь суть. Позвольте мне вернуться к моей истории.

– Я думала, что это все, – сказала Грейс. – Имею в виду, что мне было довольно интересно. А как насчет вас, ребята?

– Я хочу услышать всю историю, – сказал Боб.

Мне тоже было интересно, но я ничего не сказал. Не хотел, чтобы Грейс двинула мне ногой по яйцам.

– Когда я узнал от нанятого мной частного детектива, что Фред и Тина Сью занимаются тем, чем занимаются, то не мог в это поверить. Вот только у него было несколько четких фотографий, на которых они были запечатлены в действии. И он не очень-то помог мне, сказав что-то вроде: «Это ее лучший снимок, тот, где она с хлыстом и в мушкетерской шляпе» и «Боже, я и не знал, что человеческие тела способны вытворять подобное. Черт, я думал, так изгибаться не могут даже змеи. Только взгляните на это. Готов поспорить, у него там пол-головы, как вы думаете?»

Меня задевало не только то, что Тина Сью полировала чужой шланг, и не то, что этот тип был глуп, жаден и, возможно, способен на убийство. Дело еще и в том, что Фред, похоже, проводил время с Тиной Сью гораздо лучше, чем я когда-либо. Я даже не знал, что у нее есть мушкетерская шляпа. Проще говоря, я был очарован этими милыми глянцевыми фото размером восемь на десять дюймов. Я кровью и потом зарабатывал на жизнь, пытался попутно сочинять песни, чтобы стать певцом в стиле кантри и вестерн. Время от времени ездил в Нэшвилл, чтобы попробовать протолкнуть свое творчество, с чем мне не очень-то везло. И тут я обнаруживаю, что мои подозрения насчет жены верны. И, что еще хуже, это старина Фред, и он проводит время лучше, чем я. И наконец, в довершение всего, я узнаю, что они не только сбежали на моей машине, но еще и украли мою песню. Фред утверждал, что написал ее несколько лет назад, а я выиграл ее у него в покер. Но я играл в покер с Фредом и другими ребятами всего несколько раз, и никогда не выигрывал. Кстати, я думаю, что Фред жульничает.

В общем, все это я узнал из записки.

Ветер усиливался, плакаты, стаканчики и пакеты из-под попкорна смерчем носились вокруг машины, собирались на лобовом стекле, залетали на сиденья и били Глашатая по лицу.

Стив остановил машину, поднял крышу кабриолета, а Боб убрал пакеты с лица Глашатая и выбросил их наружу. Возобновив поездку, Стив продолжил свой рассказ.

– Когда я вернулся домой, эта записка была приклеена к дверце холодильника, поскольку сучка забрала с собой все магнитики с фруктами. Даже тот, который я купил специально для себя и который был сделан в виде большой клубники. В записке говорилось о том, что она сделала, и что она считает, что машина принадлежит ей в той же степени, что и мне (что просто смешно). И что моя новая песня, которой я так хвастался, написана не мной, а ее другом, и они с ним собираются ехать в Нэшвилл, чтобы заработать на ней денег. Что эта песня нравится ей больше, чем раньше, теперь, когда она знает, что ее написал не я. Прощаясь, она добавила, что открыла все пиво в холодильнике, чтобы оно выдохлось. И что я могу взять водяной шланг, засунуть себе в задницу и включить напор на полную мощность.

Скажу вам, в этой записке не было ни одной веселой строчки. Конечно же, я сразу же отправился к Фреду. Вернулся на день раньше, чем они ожидали. Я был в Нэшвилле и приехал пораньше, чтобы встретиться с частным детективом и кое-что прояснить на случай, если мои подозрения оправдаются. Поэтому я решил, что смогу остановить эту парочку, прежде чем они сбегут с моей песней.

Мысль о том, что я оставил свой кабриолет Тине Сью и отправился в Нэшвилл на ее клятом старом «фольксвагене», не добавила мне радости. И, скажу вам, когда я подъехал ко двору Фреда и увидел, что мой «плимут» стоит там, весь заляпанный грязью, меня захлестнула жажда убийства. Я так резко дал по тормозам, что моя шляпа упала на заднее сиденье. Я снова надел ее на голову и направился прямиком к крыльцу Фреда. На двери все еще висел прошлогодний рождественский венок. Один из тех, что с пластмассовой омелой и дурацкими позолоченными шишками, приклеенными к нему. Я сорвал его с двери, растоптал шишки и остатки вышвырнул во двор.

Из-за угла дома вышла одна из старых шелудивых псин Фреда, встала у крыльца и зарычала на меня. Я схватил лежащий у двери грязный коврик, бросил его в собаку, и она убежала под дом, где собрала на себя еще несколько клещей.

Обернувшись, я увидел, что занавеска на одном из окон колыхнулась, и понял, что Фред дома. На окне, из которого он выглянул, было написано «СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА», и я крикнул: «Я знаю, что ты там, мешок с дерьмом. Выходи. И сейчас уже не Рождество, тупой ты членосос».

Но Фред не вышел, поэтому я спустился с крыльца, взял шлакоблок, который он использовал вместо ступеньки, поднялся обратно, и швырнул его в окно с трафаретной надписью.

Тогда Фред вышел с ножкой стула в руке и стал ей размахивать. Столкнувшись, мы скатились с крыльца во двор. Потом из-под крыльца вылезла его старая псина, вцепилась мне в штанину, начала дергать за нее и рычать. Я отпихнул шавку, поднялся на ноги, и уже думал, что неплохо справляюсь, как вдруг Фред ударил меня ножкой стула по носу, и последнее, что я помню, это как взлетают вверх носки моих купленных в «Кей-марте» ботинок.

– Но он тебя не убил, – сказала Грейс.

– Да, не убил. Я очнулся и первое, что увидел, когда приподнялся на локте, это снова носки моих ботинок.

– Купленных в «Кей-марте», – сказала Грейс.

– Купленных в «Кей-марте». Но шишка на голове досталась мне от Фреда. Следующее, что я вижу, – это Фред и его псина. Кобель сидит и смотрит на меня, высунув язык, будто только что поимел сучку и чертовски этим гордится, а Фред все еще держит ножку стула, наклоняется надо мной и спрашивает: «Очень больно, Стив?»

Я говорю ему: «Вовсе нет. Иногда, когда я дома, я бью себя ножкой стула по голове».

Он снова ударил меня, и когда я очнулся, было жарко, темно и тесно, и я почувствовал запах духов, которыми всегда пользовалась Тина Сью.

Стив сделал паузу и указал на бардачок.

– У меня там последняя сигара. Я ее берег. Можешь достать ее для меня?

Я достал ее, он откусил кончик, выплюнул табак в окно, положил сигару в рот и принялся посасывать.

– Мне все равно, что говорят, но эти штуки гораздо вкуснее, когда знаешь, что их скрутили не кубинцы.

Он нажал на прикуриватель.

– Ладно, черт с ним, – сказала Грейс. – Что это было за темное, тесное место, где пахло Тиной Сью?

– Сейчас расскажу. – Стив достал прикуриватель, поднес к сигаре и театрально затянулся. – Это был багажник вот этой машины.

– Ого, – сказал Боб.

– Вот, точно «ого». Этот жадный сукин сын показал себя во всей красе. Думаю, он решил не делиться деньгами от песни с Тиной Сью, и убил ее. Потом появился я, и ему пришлось убить меня – по крайней мере, он думал, что убил меня. Он положил нас в багажник машины, отвез в «Орбиту» и, видимо, вернулся автостопом. Вообще-то, это была не очень умная идея. Поскольку рано или поздно его бы поймали. Но потом в «Орбите» случилось то, что случилось, и я оказался в ловушке. А дома, в Техасе, наверное, автокинотеатра больше нет. Даже не знаю, что будет на его месте, если вообще что-то будет. Но нет никакого тела в багажнике, которое могла бы найти полиция, да и машины там, собственно, нет. Так что, думаю, Фреду все сошло с рук. Наверное, он сейчас зарабатывает на моей песне.

– Посмотри на это с другой стороны, – сказал Боб. – Может, эта песня была не очень хорошей, и он не смог ее продать.

Стив задумался. Огонек в его сигаре погас.

– Не знаю, как к этому относиться, – наконец произнес он.

– Что мне интересно, это как ты выбрался из багажника? – спросила Грейс.

– А, это. Ничего особенного. Мне было жарко, я разозлился, подогнул ноги и пинал крышку багажника, пока замок не сломался. Когда я выбрался оттуда, всем уже было наплевать. Там творилось то, что творилось. В итоге я взял кусок проволоки, который у меня был, и зафиксировал крышку багажника.

– А Тина Сью, она?.. – спросила Грейс

– Там, сзади? Не. Я хранил ее какое-то время, но, когда стало совсем плохо, ну… я ее съел.

4

Через некоторое время заряд кончился даже у Стива. Мы узнали почти всю историю его жизни, и, наверное, рассказывать больше было нечего. История была не совсем образцовой. Я не мог представить ее в виде фильма. Стив спел нам несколько песен, которые написал сам. И должен сказать, что Нэшвилл ничего не потерял. Грейс сказала, что ей все это напоминает «Дом на пастбище»[27], независимо от того, какие слова там звучали. Затем Стив замолчал, несомненно, впав в один из приступов творческой хандры. Он преодолевал повороты быстрее, чем когда-либо, и не хотел включать кассету со Слипи ЛаБифом.

Я не мог расслабиться, пока за рулем был Стив. Думал о Глашатае и его мертвых глазах, обдуваемых ветром. Я знал, что его нервы уже ничто не потревожит, а вот мои подвергались серьезному испытанию. Мне даже не нужно было смотреть на него, однако мысль о тех мертвых глазах у меня за спиной не давала мне покоя…

Когда Стив попросил сигару, я увидел, что в бардачке лежат солнцезащитные очки, и достал их. Они были неоново-желтого цвета, с маленькими бульдогами в верхних углах оправы. У собак были черные глазки, которые вращались при малейшем движении. Не совсем то, что я искал, но хоть что-то.

Я передал их сидящему сзади Бобу, сказал ему, что мне нужно, и он надел их на Глашатая. Это помогло. Глашатай даже стал походить на живого. Со своим членом в кармане он выглядел нереально крутым чуваком.

Конечно, чуть позже он начал раздуваться и пованивать, и я не мог придумать, что с этим делать. Пришлось остановиться и положить его в багажник, прямо так, в солнечных очках. Стив поворчал, поскольку ему пришлось повозиться с раскручиванием удерживающей крышку багажника проволоки, но он это сделал. Думаю, он боялся, что в противном случае Грейс даст ему ногой по яйцам. Именно такой был у нее взгляд.

Мы загрузили Глашатая в багажник так, чтобы его член не выпал из кармана, закрепили его проволокой и снова двинулись в путь. Было странно, что после всего пережитого с нами нет этого старика, но воздух стал немного свежее, особенно для Боба и Грейс.

Тьма сгущалась, и очень скоро мы добрались до того места, о котором рассказывала Грейс. Ветер гонял плакаты, пакеты из-под попкорна и прочий мусор. Луна выглядела еще более искусственной, чем обычно, и светила сквозь деревья, как проектор, задевая своими лучами извивающиеся и переплетающиеся ленты кинопленки. Кинопризраки больше не отражались в зеркале и окнах. Шоссе кишело ими: ковбои с шестизарядными револьверами, рыцари с мечами и копьями, обезьяны и безумцы, гигантские машины-преследователи из «Войны миров», улыбающаяся Семейка Брейди[28]. Мы проезжали сквозь них, как сквозь туман.

Полосы кинопленки выползали на шоссе и издавали под нашими колесами целлофановый шелест.

Когда Стив устал, мы остановились и я сел за руль. Вел машину, пока были силы, затем поменялся с Бобом, а тому потом пришлось поменяться с Грейс.

Когда снова настала моя очередь, бензометр показывал четверть бака.

5

При дневном свете стало чуть лучше. Никаких призраков, просачивающихся сквозь машину, никакой ползающей кинопленки. Небольшая грозовая активность, но ничего особенного. Солнце выглядело хуже, чем когда-либо, напоминало сковороду с золотым напылением.

Деревья казались резиновыми, а земля походила на пенопласт. Фрукты, которые мы находили, были сморщенными и горькими на вкус. Все вокруг казалось дешевым и некачественным, как бывает, когда внимательно рассматриваешь вещи, купленные на распродаже.

Мы нашли несколько миндальных орешков в шоколаде и несколько луж с газировкой, и я понял, что мы приближаемся к концу шоссе – месту, о котором Попалонг рассказывал Грейс. Мне показалось, что Стив должен знать, что его ждет. Пока он знал лишь то, что ему нужно довезти нас до конца шоссе. В отличие от нас он понятия не имел, что там находится, и какие у нас планы.

В бардачке у Стива лежало зеркало – такое, с подпоркой сзади. С помощью него, перочинного ножа, крошечных ножниц и кусачек для ногтей из маленького наборчика он пытался постричь себе усы. Мне было больно смотреть на него.

– Для кого прихорашиваешься? – спросил его Боб.

– Для себя. Никогда не мог терпеть усы. Красавцем я все равно не стану, поскольку не смогу сбрить их полностью, но во всяком случае буду выглядеть лучше, чем вы, ребята.

– Думаю, мы должны кое-что тебе объяснить, – сказал я.

– Насчет чего? – спросил Стив. Закончив, он убрал зеркало вместе с маникюрным набором в бардачок.

– Насчет конца дороги, – ответила Грейс.

Стив прислонился к машине и вытащил из кармана остаток сигары. Когда она потухла в прошлый раз, он не стал ее снова зажигать. Не стал зажигать ее и сейчас. Он сунул ее в рот и стал перекатывать из одного уголка губ в другой.

– Мы отчасти знаем, что находится в конце, – сказал Грейс. – И имеем представление о том, что будем там делать.

Она рассказала Стиву сжатую версию той истории, которую поведала нам. Когда она закончила, Стив перестал играть сигарой. Вынул ее изо рта и положил в карман. Я не мог не подумать о члене Глашатая.

– Похоже, вы, ребята, идете на верную смерть, вот что я думаю, – сказал Стив.

– Если не хочешь, можешь не ехать, мы не будем настаивать, – сказала Грейс. – Но будем благодарны, если отвезешь нас как можно дальше.

– А что, если я скажу, что дальше я уже не поеду? – спросил Стив.

– Значит, так тому и быть, – ответила Грейс.

– И вы пойдете через все это ночью пешком?

– Да, – сказала Грейс.

– Эта часть пути мне не очень нравится, – сказал Боб. – Я мог бы даже позволить отговорить себя от нее. И поехать с тобой обратно.

– А ты? – спросил меня Стив.

– Сейчас важно лишь, дойдешь ты до конца или нет, – сказал я. – Если поедешь назад, ты знаешь, чего ожидать.

– Похоже, я также неплохо представляю, чего ожидать, если поеду дальше. – Он пристально посмотрел на меня. – Вот что еще. Думаю, если я поеду назад и Боб поедет со мной, ты тоже поедешь. Поскольку я не вижу в тебе героя. Эта телка пойдет дальше пешком, в этом я уверен. Не похоже, что ей кто-то нужен.

– Неправда, – возразила Грейс. – Мне любая помощь не помешала бы. Но даже если я ее не получу, я все равно пойду дальше.

– Я не рыцарь в белых доспехах, леди, – сказал Стив.

– Мне и в голову не приходило, что ты можешь им быть.

Стив улыбнулся и сунул сигару обратно в рот. Он так и не зажег ее.

– Ладно, я повезу вас дальше, но, может, нам стоит разработать план действий? И первое, с чего надо начать, это избавиться от того парня в багажнике. Он уже начинает пованивать. Этот запах мешает мне вести машину. Не думаю, что нам придется есть этого парня, поскольку у нас имеются все эти фрукты и прочее, так что давайте избавимся от него.

6

Я взял Глашатая за ноги, а Боб – за плечи, и мы вытащили его из багажника. Он немного распух, и от него действительно дурно пахло.

Мы отнесли его на обочину дороги и положили там.

– Я обещал ему, что не буду этого делать, – сказал я. – Обещал, что довезу его до конца шоссе.

– Я тоже, – сказал Боб, – но человек не всегда получает желаемое. И обещания тоже не всегда получается сдерживать. К тому же если б он знал, что будет так вонять, то, может, и не просил бы нас об этом.

Член Глашатая выпал из кармана и валялся рядом с запасным колесом. И поскольку он уже не был пригоден для использования и напоминал большой подгнивший халапеньо, Стив с помощью двух палочек подцепил его, отнес к обочине, где лежал Глашатай, и бросил рядом.

– Мы должны похоронить его, – произнес я.

– Все равно его кто-нибудь выроет, – сказал Стив, – да и эта земля не годится для копания. Но если хочешь, вон там есть какая-то яма. Можем бросить его туда. Возможно, найдем что-нибудь, чтобы прикрыть его, коли на то пошло.

Мы отнесли Глашатая к яме и положили в нее. Он весь закостенел, и лежал в углублении так, словно упал со стула набок и застыл в таком положении. Стив подтолкнул его член ногой к яме и сбросил в нее. А мы натаскали кустов, сучьев и камней, которые смогли найти, и завалили Глашатая сверху. Закрыли все, остались видны лишь подошвы его ботинок. От рук у нас, конечно, пахло неважно.

Мы сели в машину и уехали прочь.

– А член, наверное, надо было хотя бы положить ему в карман, – сказал Боб.

7

Повсюду были эти телевизоры, антенны и плакаты. И чем темнее становилось, тем больше этих бумажек прилетало. Они кружились и собирались на деревьях вместе с кинопленкой, которая теперь была гуще, чем листва.

Справа, прямо над деревьями, виднелось нечто похожее на перевернутый, направленный вниз торнадо, в завихрениях которого мелькали плакаты, пакеты и прочий мусор. А на земле валялось множество телевизоров. Казалось, что мы приближаемся к мусорной свалке.

Становилось все темнее, и мы продолжали ехать. Но теперь все окна были задраены, поскольку бумажная буря усилилась. И так мы чувствовали себя в большей безопасности от призраков, хотя они не представляли особой угрозы.

Вдоль всего шоссе возвышались насаженные на антенны люди. Свет фар отражался от металла между их ног, и иногда на этих стержнях можно было увидеть кровь и дерьмо. Но далеко не всегда, и, присмотревшись, мы поняли, почему. Настоящих людей там было мало. В основном, манекены.

В глубине сознания зашевелилось нечто, чему я не мог дать названия. Но что бы там ни ползало, оно исчезло, когда я увидел то, что замаячило вдали.

Это была «Орбита», высокая жестяная ограда которой сверкала во вспышках молний, как обручальное кольцо женщины, отражающее свет свечей за романтическим ужином.

Издалека автокинотеатр напоминал развалины старого замка. Падающие на него тени плясали по нему, молнии сверкали и шипели, бумажные пакеты и плакаты вихрились вокруг, как призраки, возвращающиеся домой.

Мы съехали с дороги возле одного из насаженных на антенны манекенов, выключили фары и стали совещаться.

– Мне кажется, – сказал Стив, – что ехать туда – не самая лучшая идея, если все так, как ты говоришь, Грейс.

– Он так и описывал это место, хотя и называл его чем-то вроде церкви.

– Это же твое шоу, – сказал Боб. – Что ты собираешься делать? Просвети нас, а потом я скажу тебе, буду ли я в этом участвовать.

– Подождем до утра. Я посплю и решу. Давайте развернемся и поставим машину под теми деревьями на другой стороне дороги. Дежурить будем по очереди. Тогда никто не застанет нас врасплох. Утром я буду знать, что делать.

– Другими словами, – сказал Боб, – ты будешь готова сделать что-то, даже если это будет неправильно?

– В общем-то, да, – сказала Грейс. – Один из вас, ребята, будет дежурить первым.

Она прислонилась к двери со своей стороны, закрыла глаза и заснула. Или сделала вид, что заснула.

– Слушаюсь, командир, – съязвил Боб.

– С тех пор, как они получили право голоса, все пошло под откос, – проворчал Стив.

– Я все слышу, – сказала Грейс.

Мы попытались поболтать, но говорить было не о чем. Историю Стива мы уже знали. Я первым заступил на вахту, и мы всю ночь дежурили по очереди. Последней заступила, кажется, Грейс, поскольку я время от времени просыпался и смотрел, кто дежурит. Так или иначе, наступило утро, Грейс открыла дверь и высыпала мне на колени какие-то фрукты.

Они оказались не очень вкусными. Какими-то кислыми, но я все равно их съел, и довольно много. Я смотрел на утро и думал, что оно выглядит довольно свежим, более реальным, чем обычно. Бумажный мусор перестал кружиться, а кинопленка висела на деревьях и валялась на земле, как подгоревший бекон.

Грейс, Боб и Стив стояли возле одного из манекенов, Стив тыкал в него палкой. Я вылез из машины и подошел к нему.

– Попалонг очень старается, чтобы все выглядело страшно, – сказал Боб. – Кстати, о страшном, выглядишь ты ужасно.

– Спасибо.

– У нас вроде как есть план действий, – сказал Стив. – Точнее, у Грейс.

– Хорошо, – сказал я, – давайте послушаем.

План был несложным. Выглядел он примерно так: мы дожидались темноты, затем выдвигались в сторону «Орбиты», шли вдоль края джунглей, пока не оказывались по левую сторону от автокинотеатра. Затем обходили его сзади, забирались на забор и осматривались. После этого можно было действовать по обстоятельствам. Мы должны были высмотреть Сью Эллен, зайти, схватить ее и убраться прочь. Что касается Попалонга, то Грейс сказала: «Не переживайте насчет него. Я позабочусь о нем, чего бы это мне ни стоило».

Однако к тому времени, когда мы сделаем то, что хотели (при условии, что нам удастся это сделать), уже наступит ночь. И возвращаться к машине будет жутковато. А тут еще эта кровососущая кинопленка и бушующие бури, не говоря уже о тенях и призраках, которые хоть и были безобидны, не слишком располагали к себе.

Тем не менее другого плана у нас не было.

День мы провели за поеданием фруктов, а когда поднялся ветер и солнце стало садиться, двинулись в путь.

Маршрут оказался длиннее, чем предполагалось. И к тому времени, когда мы добрались до края «Орбиты», уже стемнело, и повсюду начала ползать кинопленка.

У Стива были с собой ножницы из его «бритвенного» наборчика, и с их помощью какое-то время он смог от нее отбиваться. Но в конце концов нам пришлось выйти из джунглей на открытое пространство, чтобы держаться подальше от этой дряни.

Часовых, похоже, не было, и чем ближе мы подходили, тем больше нам попадалось манекенов и настоящих людей, насаженных на антенные мачты. В воздухе витал запах гниющих тел, испорченных конфет и скисшей газировки.

Мы шли вдоль забора в сторону задней части автокинотеатра. И по мере продвижения слышали звуки телевизора – смех и голоса. Мысль о том, что мне предстоит встретиться лицом к лицу с Попалонгом, не давала мне покоя.

Когда мы пришли, я посадил Грейс себе на плечи, и она заглянула через забор. Какое-то время сидела у меня на плечах, впитывая происходящее там.

– Ну? – спросил Боб.

– Глазам своим не верю, – ответила Грейс.

Тогда я опустил ее на землю и заставил Боба посадить меня себе на плечи. Я тоже не поверил своим глазам.

Там был огромный круг людей, собравшихся вокруг трона из телевизоров. На троне восседал Попалонг, на лице которого мелькали кадры какого-то телешоу. Чуть ниже и слева от него, на другом троне из разбитых телевизионных корпусов, сидела молодая девушка с длинными распущенными волосами. «Сью Эллен», – подумал я.

У подножия двойного трона, на телевизорах, на значительном удалении от основной толпы, сидели двое мужчин. Очевидно, они занимали привилегированные места. По всей видимости, это были двое из тех четырех головорезов, которые помогли Попалонгу захватить в плен Грейс и ее друзей.

Но больше всего меня поразили люди. С того места, где я находился, был хороший обзор, и после того, как мои глаза привыкли к темноте, и я как следует рассмотрел сцену, ко мне пришло понимание, что большинство людей – беременные женщины. Было несколько мужчин, но совсем немного. А большую часть толпы составляли вовсе не люди.

Манекены, привязанные к антеннам. Мини-постеры актеров. Плакаты с фотографиями мужчин и женщин, обернутые вокруг штабелей из телевизоров. То тут, то там виднелся скелет в одежде или череп, прикрепленный к колонке.

На самом деле, у Попалонга было не так уж и много последователей. Возможно, он преувеличивал, чтобы произвести на Грейс впечатление. А может, многие из них украшали мачты антенн, стоящие вдоль шоссе, или были съедены.

Разве его адепты не требовали постоянных развлечений? Что такое «Папе виднее»[29] по сравнению с публичным сожжением? И даже если эти сожжения будут сниматься и показываться опять и опять, разве этого будет достаточно? Чтобы зрелища стали реальностью, их нужно постоянно снимать и показывать. Нужно постоянно создавать новые реальности. Снова и снова, снова и снова.

Попалонг и его последователи, казалось, уничтожали свою собственную аудиторию. Чем больше Попалонг работал над рейтингами, тем меньше зрителей у него оставалось.

Я спустился вниз, дав возможность заглянуть через забор Бобу и Стиву. Затем мы сгрудились, образовав лестницу. Первой через забор перелезла Грейс, за ней я. Потом Боб. Боб сел мне на плечи и помог Стиву перелезть, подав ему руку.

Мы стали пробираться сквозь толпу манекенов, скелетов, плакатов и мини-постеров. И когда изредка натыкались на реального человека, тот смотрел на нас без любопытства, если вообще смотрел. Реальность для этих людей существовала исключительно на экране телевизора.

Грейс, обойдя нас, вышла из толпы и посмотрела на Попалонга.

Я увидел, что Сью Эллен (это наверняка была она) мертва. Причем уже давно. Ее лицо и руки были цвета грязной простыни. Костяшки пальцев выпирали из-под похожей на пергамент кожи, как вулканические породы. Глаза представляли собой дыры, заполненные попкорном. Одно зернышко свисало из левой глазницы, как козявка из ноздри.

По спине Грейс пробежала дрожь.

– Помнишь меня? – крикнула она Попалонгу.

– Все как в кино, – сказал Попалонг. – Ты явилась в мое логово.

Подул ветер, и над автокинотеатром пронеслась масса из бумажного мусора, попкорна и брызг газировки.

Когда ветер унялся, и бумажный шелест стих, Грейс произнесла:

– Что-то ты неважно выглядишь, как и это место. В твоей церкви много пустующих скамей. По-моему, ты просто ходячий телевизор, из которого льется одно дерьмо.

– Хорошо, что ты пришла, – сказал Попалонг. – Конечно же, ты знаешь, что будет дальше.

Двое крепышей встали и повернулись к Грейс. Они выглядели не такими изможденными, как остальные. Возможно, лучше питались. Получали больше человеческой плоти.

– Рада вас видеть, мальчики, – сказала Грейс. – Часто думала о вас.

Тот, что был слева от Грейс, добрался до нее первым. У него была короткая палка, с торчащим из нее куском стекла, и он попытался вонзить ее в живот Грейс.

Прежде чем мы успели сделать хоть что-то, чтобы помочь, она увернулась от осколка стекла, ударила бандита по руке и двинула ему ногой промеж глаз с такой силой, что голова у него откинулась назад больше, чем позволяла шея. Он сложился у ее ног, как гармошка.

Другой крепыш бросился наутек.

Хороший бегун. Мы не стали его преследовать. Он направился к выходу. Долго ему там не протянуть. Особенно ночью, среди ползающей кинопленки.

Последователи Попалонга выглядели неуверенно. Подобные вещи они видели часто, но в данном случае все произошло слишком быстро и недостаточно мелодраматично. Они переминались с ноги на ногу. Возможно, хотели увидеть это в виде фильма.

Если кому-то из них и пришло в голову напасть на Грейс, то они сразу передумали, когда она повернулась и гневно уставилась на них.

Последователи Попалонга теперь представляли собой лишь кучку беременных женщин и тощих мужчин с соломой вместо мозгов. С таким же успехом они могли быть манекенами.

Мы протиснулись вперед. Я посмотрел на Попалонга. На лице у него проигрывался какой-то вестерн. В тот момент, когда голливудский индеец получил пулю и упал с лошади, экран Попалонга померк.

– Ты всего лишь телевизор, – сказал я. – Мы можем выключить тебя в любой момент.

Грейс ухватилась за один из манекенов и потянула. Тот оторвался от удерживающей его антенны. Она схватила антенну, выдернула ее из асфальта. Встала перед телевизионным троном и ткнула антенной в Попалонга.

– Спускайся, чтобы я могла попереключать твои каналы, – сказала она. – Давай же, иначе мне придется тебя спускать. Я хочу видеть, как ты спускаешься, король Попалонг. Спускайся сюда, где тебе самое место.

– Прекратите, – воскликнул Попалонг. – Глупцы, вы все портите. У меня есть все, что вы хотите увидеть. Нет такого экзотического шоу, которого у меня бы не было. Если со мной что-нибудь случится, вы снова погрузитесь во тьму. Тогда вам придется развлекать себя самим.

Грейс снова ткнула в него антенной. Попалонг встал. Грейс ткнула его в колено, оно подкосилось, и он упал. Затем попытался встать снова, но нога у него подвернулась, и он кубарем полетел вниз. Падая, схватился за руку Сью Эллен. Она свалилась со своего трона и кувыркнулась вслед за ним.

Попалонг приземлился с хрустом и звоном разбитого стекла. Сью Эллен упала на него сверху.

Попалонг попытался подсунуть под себя руки. Стив подошел, встал над ним и стащил с него Сью Эллен, затем вынул пистолеты у него из кобуры и отступил назад.

Попалонг подтянул под себя колени и приподнялся. Из лица у него выпал осколок стекла. В центре телевизора образовалась дыра, от которой расходились десятки тонких трещин. Корпус пульсировал, как задница, напрягшаяся перед дефекацией. В его разрушенных недрах что-то искрилось, и искры скакали, как маленькие рыжие крысы, пытающиеся покинуть тонущий корабль.

Попалонг снова попытался встать, но ноги его не слушались. Из отверстия в лице вырвалась струйка дыма, поднимаясь вверх. Антенны, скрывавшиеся под шляпой, сдвинули ее назад и стали щупать воздух, будто ища сигналы. Его лицо представляло собой сплошные обломки.

Затем антенны исчезли, и шляпа вернулась на место.

– Теперь все кончено, – сказала Грейс и двинулась вперед.

Я схватил ее за локоть.

– Хватит.

– Вряд ли, – возразила она.

– Не делай себя его верховной жрицей, – сказал я. – Ты даешь ему концовку из фильма. Ту, где обиженный человек мстит злодею. Для злодея у него слишком неважный вид. Он жалок. Он вышел из игры, навсегда. Не надо делать из него мученика ради себя и этих людей. Это не вернет ни Тимоти, ни Сью Эллен.

– Не похоже, что он может кому-нибудь навредить, – сказал Боб.

– Полагаю, у тебя тоже есть мнение на этот счет, Стив, – сказала Грейс.

– На твоем месте, я бы его прикончил. Черт, если хочешь, я пристрелю его за тебя. Это не составит мне труда. Но это твое шоу. Ты выбираешь канал.

Грейс посмотрела на разбитое лицо Попалонга, на тощее тельце, поддерживающее массивную голову, на черный ковбойский костюм, который висел на нем, как на ребенке, надевшем папину одежду.

Она подошла, подняла Сью Эллен и двинулась прочь. Попкорн сыпался из глазниц Сью Эллен на землю, как снег.

Стив вздохнул.

– Я испытываю некоторое разочарование. Это напоминает ковбойский фильм без финальной разборки, не так ли?

– Именно так, – ответил я.

Эпилог

Выход из Затемнения

Мы собрали несколько более сухих кусков картона и бумаги, соорудили курган, положили на него Сью Эллен и накрыли ее другими кусками. Затем Стив зажег спичку, найденную в одной из брошенных машин, и через некоторое время большая часть Сью Эллен была кремирована. То, что осталось, мы собрали в стаканчики из-под кока-колы, отнесли в лес и разбросали.

Мертвого телохранителя Попалонга во время всей этой суматохи утащил один из обитателей автокинотеатра, и, видимо, его съели.

На следующее утро мы отправились искать тело Глашатая. Оно исчезло. Кто-то выкопал его. Кем бы он ни был, он забрал и его член.

Что касается Попалонга, то со временем тот снова забрался на груду телевизоров и занял свое место на троне. Так и сидел там, свесив язык из сине-красных проводов, а внутри его лица время от времени вспыхивали и шипели искры. Но в конце концов искры прекратились.

Он худел все сильнее в этом своем ковбойском костюме, и когда плоть полностью исчезла, в нем не осталось костей, только провода и прутья антенны, скрепленные плотно намотанной кинопленкой.

Стив загнал машину в автокинотеатр, и они с Грейс объединились и стали в ней жить. Уверяю вас, я не ожидал ничего подобного. Возможно, все те удары, которые Грейс получала по голове, в итоге помутили ее рассудок.

Мы с Бобом построили хижину из телевизоров. Со стенами и крышей. Пригодились еще куски антенн и часть старого автомобиля. По утрам мы просыпались и смотрели, как Грейс выходит из «Плимута» и занимается боевыми искусствами. Совершенно голая.

Упражнения с наклонами – это что-то потрясающе.

Теперь у нее появился большой круглый живот. Она утверждает, что ребенок мой. Говорит, что он уже довольно большой, но из-за ее высокого роста это не очень заметно. Также она считает, что раз ни я, ни она не ели королевский попкорн, то у ребенка есть все шансы родиться здоровым. Даже не знаю, как к этому относиться.

Другие женщины уже родили детей и…

Да, я говорю о вас, ребята. Но подождите, я уже почти закончил. Наберитесь терпения и послушайте меня еще чуть-чуть.

…они похожи на Попкорнового Короля. Два тела, сросшиеся вместе, одно сидит на плечах у другого, образуя единое целое. В отличие от Короля, они покрыты глазами. Вроде тех, что были на попкорне, который выблевывал Король. Каждый глаз моргает в разное время. Мне кажется, что я постоянно получаю какие-то сигналы Морзе.

Все эти дети бесполые. Имею в виду, что никаких причиндалов у них не просматривается. И задницы подтирать им не приходится. Они выбрались из живота практически пешком. Уже могут составлять простые предложения. Они почти такого же роста, как я. Любят слушать, как я читаю, и, хотя они понимают многие слова и многие предложения, не думаю, что они улавливают суть.

Ладно, Лерой. Беру свои слова обратно. Ты все понимаешь. На сегодня все, парни и девушки, неважно, кто вы. Идите, найдите какую-нибудь машину и разбейте ее в хлам. Я пошутил, что в конце будет тест…

Какой еще тест?

Забудь об этом, Лерой. Пока-пока.

Это почти все, что я записал на данный момент. Сейчас я вернулся в хижину, сижу здесь и стараюсь доработать свои записи. Мне уже нечем писать. Я искал везде – в бардачках, в торговой палатке, на Парковке Б, много где. Писал ручкой и карандашом, мелком и подводкой для глаз.

Но это неважно, запас слов у меня тоже заканчивается. Наверное, я могу упомянуть, что матери тех детей, или кто они там, не любят их. Хотя не уверен, что это их вина. Как они могут быть матерями после всего, что они пережили и сделали?

Я вижу, как некоторые из обитателей автокинотеатра смотрят на труп Попалонга, как мне кажется, почти с тоской. Ночью они бесцельно бродят среди бушующих бурь. Они забыли, как разговаривать друг с другом. Хорошо, что те странные дети родились уже практически взрослыми.

Иногда я беру их с собой на охоту. Они преследуют дичь пешком. Боб говорит, что на днях видел, как один из них швырнул палку, даже не дотронувшись до нее. Пацан просто силой мысли заставил ее полететь. Та попала кролику в затылок и убила его.

Боб признает, что видел это краем глаза, и, возможно, все было не так, но я бы не удивился.

Как я уже сказал, мы много охотимся. Мне казалось, что диета получше может помочь здешним людям, помочь им лучше соображать. Но она лишь помогает им быстрее двигаться.

Иногда я думаю вернуться туда, откуда мы приехали. Но для этого придется идти пешком, а мне не нравится перспектива пробираться через ночные бури и ползающую кинопленку. И все же я думаю об этом. Возможно, в Дерьмотауне жизнь была бы лучше, чем здесь. Черт, вернуться в Дом в джунглях было б не так уж плохо.

Посмотрим… Ах да, у Грейс теперь есть тень, и у Стива она начинает появляться. А у нас с Бобом до сих пор нет. Не знаю, что это значит, но меня это немного беспокоит, особенно когда я вижу, как Грейс тренируется и рассекает воздух ударами, а тень скачет прямо за ней, как шимпанзе, передразнивающая ее движения. Возможно, я перестану вставать по утрам, чтобы наблюдать за ней. Та тень портит мне все удовольствие.

Мы с Бобом говорили о том, что дети могут взять телевизионные корпуса и начать составлять их друг на друга. Что они помогут нам восстановить одну из тех пирамид, сожженных последователями Попалонга по его приказу. Если то, что сказал Попалонг, правда, то мы сможем забраться наверх и осмотреться.

Хотя, возможно, это не такая уж хорошая идея. Только в голливудских фильмах землянам всегда удается обмануть инопланетных злодеев, скрутить им щупальца за спиной и вернуть все на круги своя.

Полагаю, если мы поднимемся туда, все пойдет не так, как мы планировали. С нами может произойти нечто подобное тому, что случилось с Попалонгом, или даже хуже. А мы, в отличие от него, не очень хотим, чтобы с нами случилось нечто подобное.

Трудно понять, что делать дальше. Жизнь похожа на ту книгу Макса Бранда, о которой говорил парень из Дерьмотауна. Всегда есть пара вырванных страниц, так что неизвестно, чем все закончится.

Тем не менее я люблю счастливые концовки. Черт, я даже когда-то верил в Бога и астрологию. Так что я собираюсь подарить себе счастливую концовку, даже если в реальной жизни она не наступит. Лучшая, которая приходит на ум, – это та, которую написал один парень в той книге, на внутренней стороне задней обложки. Возможно, она не относится ни к кому из нас, но, как сказал тот парень, трудно представить себе что-то лучше. Так что, правда это или ложь, вот эта концовка:

Он ускакал на Запад, и все было хорошо.

Книга третья

Кино под небом-3

Автобусный тур

Предисловие

Я не ожидал, что буду писать «Кино под небом-2», и уж точно не планировал писать «Кино под небом: Автобусный тур», третью часть трилогии.

Вскоре после выхода первых двух книг я получил предложение от небольшого издательства сделать именно это, и подумал: ну, ладно. Однако ничего не вышло. Просто не срослось, и мне пришлось отказаться от сделки.

Прошло много лет. Очень много. Пятнадцать, семнадцать. Не помню точно. Но достаточно времени, чтобы я был уверен, что третьей части никогда не будет. К тому же две другие книги, считавшиеся юмористическими, писать было не так уж весело. Не всякий писательский труд должен быть веселым, но, как я уже говорил, я не из тех писателей, которым нравится результат. Мне нравится сам процесс. Я не могу дождаться, когда приступлю к работе. Когда утром мои ноги касаются пола, я выгуливаю нашу собаку, пью кофе, просматриваю электронную почту, а затем, в девяти случаях из десяти, набрасываюсь на свою работу, как сироп на блинчик. Бывают, конечно, дни, когда мой мозг вял, как член восьмидесятилетнего монаха. Хотя такое – редкость. На самом деле мой разум подсказывает мне, что нужно отдохнуть, или что подсознание не совсем справляется со своими обязанностями, или что-либо еще. Но почти каждое утро я спускаюсь в свой рабочий кабинет и пишу по три-пять страниц в день, а в некоторые дни еще больше. Точнее, в некоторые ночи. Обычно я работаю ночью часа по три, и так пять дней в неделю. Но иногда пишу по выходным, и время от времени не только в те ночные часы. Вот вам пример. Сейчас около трех часов ночи. Двадцать восьмое октября, день моего рождения. Я пишу это предисловие и должен закончить его, поскольку в ближайшие сутки мне нужно будет уехать из города. А также нужно написать еще кое-что, прежде чем я отправлюсь на кинофестиваль, где будет показан фильм «Бабба Хо-теп», а затем на Техасский книжный фестиваль.

Вот я и рассказываю вам. Я не планировал писать третий роман о мире «Кино под небом», но мы с Биллом Шафером начали обсуждать эту тему. Он хотел, чтобы я написал его для издательства «Subterranean». И вот однажды, ни с того ни с сего, я загорелся этим романом, и снова оказался в том мире. На этот раз все было проще и веселее.

Я написал роман очень быстро.

С момента завершения работы над его предшественником прошло так много времени, что я не заметил, как забыл одного из главных героев предыдущих частей. Просто забыл. Несколько читателей упрекнули меня за это. Я решил проблему небольшой правкой.

Позволю роману самому высказаться по этому поводу.

К тому же когда я его закончил, то понял, что не дал четкого ответа на вопрос о мире «Кино под небом», и он остался открытым. При том, что вовсе не обязательно, что появится продолжение. Я предоставил читателю самому ответить на этот вопрос. Но сам я больше не буду углубляться в эту тему. Данное признание не испортит этот роман и не повлияет на его прочтение, но я не буду вдаваться в дальнейшие объяснения. Скажу лишь следующее. То, что уже говорил, представляя первые две книги.

Наслаждайтесь.

Джо Р. Лэнсдейл, 2009 г.

Выход из затемнения / пролог

В этой части фильма Великий Джек, находясь под гипогликемическим кайфом, размышляет о Вселенной под задницей у Бога, пишет «Автокинотеатральную Библию» и подумывает о путешествии на школьном автобусе

1

Господи, благослови детей этого фильма, этого киноромана. Я отступаю в Тень.

Джек Керуак. Доктор Сакс

Бог есть не что иное, как разум, работающий сверхурочно.

Неизвестный автор

Все они жили в Великом Автокинотеатре «Орбита» под дырой в небе, которая кишела тенями и иногда выдавливала из себя, как из сфинктера, темную липкую слизь.

И эта слизь смердела.

Липла к ногам.

Некоторые считали ее съедобной, поскольку когда-то давно шел дождь из миндаля в шоколаде и всего такого. Но это был не миндаль в шоколаде. Уж точно не он. Едоки хватались за животы и с криками подыхали.

Какое-то время их тела лежали у забора автокинотеатра, готовые отправиться в свой последний путь. И они отправлялись, но недалеко.

(Подробнее об этом позже.)

В конце концов, эту дрянь, эти божьи какашки, стали сгребать самодельными ковшами, сделанными из автомобильных капотов, к забору, чтобы укрепить его. Получалось неплохо. Слизь затвердевала, как цемент. Когда на старую наваливали свежую, она прилипала. Так росла стена.

Но вернемся к дыре в небе.

Те, кто жил под ней, в автокинотеатре «Орбита», называли ее Божьей Задницей. Вернее, Джек так называл, и это определение прижилось.

Джек был главным. Боссом всего автокинотеатра. Как и любой другой, за все время своего пребывания здесь он не постарел ни на день. По крайней мере, физически. А вот в эмоциональном, психическом плане он был натуральным развалиной. Его рассудку требовались костыли. Его эмоции нуждались в ходунках.

Но он стал главным.

Джек, босс автокинотеатра.

Фильмы здесь по какой-то необъяснимой причине шли весь вечер и всю ночь. Речь идет о четырех больших экранах на четырех соединенных между собой парковках, которые стали самостоятельными сообществами, названными весьма оригинально: ПАРКОВКА ОДИН, ПАРКОВКА ДВА, ПАРКОВКА ТРИ и БОЛЬШАЯ ПАРКОВКА. Последняя, как следует из названия, была не только больше других, но и имела больший экран. На четырех экранах, распространяющих мерцающий голубовато-белый свет, транслировались картины крови и разрушений. «Кошмар дома на холмах». «Техасская резня бензопилой». «Ночь живых мертвецов». И другие. Они растекались по экранам, как прогорклое масло по ломтям заплесневевшего хлеба.

А в прохладные ночи, которые, казалось, равномерно чередовались с жаркими и сухими, жители «Орбиты» смотрели в сторону экрана, наблюдали за мерцающими образами, цитировали вслух фразы из фильмов, словно молясь в унисон, а еще трахались, как кролики.

Наряду с просмотром фильмов секс заменил им вкусную еду, активное общение и интерес к жизни кино- и рок-звезд.

Да, братцы и сестрицы, этот секс был серьезным подспорьем. Давал обитателям автокинотеатра чувство общности, а также нежелательную беременность, и иногда обширную красную припухлость в одном месте. К счастью, заболевания, передающиеся половым путем, здесь не свирепствовали, иначе вся эта клятая компашка перезаражалась бы и сгинула в течение года. Сколько б ни длился год в этом автокинотеатре и окружающих его джунглях. Время здесь трудно было измерить. Казалось, что солнце всходит и заходит по своему собственному расписанию. Иногда эта толпа просто сидела в темноте, поскольку их деятельность стимулировал лишь свет «Орбиты», питаемый неизвестно чем и неизвестно откуда.

Это было не самое счастливое сообщество, дорогие мои. Вовсе нет. Оно буквально трещало по швам. Всегда трещало. Правда, местных обитателей больше не окружала круглосуточная тьма и черная всеядная слизь. Это осталось в прошлом. И уехали они из автокинотеатра только для того, чтобы снова найти его в конце дороги (какой облом!). Они оказались в замкнутом круге, за забором, днем и ночью, в окружении солнечного и лунного света, и бескрайних древних джунглей. Застряли там, отгородившись от внешнего мира хрупкой баррикадой. Пытаясь быть в безопасности. Желая быть в безопасности. Надеясь на безопасность.

Но это место не было безопасным. Вокруг бродили и летали динозавры и странные существа. Скалили зубы. Показывали когти. Иногда они сносили забор и приходили пообедать. Джек и его люди научились прогонять этих хищников копьями из дерева и автомобильного железа, факелами, и рогатками, сделанными из язычков ботинок и вентиляторных ремней.

Даже прудик, куда они ходили за этой мокрой штукой, был опасным местом. Там их поджидали всякие мелкие твари.

В конце концов за забором и вдоль него были сделаны большие катапульты из добытого в джунглях дерева и лиан. Их заряжали коробками передач и двигателями, старыми шинами, аккумуляторами, всем, что было непригодным к использованию и чертовски тяжелым.

Иногда, когда человек умирал (помните тела тех едоков, сложенные у забора, дорогие мои?), его катапультировали в джунгли, где им занимались падальщики. Дошло до того, что эти падальщики, мелкие твари, стали постоянно ждать там, в просящей позе, в надежде на подношение. Вскоре пришло осознание, что катапультировать трупы – не самая лучшая идея. Но закапывать – тоже не очень. За забором автокинотеатра их все равно выкапывали, а в пределах… Трупный запах – аромат не из приятных. Звери могли учуять мертвеца, даже если соскоблить слой гравия и асфальта и зарыть его достаточно глубоко под землю. Однажды, после того как Джек и другие пытались закопать тело на парковке, огромный птеродактиль, хлопающий крыльями быстрее, чем подросток дрочит свой член, залетел на территорию автокинотеатра и когтями вырвал тело из земли. Какая-то отважная женщина, подруга или родственница усопшего, попыталась защитить труп, но крылатый зверь унес и ее, и тело – по одному в каждой лапе. Ужин и десерт.

В неведомом году Великий Джек умер, и племена автокинотеатра разделились. То, которое было ближе Джеку, и которое называлось Йиппи-Кай-Пусси, стало жить обособленно.

Джек сам основал это племя после одного особо знаменательного события, а именно перепихона с двумя женщинами одновременно. Выйдя из старого автобуса, в котором он жил, с еще мокрым от секса причиндалом, он воскликнул: «Йиппи-Кай-Пусси»[30].

Племя, искавшее название, сочло это хорошей и смешной идеей и впоследствии решило взять это название в честь своего вождя Джека.

Джек, вот это был красавец. Прекрасный образец мужественности. Костлявый, лохматый, одетый в рванье, на ногах – полуразвалившиеся башмаки. Ходил он быстро. Напоминал уставшего и, возможно, страдающего алкоголизмом клоуна Бозо, направляющегося на центральный ринг, чтобы исполнить какой-нибудь трюк.

Но все равно старина Джек был довольно эффектным парнем.

Да, Джек – это я.

Итак, повествованию от третьего лица пришел конец. В дело вступаю я, рассказчик от первого лица. Просто не могу остаться в стороне. Хотя должен был бы. Но эта история обо мне и о них, а значит, и о нас. Но раз уж я все это рассказываю и записываю, то, уверен, вы уже догадались, о ком в основном идет речь. Обо…

Мне.

Я просто хотел еще раз упомянуть об этом.

Но время от времени, когда бредишь в состоянии, близком к гипогликемической коме, хочется отойти в сторону и оставить это свое «я» за кадром.

Но ты не можешь.

Тебе кажется, что ты можешь, но это не так.

Что бы ты ни думал, ни пытался думать, ни пытался делать, речь всегда идет о ком?

О тебе.

Или, если быть более точным, обо мне.

Мне. Mнe. Mнe.

Но я уже говорил об этом. Гипогликемия или нет, речь всегда идет обо мне.

Я просто говорю вам то, что республиканцы и так уже знают. К черту всех остальных, лишь бы я получил свое.

Я бы все отдал за стейк.

Говяжий, разумеется.

К тому же я не умер. Все, что я написал до сих пор, – чистая правда. За исключением того, что я умер. Хотя, о чем я беспокоюсь? Будто здесь есть кому со мной спорить (точнее, есть я сам, но сегодня мне не до этого).

Ну, ладно. Есть еще кое-что, что является ложью. Но с этим мы повременим и вернемся к данному вопросу чуть позже.

О Дневник, Хранитель Клятой Правды, наверное, я должен признаться тебе, что, возможно, в какой-то момент я хотел умереть. Я думал о смерти. И ты знаешь это. Я думал наложить на себя руки. Только это не мое.

Мне слишком нравится жить.

Даже если такое существование нельзя назвать жизнью, даже если это пародия на жизнь, даже если я не знаю другого выхода, кроме как вывозить.

Это наводит на определенные мысли.

Вывозить.

Я собираюсь это сделать.

Завтра (а я должен буду решить, когда наступит завтра, поскольку здесь этого никто не знает наверняка), завтра будет время все взвесить, запастись припасами, возможно, бросить палку, если какая-нибудь не очень страшная на вид самка захочет! А затем я уеду с любыми добровольцами! Свалю отсюда, запрыгну в большую старую тачку, и направлюсь в…

Это та часть, которая не должна обсуждаться, рассматриваться, обдумываться или планироваться заранее.

Поскольку я не уверен, что есть куда ехать.

P. S.

На самом деле, я не выходил из автобуса после того, как трахнул двух горячих телок, болтая своим «змеем» и восклицая: «Йиппи-Кай-Пусси!».

Но я жалею, что не сделал этого.

На самом деле, я жаловался на боль в спине.

Теперь я избегаю секса.

Как правило.

То есть стараюсь избегать.

Иногда можно обрюхатить женщину и не узнать об этом. Точнее, не знать, что это ты. Ведь в этих «гулянках» участвует очень много людей. А потом, если женщина забеременела, появляются дети.

Конечно же, многие поедают свое потомство. Но несмотря на это, мы пытаемся сохранить некое подобие цивилизации.

По крайней мере, я пытаюсь.

Итак, наша декларация проста.

Не есть детей.

Держите верхнюю пуговицу застегнутой.

И писайте у дальнего конца забора. Там, где уже воняет.

2

В ту ночь (а в том, что это была ночь, я уверен, ну или почти уверен) с неба лилась слизь.

Черная слизь.

В этом не было ничего особенного. Такое случалось часто. Скорее всего, она лилась из канализации, куда ее смывали те, кто обитал в небе над нами.

Считалось, что это инопланетяне. Там, по ту сторону ночной тьмы, за облаками, они свешивали свои огромные задницы, обеспечивая нам подачу осадков.

По крайней мере, такова была моя теория, подкрепленная определенными событиями.

Но я уже писал об этих событиях. О Попкорновом Короле и долгой дороге в никуда, о динозаврах и Попалонге Кэссиди, о красавице Грейс, которая сошлась с дурачком Стивом (как она вообще додумалась до этого, имея под боком такого мужественного жеребца, как я?). И о бедолаге Глашатае, оставшемся без члена (на самом деле тот был у него в кармане), чей труп потом утащила и сожрала какая-то тварь. Возможно, она использовала его засохший член вместо зубочистки. В этом мире, где бы он ни находился, ваш разум был занят подобными вещами, поскольку у вас было много времени на размышления.

Я сижу здесь и думаю о родившихся в автокинотеатре детях. Многие из них были зачаты Попкорновым Королем. Они похожи на него. Два сросшихся тела, одно сидит на плечах у другого, образуя единое целое. В отличие от Короля, они покрыты глазами, напоминающими те, что были на выблеванном им попкорне. И каждый глаз моргает в разное время.

Эти дети бесполые. Гладкие снизу, как куклы Барби, но лишенные привлекательного телосложения. И задних проходов тоже нет. Вот что интересно. Они не испражняются. Едят, но не испражняются. Вместо этого выпускают через поры какую-то слизь. Кстати, они очень воняют. Хотя, полагаю, вы и сами догадались.

Кто бы вы ни были.

Раньше они были очень милыми. Но когда подросли, объединились в группу. Правда, их осталось совсем немного. Большинство ушли в лес, чтобы выживать самостоятельно. Достигнув того, что, я полагаю, можно назвать зрелым возрастом, они потеряли к нам интерес.

Ремарочка. Они могут силой мысли двигать небольшие предметы.

Жуть какая, да?

Кстати, раз уж мы заговорили о детях.

У меня был ребенок. Грейс, которая ушла к Стиву, носила моего ребенка. По крайней мере, так она утверждала. Ребенок родился мертвым.

Плохие дела. Плохое прошлое. Плохие воспоминания.

Кстати, мой приятель Боб умер. Просто взял и умер. Без видимых причин. Может, какая-то болезнь. Может, сердце не выдержало. Не знаю, но в один день он был в порядке, а на следующий – уже не очень. Его тело быстро исчезло. Поговаривают, что кто-то один или несколько человек съели его. Возможно, я был одним из них. Не знаю. Правда. Если я и делал что-то подобное, то постарался забыть. Мне нравился Боб… Имею в виду, когда он был жив. Но иногда очень хочется есть. И я уверен, что, окажись Боб на моем месте, он не захотел бы, чтобы я пропадал зря.

Поэтому я не утверждаю, что ел его, но и не утверждаю, что не ел.

Однако хватит о неприятных воспоминаниях.

Всегда есть новые поводы для беспокойства.

Очень хотелось бы, чтобы всего нового было поменьше.

Господи. Как же хочется вернуться домой.

Это, друзья мои, чертовски интересная история, просто потрясная история. Йо-хо-хо, и бутылка рома… которой у меня нет. Но у меня есть эта писанина. Она помогает мне сосредоточиться. За исключением тех случаев, когда не помогает.

Конечно же, записывать все это, скорее всего, пустая трата времени. Кто вообще будет это читать?

Сижу, смотрю «Техасскую резню бензопилой», и она будто мне даже нравится. Сижу здесь, на водительском сиденье автобуса, мой дневник на приборной панели, с умирающей чернильной ручкой, на которой напечатано «Замените масло в „виллис“». Пишу при мерцающем свете, который проникает сквозь сгустки падающего с неба инопланетного дерьма, или что это такое. Левая рука у меня в штанах, и я поглаживаю свои яйца, будто это потный, волосатый плюшевый мишка. Они меня успокаивают.

Но я чувствую, что скоро уловлю ритм этого падающего дерьма, и когда это произойдет, пойду на заднюю площадку автобуса, лягу, и усну под его мерный стук, убаюкивающий и утягивающий меня в объятия Гипноса и Морфея.

Однажды я прочитал об этом в одной книге, об этих греческих богах сна.

Да, пора спать.

Действительно.

Я надеюсь на это.

Думаю об автобусе, в котором живу. Думаю о том, чтобы снова проехать на нем по единственному шоссе, снова отправиться в путь. Но что толку?

Однажды я проделал это на другом автомобиле.

Ничего не вышло.

Я уже говорил это. Черт. Я так устал, что не знаю, что я говорил или не говорил. И помню ли я вообще, как это говорить. Иногда у меня возникают проблемы с буквами. Ну, например, в какую сторону бугорок у буквы «Б»? Влево или вправо?

Это место меняет вас. Обманывает ваш рассудок.

Сейчас я пойду и прилягу. От мыслей обо всем этом у меня начинает болеть голова.

Пожалуйста, Дрёма, приди ко мне, любовь моя. Откройся мне, поглоти меня, обними в глубокой темноте, и сделай меня счастливым.

Ну или хотя бы чуть менее несчастным.

3

Проснувшись, я почувствовал себя Дэвидом Иннесом, персонажем прочитанного мной романа Эдгара Райса Берроуза. Мне нравилось чувствовать себя Дэвидом Иннесом, потому что он был сильным, смелым и честным – то есть обладал всеми теми качествами, которые я хотел бы иметь, но не имел.

В книге Берроуза он жил в центре Земли, где вечно светило солнце. Оно представляло собой шар из чего-то вроде лавы, висевший над их миром, который находился в центре Земли. Таким образом, обитатели этого мира никогда не знали, который час, поскольку их солнце не двигалось, и ночь никогда не наступала.

Спали ли они по восемь часов?

Или по восемь лет?

В Пеллюсидаре никогда этого не знаешь.

(Сейчас я сделаю отступление, которое не имеет никакого отношения к моей дискуссии о свете и дне, ночи и темноте, но, блин, оно не идет у меня из головы, поэтому вот оно:

Как и здесь, в Пеллюсидаре – там, внизу, в центре мира, – нужно было остерегаться чудовищ-людоедов. Считайте это напоминанием и еще одной причиной, которая сближает меня со старым добрым Дэвидом Иннесом).

Вернемся к тому, насколько трудно отличить истинный день от ложного, как в Пеллюсидаре.

Отчасти как там.

Здесь, в этом мире, где свет меняется, но отсутствует измерение времени, ощущения были такими же. Это все сильнее сбивает с толку, будто какое-то устройство выходит из строя, требуется замена предохранителя или вроде того.

И это немного пугает (а что здесь не пугает?). Время от времени раздается шипение, и свет внезапно исчезает (фильмы тут же прерываются). Становится темно, темно запредельно, просто черным-черно. Потом кто-то вливает в тьму немного света, и запредельная чернота становится обычной темнотой. Старой доброй ночной темнотой.

(Черт возьми, я даже рад этому. Вижу в этой темноте свои руки, как между пальцами клубятся тени, когда держишь руку перед лицом. При том, что раньше, поднося ее к лицу, я не мог ее видеть.)

А что, если (извечный вопрос) предохранитель сгорит, и свет не вернется? И мы будем сидеть здесь, слушая лишь дыхание друг друга, чувствуя прикосновения рук друг друга, и делясь друг с другом вшами и блохами.

Я думаю, что произошло бы плохое.

Эй. А что, если предохранитель уничтожит весь климат и останется лишь пустота?

П-У-С-Т-О-Т-А.

Думаю, это будет не очень хорошо.

Но пока вы можете разжечь костер и приготовить еду, а солнце может взойти и сесть, снова взойти и сесть, прежде чем вы доедите свою порцию динозаврьих яиц на какой-нибудь склизкой зелени или горсть личинок с грязными кореньями.

И когда вы будете готовить еду в следующий раз, будет казаться, что этот день или ночь длится вечно.

Когда наступает ночь, можно посмотреть кино.

Кинокартины, как мы, интеллектуалы, их называем.

Они идут с момента наступления темноты до момента ее исчезновения. Пульсирующий свет, демонстрирующий зверства, совершаемые с помощью бензопил и электроинструментов. Когда-то это казалось мне забавным. Теперь я вижу в этом слишком много реальной жизни, и пусть это стало таким же привычным, как коричневая родинка на головке моего члена. Ну, или с левой его стороны. Ты же понимаешь, о чем я, мистер Дневник. Старый сучий дневник. Кем бы ты ни был, ты состоишь из тетрадей для записей, из разрозненных страниц, корешков конвертов и тому подобного, написан карандашом, чернилами, мелком, углем и тушью, плотно завернут и засунут в рюкзак, найденный на заднем сиденье автомобиля рядом с останками мертвого тела.

Собственно, это был скелет. Маленький. Какой-то кретин взял ребенка на ночной сеанс ужасов. Это был не совсем скелет. А тело, будто состоящее из каких-то лохмотьев. Оказалось, что лохмотья – это плоть, большая часть которой была содрана с костей и съедена. Кости были расколоты, костный мозг высосан. При виде подобного я уже не испытывал особого ужаса. Я знал, что стоит лишь слегка подтолкнуть меня, слегка изменить эмоциональный климат у меня голове, и я тоже буду рвать плоть и раскалывать кости, грызть мясо, высасывать костный мозг, как шоколадный коктейль через соломинку.

Но фильмы. Их никак не выключить. Мы думали о том, чтобы снести экран, но, честно говоря, эта идея нас пугает. Без экрана и фильмов ночью будет очень мало света, и это только в том случае, если взойдет луна (иногда, когда она всходит, мы слышим скрип, будто кто-то поднимает ее на небо с помощью шкивов и цепей). Если же она перестанет всходить, если механизмы, находящиеся там, за небесным занавесом, износятся и перестанут работать, то ночью мы останемся без света. А без света здесь очень страшно.

Что, если свет больше не вернется? И вот мы сидим. В темноте. Изредка при свете костра, но в основном – в темноте.

Это не очень хорошо.

А еще есть звуки.

Я уже не смогу обходиться без них.

Я привык к крикам, воплям и дурацким диалогам из всех этих фильмов.

Они – как мамина колыбельная на ночь.

Если эти фильмы перестают проигрываться, перестают светить, перестают звучать, остается лишь пустота. И мы. Тогда все, что мы творили, все, что таилось на задворках нашего сознания, выйдет на передний план. Большинство этих воспоминаний – плохие. Остаться наедине с собой, без посторонних звуков и помех, – очень тяжело для слабаков. Кем мы и являемся. Мы очень слабые.

Я уже говорил о темноте?

Говорил, не так ли?

Постоянно о ней думаю.

О темноте.

Не знаю, как долго я спал, но теперь, когда думаю о ней, совсем не чувствую себя похожим на Дэвида Иннеса. Я не только слаб, я постоянно напуган до усрачки.

Однако давайте поговорим об автобусе.

Если мне удастся сосредоточиться на автобусе и поскорее найти, чем перекусить, то, возможно, я буду в порядке. А так я брежу, выдаю спонтанные ассоциации, несу всякий сумбур. И если не буду осторожен, то снова начну говорить о темноте.

Мне нужно отлить.

Именно это я и собираюсь сделать. Там, у забора, в специальном месте, где густой аромат мочи поднимается вверх, переполняет тебя, травит и заставляет поторопиться. Но это еще ничего по сравнению с тем местом, которое находится чуть дальше, и которое мы называем «сральник». Вот там воняет по-настоящему…

Автобус.

Автобус.

Сосредоточься, Джек.

Автобус.

Поедет ли он?

Он заводится. Он ездит. Но сможет ли преодолеть большие расстояния?

Надо отлить.

4

Я отлил. Поел. Перекусил вареными фруктами. Чтобы собрать фрукты, пришлось выходить за пределы автокинотеатра, в джунгли. Было страшно делать это при свете луны, но голод оказался сильнее страха. Вместе с фруктами я принес палку. Завернул фрукты в свою поношенную рубашку, привязал узелок к палке и так притащил обратно. Потом сунул палку в общинный костер, поджег ее, вернулся в автобус и, используя дрова, которые принес из джунглей и хранил в автобусе, вскипятил воду в автомобильном колпаке. Положил туда фрукты и сварил их. Получилась какая-то кашица, которую я ел руками, обжигая пальцы. Еда придала мне энергии (сила фруктов, детка), и теперь я чувствую себя лучше. Меньше гипогликемии. Больше внутренней организованности.

Хотя пальцам больно.

Итак, вот мои планы. Я пишу это, чувствуя себя лучше, уже не таким чокнутым. Теперь могу писать без ощущения, что написанное сойдет с листа и пустится в пляс.

Вот что я собираюсь сделать:

В лес ведет тропа. Звериная тропа. Довольно широкая. Должно быть, рассчитанная на динозавров.

Однажды, когда мы со Стивом и парой мальчишек, из тех, которых мы называем «Попкорновыми детьми», охотились на этой тропе, искали каких-нибудь мелких животных, яйца или съедобные коренья, то наткнулись на – вот, пожалуйста…

…школьный автобус.

Именно так.

Он стоял в бурьяне, в стороне от тропы, между двумя большими деревьями. Лианы разрослись вокруг шин, переплетались под ними, проникали в щели корпуса и под капот. Крепко прижимали машину к земле, словно она была их собственностью.

Вокруг находились и другие объекты, столь же необъяснимые. Большая понтонная лодка. Самолет времен Второй мировой войны, не говоря уже о флаге Конфедерации на флагштоке, воткнутом в землю, и валяющихся рядом банках из-под пива, пачке презервативов и окурках.

Высоко в небе, в просвете между деревьями, виднелась огромная воронка.

Ни фига себе.

Ее узкий конец был направлен вниз, а остальная часть уходила в небо широкой серой массой. Мы поняли, что этот автобус и все остальное упали сюда, в джунгли, через эту огромную воронку.

Я много думал над этим, но так и не нашел убедительного объяснения. С другой стороны, этот мир полон неприятных вопросов и почти лишен ответов.

Но, как бы то ни было, мы обнаружили этот автобус, и потом неоднократно натыкались на него во время наших походов. В конце концов, сумели открыть дверь и стали использовать его в качестве склада. К тому же это было неплохое укрытие от преследующих нас тварей. Своего рода перевалочный пункт. Мы заставили работать переднюю и заднюю двери, а однажды, просто ради интереса, я повернул ключ, который торчал в замке зажигания, и…

…двигатель завелся.

Ни фига себе.

Завелся сразу же.

Стрелка бензомера качнулась вперед. Почти полный бак.

Как и все здесь, это не имело смысла.

Откуда взялся этот автобус?

Из другого времени?

Кто в нем находился?

Дети, на пути в школу?

Группа в концертном турне?

Футбольная команда, ехавшая на игру или возвращавшаяся с нее?

Мы не знали.

В течение следующих нескольких… дней? недель? месяцев? лет?…Стив, я и еще несколько человек работали над тем, чтобы освободить автобус от лиан. Все шины были спущены, точнее, лопнули и порвались, и автобус, похоже, ехал на одних ободьях. Несся, как сумасшедший, преследуемый… неизвестно кем.

Кометой, которая его засосала?

Гигантскими инопланетянами с пинцетами, готовыми схватить его и бросить в воронку?

Кто знает?

На нескольких автомобилях, стоявших на стоянке, нашлись подходящие шины. Мы подняли автобус на домкрате, поменяли резину и, используя самодельные мехи и остатки велосипедного насоса, накачали шины.

В один из дней я подъехал на автобусе к автокинотеатру. Мои товарищи подняли большой шлагбаум, установленный перед входом, и я загнал автобус внутрь. Закрылся в нем, стал в нем жить.

Поэтому, когда я определю, что завтра наступило (знаю, я часто это говорю), то уеду отсюда на своем священном маленьком доме.

Не по шоссе, а по тропе, где был обнаружен этот автобус, навстречу новой тайне.

И, возможно, короткой жизни.

Все лучше, чем это.

Начинается третья глава истории

Часть первая

Покатили, детка

В этой части Джек и его друзья отправляются в огромный мир, который затопляется водой, видят в темноте странных зверей, необъяснимое призрачное явление, а вдали – блестящую на солнце лестницу в небо. Ну или вроде того

1

Снова в пути. Я так счастлив, что снова в пути…

Вилли Нельсон

И вот взошло солнце, и я решил, что завтра наступило. Собравшись с мыслями, я набрался решимости и сказал себе: «Я уезжаю отсюда».

Сегодня тот самый день.

Поэтому я пошел к Грейс и Стиву и сказал:

– Я ухожу.

– Давай, – сказал Стив. – На охоту? На раздобытки?

– Отсюда, – ответил я.

Грейс, длинная, худая, красивая и совершенно голая, встала, потянулась (я понял, что они занимались сексом) и спросила:

– Предлагаешь нам поехать с тобой?

– Я говорю вам, что уезжаю. Если хотите, можете поехать со мной. Решайте сами. Спрошу еще у пары человек, а потом уеду, один или с кем-то.

– Мы здесь уже давно, – сказала Грейс. – Мне так кажется. Я не уверена. Но мне так кажется. Стив, я предлагаю уехать.

Стив кивнул.

– Это лучше, чем свой член гвоздями прибивать.

День был удивительно ярким, и передо мной лежал весь мир.

Такой, каким он был.

Кишащий динозаврами, монстрами и всяческими странностями.

Но я не хотел об этом думать.

Солнце светило. Путь был чист.

Поэтому мы поступили следующим образом. Нашли еще несколько человек, пожелавших уехать. Большинство из них боялись. Боялись, что если удалятся от автокинотеатра с его относительной защищенностью, то останутся совсем одни.

Удивительно. Когда-то все они, в основном, были молодыми тусовщиками, выезжающими по выходным в четырехэкранный автокинотеатр, а теперь они называли его домом. Не хотели его покидать. Не хотели уезжать в мир, где обитал Новый Злой Волк, а хотели остаться с тем Волком, которого знали.

Думаю, лучше было взять с собой всего пару человек. Меньше поводов для беспокойства. Меньше личностей, с которыми придется возиться.

Я хотел попасть в свой настоящий дом.

Но не знал как.

Не знал, смогу ли.

Но я должен был это выяснить.

Нам удалось снять бензобак с одного автомобиля с помощью инструментов, найденных в багажнике другого. Мы поставили его в автобус, заправив слитым из машин бензином. Запасной бак закупорили деревянной пробкой, так как наружная завинчивающаяся давно потерялась, и поставили его в хвосте автобуса. Туда же положили немного фруктов. Стив и Грейс взяли чуток не слишком протухшего мяса (какую-то мертвую зверушку, найденную в лесу накануне, и немного муравьев на десерт), немного воды в тыквенных емкостях, кое-какие мелочи, а затем обменялись наилучшими пожеланиями и отправились в путь.

Вернее, хотели уже уехать, но Стиву в голову пришла идея.

– Если мы собираемся путешествовать, даже не зная, куда едем, думаю, нам необходимо подготовиться.

– У нас есть фрукты и тот дохлый зверек, которого мы можем съесть. Если не будем ждать слишком долго.

Эти слова произнес парень, которого звали Гомер (именно так, я не обманываю).

Один из наших добровольцев. И выглядел он так, как мог бы выглядеть человек по имени Гомер. Высокий, худощавый и нескладный, с волосами цвета смытого в унитаз дерьма, которые свисали с головы длинными лохмами. Просвечивающая местами лысина поблескивала, как вылизанная собакой обеденная тарелка.

– Ты прав, Гомер, – сказал Стив, – но эти припасы скоро закончатся. Нам понадобится новая еда.

– Я знаю, – сказал Гомер. – Думаешь, нет?

– Дело не в этом. Я говорю о том, что нужно прикрепить по обе стороны автобуса те чертовы понтоны. Так мы сможем переплыть реку, если придется. И еще, считаю, нам нужно закрепить заднее стекло так, чтобы при желании его можно было снять. А еще мы можем сделать судовой руль, установить его за заднее окно, чтобы хоть как-то управлять этой крошкой, когда поплывем по реке.

– Это мысль, – сказал я.

– Черт возьми, это очень хорошая идея, – согласился Стив.

Еще один день мы потратили на перенос понтонов к автобусу и изготовление судового руля. Настроили заднее стекло, чтобы его можно было снимать и ставить обратно. Также сделали приспособление из проволоки, которую Стив нашел где-то на территории автокинотеатра, чтобы подвесить руль. Еще Стив установил для нас магнитофон, и мы взяли найденные в машинах кассеты, за исключением записей Барри Манилоу[31] и подобного дерьма. Наконец, все было готово к отъезду.

Мы затащили ящик с инструментами в автобус, и только собрались отправиться в путь, как на тропе появилась молодая женщина. Невысокого роста и довольно миловидная, вернее, была бы такой, не будь она облачена в затянутую старым ремнем звериную шкуру с прорезанной для головы дырой. Также не добавляли ей шарма грязные волосы, исцарапанные ноги, и взгляд, заставлявший думать, что она видит слева от своего носа что-то, чего не видит никто другой.

Женщина несла вьюк из шкуры животного. А конкретно – дикой собаки, голова которой все еще болталась на вьюке, как и хвост, который женщина использовала в качестве ремня.

– Я тоже хочу поехать, – сказала она. – У меня есть сушеное мясо и сухофрукты. Дала им хорошо просохнуть на крыше моей машины. Мясо немного жестковатое, а фрукты червивые, но от этого они стали даже немного вкуснее.

– Белок – это хорошо, – сказала Грейс.

Грейс, которая сегодня была одета в одежду (скорее, в бикини), сшитую из звериных шкурок, выглядела потрясно. Не знаю, как ей это удавалось, учитывая, что все остальные походили на пугала. Но эти шкурки отлично сидели на ней, как на Ракель Уэлч в фильме «Миллион лет до нашей эры». Волосы у нее блестели, как хром на новом мотоцикле, и это объяснялось тем, что она не боялась спускаться к реке за автокинотеатром, где купалась и мыла голову, а также использовала какую-то траву, которая, если ее растереть, превращалась в мыло. Волосы были цвета жженого меда, очень длинные и расчесанные, и когда Грейс двигалась, красиво развевались вокруг нее.

Глядя на нее в таком наряде, я не мог не вспомнить тот раз, когда мы с ней перепихнулись. И тут же подумал о том, как бы мне хотелось повторить то свидание в фургоне. И будь я проклят, если она не посмотрела на меня, не поймала мой взгляд и не ухмыльнулась, типа, знаешь, ты уже свое получил, я тебя пожалела, и это, наверное, была самая лучшая киска, если не единственная, которую ты когда-либо имел. Так что лучше вспоминай ее почаще, поскольку такое уже не повторится, если понимаешь, о чем я.

Все это я прочел по той легкой улыбочке.

Я улыбнулся в ответ. Типа, благодарю вас, мэм. Я бы не хотел ничего другого. И вообще, на сегодняшний день это мой самый любимый подарок. И он продолжает жить в моей памяти. Затем Грейс отвернулась, я снова очутился в прежнем уродливом мире, а на меня, как растерянная собака, смотрела та другая женщина.

– Как тебя зовут? – спросил я ее, все еще думая о Грейс. Я опасался, что мысли отразятся у меня на лице, или что она заметит, что у меня из поношенных брюк выпирает член, будто в поисках добычи.

– Реба.

А еще к нам присоединились Джеймс и Кори. Два приятеля. Смесь деревенских увальней и хэви-металлистов. Кори был коренастым, а Джеймс – жилистым. Кори сказал, что жалеет, что у нас нет кассет с «Блэк Сэббэт».

Стив сказал, что ему тоже очень жаль. Только он имел в виду другое.

Когда мы, наконец, были готовы, я, как экскурсовод, произнес, обращаясь ко всем:

– Что ж, забирайтесь на борт, и давайте валить отсюда.

2

Тропа была бугристой, как прыщавое лицо подростка, а в некоторых местах вообще будто исчезала.

По обеим сторонам от нее рос густой лес, точнее джунгли, между деревьями вились лианы, и мелькали какие-то существа. Иногда мы видели их, иногда они наблюдали за нами, а иногда это были просто тени, только не отбрасываемые чем-то, что можно было разглядеть.

Было много звуков. Плач и хрип, лай и рычание, ворчание и стоны. А однажды мне показалось, что я услышал пук.

Когда-то я читал рассказ, смешной. Не помню, кто его написал и о чем он, но в нем была строчка, которая мне запомнилась. Она гласила: «Где-то зловеще пукнула жаба».

Здесь, на тропе, подобные вещи уже не казались такими забавными.

Тот пук из кустов – надо сказать, изданный чем-то гораздо более крупным, чем жаба – действительно прозвучал зловеще.

Ветер, усилившийся в первый день нашего путешествия (я говорю «день», поскольку солнце село и снова взошло), стал еще сильнее. Свистел в джунглях и трепал ветки, листья и лианы, как шелуху от арахиса.

Мы все ехали и ехали. Наконец остановились, чтобы справить нужду.

В пути мы почти не разговаривали, просто тряслись в автобусе, пытаясь понять, что, черт возьми, мы делаем, но теперь языки развязались.

Нас было семеро – я, Грейс, Стив, Гомер, Реба и два деревенщины, Джеймс и Кори. Джеймс много говорил о пиве, о том, как бы ему хотелось выпить, о том, как он сварил пиво из фруктов, но на вкус оно оказалось просто мерзким, и о том, что он отдал бы за бутылку «Будвайзера», и тому подобное. Кори в основном молчал. Пробурчал лишь: «Мне надо посрать», – и ушел в джунгли, чтобы сделать это.

Грейс и Стив, похоже, лучше других справлялись с ситуацией.

Думаю, это потому, что они были вместе.

Не знаю, любили ли они друг друга, но они были вместе, и это, похоже, работало. Это помогало. Особенно Грейс, поскольку, как я уже говорил, она единственная из нас выглядела свежо. Стив выглядел нормально, хотя недавно потерял зуб с левой стороны рта, и если сильно улыбался, то была видна щель.

– У меня нехорошее ощущение, – сказал Стив, когда мы сидели и готовили еду из принесенного им и Грейс дохлого животного, слушая потрескивание муравьев в костре, который разожгли с помощью кремня, стали и небольшого количества хвороста, – что за нами что-то или кто-то следит.

– Рядом всегда что-то есть, – сказал я. – Можешь быть уверен. Если оно не следует за нами, то бежит впереди. Джунгли обитаемы. С обеих сторон. Я чувствую на себе взгляды.

– Я не это имел в виду, – сказал Стив. – Что-то странное даже для здешних мест.

– Если вспомнить Попкорнового Короля, – сказала Реба, – то не могу представить себе ничего более странного. Я съела немного его попкорна и потом какала глазными яблоками, честное слово. А еще у меня от него был ребенок. Его украли у меня и съели. Сожрали сырым. Вот дикари. Но, наверное, это к лучшему. Я не хотела иметь ребенка, покрытого глазными яблоками.

Материнский инстинкт – удивительная штука.

– Ну, – сказал Гомер, – раз уж мы заговорили о странностях, как насчет динозавров и тому подобного?

– А еще Попалонга Кэссиди, – добавил я.

– Я не отрицаю, что здесь полно странностей, – сказал Стив, – просто у меня такое чувство, что нас что-то преследует, и я не хочу, чтобы это что-то нас настигло.

– Это может быть все, что угодно, – сказал я.

– Со мной в автокинотеатр приехал один парень, – сказал Кори. – Как-то мы пошли с ним на поиски еды. В какой-то момент – я не шучу – этот парень нагнулся, к нему подскочил маленький динозаврик и принялся таранить его членом в зад сквозь штаны. И пока наяривал, откусил моему приятелю голову. Кровища во все стороны! Так мало того, этот динозавр дернулся и принялся радостно скакать вокруг, разбрызгивая сперму. Немного попало мне на волосы. Я понял, что сейчас меня трахнут в задницу и сожрут, поэтому запрыгнул на какое-то дерево. И все бы ничего, но этот гад полез вслед за мной. Поспособствовали его небольшие размеры. Поэтому я продолжил карабкаться, пока не добрался почти до самой верхушки дерева, где оно было тонким и начинало наклоняться. И я подумал: ну, либо я спрыгну и покончу со всем этим, либо этот гад сожрет меня прямо на этом чертовом дереве, и, возможно, еще трахнет в задницу. Хотя я не мог представить, как он будет делать это, балансируя на ветке. Но тут динозавр сорвался с дерева. Упал. И убился. Когда я спустился, он лежал в луже крови и дерьма. Я вырезал из него большой шмат мяса и отнес домой. Я отнес бы домой и своего приятеля, но его уже что-то утащило. Скажите мне, что это не странно.

– Все мы видели подобное дерьмо, – сказал Стив. – Правда, трах и одновременное откусывание головы займет одну из верхних строчек в списке самой безумной херни. Но я имею в виду кое-что другое. У меня начались видения.

– Кстати, ни одно из них не сбылось, – сказала Грейс.

– Может, просто еще не время, дорогая, – сказал Стив.

– А может, ты просто звездобол? – парировала Грейс.

– Вполне возможно, – согласился Стив. – Я всегда довольно много звезжу. Но поверьте, у меня есть нехорошее ощущение.

– Ощущение или видение? – спросил Джеймс. – Если ощущение, то, возможно, у тебя грипп.

– Ощущение, – сказал Стив, – но грипп здесь не при чем.

– Наверное, дело в этом мясе, – сказал Гомер, доставая из костра палку с насаженным на нее куском. – Еще чуть-чуть и оно протухнет окончательно. Муравьи на нем свежее, чем оно само.

– Ты не обязан его есть, – сказал Стив.

– Вообще-то, обязан, – возразил Гомер. – У нас не так много еды, и это мясо мы должны употребить в первую очередь. А потом уже сушеные продукты.

– Может, мы наткнемся на продуктовую лавку, – сказала Реба. – Кажется, все остальное здесь есть. Школьные автобусы. Понтонные лодки и самолет.

Мы поели, и наконец Кори вернулся из леса.

Он сказал:

– Надеюсь, я не подтерся ничем, от чего на заднице может появиться сыпь. Я себе нарвал больших листьев, и один из них начал уползать прочь. Хорошо, что я не стал им подтираться.

– Мы все рады, что твоя задница чиста, – сказал Стив, – а теперь, хоть мне и неприятно об этом говорить, мы тут обедаем. Только мясо руками не трогай. Я нанижу его на палочку, ты уж сам себе жарь.

– Я могу отрывать его правой рукой, – сказал Кори. – Подтирался я левой.

– Пользуйся палочкой, – сказали мы хором.

3

Когда с трапезой было покончено и все остальные справили нужду, мы сели в автобус и отправились в путь. В магнитофоне заиграли «Биг Бойз»[32]. Не успели мы далеко отъехать, как стало темно, как в угольной шахте в полночь.

Я пытаюсь сказать вам, дорогие мои, что стало очень темно.

Стив, сидевший за рулем, вырубил музыку, включил фары, и мы медленно поехали дальше. Я увидел, как из джунглей выскочили и пересекли дорогу какие-то существа – не могу по-другому их описать.

Я не знал, действительно ли мы в безопасности, но мне стало легче от того, что я нахожусь в этом большом автобусе, а не иду пешком. Возможно и скорее всего, там было полно зверей, способных вытряхнуть нас из автобуса, как сардины из консервной банки. Но я чувствовал себя более защищенным, находясь внутри этой большой металлической коробки, которая могла перемещаться.

В довершение всего начался дождь.

Сначала он шел мелкими каплями и, казалось, что скоро пройдет. Но потом вместе с ветром усилился.

Мощные порывы ветра раскачивали автобус. Вскоре по тропе темными ручьями потекла вода. Дорога пошла под уклон, нырнула в джунгли, и теперь вода доходила почти до середины колес.

– Не думаю, что ехать дальше – хорошая идея, – произнес Стив, наклонившись вперед и всматриваясь в темноту, в попытке что-то разглядеть в слабом свете фар.

Но видно было лишь адские потоки воды, текущие через джунгли и волнами накатывающие на автобус.

– Разворачивайся, – сказал Гомер.

– Не знаю, – сказал Стив. – Не все так просто. Тропа слишком узкая для этого, да еще и размокшая и все такое. Можем застрять.

– Тогда какая альтернатива? – спросила Грейс. – Если поедем вперед, нас может смыть с дороги.

– Я мог бы попытаться сдать назад, но в такой дождь и темноту задние фары не очень хорошо светят. Воспаленные геморроидальные узлы дали бы больше света.

– Я пойду к заднему окну, буду смотреть и говорить, куда ехать…

– Эй, а что насчет понтонов? – спросила Реба.

– Черт, – сказал Стив. – Я и забыл про них.

– Это же была твоя идея, – напомнила ему Грейс.

– В эти дни я считаю, что мне повезло, – сказал Стив, – если помню, что срать нужно задницей, а ссать – членом. Иногда путаю, какая дырка за что отвечает.

– Зато с моими дырками ты хорошо разбираешься по ночам, – сказала Грейс.

– Ты можешь повторить это еще раз, детка.

Стив включил заднюю передачу, и мы сели на свои места.

– Послушайте, – сказал он, – если вода нас подхватит, мы не сможем контролировать ситуацию, и нас может смыть с дороги в лес. Думаю, будет лучше, если мы поедем назад.

– Хорошо, – согласился я. – Так и сделаем.

Я пошел в хвост автобуса, а Стив начал газовать, сдавая задом. Мы проехали футов десять, слегка скользя по грязи, как вдруг раздался звук, словно кто-то засунул мне в ухо водяной шланг и включил напор. Из джунглей хлынул темный водяной вал – это был настоящий вал, я не шучу. Он ударил в правый борт автобуса, отбросил его к деревьям с противоположной стороны и продолжил накатывать на нас. Автобус повис на деревьях, сучья обвились вокруг него, как руки.

Вода хлестала сквозь закрытые окна, находя любые слабые места. И очень скоро залила весь салон.

Я чувствовал, как она вибрирует под нами, подбрасывая нас вверх. Вскоре она подхватила автобус, сняла с дерева, на котором он висел, и понесла нас вдоль по тропе.

– Нехорошо, – произнес Стив.

Автобус плыл вдоль тропы, ударяясь о деревья. Я боялся, что мы потеряем понтоны. Но как только я подумал, что мы вот-вот утонем, автобус подняло течением и стремительно понесло вниз по склону.

Каждый из нас теперь сидел, вцепившись в сиденье перед собой. Через лобовое стекло, в слабом свете фар, было видно темный поток. Автобус нырнул вниз, и мне показалось, что мы сгинем, утонем здесь, посреди джунглей, а потом, когда уровень воды спадет, нас сожрут раки или кто-нибудь еще. И вдруг нас подбросило волной вверх, и мы поплыли над бурлящей тьмой, понеслись пулей по образованному деревьями коридору.

– Мне кажется, я видел в воде большую птицу, – сказал Кори.

– Нет, – сказал Стив, – это была большая палка. Чертово бревно, если быть точным. Думаю, если оно застрянет под днищем автобуса, то может нам там что-нибудь поломать.

– Хватит излучать негатив, – сказала Грейс. – Мы попали во всемирный потоп, и не знаю насчет вас, но у меня он первый, и я пытаюсь наслаждаться им.

– Ага, – сказал Кори, – на улице сыро и темно, мы можем утонуть, и веселье все продолжается.

4

Мы плыли в темноте довольно долго. Так долго, что я, наконец, задремал, сперва прислонившись к спинке впереди стоящего кресла, а потом растянувшись на своем.

Думаете, что, когда происходит нечто подобное, вы не можете спать? На самом деле можете. По крайней мере, я смог и как раз этим и занимался, когда меня разбудила Грейс.

– Течение усиливается, – сказала она.

– Что?

Она повторила фразу, и я сел прямо.

– Что теперь делать?

– Нужно поставить судовой руль, нам необходимо какое-то управление, иначе разобьемся. Попытаемся свернуть в сторону.

Я поспешил к заднему окну, снял стекло и достал руль. Попросил Джеймса помочь мне, и вместе мы установили руль.

Когда тот коснулся воды, это было похоже на удар о цемент.

Руль подскочил, и конец, за который мы его держали, ударил Джеймса под подбородок. Он потерял сознание и рухнул на пол.

Я позвал на помощь. Кори, Реба и Гомер бросились к нам и схватились за руль. Мы принялись бороться с ним. Он сопротивлялся, но мы не сдавались. Так продолжалось какое-то время. А затем течение усилилось. Видимо, какой-то удерживающий водную массу холм в итоге смыло, и она хлынула сквозь джунгли темной, сметающей все волной, и наш руль сломался, как зубочистка.

Когда это произошло, нас всех сбило с ног и побросало на пол или на сиденья автобуса.

Кажется, я крикнул что-то про маму, и в следующее мгновение автобус нырнул вниз, и мы погрузились в стремительно несущийся поток. Вода била по лобовому стеклу, хлестала по боковым. Сколько-то ее (на самом деле, слишком много, черт возьми) проникло внутрь. Затем, каким-то чудом, автобус под действием подводного течения подбросило вверх. Он взмыл в ночь, как клятая морская свинья, опустился на понтоны и понесся вдоль тропы, которая теперь, к тому же стала петлять, словно ее прокладывал с помощью убогих инструментов какой-то косоглазый пьяница.

Но все начало меняться к лучшему. Течение замедлилось, и теперь мы уже спокойно плыли по центру тропы, огибая эти темные джунгли, будто ехали на машине.

А Стив делал вид, что управляет автобусом. Он давно выключил мотор и фары, но держался за руль, который из-за силы воздействия воды на шины все равно не мог повернуть. Думаю, это давало ему ощущение контроля над ситуацией. Он держался за руль, наклонившись вперед, будто вел автобус по этому водному шоссе. Хотя на самом деле он мог делать не больше, чем любой двухлетний ребенок в автомобильном кресле с пластмассовым рулем и клаксоном.

Притворяться водителем.

И сигналить.

Правда, с выключенным двигателем он этого делать не мог, но пару раз ему удалось очень убедительно сымитировать звук.

И тут произошло нечто удивительное. Деревья по обе стороны от нас стали короче. И со временем исчезли. Ушли под воду. Дождь кончился, тучи рассеялись. Над нами висела лишь огромная, странная луна. А другая – отражение той, что на небе – лежала на воде, как старое серебряное блюдо, без мяса и без картошки. Просто лежала, ожидая, когда мама сервирует ее.

Перед нами, или, по крайней мере, насколько хватало глаз в лунном свете, простиралась водная гладь.

Кругом вода… вода… вода.

А мы все плывем, плывем, и плывем.

5

На одной из кассет у нас был сборник классической музыки. Стив завел двигатель, и мы включили магнитофон, стали слушать «Лунную сонату» и тому подобное. В конце концов я заснул.

В качестве защиты от реальности я научился дремать в довольно сложных условиях. Пришлось научиться. Иначе, учитывая обстоятельства, я никогда бы не спал. Я научился спать очень глубоко. Погружался в эту черную дыру. Сновидения, конечно же, были, но не так часто, как раньше. По крайней мере, я их не помню, если только они не хорошие (обычно не относящиеся к действительности, либо какие-то приятные события из прошлого). Плохие сны я стараюсь забыть.

Получается не всегда.

Вот и сейчас я внезапно проснулся в темноте, опасаясь, что это одна из тех бесконечных ночей, или что мой сновидческий фильтр засорился, и ко мне прицепились неприятные остатки жестокого сна, неудобной правды, или дурного воспоминания, обретших форму кошмара.

Но нет. Ничто ко мне не прицепилось.

В автобусе было тихо. Музыка давно была выключена, как и двигатель, и Стив спал, облокотившись на руль. Грейс растянулась на сиденье, все остальные тоже спали. Автобус покачивался на воде, но понтоны держались, и я слышал и чувствовал, как вода плещется вдоль бортов.

Лунный свет стал очень ярким, блестел на воде, отчего она переливалась, как костюм бедняка. В этом лунном свете я хорошо рассмотрел лицо Ребы. При таком освещении грязь была не так заметна, и Реба выглядела довольно привлекательно.

Может, дело было в том, что все женщины выглядят лучше перед закрытием[33], или, в моем случае, перед возможной смертью. Но она показалась мне симпатичной, и я долго смотрел, как она спит. У меня возникло несколько фантазий, и все были довольно гадкими. Мне нравилось, как поднимается и опускается ее грудь, как Реба лежит, поджав ноги, зажав руки между коленей, и улыбается. Возможно, она тоже думала о чем-то приятном, хотя, скорее всего, не обо мне.

Возможно, она только что закончила игру пальчиками, которую еще называют игрой незамужних дев и вдов. И это избавило ее от дурных мыслей, перенесло из темноты на мягкий свет, где она могла спать, наслаждаясь приятными эмоциями. Где могла чувствовать себя хорошо.

Я надеялся, что так оно и есть. Мы все заслуживали того, чтобы чувствовать себя хорошо.

Когда я поднял голову и посмотрел на воду, все было по-прежнему спокойно. Дневной свет начинал просачиваться из-за горизонта, заливая перламутровый край неба, делая его розовым. И хотя было еще немного прохладно, я почувствовал, что воздух потеплел.

Вдруг я увидел неподалеку от нас темный плавник, рассекающий восковую, идущую мелкими волнами поверхность воды. Он был огромным. Проплыв немного, он скрылся из виду, и долгое время по воде шла широкая рябь, прежде чем поверхность снова стала гладкой. На этот раз совершенно гладкой, как полированный пол.

Никакой ряби. Никаких волн. Лишь утреннее солнце, отражающееся в воде, делающее ее розовой и гордой, как соски красивой девушки.

6

День выдался не жаркий, но довольно теплый, и мы опустили окна, чтобы немного проветрить салон.

По-прежнему не было видно ни земли, ни даже темной линии деревьев. Только воду. И я подумал: мы будем дрейфовать здесь, пока не кончится еда. Просто дрейфовать, пока мы все не умрем в этом плавучем гробу.

Никогда не любил большие водные просторы, а сейчас они мне нравились еще меньше, а конкретно именно это место.

Мы съели часть мяса и фруктов. Сырое мясо, которое Стив и Грейс принесли с собой на борт, мы полностью зажарили во время последней остановки, и теперь ели его и фрукты. Решили, что нужно съесть все мясо, поскольку скоро оно испортится. И лучше набить живот сейчас, чем потом, когда это будет уже опасно.

Хотя, возможно, если мы все равно умрем от голода, то это уже не важно. Лучше умереть с брюхом, набитым протухшим мясом, чем ждать голодной смерти.

Конечно же, ни тот, ни другой вариант не был привлекательным.

Вода плескалась у нижнего края двери и проникала в салон, но понтоны хорошо держали нас, так что это не было слишком большой проблемой. Я подумал, что если этот водоем, это огромное озеро, это море – называйте, как хотите – когда-нибудь начнет штормить, мы будем здесь совершенно беспомощны. Достаточно одной большой волны, чтобы мы камнем пошли ко дну.

Интересно, что находится там, в глубине? Другие мертвецы из автокинотеатра? Та гигантская рыба и все ее коллеги, обитатели этих темных вод?

От одной мысли об этом у меня мурашки пошли по коже.

Стиву удалось выскользнуть через одно из окон, и он, слегка раскачав автобус, забрался наверх и осмотрелся.

Затем перегнулся через край автобуса и крикнул в окно.

– Кругом одна вода.

– Ну, я и не думал, что, поднявшись на пару футов, он увидит землю, – сказал Гомер.

– Да уж, – согласился Кори. – Хотя было бы неплохо, если б увидел.

У нас была с собой палка, мы привязали к ней сковородку, сунули ее в воду и зачерпнули немного. Я попробовал воду на вкус. Она была несоленая.

– Не знаю, насколько она чистая, – сказал я. – Но на вкус вполне неплохая и несоленая. Можно пить.

– В ней могут быть паразиты, – сказала Реба.

– Ее можно вскипятить, – предложила Грейс.

– Для этого потребуется разводить костер, – сказала Реба.

– Мы могли бы развести маленький, прямо на полу. Можно вырвать несколько подушек для сидений и поджечь их. Открыть окна, чтоб те работали как дымоход.

– А когда у нас закончатся подушки для сидений? – спросила Реба.

– Тогда будем пить ее некипяченой, – ответила Грейс.

– Черт, лучше уж я рискну выпить ее прямо сейчас, – сказал Джеймс, – чем буду разводить костер в автобусе. К тому же сиденья здесь довольно удобные. А комфорт – это важно. Мы можем пить эту воду, когда наша закончится, и ходить по-большому в окно, когда напьемся. Можно смастерить какие-нибудь снасти, чтобы ловить рыбу. Дома, в Сабине, я ловил маленьких рыбок с помощью лески, крючка, грузила и куска цветной ткани. Нужно быть очень ловким и знать, как дергать удилище, если рыба клюнет. Но это вполне возможно.

– Может, мы станем, как «Летучий Голландец», – сказала Реба. – Я читала о нем в школе. Будем есть, спать, пить и гадить здесь, в этом автобусе, пока не умрем от какой-нибудь болезни или старости.

– Блин, – проворчал Джеймс. – Жуть какая, если подумать. Я скорее прыгну в эту воду и утоплюсь, чем буду плавать здесь вечно или пока не умру естественной смертью.

– Естественная смерть маловероятна, – сказала Реба.

Тут мы услышали, как Стив зовет нас.

– Смотрите, – крикнул он. – Смотрите туда.

Когда он пояснил, куда именно, мы обратили свои взоры в ту сторону.

Зрелище было потрясающее.

7

Вдалеке виднелась огромная лестница, вернее, мост. Черт, он был именно огромный, как «Золотые ворота». И серебристый. Его основание утопало в тумане, поэтому не было видно, к чему он крепится. Но он поднимался высоко вверх, весь блестящий и металлический. Устремлялся в небо, в густые белые облака, обволакивающие его сверху, как пена для бритья.

Нельзя было сказать, где он начинается и где заканчивается, но он был широким. Несмотря на сходство с «Золотыми воротами», он не соединял два берега, а поднимался под наклоном, уходил вверх и исчезал куда-то, куда не проникал взгляд.

– Мать твою за ногу, – воскликнул Гомер.

– Интересно, как далеко он находится? – спросил Кори.

– Трудно сказать, – ответил я. – Здесь, на таком большом водном пространстве сложно оценить расстояние. Этот мост… или лестница может быть маленькой и близко, а может быть огромной и далеко.

– На мой взгляд, он совсем не близко, – сказала Грейс. – Он большой. У меня такое впечатление, что он чертовски большой.

– Как ты можешь быть в этом уверена? – спросила Реба.

– Ну, наверное, не могу. Но я бы с тобой поспорила. Если б у меня было на что.

– У тебя есть на что, – сказал Гомер.

– У тебя тоже. Будешь со мной спорить, я тебе все яйца поотшибаю, – сказала Грейс.

– Я подумаю над этим и свяжусь с вами, – отшутился Гомер.

– Но что же это за мост? – спросил Джеймс. – Куда он ведет?

– В рай, – сказал Гомер. – Этот мост ведет в рай. Однозначно. Поскольку все, что здесь внизу, – это ад. И посмотрите, какой он блестящий и красивый. Бог хотел бы иметь блестящий мост.

– Никакого Бога нет, – сказала Грейс. – Есть только мы и то, что за всем этим стоит.

– В любом случае, выглядит довольно богоподобно, – сказал Кори. – Есть в этом что-то очень странное, и я не думаю, что это работа правительства. Все это.

– Инопланетяне, – сказал я. – Знаю, что это они.

– Чем бы ни была эта штука, – сказал Гомер, – вот она, перед нами, блестящая, как металлический зуб.

– Похоже, мы дрейфуем как раз в ее сторону, – сказала Грейс. – Очень медленно. Если течение не изменится, мы скоро узнаем, близко она или далеко.

– По крайней мере, это то место, куда можно стремиться, – сказала Реба. – Не знаю, будет ли там хорошо, если мы туда попадем. Но мне нравится, когда есть цель, есть куда двигаться. У меня не было цели с тех пор, как я пыталась заставить Фила Сената трахнуть меня, а он оказался полным придурком. Я не ставила перед собой такой цели – чтобы какой-то придурок трахнул меня из жалости, так что мне пришлось отказаться от нее. Поэтому теперь я ставлю перед собой довольно скромную цель. Надеюсь, что мы доберемся до основания моста, поднимемся на него, и он приведет нас в лучшее место. Должно же здесь быть такое. Просто должно быть.

– Похоже на план, – сказал я.

Грейс была права. К мосту мы даже не приблизились.

Дрейфовали мы очень долго. Проходили ночи и дни, полуночи, полудни и фрагменты дней. И хотя мы плыли по течению, которое несло нас в направлении моста, оно было крайне медленным. Я почти не замечал продвижения.

Не было видно и земли. Вокруг простиралась лишь бескрайняя мерцающая водная гладь.

Но однажды вечером, когда дневной свет померк, на горизонте появилась холодная луна, будто светловолосый великан высунул голову из воды. А вскоре после ее восхода образовался туман.

В нем было нечто странное. И когда он опустился за автобусом и поплыл за нами, мы увидели (поскольку все переместились в заднюю часть салона), что это вовсе не туман.

Это был какой-то мираж.

Нам потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это, поскольку он был очень большим. Мы видели призрачные очертания парковок автокинотеатра, экранов, машин и двигавшихся вокруг людей. Я узнал в них обитателей «Орбиты». Они ходили от машины к машине, и выглядели очень счастливыми. Постепенно я понял, почему.

Это был призрак автокинотеатра, но такого, каким он был до появления кометы, большой красной кометы, которая спустилась с неба, зависла и улыбнулась. Точнее, оскалила зубы.

И таким автокинотеатр был до того, как комета унеслась прочь, навсегда изменив его и всех нас, находящихся в нем. Это был тот автокинотеатр, когда он был местом веселья, местом встреч, ритуальным святилищем для молодежи. Там были женщины в бикини и люди в костюмах монстров, на грилях жарилось барбекю. В этом туманном мире люди выглядели такими счастливыми, что можно было почти услышать их смех.

Мы все завороженно смотрели, не произнося ни слова. Просто стояли и смотрели в заднее автобусное окно, вглядываясь в наше прошлое.

Я увидел парковку, где обосновались мы с друзьями. И мы стояли там, толкали друг друга и смеялись.

О Господи. Все мои друзья.

Теперь их нет.

Остался только я.

– Ни фига себе, – произнес Гомер. – Наваждение какое-то.

8

Я не знаю, сколько времени мы стояли в задней части автобуса и смотрели, но знаю, что очень долго. Мне стало грустно. Слезы текли из глаз, и, когда я огляделся вокруг, оказалось, что я не один такой. Только Грейс по-прежнему была собранной, внутренне сосредоточенной. И, может быть, лишь может быть (поскольку мне не раз так уже казалось), она оказалась сейчас в своей стихии. Сильная женщина, в которой нуждаются, которую вожделеют и боятся. Этакая сверкающая королева-пчела в улье, полном бесцветных трутней.

Но я не стал долго раздумывать над этим. Отвернулся от Грейс и продолжил смотреть на призрачный автокинотеатр.

В том иллюзорном мире мы все выглядели такими счастливыми и здоровыми. И хотя здесь, в данной реальности, мы не старели классическим образом, к этому моменту мы, мягко говоря, уже изрядно поизносились. Это было видно в сравнении с нашими призрачными фигурами. Даже полупрозрачные и серые, они выглядели гораздо лучше, чем мы сейчас.

Опять же… кроме Грейс. Все такая же крепкая, прекрасно сложенная, с волосами, как в рекламе шампуня.

И вот мы мрачно смотрим в наше прошлое. И пока мы смотрели, над призрачным кинотеатром появилась серая версия большой красной кометы. Улыбнулась, и все пошло наперекосяк.

Я понял, что мог бы стоять здесь вечно, наблюдая, как разворачиваются наши прошлые жизни.

– Знаете что, ребята? – произнес я. – Не думаю, что это полезно. Прошлое – это прошлое.

– К тому же, – сказал Стив. – Эта история, похоже, подошла к самой плохой своей части. Все хорошее мы уже увидели.

– Я вижу себя, – сказала Реба, указывая пальцем.

– Все мы видим, – сказал Джеймс.

Так оно и было. Мираж искажался, застилался туманом, перестраивался, показывал разные части автокинотеатра, как при смене планов в кино. Лица. Крупные планы. Средние планы. Общие планы. Наплывы. Выходы из затемнения. Уходы в затемнение.

– Что-то морочит нам головы, – сказал я. – Что-то постоянно морочит нам головы.

Мы все договорились не смотреть на этот призрачный автокинотеатр.

Насколько это было в наших силах.

Но все равно смотрели. Но уже не так увлеченно. Я поглядывал на него время от времени, когда мне нечем было занять свои мысли.

То есть постоянно.

Немного легче было отводить взгляд, когда этот туман стал показывать ужасные вещи из прошлого, происходившие, когда закончилась еда, некуда было идти, и все страдали от голода. Я знал, что скоро появится Попкорновый Король, начнет творить свои ужасные деяния, и это тоже помогало мне не смотреть. Я не хотел это видеть. Я это пережил, и мне это очень не нравилось.

Поэтому я перестал смотреть. Так часто.

Прошла ночь, и мы задремали. Затем взошло солнце, воздух стал теплым, и туман испарился, дав нам передышку. Теперь был только океан, ровный и гладкий. Такое же скучное зрелище, как мама, чистящая картошку.

Мы ели, забирались на крышу, плавали вокруг автобуса, висели на понтонах, занимались тем-то и тем-то. Придумывали игры, пели песни.

Это было похоже на настоящее автобусное путешествие.

Знаете, как в детстве, когда ты едешь в лагерь, и у тебя есть песни, которые можно попеть, и темы, которые можно обсудить. Единственный минус – мы не знали, куда направляемся и когда прибудем туда.

На самом деле, минусов хватало, но на какое-то короткое время мы обрели счастье и сконцентрировались на нем.

Время от времени, когда нам надоедало петь, Стив заводил двигатель, и мы слушали кассеты. О чем бы мы ни говорили, разговор всегда переходил на мрачные темы. Истории об автокинотеатре. Так что петь песни и плавать было предпочтительнее.

Плавание было особенно классным занятием, поскольку во время него все раздевались догола. Грейс была просто великолепна. Мне нравился тот треугольник у нее между ног, то, как он выглядел, когда она вылезала из воды и растягивалась на понтоне. Она прекрасно знала, что мы все смотрим на нее, сидя на крыше автобуса, свесившись с бортов и пуская слюни. Встряхнув своими длинными золотистыми волосами и выгнув спину дугой, она продемонстрировала нам содержимое своего тако, такое розовое и манящее. Роскошный шведский стол богини.

И Реба, скажу я вам, тоже выглядела неплохо. Миниатюрная, с выступающими от недоедания ребрами, но хорошо сложенная и, в целом, более скромная. Она тоже разделась и стояла на понтоне, но не пыталась, так сказать, показать нам вид на каньон с воздуха.

Просто сделала то, что должна была: встряхнула своими короткими темными волосами, оделась, забралась на крышу автобуса, легла на солнце и стала сушить себя и влажную одежду, которая была на ней.

Стив лежал с нами, свесив голову с крыши и глядя вниз на Грейс.

– Грейс – такая дразнилка, – сказал он.

– Знаешь, я б не стал спрашивать об этом в реальном мире, и ты можешь мне врезать, но ты должен понимать – притом, что я вижу, и притом, что у меня давно никого не было, – сказал Гомер. – Можно у тебя поинтересоваться, из чистого любопытства? Она хороша?

Стив поджал губы, причмокнул, посмотрел на Гомера, улыбнулся и сказал:

– А теперь позволь спросить тебя вот о чем, Гомер, дружище. Посмотри на эту молодую женщину, всю такую зрелую, загорелую, и раскованную, и на себя. Как ты, мать твою, думаешь?

– О, да, – сказал Гомер. – Это я и хотел услышать. Именно это.

– Мужской шовинизм во всей красе, – сказала Реба.

Мы совсем забыли про нее.

– Что ж, – сказал Джеймс, – это новый мир, и в нем новые правила. И, черт возьми, мы не имеем в виду ничего такого. К тому же какой же Гомер шовинист?

– Может, ты и не шовинист, – сказала Реба, – но я хотела сказать, что видела, как вы все плаваете. И у всех вас, говоря эвфемистически, очень маленькие члены.

– Эй, ну, – встрепенулся Джеймс, – это неправильно.

– И это прозвучало совсем не эвфемистично, – сказал я.

– Меня только не примешивай – сказал Стив. – Ты не можешь меня примешивать. На физре меня называли шлангом из-за моего большого причиндала.

– Думаю, они имели ввиду совсем другое, – сказала Реба.

– И что же? – спросил Стив.

– Твои актерские способности и нежелание брать ответственность.

9

Наступила ночь, мы все забрались обратно в автобус. Туманный мир автокинотеатра поднялся из океана, сначала в виде огромного вихря из сахарной ваты, затем тот разросся, и в нем стали появляться фигуры. Они скручивались и раскручивались, в итоге обретая форму.

Этот призрачный автокинотеатр некоторое время плыл позади нас, затем переместился вперед, просочился прямо сквозь стены автобуса и объединился с нами. Наши собственные фантомы двигались мимо нас, сквозь нас и вокруг нас. Все события в этом мираже разворачивались беззвучно, накладываясь друг на друга и проходя одно через другое.

Какое-то время мы с трепетом наблюдали за происходящим, но постепенно некоторым из нас (в том числе и мне) это надоело. Я свернулся калачиком на одном из сидений, закрыл лицо руками и попытался заснуть. Выработанная способность спать в любой ситуации сработала, и я задремал. Мне приснилось, что я сижу на огромной лошади-качалке, и она брыкается. То есть дергается вверх-вниз, и даже из стороны в сторону. В конце концов моя голова обо что-то ударилась, и я обнаружил, что лежу на полу салона, а автобус дико раскачивается. Я забрался на сиденье и выглянул в окно.

Огромные всплески воды и брызги белой пены бились в стекла, автобус мотало то в одну, то в другую сторону. Мне показалось, что там, в пенных брызгах, двигались большие темные существа. Затем на автобус обрушился шквал воды, и видение исчезло.

Остальные тоже не спали и наблюдали. Делать было больше нечего. Вода проникала сквозь щели в окнах, затекала под дверь и пенилась в водительском отсеке, как мыльные пузыри.

Но мы продолжали плыть.

Кого-то вырвало. Я не видел, кого именно, но запах почувствовал. У меня была лишь одна мысль: когда это прекратится, кому-то придется делать уборку. Я представил нас на дне этого… океана? Чудовищного озера? Неважно, что это было. Мы опускаемся на дно, вода давит на корпус автобуса, разбивает стекла и устремляется внутрь. А потом я подумал, что если здесь не так глубоко, как кажется? Может, когда мы опустимся на дно, нас не раздавит давление, не утопит быстрое течение. Это будет медленный процесс. Мы будем просто сидеть на дне, а вода будет просачиваться сквозь окна, постепенно заполняя салон.

Я знал, что если этот водоем окажется настолько мелким, то просто открою окно и впущу воду внутрь.

Мне казалось, что открыть раздвижное окно вполне возможно. Подводное давление ведь не помешает это сделать?

В противном случае я мог бы его разбить.

Были и другие способы.

Все это проносилось у меня в голове, пока автобус плясал на волнах.

Одно хорошо – призрачный автокинотеатр из прошлого исчез.

Когда я сидел там, на своем месте, рядом со мной пристроилась Реба. Она взяла меня за руку.

– Ты ведь не против?

– Нет.

– Я подумала, что, если будем тонуть, лучше тонуть не по отдельности. А парами.

– Парами, – повторил я.

– Вовсе не обязательно нравиться друг другу, – сказала она.

– Понимаю… Но взаимной неприязни тоже не должно быть.

– Верно, – сказала она, крепко сжав мою руку. – Были моменты, когда я мечтала о смерти, но я так долго живу, через столько всего прошла, что больше не хочу умирать. Просто хочу найти свое место. Не правда ли, странное желание? Просто хотеть найти свое место.

– Нет. Вовсе не странное. Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

Шторм не утихал, и однажды автобус чуть не лег на бок, но понтонная конструкция, которую сделал Стив, выдержала. Вода вытолкнула нас назад, автобус выровнялся и развернулся. Вскоре шторм уже давил не на бока автобуса, а на его заднюю часть. Возможно, этот небольшой поворот судьбы и спас нас. Мы рванули вперед, шторм работал вместо мотора.

Почему автобус не закрутило и не уронило на бок, я не могу сказать. Будто шторм был рукой огромного ребенка, а мы – его игрушкой. И этот ребенок направлял нас вперед, по мокрому шоссе, неизвестно куда.

10

Шторм утих.

Мы не утонули.

День выдался спокойным и жарким, не было ни тумана, ни призрачного автокинотеатра.

Мы с Ребой лежали вдвоем на сиденье. Оно было узким, поэтому Ребе пришлось лечь на меня сверху. Она принялась тереться об меня. Затем приблизила свой рот к моему уху и сказала:

– Не ожидала, что смогу снова так взмокнуть. Думала, что у меня там все уже высохло. Но сейчас там сыро, как за окном. А еще у меня там все горит и поднывает. Приятно поднывает, понимаешь?

– А у меня такое ощущение, будто у меня в штанах лом, – сказал я.

Прозвучало не совсем романтично, признаюсь, но мы жили в не очень романтичные времена.

Реба задрала изношенное платье, которое было на ней, повернулась на бок и расстегнула мои брюки или то, что от них осталось, и мое хозяйство выскочило наружу, как чертик из табакерки.

– Не стоит нам этого делать, – сказала она, держа в руке мой член.

– Почему? – спросил я.

– Не хочу залететь.

– Но я могу вынуть заранее.

– А если не успеешь?

– Успею.

– Где-то я уже это слышала.

– Правда. Успею.

Реба скользнула по мне, раздвинула ноги, я вошел в нее, и она сказала:

– Лежи спокойно.

– Все знают, чем мы занимаемся.

– Может, и нет, – сказала она, – в любом случае, давай постараемся сохранить это втайне, насколько это возможно. Пусть это будет между нами… О боже, как хорошо.

И мы принялись за дело. Реба издала какой-то тихий звук, хотя я молчал, как она и просила. Потом быстро открыла рот, показав красивые белые зубы, и пискнула, как мышь, попавшая в сырный рай. Наклонилась и коснулась своим лбом моего. Через мгновение снова выпрямилась и села на меня верхом. Когда я был уже близок к кульминации, я вынул из нее член и кончил ей на лобок. Она издала мурлыкающий звук, сплюнула на пальцы и растерла сперму по темному треугольнику волос и низу живота.

Затем облизала пальцы.

Посмотрела на меня снизу вверх, улыбнулась, и сказала:

– Я нуждалась в этом.

– Меня это тоже не обидело, – ответил я.

Реба слезла с меня, похлопала меня по яйцам и сказала: «До встречи», будто собиралась уезжать на работу.

Одернув свое потрепанное платье, она ушла в заднюю часть автобуса.

Я натянул штаны и лежал, довольный и смущенный одновременно. Отчасти ощущал себя использованным, не таким уж достойным уважения и немного дешевкой. И гадал, не наблюдал ли за нами весь автобус.

Часть вторая

В которой мост становится все ближе, появляется сом, и банда перебирается в новые помещения

1

Дни шли неспешно, и мы научились ловить рыбу. Используя в качестве наживки полоску ткани и обмакнув ее в кровь из раны, которую Кори получил, зацепившись локтем за борт автобуса во время купания, мы прикрепили ее к длинному куску бечевки (он прилагался к воздушному змею, найденному в багажнике машины). Вообще-то у нас был целый рулон этой бечевки. Мы отрезали несколько кусков и сплели из них прочный шнур. Крючок сделали из кости, оставшейся от мяса, предоставленного Стивом и Грейс, а грузило – из болта, который мы выкрутили из одного из сидений с помощью отвертки. Со своими снастями мы сидели на крыше автобуса и по очереди рыбачили.

Рыба ловилась в основном мелкая, но время от времени попадались и более крупные экземпляры. Мы обнаружили, что для подготовки улова к употреблению в пищу нужно выпотрошить его, нарезать полосками и разложить на крыше автобуса на день и ночь. Затем перевернуть и оставить на такой же отрезок времени. Кусочки рыбы мы привязывали веревкой, пропущенной из одного окна, через верх автобуса к другому окну, и крепившейся к сиденьям.

Солнце не то, чтобы поджаривало их, но немного подсушивало, и этого было достаточно. Поверьте мне, когда вы действительно голодны, то становитесь куда менее привередливыми.

Постепенно мы стали создавать из этого автобуса не только дом, но и маленькую общину.

Единственное, что было действительно неприятно, так это справлять нужду. Нам приходилось вылезать через окно, из-за чего автобус сильно кренился на одну сторону, пробираться на крышу и свешивать задницу через край.

Однако при справлении большой нужды были проблемы – на стеклах появлялись темные полосы, так как далеко не все наши «грузы» падали четко в воду.

В конце концов, было решено, что лучше всего делать это, забравшись на капот. Таким образом, если ты не попадешь в воду, пятна на передке автобуса будут не так сильно заметны. К тому же автобус постоянно качался на волнах, то и дело погружая нос в воду. И таким образом смывал с себя все фекалии, превратившись в вечную самоочищающуюся машину.

По сравнению с прежней системой это казалось верхом гигиены.

Когда была возможность, я доставал свои немногочисленные пожитки, уложенные в рюкзак, найденный в одной из машин (вы не поверите, сколько всего мы в них находили). Вынимал листы бумаги и тетради, добытые из разных мест, и пытался вести дневник, записывая все происходящее. Еще у меня была книга Луиса Ламура[34] «Сквозь перекрестный огонь», которую я время от времени перечитывал, хоть в ней и не хватало нескольких страниц. Еще старая научно-фантастическая книга из серии «Эйс Дабл». У нее с двух сторон были разные обложки. Одну половину книги составлял роман под названием «Властители лампы», а вторую – ее нужно было перевернуть и открыть с другой стороны – сборник рассказов «Урожай Худвинксов». Автором был какой-то парень по имени Роберт Лори[35]. Довольно неплохое чтиво, хотя и не очень интересное, если ты прочитал его уже раз двадцать. Мне больше всего нравился рассказ «Катящийся Роберт», и я мог довольно неплохо его пересказывать. Делал это для Ребы неоднократно. Хотя она сама читала его, ей больше нравилось, как я его пересказываю, поскольку я добавлял то, что она называла «финтифлюшки». Я добавлял в рассказ трах. Ей это нравилось. И если ты читал «Катящегося Роберта», дорогой несуществующий читатель, то понимаешь, какое это, черт возьми, достижение – добавить в эту историю трах.

Самой большой проблемой для нас была не еда, и не питьевая вода, хотя мы и объявили мораторий на набирание воды в ведра до, после или во время того, как кто-либо из нашей уважаемой команды справлял большую или малую нужду.

В общем, жизнь была сносной. Но вся эта вода.

Вода. Вода. Везде, куда бы вы ни посмотрели.

Вода.

И еще вода.

Я уже упоминал о воде?

Увы, нашим главным противником оказалась…

Скука.

Скука навалилась на нас со всей силой. Мы придумывали игры. Прятки были исключены. Слишком легко. Хм, прятки… В воде.

Мы с Ребой проводили больше времени вместе. Я поделился с ней двумя своими книгами. Мы разговаривали о том, о сем. По ночам (а иногда и днем) занимались сексом. И так получилось, что через какое-то время другие парни, те, которым ничего не доставалось, стали бросать на Ребу взгляды, которые меня нервировали.

И то, как они смотрели на меня, мне тоже не нравилось.

Конечно же, на Грейс они бросали такие же взгляды. Но на Грейс им пришлось бы навалиться неожиданно и толпой, поскольку она была крепким орешком. Владела всем этим карате, или тхэквондо, или как там. И Стива, который был ее мужчиной, тоже нельзя было недооценивать. Поэтому они присматривались ко мне и Ребе.

Все они глазели на нее так, что она даже не хотела ходить с ними в заднюю часть автобуса за своей порцией еды. Приходилось мне носить ей еду, и, скажу вам, я и сам чувствовал себя не очень хорошо, когда ходил туда. Думаю, они хотели забить меня до смерти и съесть, а Ребу оставить себе.

Напряженные времена, дорогие мои. Очень напряженные времена.

2

Однажды, когда уже стемнело, и я нервничал из-за поведения Джеймса и Кори, Стив и Грейс переместились в переднюю часть автобуса, стараясь держаться подальше от этой парочки. Гомер же практически ничего не замечал, просто лежал, растянувшись на сиденье, не зная, что в любой момент его могут слопать на обед или трахнуть в задницу.

Я начал вслух пересказывать рассказы из сборника Лори. Знаете, я делал вид, что говорю только с Ребой, хотя и очень громко. И вскоре меня стали слушать все. Сперва Кори и Джеймс, а затем и Гомер, который сел прямо и принялся слушать, разинув рот. Даже Стив и Грейс перестали обжиматься, поскольку могли заниматься этим в любое другое время, и тоже навострили уши. Реба сидела рядом со мной, обхватив мою руку, прислонившись к моему плечу, и слушала рассказы в моем исполнении.

Если не ошибаюсь, я рассказал три истории, причем в длинной версии, добавляя детали, которых не было в оригиналах, но которые, по моему мнению, должны были там присутствовать. хотя обошелся без сексуальных сцен. Не стоило накалять обстановку среди местных обитателей. И то, как я рассказывал, удерживало их внимание.

Я чувствовал себя так, как, наверное, чувствовали себя пещерные люди. Ощущал себя Великим Пубой[36], рассказчиком, который сидит у костра (в данном случае, воображаемого, конечно) и говорит в ночь. Все внимательно слушают и постепенно придвигаются все ближе, с каждым мгновением все больше увлекаясь рассказом. И это было приятное ощущение. Обрести хоть какой-то контроль над ситуацией. Пусть и через рассказ. Потому что я уже давно чувствовал, что утратил этот контроль. Ощущал себя случайным листком, сорванным диким ветром.

И в глубине души я думал, что пока рассказываю эти истории, мы сами находимся в гуще событий, втянутые в невероятное приключение. Вот только мы не хотели переживать его сами. Предпочитали слушать истории о радостях и горестях других людей, а не о наших собственных.

Да, было очень странно.

Но это сработало.

И когда я закончил рассказывать, все выглядели спокойнее. Счастливее. Почти никто не обращал внимания на призрак автокинотеатра, который преследовал нас, окутывал нас и пытался слиться с нами.

Я чувствовал, что снял часть напряжения. И Реба в ту ночь была более нежной и менее торопливой. Я ощущал уважение к себе. И когда кончил, открыл глаза и увидел за плечом Ребы проносящиеся мимо нас призрачные тени автокинотеатра. Старый знакомый, Глашатай, смотрел в мою сторону, но не видел меня. Просто стоял, как фантом, и смотрел на то место, где лежали мы с Ребой. И я почувствовал к нему странную привязанность. Но в тот момент моего наслаждения я буквально ко всему испытывал нежные чувства.

А когда рассвело, атмосфера в автобусе немного улучшилась.

Никто не напевал мелодии из «Звуков музыки» и не давал мне пять, но было лучше. Спокойнее.

Когда наступал вечер, я рассказывал новые истории. А потом перешел к роману Лори. Затем к роману Луи Ламура. А потом начал придумывать свое. Ощущал себя Шехерезадой из «Арабских ночей» и, как и она, боялся, что если сбавлю темп или наскучу слушателям, то стану трупом.

Потом я почувствовал, что у меня иссякает фантазия, или я теряю силы рассказывать истории. Стал тешить себя надеждой, что моя задница сможет принять много любви и не слишком пострадает от этого. По правде говоря, она будет весьма хороша в этом деле, так что мне будет что предложить, чтобы не превратиться в кусок вяленого мяса. Но тут произошло нечто странное.

А если учесть, что наша жизнь была сплошной чередой странностей, то это было нечто действительно очень странное.

3

День выдался жарким, вода была неподвижной, и казалось, что нас совсем не несет течением. Большую часть времени мы стояли на месте. Разумеется, смотреть было не на что, кроме как на воду и на огромный мост, окутанный туманом сверху и снизу, но в остальном хорошо просматривавшийся. Казалось, за все эти дни он ничуть не стал ближе.

Я вскарабкался на крышу автобуса и, сняв рубашку, лег лицом вниз позагорать. Но солнце палило так нещадно, а у меня не было ничего, чем можно было бы защитить кожу от лучей. Мысль о том, что без флакона с каламиновым лосьоном я получу сильнейший солнечный ожог, мне совсем не нравилась, и я решил забраться обратно в салон и посидеть в тени.

Когда я повернулся, чтобы спуститься в автобус, то увидел вылезающую из него Грейс. Совершенно голую и коричневую от загара, как грецкий орех. Она не боялась солнца и проводила на нем очень много времени. И хотя в ближайшем будущем солнечные лучи могли вызвать у нее серьезные проблемы, сейчас она выглядела как смуглая дикарка из джунглей, настоящая Шина. Какое-то время я наблюдал, как она ныряет с капота и плавает вокруг, потом накинул на себя рубашку и забрался через окно обратно в салон.

Хорошо, что я так сделал. И хорошо, что Грейс надоело плавать и она тоже вернулась, поскольку Кори указал в открытое окно рукой и крикнул:

– Смотрите!

Мы посмотрели туда, куда он указывал.

Огромный плавник вернулся.

– Большая, мать ее, рыба, – сказал Кори.

– Там столько мяса, что, если насушим его, сможем питаться, пока не высохнет этот водоем, – сказал Гомер.

– Ну, насчет последнего не уверен, – произнес Стив, обнимая обнаженное тело Грейс, – но мяса там действительно много.

– Я возьму свою леску и все остальное, – сказал Кори, – поднимусь на крышу и посмотрю, смогу ли я поймать эту рыбину.

– Чтобы удержать ее, тебе понадобится не только несколько мотков бечевки и костяной крюк, – произнес я.

– На тонкую леску можно поймать большую рыбу, если знаешь, что делаешь, – сказал Кори, хватая свои рыболовные снасти. – А у меня есть немного рыбьих кишок для наживки. На них хорошо клюет.

С помощью Джеймса он вылез в окно.

Мы услышали, как он перемещается по крыше автобуса и увидели, как его бечевка метнулась в сторону плавника.

Плавник поднялся к поверхности, и вода покрылась рябью. Затем снова воцарилось спокойствие.

– Черт, ушла на дно, – проворчал Джеймс.

В этот момент мы увидели, что бечевка натянулась, и Кори закричал:

– Черт! Я порезался о леску!

Джеймс высунул голову в окно.

– Держи ее, Кори.

– Поднимайся сюда и помоги, Джеймс.

Джеймс вылез в окно и забрался на крышу автобуса. Какое-то время он топал там, а потом мы услышали, как они оба ругаются.

– Возможно, им нужна дополнительная помощь, – сказал Гомер.

Чертыхнувшись, Стив выпустил Грейс из объятий и ухватился за спинку сиденья, чтобы удержать равновесие.

– Из-за этой рыбины весь автобус ходит ходуном.

– Им надо отпустить ее, – сказала Грейс. – Иначе эта тварь нас утопит.

В этот момент бечевка оборвалась. Джеймс и Кори выругались и принялись скакать по крыше.

– Прекратите, идиоты, – крикнула Грейс.

Я почувствовал, как меня дергают за рукав.

Я повернулся. Это была Реба. Рот у нее был широко раскрыт. Одной рукой она вцепилась в мой рукав, а другой указывала на воду.

Рыба всплыла на поверхность.

Откровенно говоря, она была огромной.

– Это сом, – сказал Гомер. – Он похож на синюю зубатку, только гораздо крупнее.

– Он огромный, как белая акула, – сказала Грейс.

– И плывет прямо на автобус, – сказал Гомер, будто остальные этого не видели.

Огромная голова разделилась надвое, явив почти двухметровый беззубый рот. Из широкой морды торчали похожие на усы наросты, а глаза были черными и бездонными.

Он нырнул, оставив над поверхностью только плавник, который рассекал воду, как бритва бумагу.

Затем ударился о борт понтона.

Автобус тряхнуло, и я снова услышал ругань Кори и Джеймса. Меня отбросило на сиденье. Я поднялся на ноги, пробрался через весь автобус к окну и крикнул:

– Возвращайтесь внутрь. Немедленно.

Но сом ударил еще раз, и я услышал всплеск с противоположной стороны автобуса.

Повернулся, чтобы посмотреть, и тут раздался голос Ребы:

– Это Кори. В воде.

Так и было.

Он несколько раз позвал на помощь, и я уже собирался лезть в окно, чтобы спасать его, когда Грейс воскликнула:

– О боже!

Я повернулся.

Сом, протаранивший автобус, поднялся из воды. Он бил хвостом, и тяжело дышал, будто его накачивали мехами. Держался на поверхности и смотрел на нас недобрым взглядом.

Но нет.

Вовсе не сом представлял для нас угрозу.

Точнее, уже не представлял.

Там было кое-что еще.

Что-то такое, что заставило наши опасения по поводу таранящего сома показаться полной глупостью.

На самом деле, идея прыгнуть в воду и побороться с ним казалась куда менее страшной, чем то, что произошло потом.

4

Вода, насколько хватало глаз, начала пениться. Затем поднялась серебристой, сверкающей на солнце простыней, и под облаком брызг разверзлась тьма. Сначала это была линия, которая напоминала гряду черных грозовых облаков, протянувшуюся вдоль горизонта.

Линия расширилась, превратилась в ущелье, а ущелье – в огромную черную пещеру. Постепенно пещера уменьшилась, и снова осталась тонкая линия. Затем эта линия опустилась под воду, и из нее поднялся темный горб, с которого по обе стороны низвергались водопады. Вдали взметнулся рыбий хвост. Не знаю, насколько далеко был этот хвост, так как определить расстояние было невозможно. Но если б я был человеком, делающим ставки, я бы сказал – и я не шучу – что он находился на расстоянии полумили. Даже учитывая этот факт, своими размерами он превышал хвост любой рыбы, которую я когда-либо видел, независимо от того, насколько близко она ко мне находилась и насколько крупной была.

Туловище поднялось над водой, появилась массивная голова размером с шесть городских кварталов, мелькнул один глаз размером с прожектор и ус, толстый, как трос моста. Ус изогнулся.

Я присмотрелся и увидел вдалеке и слева от себя второй глаз (он был очень далеко, дорогие мои) и еще один ус (тоже очень далеко). А затем наш плавниковый «друг» открыл рот и снова показал нам пещеру.

В тот момент я, конечно, понял, что это было. Сом. Правда, не из тех, которых ловят и бросают в кузов грузовика, чтобы взвесить в «Уол-марте» для участия в рыболовном конкурсе.

По сравнению с этим водным обитателем Моби Дик выглядел бы как бледная селедка, сидящая на диете для подиумных моделей.

Держа рот открытым, рыба слегка опустилась в воду. Ус хлестнул по ветру, как черный хлыст, и другой сом, тот, которого мы считали большим, повернулся и медленно двинулся к гиганту, словно добровольная жертва.

Он вплыл прямо в эту пещероподобную пасть, поплескался там и исчез. Пасть продолжала открываться все шире, вода бурлила и пенилась, пока чудовище плыло к нам.

Мы просто сидели и смотрели.

Деваться было некуда.

И делать было нечего.

Никто не проронил ни слова. Не воскликнул даже: «Черт возьми, взгляните на размеры этого ублюдка».

Ничего такого.

Мы даже не заметили, как Кори снова взобрался на понтон и залез мокрым в окно. Ну, не совсем так. Я заметил, но не придал этому значения. Да и как я мог. Когда рядом такой Левиафан.

Вода вливалась в пасть рыбы, как в воронку. То слева, то справа, я видел блестящие брызги и понимал, что вода прорывается сквозь жабры этой рыбины и выстреливает гейзерами на фоне ясного голубого неба.

Автобус начал двигаться. Причем довольно быстро. Поплыл вслед за первым, теперь уже не столь внушительным сомом, во тьму пасти, которая, должно быть, проглотила пророка Иону.

Наконец кто-то заговорил.

Это была Грейс.

– Отстой, – произнесла она.

– Я просто хочу попрощаться со своим членом. Он был добр ко мне, – сказал Стив.

Вода устремлялась в рыбу, и мы вместе с ней. Автобус влетел в огромную пасть, скользнул дальше в глотку, и свет позади нас начал меркнуть.

Я повернулся, чтобы посмотреть.

Яркая синева внешнего мира сужалась, словно на него медленно опускалась темная штора. Вода хлынула внутрь, и наступила полная чернота, словно случился конец всего сущего.

Последовал глухой стук и толчок, когда вода, которую заглотило чудовище, ударилась о заднюю стенку нашего автобуса. И тот с бешеной скоростью понесся вниз. Ощущение было, как на американских горках. Вода лилась внутрь салона сквозь щели, и кто-то, кажется Джеймс, крикнул:

– Мы утонем, как крысы.

В качестве подтверждения из заднего окна хлынул мощный черный поток (надо было закрыть это гребаное окно!). И мы продолжили спуск. Вода доходила до наших колен, и мы взбирались на сиденья. Но вскоре мы и там стали чувствовать ее прикосновение.

Мы неслись все быстрее и быстрее, устремляясь в кромешную тьму, в никуда, в утробу этого Повелителя всех рыб.

5

Чего не ожидаешь увидеть внутри рыбы, так это света.

Вскоре появятся и другие неожиданности. Но пока давайте просто обсудим свет.

Точнее, светильники.

Их здесь был целый ряд.

Но не будем забегать далеко вперед.

Давайте вернемся назад, в глотку рыбы, и я расскажу вам, как мы сюда попали.

Мы погрузились в какую-то зловонную дыру. Вода почти заполнила салон, мы ударялись головами о потолок. Вода плохо пахла, и в ней были какие-то предметы. Автобус двигался быстро, а потом замедлился. Будто крот, попавший в водяной шланг. Каким-то образом я понимал, что мы находимся где-то в кишках, пробираемся к центру, где, как я полагал, содержится желудочная кислота или то, чем рыбы переваривают пищу (Камни? Хотя нет, думаю, это курицы глотают гальку). Там мы и найдем свой конец.

В виде семи блюд.

Обед подан.

Чуть позже в тот же день мы выйдем из сфинктера этой рыбины, вылетим через ее задницу в водные глубины. Изъеденный кислотой автобус, набитый скелетами.

Если от нас вообще что-то останется.

Просто кучка рыбьего дерьма.

Но я говорил о светильниках, и вот мы вернулись к ним. Итак, мы несемся по кишкам в желудок, держась за сиденья. Промокшие насквозь, но еще не утонувшие. Пребывающие в ситуации, которую люди, проглоченные рыбой, обычно называют критической. И тут…

БАЦ!

…влетаем прямиком в…

свет.

Мутноватый, будто проникающий сквозь плотную вощеную бумагу, но тем не менее свет. Автобус с грохотом упал, перевернувшись на левый бок (слава богу). Вода захлестнула салон и была уже почти до потолка. Проникавший сквозь нее свет жег глаза.

Вода стала вытекать из автобуса тем же путем, что и попадала внутрь. За считанные минуты ее уровень понизился настолько, что мы могли стоять на сиденьях, и она была нам по пояс. В какой-то момент ее отток замедлился. Окна, хоть и освещенные светом, были забрызганы каким-то темным веществом, о происхождении которого я предпочел не задумываться. С полом то же самое. Вокруг плескались мелкие рыбешки, а к моему телу прилипли пиявки, напоминая дневных пассажиров метро, цепляющихся за поручни в вагоне.

Все запасы продовольствия были испорчены. Возможно, вода и топливо тоже, если контейнеры были закрыты недостаточно плотно. Но в тот момент это казалось не самой серьезной проблемой.

Стив нырнул под воду, повозился с дверью автобуса, и та открылась. Вода хлынула наружу, увлекая за собой Стива, Грейс, Кори и Джима. Гомер, Реба и я держались за сиденья и ждали, пока все не вытечет.

Затем мы тоже заскользили по мокрому полу автобуса и вышли на свет.

Высоко, под самым «потолком» рыбьей утробы, на длинных тросах висели светильники. Сама рыба размерами напоминала большой самолетный ангар. Ее бока вздымались, а мясо и кости двигались под давлением дыхания. В боках рыбы были огромные пазухи, в которых можно было различить людей. Эти отверстия тянулись в обе стороны, насколько хватало глаз, туда, где свет кончался и царила кромешная тьма.

Время от времени я видел, как из внутренностей рыбы вылетает искра, сияющая, как светлячок, и трещащая, как целлофан. Здесь было несколько металлических лестниц на колесиках, как в большой библиотеке. Они были узкие, но очень высокие. Когда глаза у меня привыкли к темноте, я сумел разглядеть в темной зоне у хвоста рыбы, куда не проникал свет, кучу машин, старых и новых, и один маленький самолет. Все это громоздилось друг на друге, напоминая огромную пробку. Краска на машинах почти вся облезла, в металле зияли дыры, словно там поработали термиты размером с мотоцикл.

Наш автобус покоился на решетке, длинной и плоской, с дренажными отверстиями по всей длине. Эта решетка начиналась у пульсирующего прохода, через который мы сюда попали. И всякий раз, когда он открывался и закрывался, как диафрагма, до нас доносился аромат нечистот. Мы слегка покачивались, неспособные твердо стоять на ногах, пока рыбина неслась сквозь водные глубины. Под решеткой виднелось кипящее зеленое месиво, испускавшее смрад пердежа, который смешивался с особым запахом, вырывавшимся из сфинктера. Сом, заплывший сюда перед нами, лежал, хлопая хвостом по решетке. Рот у него открывался и закрывался в попытке найти воду.

Люди, сидевшие в мясных пещерах, начали спускаться по лестницам. Их было очень много. Некоторые были одеты в лохмотья, но большинство – голышом. Тела вымазаны рыбьей кровью, волосы слипшиеся. Многие покрыты рубцами и шрамами.

Когда они спустились к нам, Стив сказал:

– Знаете, за свою жизнь я поймал много сомов. Ну, не так уж много, рыбак из меня никудышный. Но я никогда не находил в них людей. Не говорю уже про светильники.

– А как насчет старых машин или самолетов? – спросил Гомер.

– Нет, – ответил Стив. – Ничего подобного.

– Надеюсь, аборигены дружелюбные, – сказала Грейс.

6

– Всем привет, – сказал крупный голый мужчина. Он держал в одной руке свой вялый член, как символ власти, и тот действительно внушал уважение. Хорошо, что я был в одежде, иначе чувствовал бы себя очень неловко. Такому члену место в каком-нибудь музее, а может, в цирковом вольере, где содержатся змеи.

На левом бедре у мужчины вместо украшения висела пиявка.

– Не знаю, приветствовать вас или нет, поскольку, как я понимаю, вы не просто проезжали мимо. Но думается мне, что какое-то приветствие должно быть, так что, привет, черт возьми.

Он открыл рот в широкой ухмылке, продемонстрировав многочисленные отсутствующие зубы.

Среди толпы были мужчины, женщины и даже один ребенок. Думаю, всего человек пятьдесят. Некоторые из них набросились на большого сома, который приплыл сюда перед нами. Принялись колотить его по голове кулаками и костяными дубинками, пока тот не перестал дергаться.

Голый мужчина не удостоил этот процесс даже взглядом. Просто продолжал поигрывать своим членом.

– Ну и пушка у тебя, – сказала Грейс голому мужчине. – Только не уверена, что мне нравится, когда она направлена на меня. И раз уж я заговорила об этом, похоже, что эта пушка стала больше, чем была минуту назад.

– Я просто стараюсь показывать по чуть-чуть, – сказал голый мужчина. – Не хочу никого пугать… Ты так хорошо выглядишь.

– Спасибо, – сказала Грейс. – Стараюсь держать себя в форме.

– И ты тоже хорошо выглядишь, – сказал голый мужчина Ребе.

– Ты меня обижаешь, – произнес Стив. – Я только что принял чертовски крутую ванну, и ни одного приятного слова в мой адрес.

Голый мужчина усмехнулся.

– Если я простою здесь подольше, ты тоже для меня начнешь неплохо выглядеть. Меня зовут Бджо. На самом деле, Билли Джо, но все зовут меня Би Джо, поэтому я сократил свое имя до одного слова – Бджо. Я мог бы рассказать вам много интересного о себе и своей жизни, но, наверное, у вас сейчас другие интересы.

– Это правда, – сказал Гомер. – Где мы, блин, находимся?

– Глупый вопрос, – ответил Бджо, – Вы внутри гигантского сома.

– Как и Стив, – произнес я, ткнув большим пальцем в сторону Стива, – я никогда раньше не видел такого сома. Откуда у него все эти технические приспособления? Светильники и все такое? Пещеры там, в мясе?

– Иногда, – сказал Бджо, – когда я задумываюсь об этом, у меня начинает ужасно болеть голова.

– Меня сейчас стошнит, – пробормотал Гомер. Он отвернулся от нас, и его вырвало на решетку. Мы все стояли и смотрели, как рвота просачивается сквозь отверстия вниз, в бурлящее месиво.

– У тебя морская болезнь, – пояснил Бджо. – Поначалу у меня тоже была. Не знаю, как долго. Мы здесь не можем отличить один день от другого. Здесь даже нет тех ложных дней, как снаружи. Нет настоящего света, только эти лампочки. И ночи нет. Никто не хочет выключать свет. Темно только в пещерах, которые мы вырезали в мясе. А еще там, внизу, за разбитыми машинами и прочим хламом. Но, черт возьми, вы не захотите туда спускаться. Там, за машинами, в темной рыбьей заднице, водятся твари, с которыми лучше не встречаться.

– Твари? – спросил Кори.

– Мы не знаем, что они такое, но они очень уродливые и зубастые.

– Зубастые? – спросила Грейс.

– Ага. Но им не нравится свет. Понимаете, они были здесь до появления этих светильников.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Просто догадываюсь. Ну, я кое-что знаю, но это долгая история.

– Мне кажется, что мы все равно не успеем ни на один поезд, – сказал Стив, – так что давай, рассказывай.

– Непременно, – сказал Бджо, выпустив из руки свой «болт», и тот шлепнулся об его ляжку, как бледный угорь. – Но сперва надо поесть. Надо есть, когда можешь. Мы покажем вам, что к чему, поскольку, полагаю, вы сейчас невыездные.

– Какое точное определение, – отметила Грейс. – Невыездные.

– Только сейчас до меня по-настоящему дошел смысл слова «невыездной», – сказала Реба.

7

Острыми кусками костей, руками и зубами люди сдирали кожу с сома. Вгрызались в туловище в районе головы – та уже была отрезана с помощью костяных орудий. Отползали назад с кусками плоти в руках, очищали их от темных полосок кожи, обнажая чистое белое мясо, еще пульсирующее.

Резали его или рвали руками. Очень скоро они разделались с мясом и добрались до кишок. Кровь и прочая жидкость вытекали из рыбы и попадали сквозь решетку вниз, в бурлящую массу, где и исчезали.

– Думаю, это желудочная кислота, – сказала Грейс, кивнув на жижу под решеткой.

– Ага, – сказал я. – Похоже, ты права.

– Думаю, нам лучше встать в очередь за жрачкой, – сказал Стив. – Этот сом, какой бы он ни был большой, исчезает очень быстро.

Мы бросились к автобусу за ножами, и, поскальзываясь на склизком полу, принялись их искать.

Мой лежал в рюкзаке, который я прихватил из одной машины – раньше он принадлежал ребенку, которого съели его же родители. Почти все содержимое рюкзака пришло в негодность. Но мой дневник, который я хранил в давно найденном полиэтиленовом пакете, был в полном порядке. Это хорошо, но сейчас я обменял бы его на бутерброд с ветчиной.

Вернувшись к рыбе, мы отрезали куски мяса и съели их сырыми. Было на удивление вкусно. Хотя, с другой стороны, почти все, что можно было съесть, казалось мне деликатесом. Я знал людей, которые еще в автокинотеатре выковыривали из куч динозаврового дерьма непереваренные ягоды и тому подобное. Они клялись, что, пройдя через желудок животного, те становятся только вкуснее.

Закончив с трапезой, мы огляделись и увидели, что все остальные вытирают жирные руки об одежду, тело или волосы. Соблюдая этикет, я воспользовался своими драными штанами.

Закончив свои дела, «рыбные люди» долго молча смотрели на нас. Наконец, Бджо снова взял в руку свой забытый и одиноко болтающийся член. Затем снял пиявку с бедра и, съев ее, сказал:

– Вон туда. Туда нам нужно идти. В ту пещеру. Она самая большая. Там мы проводим собрания нашего сообщества.

– О каком собрании речь? – спросил Стив.

– Не люблю высоту, – проворчал Джеймс. – Внутри этой чертовой рыбины мне тоже не нравится находиться, но это я переношу лучше, чем высоту.

– Ты и не обязан идти, – сказал Бджо. – Никто из вас не обязан. Но там мы можем выпить. У нас там есть.

– Ты имеешь в виду спиртное? – спросил Кори.

Бджо кивнул.

– Где вы его взяли? – поинтересовался Гомер.

– Сделали.

– Да ну, – произнес Кори. – И могу я спросить, из чего?

– Из испорченных материалов.

– Понятно.

– Эта рыба, наш плавучий дом, питается водорослями. Какой-то травой. Добавляешь воды, даешь ей настояться, пока она не запахнет. А это занимает, не знаю… кто здесь знает… В любом случае, очень много времени. Но когда начинает пахнуть хуже, чем здесь, в рыбьей утробе, знайте, что все готово. При первом глотке нужно зажимать нос, но потом уже идет нормально. К тому же это лучше всякого бурбона и пива, которых у нас нет.

– Звучит разумно, – сказал Джеймс.

– А эта рыбина, когда плывет, выполняет какие-нибудь акробатические кульбиты? – спросила Грейс. – Имею в виду, такие, при которых нас может обрызгать той жижей под решеткой?

– Бывает такое, – ответил Бджо. – Время от времени. Но в основном просто небольшие движения из стороны в сторону. Ничего серьезного. Вообще-то наш Великан двигается довольно ровно. В основном. Но я бы посоветовал вам держаться подальше от того места, где стоит ваш автобус. Через пищевод сюда попадает много воды. Иногда ее наливается столько, что та «жижа», как вы ее называете, поднимается выше уровня решетки, и тогда нам всем приходится оставаться в пещерах. На самом деле, вам стоит обзавестись собственной пещерой. Вы должны прорубить ее в мясе. Только не делайте ее слишком глубокой. Иначе можете поранить рыбу или повредить ей кожу, и тогда все будет кончено. Что, как нам иногда кажется, было бы не так уж и плохо. Стремительное затопление, а мы все, с легкими, полными воды, идем ко дну, как во время Ноева потопа.

– Думаю, мы поднимемся вместе с вами, – сказал я. – Чтобы поговорить.

– И отведать того тухлого рыбьего коктейльчика, – добавил Кори.

– Я хотел бы попробовать, – сказал Джеймс, – но, повторюсь, боюсь высоты. Так что я – пас.

– Могу принести тебе немного, – предложил Кори.

– Было бы здорово. Тогда моя жизнь наладится.

8

За исключением Джеймса, который решил остаться в автобусе, мы начали подниматься вслед за Бджо и его людьми по одной из передвижных лестниц. Я старался не смотреть вверх, так как парень передо мной был без штанов и с такой отвратительной задницей, какую сложно себе представить. При каждом шаге яйца у него раскачивались, как уродливые, морщинистые ягоды на лозе кишмиша.

За мной шли остальные: Реба, Кори, Гомер, Стив и, наконец, Грейс. Это был очень опасный подъем, поскольку лестничные перекладины были влажными от мокрых ног, и мне приходилось крепко держаться за них. Я посоветовал остальным делать то же самое.

Поднявшись на вершину, мы сошли с лестницы и попали в большую полость, вырезанную в мясе – пульсирующую пещеру, причем довольно глубокую. Стены были мокрыми от рыбьей крови, кое-где в них проглядывали подрагивающие вены. В одном месте виднелась реберная кость. А за ней просматривалась кожа, и я задался вопросом, насколько она толстая и что нужно сделать, чтобы пробить ее и пустить внутрь воду. Еще я подумал об этих людях, о том, как Бджо сказал, что иногда они подумывают о том, чтобы покончить со всем этим.

Мне не нравилась моя жизнь, но, как я успел понять, другой у меня не было. Я хотел прожить ее как можно дольше и был против того, чтобы кто-то оборвал мне ее только потому, что ему все надоело и он хочет умереть.

В пещерах лежали черепа, вернее, их верхушки. Черепные крышки, отколотые чуть выше глаз, перевернутые и использовавшиеся в качестве утвари.

– Откуда у вас такая посуда? – спросил я.

– От людей, которые умерли, – ответил Бджо. – Мы их съели. Чего добру пропадать. У тебя с этим проблемы?

На самом деле, у меня с этим проблем не было. Не то чтобы я был в восторге, но в этом мире ты делал то, что мог. Я не возражал. Каннибализм был вполне уместен.

Если только они действительно умерли, и им в этом не помогли.

У меня возникло нехорошее ощущение, что мы сейчас поднялись сюда, чтобы невольно принять приглашение на ужин.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал Бджо. – Нет, мы не собираемся вас убивать.

– Могла бы сказать тебе тоже самое, – произнесла Грейс, явно готовая к бою.

– Может, мы не так уж хорошо выглядим, – сказал Бджо. – И, может, я играю со своим членом больше, чем рэпер, но мы не собираемся вредить вам. Пока вы соблюдаете правила, ладите с нами и все такое.

– Приятно слышать, – сказал Стив.

– А как насчет выпивки? – спросил Кори.

– К этому мы еще придем, – сказал Бджо. – Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Парни, если хотите, поиграйте со своими членами. Здесь это не воспрещается. Дамы, если хотите, можете помассировать свой пирожок. Мы не считаем это вульгарным.

И он, конечно же, не шутил. Три женщины раздвинули ноги и принялись яростно мастурбировать, хрюкая, как свиньи у корыта.

– Может быть, позже, – сказала Грейс.

– Как вам угодно, – ответил Бджо.

Мы сели, скрестив ноги, и я почувствовал, как плоть рыбины вибрирует подо мной, напряженная, словно струна арфы. Мясо у меня под задницей было теплым, и я представил себе, насколько комфортно спать в этой пещере.

Женщины, решившие исследовать свои «райские кущи», все еще были заняты. И хотя только одна из них была более-менее привлекательной, я не мог отвести от них глаз. Для меня в этом не было ничего сексуального. Просто было интересно посмотреть. Как на реслинг карликов.

Бджо подошел к ряду черепов, лежавших у мясной стены, и поднял один. Принес его, положил перед нами и присел на корточки.

– Итак, – произнес Кори. – Просто берешь какую-нибудь траву, которую съела рыба, даешь ей загнить, и все готово.

– Еще мы туда плюем.

– Так, стоп, – сказал Кори. – Мне не нужно было этого знать.

– Слюна, смешиваясь с напитком, позволяет ему созреть.

– Еще бы, – согласился Стив.

– Вам действительно стоит его попробовать, – сказал Бджо. – Он раскрепощает.

Кори наклонился и понюхал.

– Пахнет дохлым животным, – сказал он.

– Именно так, – согласился Бджо.

– Просто зажать нос? – спросил Кори.

– При первом глотке – да. После этого, наверное, не потребуется.

– О, черт, – сказал Кори. – Вот я дурак.

Он зажал нос одной рукой, поднес черепушку к губам и отпил из нее. Осторожно положив ее на место, убрал руку от носа.

– Это. Без сомнения. Самая гадская хренотень, которую я когда-либо брал в рот. И должен вам сказать, что однажды я съел какашку, потому что в ней были какие-то орехи. По-моему, ее высрал медведь или вроде того. Но это… Это реально мерзкое дерьмо. Хотя… можно привыкнуть.

– А что с твоей головой? – спросил Бджо Кори. – Побывал в поножовщине?

– Я ее побрил. Но не слишком аккуратно. Если не возражаете, я выпью еще этого рыбного варева.

– Угощайся. Здесь много мисок с ним. Кто-нибудь из вас хочет попробовать?

– Я пас, – сказала Грейс. – Я даже не ела медвежью какашку, так что воздержусь.

Остальные тоже отказались.

Кори осушил еще две черепушки. Затем рыгнул, упал на спину и отключился.

Гомер наклонился и посмотрел на него.

– Он ведь не умер? – спросил я.

– Нет, но дыхание у него – это что-то с чем-то, – ответил Гомер. – Очень сильное и ровное. Чайный сервиз можно на грудь ставить.

– Хотите узнать, как мы сюда попали? – спросил Бджо. – Может, я смогу кое-что прояснить для вас. Насчет этой рыбы, имею в виду. Кое-что я знаю. Вернее, много чего. Остальное – догадки. А кое о чем я понятия не имею. Возможно, вы восполните кое-какие пробелы.

– Рассказывай, – произнес я.

Часть третья

В которой Бджо, поигрывая своим причиндалом, рассказывает про катастрофу, плаванье на лодке, рыбьи кишки, профессиональную подсветку, Скатов, и прочее. А Кори тем временем валяется пьяным

1

– Не буду начинать с того, с чего все началось, поскольку все мы с этого начали. Ночь в автокинотеатре и большая красная комета с сияющей белозубой улыбкой.

Забудьте об этом.

Я начну с того, с чего все началось для нас. Всех нас, живущих здесь. Было еще несколько новоприбывших, людей, проглоченных этой рыбой, но все попали сюда уже мертвыми. И, честно говоря, мы их съели.

Когда комета вернулась, мы, как и многие другие – возможно, все, кто был в автокинотеатре – отправились в долгий путь. Мы уехали одними из первых. В конце пути нашли то же, что и вы. Снова этот чертов автокинотеатр. Мы сделали круг и оказались там же, откуда уехали.

Люди приезжали в автокинотеатр, чтобы остаться, а мы решили отправиться на фургончике по широкой тропе, потрястись на ее ухабах и посмотреть, не ведет ли она куда-нибудь еще.

Ехали мы очень долго. Некоторые машины ломались. Люди умирали. И их съедали. По пути случилось несколько убийств, изнасилований и аморальных действий, не говоря уже о нападениях тварей, и это тоже объясняло некоторые потери. Вы знаете, как это бывает. Уверен, вы прошли через то же самое.

Наконец лес расступился, и мы оказались на краю моря. По крайней мере, так нам показалось. Может, это озеро, просто настолько огромное, что похоже на море. Так или иначе, мы оказались там, и у нас не было другого выбора, кроме как остановиться.

Берег озера кишел живностью, и мы решили сделать инструменты из костей, плюс использовать те, которые у нас уже были. Удивительно, сколько всяких мелочей можно найти в багажниках и на задних сиденьях автомобилей. Даже из автомобильных деталей можно сделать инструменты.

Мы поставили машины, фургоны и грузовики в двойной круг, чтобы получилась своего рода стена. Как я уже говорил, нас была целая толпа, так что круг получился большой. И внутри этого круга мы начали строить.

В течение дня мы валили деревья и перевозили их на пикапах. Одна из машин служила дверью в круг, водитель отъезжал назад, и мы заносили бревна внутрь. Там мы их резали, придавали им форму, обмазывали глиной, чтобы уберечь от насекомых, а потом строили из них то, что можно назвать одним большим домом. Вокруг него мы возвели высокий частокол. За ним вбили в землю под углом заостренные колья, которые торчали, как иглы дикобраза. Неплохо получилось.

Позже мы обмазали бревенчатые стены глиной. Это защищало не только от насекомых, но и от ветра, а еще от холода и жары, когда они наступали. Через некоторое время мы построили по обеим сторонам строения большие дымоходы. Там, на печах, готовилась пища. Мы добывали диких животных, коренья, травы и прочее. Иногда кто-нибудь из нашей группы умирал, и мы съедали его. И, скажу я вам, если вы не пробовали человечину, этому мясу нет равных. Я не предлагаю никому никого здесь есть – если только кто-то не умрет. Но если у вас будет такая возможность, не побрезгуйте. Уверяю вас, это не похоже ни на курицу, ни на свинину, коли на то пошло. Это уникальный, сладковатый вкус, не сравнимый ни с каким другим. Черт. У меня аж слюнки потекли от одной мысли.

Как бы то ни было, мы построили то замечательное место и назвали его домом. После всего, что мы пережили, скажу я вам, все оказалось не так уж плохо.

На самом деле, совсем не плохо, и нам нужно было остаться там. И мы, может, и остались бы, но тут появился Ной.

Это не было его настоящим именем, но мы стали называть его так. Сначала насмешливо, потом уважительно, а затем… Но не будем забегать вперед.

Ной, которого на самом деле звали Тим, сказал, что мы должны построить большую лодку.

Он не проповедовал религию, не говорил, что будет дождь. Даже не говорил, что жизнь слишком тяжела, поскольку на самом деле, если подумать, это не так. Он говорил, что мы должны построить большую лодку, потому что он знает, как это сделать, нам будет чем заняться, и мы сможем переплыть это море.

У него была идея. Он считал, что по ту сторону моря мы сможем найти свой прежний дом.

Не знаю, была ли это идея глупой или нет. Наверное, была. Ведь всем прекрасно известно, что в Восточном Техасе нет ни морей, ни больших озер, подобных этому. Мы не знали, что и думать. В конце концов, нас заставил принять решение очень простой фактор.

Скука.

Я не шучу. В лесу было полно еды. Мелкие животные, орехи и ягоды, дикая зелень. А в этом пресноводном море мы ловили рыбу. Воды более чем хватало. Наш форт пребывал в полной безопасности, даже от динозавров. В нем было чисто, сухо и тепло, в жаркие дни – прохладно. Мы прелюбодействовали, считай, когда хотели. Рождались дети. Большинство из них выживало, и казалось, что они вырастут и пополнят наше сообщество.

Я поделюсь с вами своими ощущениями. Однажды я увидел в загоне, на обочине дороги, корову. Она просунула голову сквозь ограду и ела траву, растущую с другой стороны, возле шоссе. Помню, я еще подумал: какая глупая корова. У нее было целое пастбище, полное прекрасной зеленой травы, а она щипала какую-то чахлую, растущую у ограды траву, которая была пропитана выхлопными газами тысяч автомобилей.

Как глупо. Если б она смогла прорваться через ограду, то очень скоро оказалась бы на шоссе и, возможно, попала б под машину.

Оглядываясь назад, можно сказать, что мы были той самой коровой, просунувшей голову сквозь ограду. Только вместо травы у нас была идея Ноя.

Мы назвали его Ноем, поскольку он назвался строителем, и доказал это, помогая проектировать и строить наш форт, который, кстати, мы назвали «Форт Автокинотеатр».

Он сказал, что мы можем построить лодку, вроде Ноева ковчега, и поплыть посмотреть, что где есть интересного. Еще сказал, что, возможно, мы найдем место получше этого. Найдем пищу повкуснее, построим более крупные форты и образуем что-то типа сообщества фортов. Будем плавать. Наладим торговлю между фортами. То есть у него все было продумано.

Он рисовал планы. Сперва на песке, затем на шкурах животных. Помечал то, помечал это. Нарисовал лодку. Она должна была быть огромной. И походить на Ноев ковчег. Мы стали называть его Ноем.

Должен вам сказать, что для меня нет ничего глупее, чем поверить в то, что существовал человек, который построил ковчег, вместивший всех животных мира, а еще его семью, и что они плыли по океану сорок дней и сорок ночей. Чушь. Мне все равно, кто вы и во что верите, для меня это чертова чушь.

Но знаете что? Этот Тим, который Ной, он говорил нам почти то же самое. Мы построим эту охрененно большую лодку, загрузим на нее несколько пойманных нами диких птиц и животных (в основном мелких свиноподобных тварей), затем усядемся на нее своими мерзкими задницами и отправимся в плавание по этому бескрайнему водоему. Просто поплывем и посмотрим, что будет дальше.

И вот что я вам скажу. Оглядываясь назад, я считаю это одной из самых глупых идей с тех пор, как люди придумали и поверили в историю о первобытном Ное. Глупее только «камни-питомцы»[37] и изобретенное мною переносное домашнее животное под названием «порта-китти», безногое и засунутое в мешок, который висел на стене, и мяукающее, когда вы включали свет. Не буду вдаваться в подробности.

Просто скажу, что мы построили эту лодку.

Очень большую, поскольку было решено, что поплывут все, кроме нескольких человек. Оставшиеся будут, так сказать, нести охрану форта, а остальные отправятся на поиски приключений. Идея заключалась в том, чтобы вернуться домой с большим количеством экзотической информации, еды и тому подобного. А поскольку форт не подвергался атакам диких индейцев, было решено, что для его защиты будет достаточно небольшой команды. Полагаю, что они все еще там.

Строительство лодки заняло много времени, работа была тяжелая. Но я счел это замечательным занятием. Скуки как не бывало. В воздухе витал дух приключений, и я регулярно трахался с двумя женщинами, которые были не против делить меня, а я был не против делиться ими.

Мы пребывали в чистоте и сытости. Проводили ночи – а иногда и дни, когда слишком уставали, чтобы работать – за разговорами о предстоящем плавании.

Ура! Захватывающее путешествие под парусом. Йи-хааа.

С другой стороны, дома я даже боялся глубокого конца бассейна. Так что же со мной случилось? Почему я так проникся этой лодкой и идеей Ноя? Сложно сказать. Жизнь иногда принимает странные повороты, это точно.

И вот наступил день, когда лодка была закончена в соответствии с требованиями Ноя. Мы вбили в ее «ребра» деревянные колышки, смочив их водой, чтобы те разбухли, а в щели залили древесной смолы. Ной сказал, что смола – это очень важно, что она будет держаться крепче, чем плева восемнадцатилетней девственницы в брачную ночь.

С помощью грузовых и легковых автомобилей мы затащили нашу лодку на пандус, а затем соорудили еще один под ее носом. Смазали корпус животным жиром и навозом, всеобщими усилиями заставили ее скатиться в воду, и привязали к берегу веревками из лиан и плетеной коры. Она была большой, просторной, готовой к отплытию.

Мы ликовали.

Я отчетливо помню, как ликовал.

Йи-хааа. Какой же я осел. Покидаю безопасный дом на берегу прекрасного водоема. Дом, окруженный высокими деревьями, где полно еды и жизнь не в тягость. Покидаю ради того, чтобы забраться на лодку и уплыть в… никуда.

Тогда это казалось хорошей идеей.

В общем, мы загрузились на борт. Лодка была уже забита провизией и всякой всячиной. И на этой штуковине было с десяток длинных спасательных шлюпок. Она гордо возвышалась над водой. Мы были готовы к отплытию и с нетерпением его ждали.

Подняли паруса. Сделаны они были из шкур животных и лиан, но были прочными и ловили ветер. Так что мы отправились в путь. А ветер в тот день был хороший и дул мощнее, чем Боб Марли.

Где-то на следующий день плаванья то, что должно было прийти нам в голову раньше, вдруг стало очевидным. Может, Ной и знал, как построить лодку, а мы знали, как поднимать паруса, но, честно говоря, никто из нас, включая Ноя, понятия не имел, как управлять судном.

А потом еще ветер стих.

Еще одна проблема. Лодка была очень большой, и двигалась очень медленно. Удалившись от суши, мы попали в штиль.

Какое-то время мы особо не переживали. Знаете, рассчитывали на лучшее и все такое, но уже через пару дней мы были в бешенстве. Все мы.

Мы пошли к Ною и в вежливо сказали, чтобы он разворачивал посудину и вез нас обратно в форт. И что потом пусть живет в этой своей долбаной лодке.

«Нет, – возразил кто-то, – эта лодка станет вторым фортом, и те, у кого есть дети, смогут жить в ней. Получится что-то вроде огромного детского сада».

Но если не считать этих мелких разногласий, все мы хотели вернуться домой.

Но Ной отказался. Именно такие вещи и портят хорошее приключение, как всегда ворчали моряки. Штиль пройдет, ветер вернется, и мы поплывем навстречу приключениям.

К тому же он привел один очень убедительный довод.

Без ветра в такой штиль мы никуда не могли уплыть. Ни домой, ни куда-либо еще.

Я говорил вам, что этот Ной был хорошим оратором? Он кого-угодно мог уговорить. Такой он был человек, и такой у него был голос. Прямая осанка, борода. Он напоминал мне Чарльтона Хестона из библейского фильма «Десять заповедей». Так что, чтобы не быть голословным, скажу лишь, что мы снова были одурачены, причем надолго.

Он даже разжег в наших душах огонек, заставил нас думать, что это хорошая идея.

И вот наконец мы поймали ветер. Очень хороший ветер. Он уносил нас все дальше и дальше, пока земля не превратилась в тонкую темную полоску. А потом и вовсе не скрылась из виду. Остались только это море и небо. И угадайте, что случилось опять? Долбаный ветер снова исчез.

Иссяк, как обещания политиков.

Вот что я вам скажу. Мне казалось, что у нас в форте скучно. Но что такое настоящая скука, я узнал именно на той лодке. Я ежедневно расхаживал по ней туда-сюда, как и многие другие. Ной же оставался в своей каюте. Своим видом он приводил нас в ярость, и знал это.

А еще к тому времени нам стало ясно, что если мы и захотим вернуться домой, то не сможем это сделать. В последний раз, когда дул ветер, нас развернуло и куда-то унесло. В общем, было ощущение, что мы крутимся, как волчок, практически на одном месте. Так что, в каком бы направлении мы ни решили поплыть, мы могли б полагаться только на удачу.

Вы знаете, как бывает в этом мире, в этом месте, в этом измерении – называйте его, как хотите. В один день солнце может взойти в одном месте, а на следующий – в другом. То же самое с луной. И со звездами. Они перемещаются, как светлячки.

Конечно, мы раньше должны были об этом думать. Но, как многие глупцы, вверили свою судьбу в руки одного человека. Того, кто ЗНАЛ ОТВЕТЫ. И только там, посреди океана, слегка обезумев от штиля, уже страдая от нехватки провизии и отсутствия клева, мы поняли, что Ной не способен отличить собственный член от гусеницы.

Так вот, мне немного стыдно рассказывать об этом, но только немного – наступил момент, когда нам все надоело, мы вытащили его из каюты, отрезали ему уши, нос, член и яйца, и подвесили на мачте.

Он долго висел там, со связанными руками и ногами, истекая кровью, крича, ругаясь, и извиваясь пока большие белые птицы выклевывали ему глаза и отрывали от него куски плоти. Еще его донимали насекомые. Жирные твари. Они тоже кусали его.

Было страшно смотреть.

Все это мясо пропадало зря.

Через какое-то время, темной ночью, мы спустили его вниз, пробили ему башку и поджарили. Было вкусно. И, добавлю, мы съели его при его же свете. Воспользовались его жиром, которого было немного, поскольку Ной похудел, пока висел. Засунули этот жир в миски и зажгли как лампы. Есть в этом какая-то ирония – ну, если не ирония, то странность – в том, что мы съели его при свете, добытом из него же.

Закончив с трапезой, мы раздробили дубинками его уже лишенную плоти челюсть, а выбитые зубы собрали и, соблюдая своего рода церемонию, один за другим выбросили в темные воды. Долгое время я хранил зубочистку, сделанную из осколка его черепа, засунув ее в то, что тогда было остатками штанов, и что теперь уже превратилось в прах где-то внутри этой рыбы.

Но, черт, в какой-то момент я потерял штаны, а вместе с ними и зубочистку.

2

И вот мы там, посреди огромного водного пространства. Съели нашего капитана, который по мореходным качествам не уступал кэпу Кранчу[38]. И теперь сидим в лодке, похожей на гигантский Ноев ковчег с примитивным парусом, и плохо понимаем, как ею управлять.

Мы проклинали мир, в который попали, проклинали штиль. Проклинали Ноя и проклинали корабль. Даже начали проклинать самих себя. Я скучал по университетской аудитории, по преподаванию, которым зарабатывал на жизнь, леди и джентльмены. Мне нравилось преподавать. Распространять знания. Встречаться с молодыми женщинами. По правде говоря, я переспал со многими своими студентками. Знаю, что это неэтично, но, как вы видите, я отчасти зациклен на своем члене. И я, как и мои студенты, молод, мне еще нет тридцати. Просто не мог сдерживать себя, понимаете?

Поэтому мне нравилось делать то же, что и они. В том числе ездить в автокинотеатр. Я пригласил туда одну из своих студенток на свидание. Красивая была. Даже очень. Но когда все стало плохо, пришлось ее съесть. Не в романтическом смысле слова, через поцелуи и все такое. Хотя так я тоже делал. Пока не проголодался. А потом съел ее уже по-настоящему. Поджарил. У меня была при себе зажигалка и спички в бардачке.

Боже, как я скучаю по сигаретам.

По той студентке я тоже скучаю. Она была особенной. Думаю, мы могли бы пожениться, после того как она бы окончила колледж. Одно я знаю точно, по моему предмету она получила бы пятерку, независимо от того, сделала бы работу или нет.

Не то чтобы она не справилась бы сама. Справилась бы. Она была умна. Даже в приготовленном виде она была хороша. Иногда мне кажется, что я до сих пор чувствую ее вкус. Если вы не попробовали человеческую плоть, то, считай, и не ели по-настоящему… Я уже говорил об этом? Сиська, например, очень хорошо жарится.

Ах, да. Лодка. Мы были на лодке. И я думаю, где же мы, черт возьми, находимся? Уверен, что все мы уже задавались этим вопросом. Я уж точно. Где мы?

На другой планете?

В другой вселенной?

В утиной заднице?

Мне нравится эта идея. Я не насчет утиной задницы. Идея другой вселенной. Ну, знаете, все эти теории о мультивселенных. Параллельные миры, где законы физики действуют иначе, или вообще не действуют. И здесь они не более чем пустой звук. Понимаете? Пустой звук. Те законы, которые работали в нашем прежнем мире, здесь не работают. Кто-то составил совершенно новый свод правил.

Но вот что я думаю: чтобы поверить в это, я должен серьезно пересмотреть свое мировоззрение. В конце концов, по большей части, все это – не больше, чем домыслы.

И тем не менее я здесь. В каком-то проклятом месте. В брюхе рыбы, насколько я знаю. Но этот мир, может ли он вообще существовать? Конечно, может, – говорю я себе. Ведь я здесь. Я, вы, и все мы.

Но я все равно задаю себе вопросы, от которых у меня голова идет кругом.

И еще я теряю нить истории. Сейчас я попытаюсь ее отыскать. Рассказчик из меня тот еще. А то ведь это очень интересная история, про то, как я оказался внутри рыбьего брюха.

Итак, сидим мы на нашей лодке в данном уголке этой мультивселенной – или где мы, черт возьми, находимся – и вдруг, наконец, подул ветер.

Последнее время мы только и делали, что молились, чтобы на смену штилю пришел ветер. Но когда он подул, мы пожалели о этом.

Сперва он был спокойным, прохладным и довольно приятным, но вскоре усилился и стал ледяным. Вода пенилась, как безе на пироге. Потом принялась яростно бурлить и напоминала уже не безе, а слюну бешеной собаки.

До того, как сойти с ума, этот ветер наполнил парус первым же порывом, и мы решили повернуть лодку, просто потому что большинство проголосовало за это. Мы думали, что приплыли с того направления, но не знали наверняка. Только догадывались.

Тем не менее мы решили повернуть, леди и джентльмены.

И лодка пришла в движение. Ветер усиливался, она двигалась все быстрее. И тут произошла одна интересная вещь – это случилось еще до того, как ветер одичал.

От лодки начали отваливаться части.

Клей, который мы сделали для скрепления досок, после долгого пребывания в воде начал разрушаться. Ной сконструировал лодку таким образом, что не все в ней было скреплено с помощью колышков. Часть ее держалась на одной лишь смоле и надежде. Вот за такое дерьмо, мои маленькие грязнули, Ной и заслужил быть съеденным.

Он нас обманул.

Не мог отличить клей от коровьего дерьма. И неужели этот ублюдок никогда не слышал о гвоздях. О куче гвоздей. Не просто о паре деревянных колышков, а о настоящих гвоздях. Возможно, нам пришлось бы делать их из дерева, но их надо было сделать. Хоть как-то. Понимаете, о чем я?

Клей годится для бумажных шляпок и самодельных валентинок, но не удержит вместе большую лодку после того, как она намокнет и попадет в шторм.

Волны и ветер хлестали нас, все сильнее разрушая этот слабый клей. Нас бросало то в одну сторону, то в другую, а наш парус скомкался, как сопливый носовой платок. Люди сходили с ума, были сильно напуганы. Они ругались, кричали, трахались, прыгали за борт. Будто обезумели по мановению чьей-то волшебной палочки.

В конце концов, я взял управление на себя. Я и не знал, что у меня есть такая способность. Мне пришлось зарезать пару человек, чтобы все перестали бегать вокруг и орать, как придурки. Затем я начал выкрикивать свои идеи, которые быстро переросли в приказы, и люди послушались.

Если ударить ножом одного или двух ублюдков, другие быстро придут в себя.

Я стал кричать, чтобы все садились в спасательные шлюпки.

Примерно в то время, когда мы пытались это сделать, эта клятая лодка – или корабль, называйте как хотите – окончательно развалилась на части. Просто развалилась, как выдвинутый республиканцами законопроект о снижении налогов. Внешне все выглядит хорошо, и по началу работает как надо, но в конечном итоге за это приходится расплачиваться. И мы расплачивались, мои маленькие грязнули.

Дело в том, что спасательные шлюпки оказались переполнены. В них набралось около ста десяти человек. И нескольким людям места не хватило. Нам пришлось передать им наилучшие пожелания и нанести несколько ножевых ранений, чтоб отогнать их от шлюпок. Когда большая лодка развалилась на части, мы остались на плаву, а те несчастные, которые не успели сесть на шлюпки и которых не зарезали, так и остались там. Цеплялись за доски или уходили под воду. Кого-то мы приканчивали ударами весел по голове. Звучит жестоко, но это было лучше, чем просто оставить их там. Особенно малышей. Трех- и четырехлетние дети, они так боролись за жизнь. На это было невозможно смотреть, уверяю вас, поэтому мы забивали их веслами.

Ветер не ослабевал, и нам пришлось вычерпывать из шлюпок воду. Из-за тесноты черпать было неудобно, поэтому мы выкинули некоторых матерей с детьми за борт и пожелали им удачи. Нам пришлось прекратить бить их веслами, поскольку одно сломалось, а другое треснуло. А это не дело.

Знаю, что это звучит ужасно, и, наверное, так оно и есть. Должен повторить, как бы ужасно это не звучало, это было необходимо. Понимаете, чтобы основная масса выжила, мы должны были избавиться от слабых. А большинство матерей и детей были слабыми. Мы оставили себе более сильных женщин с более упитанными детьми (всегда нужно думать о питании) и продолжили вычерпывать воду.

Наступила ночь, и это не сулило ничего хорошего. Но, по крайней мере, ветер утих и взошла луна. Ночью некоторые из тех, кто был в нашей шлюпке, исчезли. Не знаю, что произошло. Наверное, кто-то перерезал им глотки, выпил кровь и выбросил за борт. Должно быть, это видели почти все (кроме меня), но никто не жаловался. Особенно когда в черпаках была теплая кровь, которую можно было пить.

На рассвете мы проверили нашу шлюпку, пересчитали выживших и попытались определить, кто в каком состоянии. Было несколько тех, кто получил травмы при крушении большой лодки, и теперь, при свете дня, мы увидели, что выглядят они неважно, поэтому отправили их за борт.

Всех, кроме одного. Его мы разрезали на куски и съели.

Хочу также отметить, что тех, кого мы выбросили за борт в то утро, мы не оставили плавать и не стали добивать веслами. Мы утопили их, и привязали тела к борту лодки. Это был наш продуктовый запас. Мы пришли к этому, и, слава Богу, у нас хватило ума так поступить. Я жалел лишь о том, что накануне вечером мы выбросили за борт столько отличного мяса. Хорошо помнил одну из тех женщин, видел во влажном лунном свете ее задницу, круглую, как бочка, и покачивающуюся вверх-вниз. Ее мяса хватило бы нам на несколько дней. Она была добровольцем. Не могла больше выносить все это. Какое-то время она расхаживала, колыхая своей задницей, затем прыгнула в воду, нырнула и больше не всплывала. Думаю, она плыла вниз, пока у нее не закончился воздух, и легкие не заполнились водой.

Рядом плавали другие шлюпки, и их экипажи тоже поредели. Полагаю, что после того, что нам пришлось пережить в автокинотеатре, не стоило удивляться подобной жестокости. Сентиментальность давно стала для нас чем-то чуждым. И хотя какое-то время там, в нашем форте, мне казалось, что мы, возможно, вновь обретем человечность, я быстро понял, что этого не произойдет. И слава богу, иначе меня, да и большинства из нас, не было бы здесь сегодня.

Учитывая, что все мы находимся внутри гигантской рыбины, в долгосрочной перспективе это, возможно, не так уж и хорошо. Но я полагаю, что лучшее, на что мы можем надеяться в наши дни, – это продление жизни, а не ее качество. В прошлом я часто думал, что важно не количество, а качество. До тех пор, пока передо мной не замаячила реальная возможность умереть. Такая перспектива меня не устраивала. У меня не было мужества той толстозадой женщины, которая прыгнула за борт и поплыла ко дну.

Я по-прежнему готов хвататься за жизнь, какой бы дерьмовой она ни была. Все еще мечтаю о вкусной еде, о чистой «киске» и о том, чтобы выбраться из этой рыбы и вернуться к себе домой, в Восточный Техас.

Черт, я даже согласился бы вернуться в наш Форт. Там было не так уж и плохо. Можно было регулярно мыться, готовить еду, которая не воняла так, что приходится зажимать нос, или, что еще хуже, просто привыкать к этому смраду.

Но я рассказывал вам о шлюпках.

Много отвлекаюсь.

Мы плыли несколько дней и ночей, и однажды ночью, при свете луны, когда все шлюпки оказались близко друг к другу, перед нами поднялась широкая темная стена воды. Мы еще подумали, что за странная волна. Но это была не волна.

Эта тьма на мгновение замерла, а затем разверзлась в еще большую тьму. И шлюпки, несмотря на то что мы отчаянно гребли прочь, устремились в эту черную дыру.

Вы знаете, что было дальше. Уже это испытали. Мы вылетели из кишки, или горла, или как там его, и приземлились сюда, на решетку. Наши шлюпки разбились, нас расшвыряло в разные стороны, некоторые при этом погибли. Наверное, стоит добавить, что эти несчастные были съедены. Таков был их невольный вклад в жизнь нашего сообщества. И я думаю, что если бы их духи были сейчас здесь и могли присоединиться к этому разговору, то заверили бы вас, что гордятся тем, что смогли чем-то поделиться с нами. Особенно если учесть, что от ран они вряд ли оправились бы.

Светильники, которые висят над нами, тянутся далеко. Не до самого хвоста. Но далеко. Сейчас они начинают уже тускнеть, но тогда светили ярко и гораздо дальше. Не то что сейчас, когда их стало почти вдвое меньше.

И вот мы оказались там, где вы сейчас. В рыбьем брюхе, освещенном и смердящем. Все ощущали себя безнадежно потерянными.

Это была первая часть рассказа Бджо. И здесь мы сделаем паузу.

Когда он закончил рассказывать, Кори поднялся, попросил еще грога и снова отключился.

У меня возникло ощущение, что этот парень, Бджо, решил съесть одного из нас. Если не всех. Поскольку он всегда находил какое-то оправдание для людоедства. А учитывая наше количество, бегство по лестнице выглядело довольно проблематично.

Кори, как мне показалось, был первым кандидатом в меню. Я не собирался тащить его бесчувственную тушу вниз по лестнице. Теперь он был сам по себе. Уже маринованный и готовый к подаче.

– Значит, эти светильники уже были здесь? – спросил я.

Бджо кивнул.

Я придвинулся поближе к лестнице, слегка потянул Ребу за рукав. Она посмотрела на меня и тоже отступила назад.

Грейс и Стив, судя по их виду, тоже все понимали. Что этот парень в любой момент может захотеть перекусить человечиной.

– Ух ты, – сказала Грейс. – Эти светильники уже были здесь, верно?

– Да, – ответил Бджо. – Да, это так. Светили ярче, чем сейчас, тянулись далеко вдоль этой рыбы, и какое-то время… Но я уже говорил это.

– Валяй, – сказал Стив. – Рассказывай все. Если будешь повторяться, не беда.

Бджо кивнул.

– Мы жили там, внизу, в самом конце, там, где нас не могло затопить, а не здесь, на подмостках и в пещерах. Но это было еще до появления Скатов.

– Скатов? – спросила Грейс.

Бджо кивнул.

– Ага. Скатов.

3

– Да. Светильники уже были здесь. И поначалу это являлось для меня загадкой. Затем я начал складывать некоторые вещи воедино, делать то, что в математике называется долбанными выводами.

Начну с роботов.

Не делайте такие лица. Я не шучу. Роботы. Металлические ублюдки с выпуклостями вместо голов и единственной лампочкой вместо глаз. Со щупальцами вместо рук. Шесть кабелей, болтающихся в разные стороны. Полностью подключенных и готовых к работе. Кажется, их было двадцать или тридцать, этих металлических многоруких болванчиков. Точно не знаю, не считал, но примерно столько.

Они занимались здесь техобслуживанием.

Благослови, Господь, их электрические сердечки.

Тогда здесь было гораздо приятнее.

– Итак, – сказал я. – Ты хочешь сказать, что эта решетка и все остальное было здесь до вашего прихода?

– Я что, похож на электрика? На плотника? Или на слесаря? И где бы я взял инструменты? Да. Все это уже было здесь.

– И по-твоему, знаешь причину? – спросила Грейс.

– Да, красотка. Эй, я говорю вам всем на полном серьезе. Для меня вы все красавцы. Но, черт, вы, леди, вы… Я даже не знаю, с чего начать.

– Начни с того, почему все эти вещи оказались здесь, – сказала Грейс.

– Хорошо, куколка. Видишь ли, я думаю, что эти роботы доделывали эту детку. Эту рыбу… Не смотрите так. Позвольте мне объяснить, позвольте мне перейти к тому, что в математике называется дерьмоедской гипотезой.

Данный мир создан частично людьми, частично машинами, леди и джентльмены. Я не брешу и не звезжу. Это мое твердое убеждение. Видите ли, эта рыба была подготовлена для плаванья в воде, а роботы были здесь, чтобы доделать ее изнутри. Занимались техобслуживанием, пока она функционировала и одновременно строилась. Возможно, тот, кто строил эту рыбу, кто ее делал, забыл о ней и отправил ее в плавание до того, как роботы закончили работу. У них имелся срок годности. Как у тех рассасывающихся швов, которые накладывают на голову. Они держатся какое-то время, а потом рассасываются. Так было и с роботами. Предполагалось, что какое-то время они будут заниматься техобслуживанием, а потом рыба устареет, как автомобиль марки «форд», понимаете?

Почему? Этого я не знаю. Может, и нет никакой реальной причины. Может, эти роботы-рабочие держатся, пока не начнут барахлить и разваливаться. В таком случае, их создатели решили добавить в них программу самоуничтожения. Исчерпал свой ресурс – и на выход.

Разве такое невозможно?

Конечно, возможно. Не забивайте себе голову. Конечно, возможно.

Поэтому они установили решетку, чтобы их не разъела желудочная кислота. А еще светильники, поскольку они работали в темноте. Так что, леди и джентльмены, вам нужна система освещения. Чтобы вы не думали, что точите карандаш, а на самом деле это чей-то член.

Когда мы появились, эти роботы даже не обратили на нас внимания. Никаких там «привет» или «О, черт, вот вы и узнали, что эта рыба электрическая, а мы не „Семейка Партридж“». Они были запрограммированы делать свою работу.

– Но у этой рыбы есть плоть, – сказала Реба.

– Конечно. У нее есть плоть и вены, в которых течет кровь. Но я скажу вам, что еще есть у нее. Электрические провода, мои сладкие.

Знаю, вы, наверное, не раз отмечали, что динозавры будто потрескивают и искрятся. И тем не менее, когда они умирали или когда их убивали, мы ели их и не находили у себя в зубах проводов. Так что это похоже на то, что можно назвать одной большой гребаной загадкой.

Я считаю – и вы можете ссылаться на меня хоть до посинения – что эти провода были слишком тоненькими. Я не шучу. Слишком тоненькими даже в гигантских динозаврах. Чтобы понять, как работает этот мир, построенный инопланетянами (да, я сказал «инопланетянами», и останусь при своем мнении), вы должны осознать, что эти провода совсем крошечные. Их нельзя увидеть невооруженным глазом, и, прежде чем вы возразите, позвольте мне опередить вас.

Вы скажете: «Да, но, Бджо, мы ели мясо этих тварей, а вот провода – нет». И вот что я вам скажу. Только не падайте. Скажу вам прямо: вы тоже их ели, мои маленькие голодные друзья.

Они съедобны. Они растворяются. Сейчас делают женские трусики, которые можно есть прямо с телки, и они имеют вкус фруктов и всего такого. Так неужели вы думаете, что какие-то продвинутые инопланетные ублюдки не могут сделать какие-нибудь съедобные чертовы провода?

Могут.

И внутри этой рыбы, в которую можно запихнуть несколько динозавров и наши изможденные задницы… конечно я не про тебя, блондиночка. Черт возьми, ты прекрасна, как кинозвезда, и ни капли не изможденная…

– Твоя правда, – сказала Грейс. – Продолжай, рассказывай дальше.

– Да. Хорошо. Посмотрите на стену пещеры. Видите, как пульсирует рыбья плоть. Видите эти толстые вены. Так вот, когда мы рыли пещеры, вырезая куски плоти и иногда добираясь до костей, я обнаружил обвивающие их, проходящие сквозь мясо и жилы, провода. Красные и синие, зеленые и белые. Их можно перерезать и не получить удар током. Помните, что я говорил о том, что законы физики здесь не более, чем пустой звук. Здесь все по-другому. Не забывайте эту маленькую деталь.

А теперь я расскажу вам про сербского парня Николу Теслу. Мы поговорим о передаче электроэнергии, о принципе вращающегося магнитного поля, о полифазной системе переменного тока и асинхронном двигателе. И позвольте мне процитировать Бернхарда Артура Беренда: «Природа и ее законы были скрыты во тьме. Бог сказал: „Да будет Тесла, и стало светло“».

Это из моей школьной программы, леди и джентльмены. Я напичкан знаниями из области математики, физики и тому подобного. Но, к сожалению, должен признать, я скорее теоретик, чем практик. Однажды я упал со стула, когда вкручивал лампочку. В этом вся моя карьера электрика, в прямом смысле слова.

Вы смотрите на меня как-то странно, будто слышите меня, но не понимаете. Постараюсь изложить это более доходчиво. Вкушайте мои слова устами разума, леди и джентльмены.

Здесь электричество берется из земли, воды, из атмосферы. Передается… чем-то, черт, я не знаю чем. Я что, похож на гребаного Эйнштейна? Просто цитирую людей, а на самом деле не понимаю их. Но одно я знаю точно: здесь нет никаких разъемов, есть только электричество, и оно само по себе. Пульсирует в проводах, жилах, съедобных кабелях. И эта рыба живет на электричестве, как и мы. В момент нашего рождения – БАМ! – возникает искра. Соединительные кабели подключены. Аккумуляторы заряжены. По нашим венам течет эта потрескивающая энергия. Называйте ее «Ци», или «Ки», если вам нравится японский. Если же хотите, как я, оставаться на планете Земля (хотя не думаю, что мы все еще там), называйте ее «электричеством».

Ну или волокнистым сыром, мне все равно.

Дело в том, что роботы заканчивали строить эту малышку. А хозяева отправили ее в плавание до завершения всех работ. И эти роботы оказались заперты здесь. Просто продолжали работать, даже при нас. Они нам совершенно не мешали. Чинили светильники, устраняли дефекты, чистили решетку.

И, как я уже сказал, леди и джентльмены, мы снова вернулись к этому. В конце концов, роботы просто выработали свой ресурс и растворились. Превратились в серебристую слизь, которая просочилась сквозь решетку и утекла в ту жижу. И сайонара, товарищи роботы. Я не шучу. Вот так все и произошло, господа пилигримы.

Их работа была закончена, их время вышло.

Но я уже говорил вам об этом. Сразу скажу, у нас с друзьями наступил новый этап.

С помощью лестниц этих роботов мы забрались сюда. Места, где можно было бы по-настоящему отдохнуть, здесь не было, поэтому мы рискнули прорубить в рыбьих стенах пещеры.

И когда мы их делали, я наткнулся на вены. Они были очень толстыми, поскольку сама рыба не маленькая. Весь этот гребаный мир – это одна большая рыба. И вот мы дрейфуем в этой рыбине, сами с собой наедине. И время от времени мельком видим то, что предлагает этот мир: инопланетян, появляющихся в наших снах – судя по вашим лицам, вам они тоже снились – и провода в пещерах, проделанных в рыбьем мясе.

Также могу добавить, что мясо, которое мы вырезали в процессе рытья пещер… Боже, оно было сладким, как киска юной девы, истекающая соками возбуждения в глубокой ночи.

Но это мясо было одним из немногих плюсов. Поскольку здесь, внизу, все остальное было не очень. Вода, которую глотала рыба, была вполне пригодна для питья, хоть и далеко не нектар. А пища, поступающая через ее пищевод, не давала нам голодать. И, конечно же, мы могли время от времени добывать мясо из самой рыбы. А еще у нас был свет, вот только из-за него мы плохо спали по ночам.

Сперва мы жили в дальнем конце рыбы, не в самой темной ее части, но на некотором расстоянии отсюда. Должен сказать, это было еще до появления пещер. Понимаете, там были машины и прочее. То, что проглотила рыба. Мы уходили туда и спали в тех разбитых машинах, чтобы укрыться от света. Но светильники там начали гаснуть, и тогда мы стали осознавать их ценность. В отличие от умирающих звезд, их свет не распространялся долго и далеко. Будучи обычными светильниками, они просто начали гаснуть, и в той части рыбы стало темно, как в волчьей заднице.

Эта темнота породила другую проблему.

Хочу сказать, что она присутствовала там и раньше. Там, в самом хвосте, куда не проникал свет и где всегда было темно. Там водились всякие нехорошие твари. Мы не знали, что они такое. Хотя некоторые из нас отправлялись туда на разведку (позвольте заметить, я, к счастью, не был в их числе), но никто не вернулся. Мы не смогли докричаться до них. А те, кто отправился на их поиски, неся с собой факелы из сухих водорослей, зажженных искрами, высеченными с помощью автомобильного металла, тоже не вернулись.

Сперва мы видели их огоньки, которые они несли подобно Прометеям, а потом они исчезли.

Раз. И нету.

Больше туда никто не ходил. Мы много кричали, свистели, но никто не пришел назад.

Позвольте добавить вот что. Как раз перед тем, как один из тех убогих факелов погас, мне показалось, что я увидел что-то… что-то бесформенное, понимаете? Похожее на неясную тень. Я еще подумал, что, если б увидел это нечто под горящими светильниками, оно имело бы форму, только не слишком симпатичную.

Затем факел погас, и там, в кромешной темноте, раздался звук, похожий на щелчок хлыста, наматывающегося на что-то. Этого было достаточно, чтобы я твердо решил, что ни за что не буду удаляться от света, как это сделал тот отряд самоубийц. Нет. Буду идти другим путем. Знакомым с самого детства. С тех пор, как пещерные люди впервые зажгли факелы и осветили ими свои жилища. Держись подальше от темноты. Темнота – это плохо. Темнота – это конец. Держись подальше от нее. В темноте темно, леди и джентльмены. Темно. Очень темно.

В любом случае, я думаю, что та тварь – чем бы она ни была – загрызла парня с факелом. Черт, я уверен в этом. Потому что раздался хрип, и свет погас. Мы, как испуганные мыши, бросились назад, в самую освещенную часть рыбы. Все мы, кто наблюдал, стоя на границе света и тени. И когда оказались под горящими светильниками с их теплым, но не совсем уютным желтоватым светом, то были чертовски горды тем, что добрались туда.

Мало того, что там, в темноте, водилось нечто нехорошее, так еще случилась и другая неприятность.

Эти клятые светильники стали гаснуть все чаще.

Должно быть, данное обстоятельство порадовало этих обитающих среди теней тварей, этих Скатов. Они смогли бы добраться до этих светильников, если б только обладали пятидесятифутовым ростом. Наверняка там, как и здесь, есть лестницы. Может, поэтому на корме нашего рыбацкого судна так темно. Потому что эти твари, эти Скаты, забрались наверх и разбили светильники. Но их передвижные лестницы сюда не доедут. Лестничные рельсы заканчиваются примерно там, где громоздятся все эти машины. Так что Скаты не смогут продолжать гасить светильники, если только они не захотят выйти на яркий свет и не попытаются добраться до наших лестниц.

– Кто они такие? – спросила Реба.

– Точно не знаю. Думаю, они что-то вроде патогенов. Если роботы строили и чинили, то эти ублюдки, наоборот, все портили. Похоже на наш организм. Мы устроены таким образом, что наши клетки восстанавливаются сами собой, и все такое. И тем не менее наши тела стареют и изнашиваются.

Эти Скаты. Они отвечают за износ этой рыбины.

Когда-нибудь они победят.

А эта рыба погибнет.

И мы тоже. Но мы можем дать им бой.

– Почему эти светильники горят так долго? – спросил я. – Почему твари не погасили их раньше? И если они погасили те, были в задней части, то почему они боятся выйти на свет, чтобы избавиться и от этих?

– Не могу ответить на твой вопрос. Не знаю. Возможно, они были счастливы там, в темноте. Питались рыбьим дерьмом, а потом в один прекрасный день узнали, что мы здесь, и благодаря нашим отважным факелоносцам отведали человечины. Она пришлась им по вкусу, и они решили, что рыбье дерьмо – не такой уж деликатес, как им казалось раньше.

Одно дело – ненадолго выскочить из темноты, быстро потянуться к светильнику и разбить его. Но чтобы добраться до этих, им придется какое-то время перемещаться по освещенному пространству, прежде чем они смогут добраться до лестницы. Думаю, этого зазора между нами и ними достаточно, чтобы удерживать их на расстоянии. Если только все светильники не погаснут. Ну, вы понимаете. Просто вырубятся сами по себе. Такое может случиться. Я видел, как погасла парочка, без всякой помощи со стороны Скатов.

– А в тех машинах есть что-нибудь пригодное для использования? – спросила Грейс, как всегда практичная.

– В тех машинах, в одной из них, я нашел даму. Прекрасную даму. Однажды, когда я стоял здесь, наверху и смотрел, как заливается проглоченная рыбой вода, сюда принесло и ее машину. Протащило через всю решетку и прибило к другим автомобилям. Я спустился, чтобы разобраться, что к чему, поскольку увидел, что за рулем кто-то сидит.

Это была утопленница. Светлые волосы прилипли к голове, губы посинели. Но, Боже, как же хорошо она выглядела.

А вода, скажем так, сделала ее мягче, нежнее.

Поэтому мы, конечно же, съели ее.

В остальных машинах были лишь скелеты, шины и испачканные в смазке домкраты. Ничего особенного. Думаю, что это люди, которые выбрались из автокинотеатра, пробовали проехать по вспомогательным тропам, как и мы, но ничего не вышло. Возможно, их накрыло ливневым паводком. Или они умерли в своих машинах, и со временем дождь заставил их скатиться по скользким тропинкам между огромными деревьями и голодными тварями к этому обширному водоему, в котором мы сейчас играем в «Наутилус». И там их проглотила наша рыба-великан. Которую, кстати, мы ласково называем Большой Мальчик или Эд. Позвольте мне рассказать вам кое-что об Эде. Иногда его слив засоряется, и то, что можно описать только как долбанную гору рыбьего дерьма, течет сюда. Запах разносится раньше, чем его становится видно. Обычно оно не проникает дальше всех тех машин. Зрелище не из приятных. И какие бы существа ни жили в том дальнем конце, должно быть, они крепче христианской лжи. Поскольку, когда нечистоты вымываются обратно, можно увидеть те жуткие фигуры, движущиеся среди машин. Все вымазанные в дерьме.

Как бы плохо здесь ни было, там все в десять раз хуже. Понимаете, о чем я? И когда этот запах рыбьего пердежа доносится сюда, он такой плотный, что кажется, будь у тебя дубинка, ты смог бы его отбить.

Господи. Что за жизнь? Все мы здесь Ионы, с этими электрическими светильниками и неисправной рыбьей канализацией.

Мне нужна выпивка. Мне нужна любовь. И я думаю, первую потребность я смогу удовлетворить, опустошив эту черепушку.

Позвольте мне прерваться и выпить.

4

Ладно, на сегодня хватит о Бджо. Мы еще вернемся к нему.

Это я, дорогой дневник. Ты же знаешь Джека? Это я. Я говорю здесь.

Точнее, пишу… Хотя, неважно.

Я рассказывал вам историю Бджо, но, поскольку мой мир, наш мир, походит на какой-то абсурдный фильм, я записываю все сюда. И теперь мне хочется спать. Думаю, что сейчас я сделаю перерыв и возобновлю историю Бджо, когда почувствую в себе силы.

К тому же в моей ручке заканчиваются чернила. И слова получаются все бледнее… Черт, я начинаю говорить, как тот ненормальный псих Бджо, не способный удержать нить повествования.

Думаю, этот мир так влияет на нас. Путает наши мысли. Иногда мне кажется, что мои мозговые импульсы, как мяч, отскакивают от предметов, рикошетят и попадают в руки того, кому они, так сказать, не предназначались. И когда он, она или оно бросает мне этот мяч обратно, он уже не тот, каким был изначально.

Я слишком устал. Слишком сильная гипогликемия.

Боже, чего бы я только не отдал за то, чтобы выпить стакан холодного чая, откушать прекрасный свежий салат с заправкой «Ранч» и мелко нарезанными кусочками бекона и стейк Рибай средней прожарки. А после этого завалиться на большую чистую кровать с хрустящими простынями и приятной мягкой подушкой.

Пойду растянусь на автобусном сиденье. Один. Реба уже улеглась на другом, и эти сиденья не слишком вместительные. Одно дело, когда ты трахаешься, поскольку если приспичит, ты будешь заниматься этим хоть на табуретке. Так что для этого дела сиденья не слишком тесны, а вот для сна неплохо б иметь чуть больше места.

Так что прилягу отдохнуть…

Антракт

А теперь, с новыми силами, в некоторой степени, мы возвращаемся к нашему фильму…

5

Отдохнув – насколько это здесь возможно – я начал свой день. Неважно, день это или ночь, я называю «днем» то время, когда бодрствую и функционирую.

От истории Бджо осталось совсем немного, что стоит рассказать. Поэтому напишу лишь следующее:

Мы разбудили Кори, и Грейс слегка пошлепала его по щекам, пока он не протрезвел настолько, что смог спуститься с нами по лестнице. Наш друг Бджо наблюдал за нами сверху, призывая вернуться и спать с ними, в их рыбьей пещере.

Но я подумал, если усну там, наверху, то могу и не проснуться. Моим последним актом неповиновения может стать несварение желудка, вызванное мной у Бджо и его людей. А затем я исчезну из жизни в виде комка кала. С другой стороны, я могу стать для них всего лишь теплым приятным ощущением в животе. Этого нельзя допустить.

Поэтому мы полезли вниз. Причем очень быстро. В автобусе мы спали, убедившись, что все окна закрыты, дверь крепко заперта, а ножи у нас под рукой.

История Бджо встревожила меня не на шутку. Думаю, что для беспокойства есть все основания. Я не сплю. Поэтому волнуюсь. Хотя, если подумать, во сне я тоже волнуюсь. По крайней мере, большую часть времени.

Реба тоже переживает. Этим «утром» она залезла на меня, и мы занялись таким отчаянным, диким и ненасытным сексом, что я пожалел, что вообще вытащил член.

Утром мы промыли наш автобус водой, подогнав его еще ближе к проходу, через который попали в рыбье брюхо. Стояли чуть поодаль и ждали, когда проглоченная рыбой вода вольется в автобус через заднее стекло и очистит его.

Чистотой после этого особо не пахло, но зато мы избавились от всего этого ила, вымыв его за дверь.

Затем мы задумались о том, чтобы подъехать на автобусе поближе к груде разбитых машин, за которой царила похожая на черную стену тьма.

Джеймс, коротавший время в автобусе, пока мы были в гостях у Бджо, сказал:

– Если то, что вы рассказали мне о тех темных тварях, Скатах, правда, то разве не разумнее держаться от них подальше?

– Да, – сказал я, – ты прав. Но это своего рода компромисс. Там Бджо нас не прижмет. Думаю, они не захотят воевать, разве что только в крайнем случае. Но он явно уже начинает воспринимать нас как обед. И ничего не может с собой поделать.

– Возможно, не только, как обед, – сказала Грейс. – Думаю, на нас с Ребой у него другие планы.

Реба кивнула.

– Похоже на то. Особенно это касается тебя.

– Ага, – согласилась Грейс. – Он хочет трахнуть нас, содрать с нас кожу, съесть, а из наших сисек сделать сумочки.

– Твои были б очень вместительными, – заметил Стив, и Грейс шлепнула его по затылку.

– Это был комплимент, – сказал Стив. – Типа.

– Итак, мы можем переместиться ближе к тому месту, куда они не любят ходить, – сказал я, – или, скорее, куда, как мы надеемся, они не пойдут. Либо можем остаться здесь, на свету, где они чувствуют себя в безопасности.

– Могу сказать, что ему не по себе от тех темных тварей, – сказала Грейс. – Он пытался держаться невозмутимо, но когда начал рассказывать об этих Скатах, то принялся так натирать свою старую сосиску, что я подумала, что он сейчас забрызгает своим майонезом противоположную стену пещеры.

– Жаль, конечно, что я пропустил это маленькое путешествие и разговор, – произнес Джеймс.

– Не думаю, что ты говоришь это на полном серьезе, – сказала Реба.

Джеймс усмехнулся.

– Вот как я себе это представляю, – произнес я. – Прошлой ночью мы просто заперлись. И этого было достаточно, чтобы обезопасить себя. Но со временем они проголодаются, а этот Бджо очень любит человеческую плоть. Думаю, рано или поздно они попытаются напасть.

– Согласна, – сказала Грейс. – У меня такое ощущение, что они не пытаются пополнить свою группу новыми членами. Разве что в виде еды. Если будем рядом с темной зоной, то можем в случае необходимости отступить в нее и разбираться с теми тварями по мере их появления.

Кори молчал, мучаясь похмельем, но теперь заговорил.

– Главное, что меня интересует, это как нам отсюда выбраться? Место, конечно, уютное, но я не хотел бы здесь оставаться.

– Мы еще работаем над этим, – сказала Грейс.

– И если есть решение, – сказал я, – предлагаю его найти. Не только из-за Бджо и его людей или из-за Скатов, но и потому, что сегодня утром я заметил, что некоторые светильники, которые висели прямо перед машинами, погасли. Думаю, что со временем все они погаснут. И тогда нам неизбежно придется иметь дело со Скатами. Внутри рыбы, где не видно, как передвигаться, мы долго не протянем.

– И еще кое-что, – сказала Реба. – Вы заметили, что здесь как-то регулируется температура? Немного жарко, но что-то поддерживает достаточно умеренную температуру. Если погаснут светильники, возможно, этот регулятор тоже перестанет работать. А заодно, возможно, все источники энергии, приводившие в действие эту рыбу.

– Могу я кое-что сказать?

Это был Гомер. У него были такие длинные периоды молчания, что иногда мы забывали о его присутствии.

– Конечно, – ответил я.

– Один вариант выбраться отсюда – дождаться, когда рыба приблизится к поверхности, и тогда мы выйдем из нее, как какашки, и всплывем, прихватив с собой что-нибудь, за что можно держаться. Там валяются проглоченные рыбой куски дерева. У нас может получиться.

– Неплохая идея, – сказал Стив. – Но откуда нам знать, как глубоко мы находимся. Если мы вынырнем, когда окажемся на глубине, то утонем, не успев выбраться на поверхность.

Гомер покачал головой.

– Сом любит плавать у самого дна, это правда. Но разве вы это не чувствуете?

– А что мы должны чувствовать? – спросила Грейс.

– Давление в ушах?

Теперь, когда Гомер упомянул об этом, я вынужден был признать, что чувствовал это давление. Оно то появлялось, то исчезало. Остальные согласились, что тоже его чувствовали.

– Если давление спадет, – сказал Гомер, – значит, Эд на поверхности или близко к ней. Тогда самое время выбираться. Я имею в виду, что, будь там дверь, это тот самый момент, когда нужно выходить через нее.

Какое-то время все молчали.

– А это мысль, – произнес Стив.

– Ничего выдающегося, – сказала Грейс, – но это больше, чем предлагал кто-либо другой. Гомер, возможно, ты гений.

– Ты так считаешь? – спросил Гомер.

– Нет, – ответила Грейс. – Не особо. Но даже слепая свинья время от времени находит желудь. И я думаю, что ты, возможно, нашел идею.

– Ну и ну, – произнес Гомер. – Ничего себе. Идея. У меня, а не у кого-то. Э-э, а что за идея-то?

6

– Это ж просто мысль, – сказал Гомер. – Но я не учел того, что там может не быть двери.

– У этой рыбы есть два пути внутрь, – сказала Грейс. – Рот и задница. Если попытаемся выбираться через рот, то в него все время хлещет вода. Мы утонем. Но если мы попробуем через задний проход, то, возможно, найдем выход. Эта тварь может жрать и гадить, но у нее нет настоящих рыбьих внутренностей. Думаю, что Бджо ошибается кое в чем. На мой взгляд, эта рыба является или являлась продуктом в стадии выполнения. Роботы должны были доделать ее до конца, создать ей внутренности, но по какой-то причине не справились с задачей.

– Оставили рыбу незавершенной, – сказал Стив.

– Да. Думаю, что то, что создало этот мир и его наполнение, теряет хватку. Возможно, ему или им просто все это надоело.

– Поэтому рыба разваливается? – спросил я. – Наши боги сходят с ума?

– Ага. Разваливается, либо ее просто не доделывают. Похоже на сон, который мне снился в детстве. Когда я ночью ложилась спать, эльфы разбирали и прятали окружающий меня мир. Но они были невероятно проворны, потому что, когда я вставала, чтобы пописать, и выглядывала в окно, все всегда было таким, как прежде. Они восстанавливали вещи мгновенно, прежде чем я успевала к ним прикоснуться. Но иногда, во сне, я боковым зрением видела, что вокруг меня ничего нет.

Я хорошо помню эти сны. После них у меня сложилось ощущение, что весь этот мир – сплошной обман, и что я сама его придумываю, пока живу и дышу. А иногда все ломалось и наяву, если сознание ускользало.

– То есть, в том сне тебе снилось, что замечталась днем? – спросил Стив.

– Ага. И теперь я, возможно, живу как раз в том мире, который мне снился. Только он куда более неприятный.

– У меня начинает болеть голова, – сказал Гомер.

– Может, вернемся к плану побега? – предложил Стив.

– Ага, – согласилась Грейс. – Я хотела сказать, что, возможно, там, в задней части, есть выход.

– Отлично, – сказал Кори. – Мы выплывем из задницы верхом на какашке. И утонем.

– Вот тут-то и пригодится идея Гомера, – сказала Грейс.

– А в чем она заключалась? – спросил Джеймс. – Мне до сих пор кажется, что я не все в ней понимаю.

– Главное – прислушиваться к тому, что происходит у нас в голове, – произнесла Грейс, и эти слова повисли в воздухе, как выпущенные кем-то газы.

– Понятно, – сказал я. – Пробиваемся в заднюю часть рыбы, остаемся там, пока не почувствуем, что давление в голове падает. А потом сваливаем через задницу. Идея Гомера, только без привычной двери.

– Верно, – произнесла Грейс. – Но мы должны подготовиться заранее. Нужно убедиться, что там есть выход. В задней части могут быть настоящие рыбьи кишки. Нам могут потребоваться какие-то плавсредства.

– Может, у Скатов есть спасательные жилеты, – сказал Стив.

– Очень смешно, – проворчала Грейс, – но эта идея уже хоть что-то. Иначе мы всю жизнь проживем в рыбьем брюхе. Будем болтаться здесь, пока к нам не нагрянет толпа голодных людей, готовых слопать нас на обед.

– Вполне возможно, что мы сможем найти с ними общий язык, – сказал Джеймс. – Мы сами делали разные безумные вещи. Дома я не стал бы заниматься этим в субботний вечер. Один раз я даже ел мертвого ребенка. А может, и пару раз. Хорошо. Раза три, наверное, ел. И я видел, как двоих из них убили. Так чем же я лучше Бджо и его людей?

– Ты должен заставить себя быть лучше, – сказала Грейс. – Все мы должны. Все мы оступались. Выживали всеми доступными способами. Но я знаю, что мы со Стивом и Джеком старались держать себя в руках. Очень старались. Будем стараться и впредь, и остальным предлагаем то же самое. Если вы хотите остаться здесь, это ваш выбор. Это всех касается. Я же буду искать выход из выхлопной трубы.

Джеймс кивнул.

– Я тоже.

– Черт, я – за, – сказал Гомер. – Это моя идея, а я даже не знал, что она у меня есть.

– А что насчет всех остальных? – спросила Грейс.

– Я в деле, – произнес я.

– Я тоже, – сказал Стив. – Куда ты, туда и я, дорогая.

Кори поднял руку.

– Я с вами. Но, может, нам заключить какую-нибудь сделку с теми парнями? Выторговать у них немного того ликера. На вкус он как вареные какашки, но вставляет будь здоров.

– Вот чего нам не нужно, – сказала Грейс. – Так это отвлекающих факторов.

– Так у нас есть четкий план? – спросил Джеймс.

– С этим небольшая проблема, – сказала Грейс. – Четкий план мне еще не пришел в голову.

– Тогда давайте все вместе разработаем его, – предложил я.

– Все это попахивает собачьим дерьмом, – сказал Кори.

– Вообще-то, рыбьим, – поправил его Джеймс.

Когда никто не засмеялся, он заметно расстроился.

– Это верно, – сказал я. – Но я устал от того, что этот мир мной помыкает. Я хочу дать ему отпор. Давай перекусим, а потом соберемся с мыслями и подумаем, как нам достигнуть желаемого.

7

Мы собрали немного еды. Несколько рыб, которых проглотил Эд. Выпотрошили их и съели сырыми. Я задался вопросом, нет ли и в их мясе крошечных электрических проводов.

После трапезы мы первым делом проверили, заведется ли автобус.

Не завелся.

Стив и Гомер заглянули под капот.

– Думаю, дело в сырости, – сказал Гомер. – Нужно чем-нибудь просушить внутренности карбюратора и все такое. Вполне подойдут какие-нибудь старые тряпки.

– Мы их носим, – сказал я.

– Всем скинуть с себя одежду, – скомандовала Грейс.

Мы разделись и стояли голыми, пока Гомер и Стив брали наши лохмотья и шкуры и протирали ими внутреннюю часть двигателя.

Ну, стояли мы не совсем уж голыми. Я был в ботинках. Как и все остальные. У Грейс они были сделаны из высушенных шкур животных, как и у Ребы. Уверен, я выглядел нелепо в одних туфлях, подошвы которых, чтобы те не болтались, я подвязал бечевкой и лианами еще во время нашего пребывания в автокинотеатре.

Просушка двигателя продолжалась еще какое-то время, после чего нам вернули нашу, теперь уже выпачканную в смазке, одежду. Я надел свои лохмотья, остальные сделали то же самое. Грейс, однако, решила, что ее топик слишком грязный, и выбросила его.

От этого мне снова захотелось поверить в доброго Бога.

Почти.

Через некоторое время мы все утомились, а меня еще вдобавок затошнило. Морская болезнь. Наверное, Эд время от времени плыл быстрее и глубже, и, возможно, его слегка мотало из стороны в сторону.

Мы закрыли капот и снова попытались завести двигатель. Он завелся. Мы подогнали автобус к куче машин и решили передохнуть. Я сразу же уснул. Как всегда, мой разум был полон раздумий, забот и сновидений. Мне снился призрачный автокинотеатр. Куда он делся? Может, все еще витает в море над нами?

Мне снились инопланетяне с устройствами, похожими на кинокамеры, или на аппаратуру для спецэффектов. Неужели они снимали про нас фильм? Если внутри этой рыбы есть светильники, то почему не может быть кинокамер? Может, мы участвуем в чем-то вроде эксплуатационного кино? В документальном фильме о жизни в необычных условиях? В своего рода реалити-шоу для подрагивающих масс с щупальцами и зелеными лицами, ползающих над нашим морем и над нашим небом?

А затем меня вдруг осенило. Это было похоже на вспышку старомодного фотоаппарата, от которой в глазах белеет, и какое-то время ты ничего не видишь. В тот миг я понял, что мне открылась истина. Что-то помогло мне собрать все воедино, проработать, удержать и не дать ему распасться, увидеть суть всего сущего и пережить откровение. Я понял, как устроена Вселенная. Точнее, понял, как устроена моя Вселенная. Я был поражен. Был восхищен.

А потом я проснулся, и все исчезло, утекло из моей памяти, как темная вода в слив канализации. Я чувствовал себя пустым, как мошонка евнуха. Лежал на жестком автобусном сиденье и пытался призвать снизошедшее откровение обратно, но это было все равно что докричаться до глухой собаки. Шавка убежала, причем безвозвратно.

Я убрал руку с лица, приподнялся в кресле и вздрогнул от неожиданности.

Автобус был окружен обитателями рыбьих пещер. Даже на капоте разместилась парочка и, прижавшись лицами к стеклу, смотрела внутрь.

Одним из людей на капоте был Бджо. Он стоял на коленях, положил ладони ребрами на стекло, образовав что-то вроде чаши, уперся в них лбом и заглядывал в салон.

Должно быть, я от испуга издал какой-то звук, поскольку Реба, лежавшая на сиденье напротив меня, села прямо, увидела их и сама громко вскрикнула. Вскоре все проснулись и зашевелились.

Грейс, сидевшая в кресле у входа, приподнялась и огляделась. Ее обнаженная грудь на мгновение отвлекла меня от пещерных обитателей. Грейс вовсе не выглядела смущенной.

– Чего вы хотите? – крикнула она сквозь стекло.

Бджо приложил руку к уху.

Грейс повторила вопрос.

Бджо уперся в стекло кончиком пальца. Тот указывал в ее сторону.

– Зачем? – спросила Грейс.

Бджо лишь улыбнулся.

Грейс покачала головой. Еще больше пещерных людей взобрались на капот и теснились там, прильнув к стеклу. Теперь мы все уже повскакивали со своих мест.

– Может, они просто хотят поговорить? – предположил Кори.

– Они выглядят уже не так дружелюбно, как раньше, – заметил Стив.

– У них было время подумать о нас, – произнес Кори. – Наверное, делились рецептами приготовления человечины.

– Они ничем не отличаются от нас, – сказал Джеймс. – Я тоже ел трупы. Тоже занимался каннибализмом.

– Да, – произнесла Реба, – но то были мертвые тела. А мы еще живы.

– И все же, – сказал Гомер.

– Дверь заперта? – тихо спросил я.

– Ага, – ответил Стив. – Заперта.

Через некоторое время мы сели на свои места и стали смотреть, как пещерные люди наблюдают за нами, прижавшись лицами к оконному стеклу.

– Я ощущаю себя одним из тех лобстеров в аквариуме, – сказал Стив, – ну, знаете, тех, из которых ты выбираешь того, которого будешь есть.

– А я – главный лобстер, – заявила Грейс без малейшего намека на скромность.

– Думаю, нам придется завести автобус, – сказал я, – и отъехать подальше в темноту. Здешняя легкая тень их не волнует, как я надеялся.

– Думаю, ты прав, братец Джек, – сказал Стив.

– А я предлагаю подождать, – сказал Кори. – Они просто странные. Мы тоже странные. И они пока не сделали ничего плохого.

– У одного из них большая кость, – сказала Реба, – и он пытается ковырять ею края моего окна.

Мы посмотрели в ее сторону. Действительно, у одного из парней была большая старая, острая с одного конца кость, и он ковырял ею край окна, пытаясь выдавить стекло. Он даже не смотрел, что делает. Просто ухмылялся. У него были очень желтые зубы.

Пещерные люди принялись бить кулаками по окнам со всех сторон.

– Да, – сказал я. – Теперь у меня нет никаких сомнений. Они хотят нас съесть.

– Ну и хрен с ними, – воскликнула Грейс, повернулась спиной к переднему стеклу и, стянув свои маленькие меховые шортики, показала осаждающим голый зад.

Те стали бить по стеклу еще сильнее.

– Кажется, ты их только заводишь, – сказал я.

Стив забрался на водительское сиденье, повернул ключ в замке зажигания. Двигатель ожил. Стив включил передачу и нажал на газ. Автобус дернулся вперед. Люди, сидевшие на капоте, отлетели назад, раздался звук, будто кто-то наступил на пакет с крекерами. Автобус дважды подпрыгнул.

Я выглянул в заднее окно. Парочка пещерных людей лежала на решетке окровавленной кучей. Бджо поднялся на ноги и ковылял за нами, потрясая кулаками. Остальные перешли на бег, оставив его позади.

Мы ехали чертовски быстро, учитывая, что автобус был большой, пространство – слишком тесное, и преодолеть предстояло довольно короткий отрезок пути. К тому же имелась еще одна проблема. Перед нами возвышалась большая куча машин, времени останавливаться не было, да и смысла в этом тоже.

И была еще маленькая проблема – в темноте поджидали Скаты, кем бы они ни были.

Автобус врезался в груду автомобилей и окружавшую ее тьму.

8

Сильный удар сбил нас с ног. Я перелетел через сиденье и впечатался в другое. Когда я поднялся на ноги и выглянул наружу, автобус уже не двигался, но машины немного сместились от удара. Темнота опустилась на капот автобуса, накрыв его, как полотно.

Посмотрев сквозь задние окна на свет, я увидел, что пещерные люди приближаются к нам с тыла. Я уже представлял себе, как меня разрывают и вытаскивают кишки на закуску.

Стив включил задний ход и резко рванул назад, сбив парочку нападавших. Переехал их, раздавив, как орехи. Затем снова направил автобус вперед, но уже под небольшим углом. На этот раз он задел одну из машин, и уже сильно сдвинул ее с места, отбросив еще дальше в тень. Затем вдавил педаль газа в пол. Раздался звук, похожий на скрежет металла, и из-под колес поднялся дым. Долгое время автобус просто стоял на месте. Пока пещерные люди не добрались до нас и не запрыгнули на задний бампер автобуса, и не принялись колотить по стеклам и металлическому корпусу.

Наконец, машины поддались и стали сдвигаться в стороны. Автобус пополз вперед, унося в темноту и нас, и автобус, и преследователей.

Стив ехал все дальше, машины расступались, как воды Красного моря, катились, кувыркаясь, по обе стороны от нас. Вскоре мы углубились в темноту, и пещерные люди начали отступать.

– Им здесь не нравится, – заметила Реба.

– Мне тоже, – сказал Стив. – Я только что видел, как нечто бесформенное, не похожее ни на что, промчалось мимо капота.

Автобус продолжал двигаться, хотя и сбавил скорость. Мы смотрели в окна и ничего не замечали.

– Ты все еще видишь его? – спросил я.

– Не-а, – ответил Стив. – Очень быстро промелькнуло.

– Может, это была просто тень, – сказала Грейс. – Я ничего не видела.

– Ты же не смотрела четко вперед, – сказал Стив. – И это была не тень. Если только тени не могут вырываться из темноты и… и я не знаю, что именно оно делало. Бежало? Летело? Кувыркалось? Не могу сказать. Оно было там, потом метнулось и исчезло. Будто снова слилось с темнотой. Оно было… не знаю, темнее, чем темнота.

– Останови автобус, – скомандовал я.

– Ты серьезно? – спросил Стив.

– Они больше не нападают, – сказал я.

Стив затормозил и остановился. Оглядываться назад было все равно что смотреть на солнце со дна колодца. На фоне света двигались пещерные люди. Они хватали своих мертвецов, оттаскивали в сторону, набрасывались на тела с ножами. Начались драки.

Посреди этого мясного месива возник Бджо, кромсающий своим костяным ножом все, что попадалось ему под руку. Он перерезал горло какому-то типу, и тот упал к его ногам. Окружающая его толпа расступилась и отхлынула назад. Человек с перерезанным горлом корчился перед ним, брызгая кровью.

Бджо смотрел в нашу сторону. В руке зажат нож, волосы взъерошены, причиндалы болтаются, как какой-то засохший плод. Я догадался, что он видит очертания автобуса. Но к нам он не пошел. Просто долго смотрел на нас, потом повернулся и что-то сказал окружающим.

Через мгновение пещерные люди почтительно двинулись к нему. Принялись резать, но в основном рвать раздавленные автобусом тела. Бджо наклонился и пару раз ударил ножом раненного им человека, вспоров тому живот.

Из кишок с шипением вырывался пар, хлынула кровь. Пещерные люди опустились на колени и прильнули к окровавленному телу. Некоторые убежали с кусками мяса, как собаки.

Бджо, осознав, что у него отбирают его драгоценную человечину, уселся над убитым им человеком и оскалил зубы. Я не мог слышать его, но прекрасно видел эти зубы. Даже представил себе, как он рычит, словно некий дикий зверь, защищающий добычу.

– Думаю, хорошо, что мы не остались там, – сказал я.

– Ага, – согласилась Реба. – Бджо утратил свою былую привлекательность.

– А до этого он был таким дружелюбным, – сказал Кори.

– Черт, а откуда тебе-то знать? – проворчала Грейс. – Ты же был пьян. Тебе нужно радоваться, что мы не оставили твою нетрезвую задницу лежать там. А мы уже думали над этим.

– Рад, что вы этого не сделали, – сказал Кори.

– Не нужно быть гением, – сказал я, – чтобы понимать, что Бджо слетел с катушек. Он был дружелюбен, поскольку, возможно, думал, что это ему поможет. С девушками.

– Ага, – согласилась Грейс. – Возможно, он хотел порезвиться с нами. А потом нами же и отобедать.

– Однако для него все оказалось не так просто, – сказала Реба.

– Да уж, – согласилась Грейс. – И мне все хотелось, чтобы он прикрыл чем-то свой старый уродливый причиндал. Он был похож на индюшачью шею. Знаете, которую отрезали, чтобы сварить суп.

– Не заставляй меня пускать слюну, – сказал Гомер.

– Вот только… – произнес Джеймс, глядя в окно и крутя головой вправо-влево. – Бджо и его банда могут оказаться наименьшей из наших проблем. Я только что видел то, о чем говорил Стив.

9

Больше никто ничего не видел, но мы не сомневались, что там что-то есть.

– У нас еще осталось немного еды, – сказал Стив. – И вода. Мы можем устроиться здесь на какое-то время и все обдумать.

– А если потребуется справить нужду, маленькую или большую? – спросил Кори.

– Высунешься в окно, – сказал Стив. – Только попросишь кого-нибудь постоять на страже, чтобы одна из тех тварей не заползла тебе в задницу.

– Терпеть не могу справлять нужду, – призналась Реба. – Нет возможности уединиться и нет уютного места, где это можно сделать. И вы, ребята, когда ходите по-маленькому, может, еще и расстегиваете ширинку, но, когда по-большому, похоже, уже даже штаны не снимаете. Я сужу по тому, как от вас воняет.

– Кстати, – сказал Стив, – как насчет того, чтобы перекусить?

– Я бы посоветовала есть понемногу, – сказала Грейс. – Нам нужно время, чтобы детально проработать план Гомера.

– Мне нравится, как это звучит, – сказал Гомер. – План Гомера.

После еды мы выбрали тех, кто будет стоять на страже. Первым на вахту заступал Стив. Мы решили, что сторожить должны те, кто чувствует себя наименее измотанным. Поскольку мы не могли определить необходимую продолжительность одной смены, приходилось полагаться на интуицию. Если кто-то чувствовал, что может подежурить какое-то время, он заступал на вахту, сменяя того, кто нес дежурство на тот момент.

По плану каждый должен был отстоять в карауле.

Хоть мы и не хотели спать, но все равно пытались вздремнуть. На самом деле, это оказалось не так уж сложно. Скука, страх, депрессия – все это помогает уснуть. Единственная проблема для меня заключалась в том, что это не давало мне настоящей свободы. Во сне я думал о том же, о чем и наяву.

Что касается плана побега, то какое-то время его никто не обсуждал. Хотя пару раз у меня закладывало уши, и я сообщил об этом Грейс.

Мы сидели в передней части автобуса – я, она и Стив.

– План Гомера дает надежду, но я не уверена, что он действительно сработает, – тихо произнесла Грейс.

– На самом деле это был твой план, – сказал я.

– Ну, да, – согласилась она. – Только дело в том, что уши может закладывать, и когда мы опускаемся, и когда поднимаемся. И понять, что именно мы делаем, непросто.

– Ясно, – произнес я.

– Кажется, я начинаю понимать разницу, – сказала Грейс. – Когда мы опускаемся, на нас оказывается реальное давление. Незаметное, но оно присутствует. Когда поднимаемся, или когда мне кажется, что поднимаемся, я чувствую себя… легче, что ли. Правда, мне нужно несколько дней, чтобы отточить восприятие.

– Понятно, – сказал я.

– Полезем без подготовки, – произнес Стив, – утонем, как крысы.

– Мы, наверное, все равно утонем, как крысы, – сказал я.

Позже возникла новая проблема.

Это случилось во время моего дежурства. Я стоял в задней части автобуса и смотрел в окно. Приспешники Бджо унесли тела и ушли, но время от времени они появлялись. Подбирались настолько близко, на сколько хватало смелости, к самой границе света и тени.

Бджо приходил лишь однажды. Не знаю, видел ли он меня, когда я стоял у заднего окна. Скорее только силуэт автобуса, окруженный с обеих сторон кучей машин. Но вот я видел его в ярком свете светильников очень хорошо.

Судя по тому, что говорил Бджо, христианином он явно не был, хотя обладал всеми задатками. Узколобый, злобный, любящий осуждать других и лицемерный. Может, он и был хорошо образован, но по всем остальным параметрам из него получился бы идеальный фундаменталист, пусть и принадлежащий к противоположной части спектра.

Все, что ему было нужно – это костюм, галстук и кафедра. Он был как раз из тех, кто может засунуть руку вам в карман, когда вы не смотрите, и при этом рассказывать, что он знает истину, а вы должны следовать Божьему плану.

В некотором роде у него была своя паства. Обитатели рыбьих пещер. А наша плоть и кровь должны были стать их вином и облатками. Я уже сталкивался с подобными людьми, когда мы жили в автокинотеатре.

Но проблема не в этом. На данный момент это просто бесило. Проблема была в Кори.

Теперь никто не спал, мы просто по очереди сидели в задней части автобуса. И в какой-то момент Кори вышел на середину и сказал:

– Я считаю, что если мы единая группа, то должны делиться всем.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джеймс.

– Женщин.

– Эй, – сказала Реба. – Я думаю, что женщины имеют в этом плане право голоса.

– Послушайте, – сказал Кори. – При нормальных обстоятельствах я бы согласился.

– Подрочи и заткнись, – сказала Грейс. Она все еще находилась в передней части автобуса, и теперь поднялась со своего места и встала в проходе. Ноги широко расставлены, обнаженная грудь вздымалась и опускалась. Выглядела она грозно и при этом соблазнительно.

– Я с ней согласен, – произнес Стив.

– В этом нет ничего такого, – сказал Кори. – И вам, девочки, вовсе не нужно переживать. Мы можем делать это сзади. А вы можете смотреть в окно. Но я убежден, что все мы должны иметь свою долю секса. Иначе это как-то неправильно. У нас есть потребности. Мы люди, и здесь не так, как дома. Светские манеры не в ходу. Не должно быть так, чтобы «палку» могли бросать только Стив и Джек. Послушайте, прямо сейчас мы заключаем сделку: вы, девочки, не упирайтесь. Не знаю, как мы будем определять, чья очередь, но что-нибудь придумаем. Грейс, вы с Ребой можете чередоваться. Вы можете…

Все произошло очень быстро, скажу я вам.

Грейс, находившаяся в футах двадцати от нас, внезапно бросилась в сторону Кори. В глубине души я понимал, что она спешит не для того, чтобы дать ему того, что он хочет.

Я был прав.

Она подпрыгнула.

Кори попытался отступить.

Вскинул руки.

Но было уже слишком поздно.

Грейс с громким воплем выбросила вперед ногу. Та прошла между его поднятыми руками и попала ему в лицо. Раздался треск. Голова Кори резко повернулась, и он издал звук, будто только что наступил на гвоздь.

Когда Грейс приземлилась, Кори уже лежал на полу.

Я совсем забыл о своей караульной службе. Бросился вперед и встал над Кори. Из открытого рта у него текла кровь. Голова была неестественно вывернута. Глаза будто подернуты пленкой.

Гомер осторожно подошел, наклонился и коснулся пальцами шеи Кори.

– Я ничего не чувствую.

Наклонившись, я тоже осмотрел его. Мне довелось повидать достаточно, чтобы знать наверняка. Передо мной был труп.

– Он мертв, – произнес я.

– Да ладно, – сказала Грейс.

– Ага, – сказал я. – Я не шучу. Если нанести парню такой удар по шее, он не просто изменит свои речевые обороты. От такого удара у него дома, где бы он ни был, я уверен, семейные фотографии со стены посыпались.

– Меня это ничуть не волнует, – сказала Грейс. – Будь моя воля, я бы ему еще добавила. Джеймс, ты все еще согласен с Кори по поводу такого раздела имущества?

– Нет, – ответил Джеймс. – То есть я понимал его точку зрения. Но лишь отчасти… Хотя, нет… Это была плохая идея.

– Черт, – сказал Гомер. – Ты убила человека одним ударом ноги?

– Именно, – ответила Грейс.

– Круто, – сказал Гомер. – Ты не только горячая, но и смертельно опасная… Только запомни. Я в этом не участвовал.

– Замечательно, – сказала Грейс.

Она нагнулась, схватила Кори за руку и потащила в переднюю часть автобуса.

– Открой дверь, Стив, – скомандовала она.

Стив бодро, как мне показалось, шагнул к тому месту, где находился дверной рычаг, схватил его и потянул. Дверь с шипением открылась, и Грейс, совершенно не осторожничая, сбросила Кори со ступенек автобуса в темноту.

Раздался шорох, затем тени сгустились, и Кори что-то схватило. Я видел, как его ноги пару раз взметнулись в воздух, а затем тьма поглотила его.

Стив быстро закрыл дверь автобуса, и в нее врезалось что-то темное.

– Очень вовремя, – сказала Грейс.

Она вышла в центр автобуса и заявила:

– Я настроена серьезно. Предельно серьезно, как вы видели. У кого-нибудь еще есть какие-нибудь планы на меня или Ребу? Ну же. Кто-нибудь хочет поговорить о кисках?

Никто не поднял руки.

– Я не буду мириться с подобным дерьмом, – сказала Грейс. – Особенно если это имеет отношение ко мне. И если вы думаете, что мне жалко Кори, то это не так. Я хотела его убить. Получилось немного лучше, чем я думала. Я рассчитывала получить удовольствие от того, что забью его до смерти, но не тут-то было. Джеймс, берегись, если я увижу, как ты смотришь в мою сторону или выцарапываешь ногтем на спинке сиденья изображение вагины. Слышишь меня?

– Ага, – ответил Джеймс, неподвижно стоя в задней части автобуса. – Слышу.

– Хорошо, – сказала Грейс. – А теперь смотри в пол.

Джеймс подчинился.

– Продолжай смотреть вниз. И не поднимай глаза какое-то время. Не хочу видеть твою уродливую рожу. Понял?

– Понял, – ответил Джеймс, не поднимая головы.

– Джек, – сказала Грейс. – Я заступлю на вахту следующей.

Так она и сделала.

10

– Они все ближе, – произнесла Грейс.

Она по-прежнему стояла у окна в задней части автобуса, и когда заговорила, все навострили уши. Дело в том, что сейчас мы очень внимательно наблюдали за Грейс.

– Надеюсь, вы не убьете меня за то, что выскажу свое мнение, – произнес Гомер. – Что с моим планом? Если мы задержимся здесь, то либо Бджо и его банда достанут нас, либо те… тени, чем бы они ни были.

– У автобуса ведь работают фары? – спросил я.

– Ага, – ответил Стив. – Что-то я не подумал о них. Да, работают. То есть, должны работать, если только вся эта влага не вызвала короткого замыкания.

– Я предлагаю включить фары и заехать поглубже, – сказал я. – Назад дороги нет, и раз уж мы все равно собирались пробиться к задней части рыбы, заводи мотор, включай фары и езжай.

– Началось, – сказала Грейс.

Я посмотрел в заднее окно. Бджо и его приспешники стояли на границе света и тени.

Бджо теребил свой член, глядя на автобус. Он шагнул в темноту, и я уже не мог разглядеть его лица. Затем он медленно направился к нам. Его люди последовали за ним.

– А они становятся все смелее, – заметила Грейс.

В этот момент одна из приспешниц Бджо вышла вперед, наклонилась к земле и сделала движение рукой. Проскочила искра. Она повторила движение. Еще искра. Потом вспышка.

Я понял, что они делают. Ударами по металлу высекали искры, и пытались поджечь какую-то труху. Возможно, сушеные водоросли. Маленький огонек боролся с тенями, а затем от него загорелся факел, скорее всего, обмазанный рыбьим жиром или салом. Он пробил в темноте яркую дыру.

Зажглись другие факелы.

Вскоре в нашу сторону двинулась целая толпа факельщиков.

– Ты им очень нужна, Грейс, – сказал Гомер.

– Им нужны мы все, – произнесла Грейс. – Мы для них не более чем обильный ужин.

– Ладно, – сказал Стив. – Сейчас мы это узнаем. Держитесь крепче.

Он завел автобус, включил фары.

Те зажглись.

В автобусе раздались ликующие возгласы.

Знаю. Невесть какое великое событие. Но мы радовались всем нашим победам, пусть и маленьким, какие могли одержать.

Автобус дернулся вперед и начал набирать скорость.

За нами бежали Бджо и остальные, их факелы метались в темноте, как скачущие мячики.

Стив вдавил педаль газа в пол, и вскоре они превратились в яркие точки. А потом и вовсе перестали двигаться, в отличие от нас. Мы продолжали катить вперед.

– Пройдет немного времени, – произнес я, – и они все съедят друг друга. Думаю, это неизбежно.

– Рада, что не участвую в их вечеринке, – сказала Реба.

Мы сбавили скорость и покатили дальше. Темнота сгустилась еще сильнее, и по бортам автобуса, по стеклам посыпались удары.

Тени, похожие на большие черные листы картона, и при этом увесистые, метались вокруг автобуса, раскачивали его, ползали по нему. Было слышно, как они снуют по крыше. Там, где они ударялись о стекло, оставалась темная маслянистая слизь.

Когда на них падал свет фар, они разбегались. Имеющие неровную форму и не похожие друг на друга, они напоминали черные рваные занавески.

Однажды я увидел, как «лицо» одного из них разделилось, и в этой трещине было что-то не очень темное. Зубы. Блестящие. Можно сказать, серебристые.

– Кто они такие? – спросил Гомер.

– Паразиты, – ответила Реба. – Возможно, какие-нибудь безумные раковые клетки. С зубными протезами. Возможно, они убивают и нашу гигантскую рыбу-носителя. Только медленнее, чем если б убивали нас.

– Думаю, что они просто куски чистого зла, – сказал Гомер. – Знаете, я наконец-то понял, где мы находимся. Мне пришлось долго думать…

– Еще бы, – произнесла Грейс.

– …но в итоге я пришел к выводу. Пришло наше время. Мы умерли. И попали в ад.

– С какого хрена мне попадать в ад? – спросила Реба. – За сквернословие?

– Что до меня, – сказала Грейс. – Я трахалась будь здоров. Но разве это считается? Ведь нет такой заповеди, которая запрещала бы секс. Только измены. К тому же я все равно не верю в это дерьмо. Какому богу вы собираетесь верить? Подлому жопошнику из Ветхого Завета или милому философу из Нового?

Эти рассуждения ничуть не смутили Гомера.

– В аду, вот где мы находимся, – сказал он. – И отбываем наказание.

– Я не заслуживаю наказания, – сказал я. – По крайней мере, раньше не заслуживал. Я совершил несколько, скажем так, спорных поступков, с тех пор как оказался здесь. Но если это ад, то я, наверное, встал не в ту очередь.

– Скорее всего, так оно и есть, – сказал Джеймс. – Мы встали не в ту очередь.

До сих пор он вел себя очень тихо, возможно, не желая, чтобы Грейс подпрыгнула в воздух, как гребаная черепашка-ниндзя, и не врезала ему в голову ногой с разворота.

– Мы все думали, что стоим в очереди на пьяное веселье, кино, секс и так далее. А очередь была, так сказать, с подвохом. Мы встали не в ту очередь… Оказались не в том месте и не в то время.

– Нет никакого ада, – возразила Грейс, – а если и есть, то это не он.

– Хотя здесь так же паршиво, как в аду, – произнесла Реба.

– Но мы все еще можем делать выбор, – сказала Грейс. – Для меня ад – это место, где ты больше не можешь выбирать. Где ты больше не можешь бороться или стремиться к чему-либо. Где ты не можешь оставаться собой, ни при каких обстоятельствах. Если мы дойдем до этого, значит, мы действительно в аду. Но пока мы еще живы.

Примерно в это же время Стив остановил автобус.

– Черт! – воскликнул он.

Мы переместились в переднюю часть автобуса и посмотрели на капот. Тени, чернильными потоками заливавшие его, наконец расступились, и мы увидели то, что обнаружил Стив.

Обрыв.

Перед нами зияла пропасть.

– Дальше мы не проедем, – сказал Стив. – Конец пути.

11

– И что теперь? – спросил Гомер.

– Ну, – произнесла Грейс, – если мы хотим осуществить твой план, нам нужно начать думать головой. Вот что я предлагаю. Мы все расслабимся. Просто расслабимся. Пусть кто-нибудь постоянно бодрствует. Скажем, двое. Мы начинаем вести себя очень тихо. Говорим только в случае необходимости. Это скучно, знаю. Но мы должны вести себя тихо, прислушиваться и пытаться почувствовать внутренние изменения.

– Имеешь в виду давление в ушах? – спросил Гомер.

– Именно, – ответила Грейс. – Если хотя бы двое из нас будут постоянно бодрствовать и сконцентрируются на своих ощущениях, мы сможем определить, по повышающемуся давлению, что мы опускаемся вниз, а по понижающемуся, что всплываем или находимся близко к поверхности.

– Э-э, – произнес Джеймс, протягивая руку к Грейс, – не хочу, чтобы меня забили ногами до смерти, но мне кажется, что находиться близко к поверхности ненамного лучше, чем внизу, на глубине.

– Зависит от того, насколько близко к поверхности, – сказал Стив.

– Но как нам узнать наверняка? – спросил Джеймс.

– Никак, – ответил я. – Просто попробуем почувствовать это некоторое время, как предложила Грейс. Когда поймем, что можем распознать ощущения, подготовимся и воспользуемся возможностью в следующий раз.

– Разве уши не приспосабливаются со временем к давлению? – спросил Стив. – Так, что их перестает закладывать?

– Будем надеяться, что нет, – ответила Грейс. – И вот еще что. Нам придется выйти наружу.

– За пределы автобуса, – добавил Гомер. – Мне уже даже не нравится высовывать свою задницу из окна. А если приспичит, делаю свои дела максимально быстро.

– Ага, – сказал Стив, – Автобус уже начинает пованивать из-за всего этого дерьма на боках.

– Нам придется выходить наружу, – сказала Грейс. – У нас есть фонарики, а эти твари не любят свет.

– Насколько сильно они его не любят? – спросил Гомер.

– Придется проверить, – сказала Грейс.

– Она права, – произнес я. – Мы должны пойти и найти выход из Эда. Тот самый слив, так сказать. А когда найдем, тогда и подумаем, как выбраться отсюда. И будем надеяться на лучшее.

– Мы можем просто оставаться здесь, – сказал Джеймс, – в автобусе. Тут не так уж и плохо.

– И как долго? – спросил я. – У нас закончится еда. И в итоге мы будем есть друг друга…

– Может, выбрасывать Кори была не очень хорошая идея, – произнес Джеймс. – Ведь он уже был мертв… Я просто озвучиваю то, что, как мне кажется, у других на уме.

– В тот момент я не думала об этом, – сказала Грейс. – Хотя могла. Мы все могли. Некоторые из нас не только думали об этом, но и делали это.

Джеймс поднял руку.

– В этом нет ничего постыдного, – сказала Грейс. – Если мясо доступно. Им не брезговали олимпийцы, разбившиеся в Андах, и первопроходцы, пересекавшие Скалистые горы и застигнутые снежной бурей. Так что и мы брезговать не будем. Но, должна признать, я выбросила мясо не самого лучшего качества.

– Фу-у-у-у-у, – с отвращением произнесла Реба.

– Ты просто еще недостаточно проголодалась, – сказал Джеймс.

– Возможно, – ответила Реба, – но я не хочу в ближайшее время становиться каннибалом. Может, я начну получать от этого удовольствие, как Бджо. И тогда я не захочу ждать, пока моя еда умрет. Может, даже буду думать, как было бы хорошо, если б кто-то умер, и тогда было бы мясо.

– Что касается Кори, – сказала Грейс, – я думала о том, чтобы убрать этого ублюдка с глаз долой, а не о том, как приготовить его на ужин. Будь у меня подобные намерения, я не стала бы его выбрасывать тем тварям на съедение. Дело в том, что мы не можем сидеть здесь. Мы должны найти выход, даже если нам придется умереть.

– Часть фразы, которая про «придется умереть», мне не нравится, – произнес Джеймс.

– У тебя нет права голоса, – сказала Грейс. – Тебе не следовало вставать на сторону Кори.

– Я поддержал его только совсем чуть-чуть.

– Повторяю, замолчи, – сказала Грейс. – Если хочешь, можешь оставаться, но ты не будешь решать за остальных. Послушайте. Я не собираюсь решать ни за кого из вас, раз уж на то пошло. Хочу лишь сказать, что попытаюсь найти выход. Вы можете пойти со мной или заниматься своими делами. Но что касается меня, то я ухожу.

– Я в деле, – произнес Стив.

– Я тоже, – сказал я.

Реба и Гомер кивнули в знак согласия. Джеймс молчал, как ему и приказала Грейс.

– Что ж, хорошо, – сказала Грейс. – Предлагаю начать посменное дежурство, чтобы почувствовать изменения. Понять, поднимаемся мы или опускаемся. Спать никому не обязательно, но кто-то, двое из нас, должны постоянно бодрствовать. Начнем сразу же, как только все спланируем. И никаких разговоров без крайней необходимости. Хотите сидеть и осматриваться, или попытаться помочь тем, кому поручено почувствовать изменения, – валяйте. Но если не ваша очередь, так сказать, стоять на палубе, то либо спите, либо закройте рот. Мы будем фиксировать свои ощущения. Джек, я видела, как ты что-то пишешь. У тебя ведь есть бумага и ручка в том рюкзаке?

– Есть. В ручке уже начали заканчиваться чернила, но у меня есть карандаш для бровей и тушь, которые я нашел в машине. На худой конец, можем писать этим.

– Хорошо. Как я уже говорила. Двоим из нас нужно отправиться в экспедицию. Наружу. Посмотреть, сможем ли мы найти выходное отверстие.

– Я пойду, – вызвался я.

– Я тоже, – произнесла Реба.

– Хорошо, – сказала Грейс.

Джеймс поднял руку и посмотрел на Грейс.

– Я знаю, что не должен об этом спрашивать. Но кто назначил тебя капитаном?

– Я назначила, – ответила она. – Какие-то проблемы?

– Нет. Я не против.

У нас все еще было несколько фонариков и даже пара спичек, которые Грейс откуда-то выкопала. И, конечно же, ножи.

Грейс, я и Реба переместились в переднюю часть автобуса. Я взял один фонарик, Реба – другой. Каждый из нас вооружился ножом. Говорили мы тихо.

– Вам нужно пойти и выяснить, через какое место Эд облегчается, и возможно, мы сможем выбраться тем же путем, – сказала Грейс. – Эта тварь не похожа на обычную рыбу…

– Ясен хрен, – согласилась Реба.

– Кто знает, что вы найдете, – сказала Грейс. Затем едва слышно добавила: – Но вы должны что-то найти. Какой-нибудь выход.

– Эти твари двигаются слишком быстро, – произнес я.

– Знаю, – сказала Грейс. – Я могу пойти вместо тебя.

– Я не это имел в виду.

– Я вполне могу пойти, – сказала Грейс. – Но есть проблема. Джеймс. Я ему не доверяю. В мое отсутствие Стив с ним справится, но я не хотела бы, чтобы он действовал в одиночку. Я могу просто пойти и убить его. Это было бы вполне разумно.

– Но это было бы неправильно, – возразил я. – Если начнем так делать, то Гомер прав, мы станем такими же, как многие другие люди в этом мире. И если никто не будет осуществлять контроль за всеми, здесь будет ад.

– Постараюсь это запомнить, – сказала Грейс. – Вы же помните рассказ Бджо о том, что у его людей погасли факелы, и их сожрали. Думаю, что именно так все и было. Факелы догорели, и когда свет погас, их схватили. Поэтому, включив фонарики, не выключайте их. Не будет света – и эти твари придут за вами. Если у вас есть свет, они вас не побеспокоят.

– Уверена? – спросила Реба

– Конечно же нет, – ответила Грейс. – Просто пытаюсь вас успокоить. Мы знаем только, что они не любят свет. Возможно, у них хватило силы самим потушить те факелы. Возможно, они засунут ваши фонарики вам в задницу. Не знаю. Я могу пойти, а ты можешь остаться. Так или иначе, кто-то должен пойти туда и посмотреть, что к чему.

– Можем пойти все вместе, – предложила Реба. – Разве разделяться – хорошая идея? Мы ведь все видели достаточно ужастиков.

– Если пойдем все вместе, и что-то пойдет не так, никто из нас не выживет, – сказал я. – Меня это не устраивает. Хочу, чтобы кто-то из нас выжил, хотя бы из вредности. Если мы не справимся, хотя бы останутся те, у кого будет шанс.

– Ты могла бы послать Джеймса, – предложила Реба.

– От него не будет никакого толку, – ответила Грейс. – Он мне не нравится, и я ему не доверяю. К тому же если я его отправлю, то буду надеяться, что он уронит свой фонарик. Суть в следующем. Мы должны найти выход. Если пойдем мы все, у нас не будет ни единого шанса. Еще есть всего два фонарика. Нас там будет целая толпа, и света на всех не хватит. А вдвоем вы сможете позаботиться друг о друге. Я не знаю, что вам нужно искать. Просто выход. И все. Наверное, мы все утонем в любом случае. Но лучше уж это, чем сидеть здесь и надеяться, что какой-нибудь бог заметит нас и пошлет нам индивидуальные костюмы для подводного плавания.

– Понятно, – сказал я. Затем, повернувшись к Ребе, добавил: – Думаю, нам лучше идти спина к спине и при этом активно размахивать фонариками. Пусть знают, что мы вооружены кусочками солнечного света.

– Попрошу Стива время от времени мигать фарами. Я не умею определять время, но намочу веревку, подвешу ее к потолку, и когда капли наполнят бумажный стаканчик…

– У тебя же нет бумажных стаканчиков, – сказал я.

– Сделаю один из бумаги – той, что у тебя в рюкзаке. Маленький такой стаканчик. Когда он наполнится, мы мигнем фарами. А потом еще раз. Три-четыре раза. Затем снова намочим веревку, и дадим ей наполнить стаканчик.

– А если веревка высохнет раньше, чем наполнится стаканчик?

– Буду следить, чтобы не высохла, – ответила Грейс, – если придется, пописаю на нее.

– Хорошо, – сказала Реба. Затем, глубоко вздохнув, обратилась к Стиву: – Открывай дверь.

12

Даже c фонариками было очень темно. И первым делом я подумал, что эти наши маленькие бледно-желтые лучики будут совершенно бесполезны, если мы столкнемся с большими нехорошими тварями, обитающими там, в недрах брюха Эда. Теми темными тварями, дикими, быстрыми, и зубастыми.

Реба прижалась своим задом к моему. И мы двигались спина к спине. Вращали лучами, как прожекторами в поисках камикадзе. Мы не успели далеко уйти, как обнаружили наших темных друзей.

Они проносились мимо нас, шумели и трепетали в темноте. Я посветил фонарем из стороны в сторону, почувствовал что-то под локтем, резко направил туда луч, увидел, как клочок тьмы метнулся прочь.

– О, черт, не упади, Джек. Не споткнись. Не облажайся. Господи, надеюсь, эти фонарики не погаснут.

– Я стараюсь не думать об этом, – сказал я. – Думаю лишь о том, что если когда-нибудь доберусь до режиссера этой кинокартины, он получит от меня крепкую взбучку.

– Джек, – воскликнула Реба. – Меня задели.

– Что?

– Те твари. Одна из них задела мою руку. У меня кровь идет.

– Не свети на себя. Свети по сторонам. Двигай фонариком.

– Не нужно было мне идти. Я чувствовала себя такой храброй, когда вызвалась. Но мне не нужно было идти.

– Никому из нас не нужно было. Хочешь вернуться в автобус?

– Да. Но знаешь что? Я его больше не вижу.

Я оглянулся назад, в ту сторону, откуда, как мне казалось, мы пришли. И Реба была права. Там царила кромешная тьма.

Твари метались вокруг нас, будто мы находились в центре урагана. Они кружились, шурша и потрескивая, будто сматывалась старая фотопленка. Когда мы двигались вперед, держа в вытянутых руках фонарики и размахивая ими то в одну, то в другую сторону, твари бросались врассыпную.

Но мне показалось, что они становятся все смелее, оказываются все ближе. Очень скоро мы оба получили несколько порезов от острых краев проносившихся мимо тварей.

– Смотри, – сказал я.

Чтобы помочь Ребе это сделать, я повернулся вправо, увлекая ее за собой. Теперь я занял ее место, а она – мое.

– Боже мой, – воскликнула она.

– Ага.

Перед ней был узкий металлический мост, имеющий решетчатую конструкцию. Он уходил в темноту, в которую не мог проникнуть свет наших фонариков. Казалось, был перекинут через бездну.

– Побежали к нему, – сказал я. – Один из нас может направить фонарь вниз и получше рассмотреть, что там, а другой будет следить за тварями.

Когда мы добрались до моста, в ноздри нам ударил неприятный запах.

– Господь всемогущий, – воскликнул я. – Должно быть, это очистительная станция Эда.

– Или выход, – сказала Реба. – Канал идет вниз, но потом поворачивает направо. Возможно, там находится задний проход. Хотя при свете фонарика сложно понять, что я вижу.

– Давай поменяемся местами, – предложил я. – Ты свети вокруг, а я посмотрю.

Реба была права. Канал под мостом тянулся далеко вниз, и по обе стороны от него находились рабочие лестницы, которые, видимо, использовались роботами для техобслуживания. Но вправо уходил какой-то туннель. Я заметил в нем движение. Пока я наблюдал, он открылся, затем закрылся. Движение повторялось. Снова и снова.

Это был сфинктер. Я увидел, как из ямы поднялась какая-то темная масса, достигла туннеля, влилась в него, как бы всосалась, и исчезла.

Я поднял свой фонарик и, присоединившись к Ребе, стал светить им вокруг.

– Думаю, что это анус, через который Эд выводит свои нечистоты. Мы могли бы выбраться через него.

– Боже, реально дерьмовый план, – сказала Реба.

– Честно говоря, не понимаю, как мы сможем это сделать. И остаться в живых.

– Грейс права. Мы должны попытаться. Нельзя просто ждать здесь. Мы все равно умрем. Так что я бы лучше попыталась.

– Могу спуститься туда и посмотреть, что к чему. Думаю, у меня получится перемахнуть через мост и подобраться поближе. Сможешь побыть здесь одна?

– О Господи… Возвращайся как можно быстрее.

– Поцелуй меня, – сказал я.

Она быстро чмокнула меня.

Я подошел к основанию моста и начал перелезать через него. Вдруг Реба направила на меня фонарик.

– Тень! – крикнула она.

Я резко повернул голову и посветил в сторону. Мой плотоядный темный друг метнулся прочь.

Я поставил ногу на лестницу и начал спускаться. С фонариком это было непросто, и я знал, что, если уроню его, мне кранты. Возможно, твари не станут сюда спускаться, но все равно, если я уроню фонарик, то, когда поднимусь, они уже будут поджидать.

Чем ниже я спускался, тем сильнее становилась вонь.

То, что с моста казалось кромешной тьмой, на самом деле было чем-то движущимся, булькающим и смердящим.

Эд функционировал как рыба, но его так и не доделали. Как сказал Бджо, кто-то забыл доделать, или просто механизмы слишком быстро вышли из строя. Тем не менее внутренности Эда работали достаточно хорошо, чтобы производить то, что, люди, регулярно посещающие туалет (а это, вероятно, относится к большинству из нас), называют не иначе, как…

Д-Е-Р-Ь-М-О.

В этом не было никаких сомнений.

13

Я посветил в туннель. Тот пульсировал, всасывая в себя эту мерзкую слизь. Я подумал: что ж, если я умру там, то не такой смерти я ожидал. Это был, мягко говоря, необычный способ уйти из жизни. Наверное, это все же лучше, чем рак или какая-нибудь отвратительная болезнь, которая постепенно пережевывает тебя, как беззубые десны восьмидесятилетнего старика.

В каком-то смысле это было не менее достойно, чем стареть, валяясь в собственном дерьме и медленно гнить изнутри. Конечно, дома я вполне мог скоропостижно умереть от сердечного приступа в возрасте восьмидесяти лет, лежа в постели с двадцатипятилетней проституткой, засунувшей мизинец мне в задницу.

Иногда лучше сильно не задумываться. Это может привести к неприятностям.

В своих размышлениях я зашел так далеко, что уже почти ощущал мизинец той проститутки. И вдруг надо мной появился свет.

Не небесный, но свет. Слишком яркий для фонарика Ребы. Он шел издалека, проникая сквозь нечто, по консистенции напоминающее джутовый мешок. Горел какое-то время, а потом погас.

– Автобус, – сказала Реба. – О боже, Джек, возвращайся.

Я осторожно поднялся по скользкой от дерьма лестнице на мост, не выпуская из руки фонарика.

Когда я оказался рядом с Ребой, она сказала:

– Подожди.

Я стал ждать. Рождение Вселенной, наверное, длилось не так медленно, как это ожидание.

Затем снова появился свет.

Когда его лучи ударили в тьму, ее разорвало будто лопастями вентилятора. Раздался звук, похожий на треск бейсбольной карточки в спицах велосипеда, на котором быстро крутят педали.

– Эта тьма, – сказала Реба. – Она буквально кишит ими.

– Возможно, они и есть тьма, – сказал я.

Когда фары автобуса погасли, я сделал круговое движение своим фонариком, Реба тоже посветила вокруг. Спустя какое-то время я с помощью своего луча определил, в какой стороне стоит автобус, хотя в слабом свете его почти не было видно. Я взмахнул фонариком над головой. Проделал это несколько раз, подавая сигнал, чтобы они подъехали к нам.

– Джек, сзади!

Я повернулся, светя перед собой. Темнота немного отступила, мост задрожал.

– Прости, – сказала Реба. – Я светила на них, но они все равно приближались.

– Теперь они уже не так боятся, – сказал я. – Становятся смелее.

– Смотри.

Мы увидели, как издалека к нам движутся огни автобусных фар. С такого расстояния они были размером с кончики наших больших пальцев.

Мы смотрели на разгорающийся свет завороженно, как мотыльки. Вскоре мы уже купались в ванне желтого света. Это подействовало на нас ободряюще.

Мы двинулись к автобусу. Чтобы добраться до его двери, нам пришлось ненадолго выйти из света фар в темноту. Казалось, наши фонарики уже не такие яркие, как раньше, и я чувствовал, как твари окружают нас, приближаются, касаются, чуть ли не пробуют на вкус. Стив, сидевший на водительском сиденье, нажал на открывающую дверь кнопку и впустил нас. Когда дверь захлопнулась за нами, он, выпучив глаза, произнес:

– Вам лучше не знать, что было прямо у вас за спиной и чуть не схватило за задницу.

Все собрались вокруг нас, и мы рассказали, что произошло. Стив подогнал автобус к краю обрыва. Оставил двигатель работать на холостом ходу. Свет фар пересекал пропасть, подобно золотому мосту.

– Там внизу ужасно, – поведал я. – Если спуститься туда, тебя может завалить дерьмом. Либо ты просто задохнешься от вони. Не знаю, что нужно сделать, чтобы у нас получилось.

– У нас нет другого выбора, – сказал Джеймс. – Нам нужно вернуться на свет. Может, Бджо разрешит нам остаться с ним. Это вполне вероятно. Либо нам придется сражаться с ним. Черт, Грейс может запинать его до смерти. И мы станем здесь главными. Живыми нам отсюда не выбраться, и здесь, в темноте, мы не можем оставаться. Так что, как мне кажется, это единственный выход.

– Если ты не заметил, – произнес я, – нас несколько меньше. И Грейс не справится со всеми ними. Даже с нашей помощью.

– Может, Бджо прислушается к голосу разума, – сказал Джеймс. – Имею в виду, мы же будем в автобусе. У нас будет хоть какая-то защита, и мы сможем сразиться с ними, если они попытаются войти. По-моему, так у нас больше шансов, чем если дождемся, когда у нас заложит уши, будем нырять в дерьмо и надеяться, что сами не превратимся в дерьмо или не захлебнемся им.

– Он прав, – произнес Гомер.

– Как бы мне ни было неприятно это признавать, но это так, – согласилась Грейс. – Только я не очень люблю поворачивать назад. Место, где я уже побывала и где мне не понравилось, не стоит того, чтобы туда возвращаться.

– Сообщу вам охрененную новость, – сказал Джеймс. – Здесь мы тоже уже побывали, и здесь еще хуже.

Стив снова завел двигатель.

– Эй, мужик, – сказал я, – а ты на чьей стороне?

– Я не хочу возвращаться назад, – ответил Стив, – Если мы достигли конца маршрута, почему бы нам не поехать вперед?

– Ты что, клея нанюхался? – спросил Джеймс.

– Вы чувствуете это? – спросил Стив. Я почувствовал, но не сразу. – Мы всплываем.

На мгновение все замолчали, затем Гомер сказал:

– Да. Всплываем. Но надолго ли? Может, это и была моя идея, но она мне все меньше нравится.

– Нам нельзя возвращаться назад, – сказал Стив. – Есть только одно место, куда можно поехать… В это дерьмо.

– О, чувак, – простонал Джеймс, – ты же не серьезно?

– Автобус – наша единственная защита, – сказал Стив. – Возможно, он выдержит.

– И если выдержит, – произнес Гомер, – то мы выскочим из рыбьей задницы и окажемся глубоко в воде. Утонем, как чертов кирпич, привязанный к наковальне, привязанный к коробке передач «Кадиллака».

– Мы должны быть готовы, – сказал Стив.

– Что, черт возьми, это значит? – спросил Джеймс.

– Когда мы выскочим…

– Ты имеешь в виду, если мы выскочим. И если выскочим, то утонем, как сказал Гомер.

– Мы должны быть готовы открыть окна. Они опускаются вниз, так что давление воды должно позволить это сделать. Мы опустим их и выплывем.

– О, это хороший план, – произнес Гомер. – А почему бы нам не найти что-нибудь тяжелое и привязать к нашим членам, чтобы хотя бы чуть-чуть усложнить его?

– У нас мало времени, – сказал Стив. – Заложенность в ушах ослабевает. Мы всплываем к поверхности.

– Меня вычеркивайте, – заявил Джеймс. – Дайте мне фонарик. Попытаю счастья с каннибалами.

– Сейчас или никогда, ребята, – сказал Стив.

Я дал Джеймсу свой фонарик и сказал:

– Удачи, парень.

– Будет лучше, если мы все вернемся, – произнес он. – Лучше для всех.

– Этому не бывать, – возразила Грейс.

Джеймс включил фонарик. Стив открыл ему дверь и сказал:

– Прощай, придурок.

– Вы все собираетесь сделать это? – спросил Джеймс.

– Думаю, да, – ответила Грейс. – Все, кто против, могут уходить.

– Я сумасшедший, но я в деле, – сказал Гомер.

Остальные кивнули.

– Прощайте, тупицы, – сказал Джеймс, махнул лучом в сторону пульсирующих за дверью теней, заставив их разбежаться.

И вышел.

Стив закрыл дверь.

Мы переместились в заднюю часть автобуса и стали наблюдать за Джеймсом и лучом его фонарика. Точнее, только за лучом. Тьма была слишком густой, чтобы разглядеть что-то еще. Луч быстро покачивался, удаляясь от нас.

– Думаете, у него получится? – спросил Гомер.

– Нет, в любом случае, – ответила Грейс, плотно задраивая заднее окно. – Если те твари его не схватят, то на светлой стороне его ждет звонок к обеду. Честно говоря, меня не волнует, будут ли они играть его яйцами в теннис. Он сам заварил эту кашу, пусть сам теперь ее и расхлебывает.

– Не хотелось мне его вот так отпускать, – произнес Гомер.

– Ты уже слышал мое мнение по этому поводу, – сказала Грейс. – Не хочу больше думать о нем. У тебя все еще закладывает уши, Стив? Я не чувствую.

– Кажется, наш приятель всплыл.

– Думаю, пришло время сделать наше великое дело, детка, – сказала Грейс.

Стив издал дикий боевой клич, заставивший меня содрогнуться до глубины души.

– Моя мама всегда говорила, что я маленькая засранка, – произнесла Реба, когда мы заняли места рядом друг с другом, ухватившись руками за сиденье перед собой. – Наверное, она была права.

– Держитесь за что-нибудь, и удачи нам всем, – сказал Стив. Включив дальний свет, он издал новый крик и нажал на газ. Мы рванули вперед, а Реба запела во весь голос:

– Все мы живем в желтой субмарине[39].

– С хреновой изоляцией, – проворчал я.

Часть четвертая

В которой желтый школьный автобус становится средством странного побега и превращается в реактивную какашку, которая не умеет всплывать. Большой сияющий мост появляется вновь. Призраки возвращаются. В животе перевариваются фрукты со вкусом собачьей мочи. Цыпленок Цыпа – лучший. Найдены игрушки

1

Уверяю вас, время может останавливаться.

Все замерло, когда автобус перевалил через край этого «толчка». Казалось, что мы стоим на краю огромного темного унитаза, заполненного чьими-то экскрементами, и собираемся нырнуть в него, будто находясь в здравом уме. Дерьмокоманда по спасению.

По спасению самих себя, как мы надеялись.

Но БАЦ. Оказавшись на краю, мы застыли во времени.

Просто зависли там.

По крайней мере, так мне показалось.

Потом время будто собралось с силами, подтолкнуло нас, и мы снова пришли в движение.

Автобус – длинная, желтая, ярко освещенная и оснащенная понтонами какашка – перевалился через край. И прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он шлепнулся в то месиво.

Я сидел на своем месте, глядя в темную пустоту под нами, вжавшись задницей в сиденье, и до боли в пальцах вцепившись в спинку кресла перед собой.

Дерьмо ударило в лобовое стекло. Со всей силы.

Я подумал:

Если повезет, лобовое стекло лопнет, и куча рыбьих экскрементов сметет нас в хвост автобуса, наполнив наши легкие переваренными нечистотами. А затем, если кто-то из нас выживет, та рыбья задница, прежде чем исторгнуть, перемелет нас, как крота, попавшего в газонокосилку.

Когда мы нырнули в эту черную слизь, свет померк. Я чувствовал Ребу рядом с собой, но не видел ее. Слышал только ее тяжелое дыхание. Было ощущение, будто мы погружаемся в чан с шоколадным пудингом, только без приятного запаха и восхитительного вкуса.

Затем автобус начал кувыркаться, и я понял, что это следствие странного процесса пищеварения, систему которого сильные мира сего строили, и, возможно, так и не закончили. Все закрутилось, и в следующее мгновение меня со всей силы швырнуло на Ребу. Затем я начал летать по салону, как отрикошетившая пуля. Запах стоял ужасный. Я ощущал это месиво у себя на руках, а это значит, что оно медленно проникало в салон через щели в окнах и дверях. Возможно, просачивалось сквозь задраенное Грейс заднее окно.

Но нет, утешал я себя. Если б это случилось, автобус был бы уже полон этой гадости.

Затем, словно в подтверждение своих подозрений, я почувствовал, как это ужасное месиво наваливается на меня, заполняя ноздри своим зловонием, и толкает меня вдоль прохода, то ли вперед, то ли назад. Я не был уверен, куда именно, хотя чувствовал, как скачу между сиденьями. Раздался громкий хруст, будто какой-то умник скомкал алюминиевую банку из-под шипучки, а затем жуткий громкий крик, по которому невозможно было определить, мужской он или женский. Под воздействием дерьма меня прижало к тому, что, как я теперь понимаю, было лобовым стеклом. Стекло затрещало, и я потерял сознание. Но чернота, в которую погрузилось мое сознание, не могла быть чернее окружающего меня мира.

Я очнулся.

И был очень удивлен.

Я был все еще жив. Все еще мог дышать.

Но меня окружала вода. Не та густая каша, которую я раньше ощущал на себе, а именно вода. Я барахтался в ней, видел, как она идет рябью, видел белую пену, из которой торчал нос автобуса. Лобовое стекло исчезло, крыша смялась, переднее правое колесо лопнуло.

Меня вытолкнуло через раму лобового стекла, и автобус, хоть и ненадолго, но всплыл на поверхность. Возможно, это произошло из-за понтонов (которые оторвались от бортов), или под воздействием той силы, с которой нас выпустил рыбий анус. А может, из-за воздушного пузыря, образовавшегося в салоне. Я не знал. В тот момент ничто не имело смысла.

Реба цеплялась за нос автобуса. Я хорошо видел ее в серебристом, как ртуть, лунном свете. На лице у нее расползлось кровавое пятно, напоминающее при таком освещении большую черную розу.

Реба лежала на капоте, держась за бампер, в состоянии, которое можно описать только как оцепенение. Она смотрела в мою сторону, но я не мог понять, видит она меня или нет. Она слегка приподняла голову, как черепаха, загорающая на камне, затем опустила, продолжая держаться за бампер.

Автобус начал быстро тонуть. Я попытался позвать Ребу по имени, но из горла вырвалось лишь хриплое кваканье. Вода вспенилась вокруг, взбалтывая всплывшие рыбьи экскременты. Захлестнула Ребу и устремилась туда, где было лобовое стекло. А затем автобус затонул, унося с собой Ребу, оставив лишь широкую полосу серебристой ряби, заставившую меня болтаться вверх-вниз, как рыбацкий поплавок.

Я нырнул вслед за автобусом, но был слишком слаб. Мои легкие не могли удерживать набранный в них воздух. Внизу было слишком темно, чтобы можно было что-то разглядеть. Огромные комья дерьма ударялись об меня.

Я ничего не мог сделать.

С трудом поднявшись на поверхность, вынырнув и увидев над собой луну, я закричал. И заплакал. Мне показалось, что что-то коснулось меня. Обширный участок воды исчез, и на его месте возникла огромная серая стена.

Она поднималась все выше.

И выше.

Это был Эд, проплывающий мимо меня.

Затем он нырнул. И его погружение увлекло меня под воду. Я боролся изо всех сил, чтобы вынырнуть на поверхность, в итоге даже оттолкнулся ногой от спины Эда.

Всплыв, посмотрел в ту сторону, куда ушел Эд. Видно было лишь огромный плавник, рассекающий темную воду. Пока я смотрел, что-то сильно ударило меня по голове, едва не лишив сознания.

Я схватился за этот предмет.

Предмет оказался одним из понтонов. Он переломился пополам, но все еще держался на воде. Я попытался забраться на него. Он вращался вместе со мной, и пару раз вырывался из рук. Но, наконец, я вцепился в него и оседлал, крепко обхватив ногами.

В стороне я увидел белый туман. Потом понял, что это вовсе не туман, а призрак автокинотеатра. Он медленно плыл в мою сторону. Плыл, пока не накрыл меня. Оказавшись внутри, я видел все, что происходило в то время, когда я там находился. Видел себя и своих друзей, теперь уже мертвых, в автофургоне, едущих по шоссе, предвкушающих отличный уик-энд.

Видел динозавров и все те события, которые произошли после того, как мы сбежали – как нам казалось – из этого автокинотеатра. Все это и многое другое. Оно накладывалось, набегало друг на друга, появлялось одновременно, как при некорректном подключении телевизионного кабеля, когда одна программа сливается с другой.

Туман затрепетал. Затем последовал звук, какой бывает при коротком замыкании. Светлое на мгновение стало темным, раздался хруст, будто коза зажевала целлофан, и туман вернулся.

Попкорновый Король.

Динозавры.

Попалонг Кэссиди и его плотоядная кинопленка.

Грейс. Дерьмотаун.

Автобус. Весь серый, призрачный, с нами внутри. Автобус снаружи. Автобус изнутри. Со всех ракурсов, какие только можно себе представить. Все события, которые произошли. Мы с Ребой, занимающиеся любовью. Грейс, наносящая Кори смертельный удар. Все это походило на какой-то диснейлендовский аттракцион. Автобус, полный призраков, сбежавших из «Особняка с привидениями».

Прошлое и настоящее сменяли друг друга. Все было затянуто в это белое месиво воспоминаний.

Я закрыл глаза и попытался закричать, но голос был слишком хриплым.

Прижавшись головой к понтону, я растянулся на нем, как мог. Вцепился в него, будто летел на ракете к висящей надо мной серебристой луне, спасаясь от этого тумана со всем его содержимым. И, покачиваемый волнами вверх-вниз, впал в оцепенение.

2

– Все хорошо, – услышал я слова Ребы и почувствовал, как она гладит меня по волосам.

Очнувшись, обнаружил, что ее нет рядом. Были только я и понтон, и волосы мне шевелил ветерок, а не мягкие пальцы Ребы. Луна исчезла, солнце грело, но не сильно, а вода была ярко-голубой. На горизонте простиралась огромная облачная гряда, И сквозь небольшие прорехи в ней, подобно проблескам автомобильного металла сквозь облака белой пыли во время гонок по грунтовым дорогам, просматривался большой серебристый мост.

Я снова подумал о Ребе: яркие глаза, тонкое лицо, огрубевшая от тяжелой жизни кожа, пупок, похожий на завязанный кончик набитой кишками колбасы, пучок волос между ног.

Ну, как-то так, да – сказал я себе. Плыву на этом чертовом бревне. Потерял всех своих друзей, свою возлюбленную. И все, о чем я думаю, это не о ее обаянии и доброте, а о приятной влажной штучке у нее между ног.

Мужчины. Они не заслуживают смерти.

И я – один из них.

Возможно, это мой шанс, – подумал я, цепляясь за понтон. Просто плюнуть и уплыть вниз, как это сделала бедная Реба. Опуститься в те бездонные глубины, наполнить легкие водой и покончить со всем этим.

Разве смерть от утопления не приятная?

Или я читал, что на самом деле она далеко не приятная, а идея, что приятная – это миф? Как там?

Одной мысли о неприятных ощущениях было достаточно, чтобы отказаться от этой идеи. В любом случае, мне никогда не нравилась смерть как таковая.

– Джек, – позвал голос.

Я подумал: «Ну вот, опять».

Но это был не голос Ребы.

А мужской. Похожий на голос Стива.

Затем раздался голос Грейс, зовущий меня по имени.

Я повернул голову в другую сторону и увидел покачивающиеся на волнах вверх-вниз две головы и тело. Тело находилось между двумя головами, и их хозяева держались за него. Плавало оно как-то не очень естественно, и до меня медленно дошло, что это Гомер, лежащий лицом вниз. С одной стороны от него находилась Грейс, с другой – Стив.

Я попытался окликнуть их, но из горла вырвался только какой-то лай. Я понял, что это из-за того, что я наглотался воды, и в какой-то момент меня вырвало, и горло ошпарило желудочной кислотой.

– Сейчас мы подплывем к тебе, – сказала Грейс, и они, отпустив Гомера, поплыли к понтону. Тело Гомера опустилось в воду еще ниже, и теперь его почти не было видно.

Грейс и Стив ухватились за понтон спереди и сзади. Я продолжал держаться за него, как паук за прутик, и в какой-то момент заплакал.

– Вы в порядке? – спросил я.

– Более-менее, – ответила Грейс.

Она находилась рядом со мной. Я поднял на нее глаза. И впервые увидел, что выглядит она хуже некуда.

В спутанных волосах застряло рыбье дерьмо. Лицо осунулось. Кожа стала морщинистой от воды, губы посинели. На лице виднелись пятна от ожогов рыбьей желудочной кислотой, красные, похожие на брызги краски. Взгляд Грейс впервые показался мне отрешенным, будто направленным куда-то вдаль. В конце концов и она ощутила укус страха.

Но для меня ее лицо все равно было красивым.

– Что с Ребой? – спросила она.

Я покачал головой.

Стив, протянув руку, похлопал меня по ноге и сказал:

– Может, получше поделим эту штуковину?

Итак, мы втроем расположились вокруг сломанного понтона – двое на концах и один посередине. В течение всего жаркого дня меняясь местами, чтобы не заскучать, плыли по этому морю, которое к концу дня стало темно-красного цвета.

Я обратил внимания, что кожа на кистях рук у меня обгорела. Судя по ощущениям, на шее и на лице тоже. И знал, что скоро обгорю еще сильнее. К вечеру или в начале следующего дня я почувствую это, и ощущение мне не понравится.

Грейс и Стив также обгорели.

Думая обо всем этом, я увидел нечто такое, что заставило меня хрипло вскрикнуть. Я с трудом выговорил это слово.

– Симля.

– Что? – спросила Грейс.

Я прочистил горло.

– Земля.

Так и есть.

Темная линия зелени, тонкая полоска коричневого берега, за которым виднелся мост, или лестница, поднимающийся в пушистые белые облака. Дрыгая ногами, мы попытались направить понтон в ту сторону.

Гребли весь день. Но когда наступила ночь, казалось, мы были не ближе к берегу, чем тогда, когда я впервые увидел его.

Мы плыли всю ночь, по очереди пристраиваясь на понтоне, чтобы немного поспать. Вернувшийся туман окружал нас. Даже при свете луны (а сегодня их было две) разглядеть землю было непросто. Мы гребли, как рассерженные бобры, но, когда рассвело, от берега нас по-прежнему разделяло некоторое расстояние.

Теперь течение стремительно несло нас в сторону суши, поэтому мы долгое время просто держались за понтон и отдыхали.

Когда показалось, что земля уже совсем близко, мы снова принялись грести. А когда, наконец, добрались до белого песчаного пляжа, бросили понтон и выползли на берег отдохнуть, уже совсем стемнело.

Дальше мы не пошли. Я проснулся от того, что меня приподнимало и толкало накатывающими волнами, и понял, что, если я не встану и не перемещусь в другое место, меня унесет в море.

Вокруг снова плыл туман, но я даже не стал смотреть на него. Растолкал Стива и Грейс. Мы втроем, пошатываясь, пошли дальше вглубь острова и нашли место под деревом, густые ветви которого свисали почти до самой земли.

Мы пролезли под ними и легли возле толстого ствола. Там было темно, уютно и просторно, а песок был мягкий и теплый. Туман исчез. Было слышно лишь шум бьющихся о берег волн, и приятно пахло зеленью.

Мы почти сразу же уснули.

3

На следующее утро я проснулся от света, проникающего под густые ветви дерева. Выбравшись наружу, я поковылял к морю.

Вода была насыщенного синего цвета, небо – тоже, отчего они сливались друг с другом. В тот момент мне показалось, что я нахожусь на дне фарфоровой чаши. Солнце, во всей своей теплой красе, походило на ярко-желтый цветок, нарисованный на внутренней поверхности этой чаши. А пляжный песок подо мной был каким-то сыпучим ингредиентом, возможно, мукой, и я стоял на нем. Возможно, в ожидании того, что меня подмешают в тесто для какого-нибудь пирога, если мне в очередной раз не повезет.

Я моргнул, повернулся и посмотрел вглубь суши.

Деревья. Огромные, зеленые и красивые. За ними, устремляясь в синеву и исчезая в ней, словно проделывая дыру в небе, возвышался мост. Сейчас мы находились на максимально близком к нему расстоянии, и я видел, что он серебристо-золотой, а по бокам у него проходят черные линии. Постепенно до меня дошло, что это – огромные кабели. В голове мелькнула мысль, что по этим кабелям проходят дикие объемы электроэнергии, что все это подключено к земле. И если выдернуть вилку, то этот мир засосет в пустоту, вместе со всем, что в нем есть. Песок, деревья, небо, море, и мы все исчезнем.

Нас всосет, как пролитую краску в моющий пылесос.

Когда я повернулся обратно к морю, то увидел нечто любопытное. Огромное небо провисло. Будто кто-то сверху ткнул в него большим пальцем. Провисло низко над морем, почти касаясь воды.

– Черт, – произнес я.

Я стоял и смотрел, как вдруг услышал слова Грейс:

– Такое видишь не каждый день.

Я повернулся и посмотрел на нее. Стив выполз из-под ветвей дерева и направился в нашу сторону.

– Да уж, – согласился я. – Но каждый день видишь что-то, чего не видел накануне. Вот и сегодня какое-то новое явление.

– И возможно, не последнее, – сказала она.

– Ни хрена себе, – произнес Стив, встав рядом с нами. – Что случилось с небом?

– Мы как раз размышляли над этим, – ответила Грейс.

Мы отправились на поиски еды и нашли несколько фруктов, растущих на странном на вид маленьком деревце. Стив попробовал один и сказал, что тот кислый, как собачья моча (не знаю, было его суждение основано на личном опыте или нет), и мы не стали их трогать.

Пошли вдоль берега, высматривая другую еду, возможно, дохлую рыбу. И тут я увидел ее.

Реба.

Она лежала на берегу на спине.

Мы бросились к ней.

Выглядела она неважно.

Лицо было одутловатым от воды, мокрые волосы закрывали глаза.

– Она мертва, – сказал Стив.

Я опустился на колени, завел руку ей за голову и приподнял, приведя в сидячее положение.

Реба закашлялась, и изо рта хлынула вода, забрызгав ей ноги. Она еще немного покашляла, открыла глаза и попыталась сфокусировать взгляд.

Слабо улыбнулась.

Попыталась заговорить, но слова не шли. Только вода.

Я поднял Ребу на руки и понес вглубь суши. Усадил спиной к какому-то дереву.

– Ты не очень похожа на русалочку, – сказал я.

– Я тоже не особо себя ею ощущаю, – согласилась она.

– Мы думали, что ты утонула, – сказал Стив.

На этот раз Реба улыбнулась уже широко.

– Еще нет. Это все? Остались только мы?

– Гомер довольно неплохо плавал, – сказала Грейс, – но думаю, что он умер еще до того, как автобус достиг поверхности. Он был в хвосте салона. То месиво хлынуло через заднее окно, и он задохнулся.

Реба посмотрела в сторону воды и сказала:

– Боже мой, а что случилось с небом?

Мы посмотрели на то, что уже видели. Теперь часть неба погрузилась в воду. И двигалась в такт колыханию волн.

Мы посидели так какое-то время. Потом Стив остался с Ребой, а мы с Грейс пошли вдоль берега в поисках чего-нибудь съестного. В конце концов нашли пару дохлых рыб, выбрали ту, что была в лучшем состоянии, и вернулись с ней. Рыба была не очень большой, но это уже хоть что-то. Мы разорвали ее пальцами и разделили между собой холодные внутренности. Не будь я голоден, я бы испытал глубокое отвращение.

Но этого оказалось мало, и мы с Грейс вернулись к тому дереву с фруктами, формой напоминающими большие золотистые груши, и сорвали несколько штук.

Принесли их обратно и съели на десерт. На самом деле все оказалось не так уж плохо, если не обращать внимания на запах. И на вкус.

Реба была в очень плохом состоянии и не могла идти дальше. Поэтому мы решили переночевать на берегу. А Ребе помогли добраться до дерева с низко висящими ветвями, под которым мы спали накануне.

Там было очень хорошо. Уютно.

Вернувшись назад, я увидел плавающий между камнями предмет, который раньше не заметил.

Мой рюкзак.

Я подошел и достал его из воды. Внутри оказался дневник. Из него вывалилось несколько страниц, и их выбросило на берег. Я собрал их и, пока Реба отдыхала, разложил на берегу, чтобы они высохли.

Ночь мы провели под ветвями дерева. И несмотря на то, что нам пришлось пережить, а может, и благодаря этому, спали мы очень крепко.

4

– Я мало что помню, – сказала Реба.

Мы сидели под ветвями дерева, снаружи проникал дневной свет. Я был уверен, что с недавних пор время работает стабильно, поскольку дни ощущались именно как дни. Мои внутренние часы, похоже, были этому довольны.

С другой стороны, вполне возможно, что мы проспали несколько дней, прежде чем появился этот свет.

Первоначально мы намеревались отправиться в путь уже на следующий день, но потом отказались от этого плана. Решили дать Ребе набраться сил. Мы ведь даже не знали, куда идти. И стоит ли идти. Есть ли в этом смысл.

– Я помню только, как автобус вынырнул на поверхность, и я за него держалась, – сказала Реба, продолжая свой рассказ, – и мне кажется, я видела тебя в воде, – добавила она, указывая на меня.

– Да. Я нырнул за тобой. Но не смог тебя найти.

– Я отпустила автобус, – сказала Реба. До меня дошло, что он уносит меня вниз, и я поняла, что лучше не держаться. Но не знаю, сама я отпустила, или меня унесло водой. Но я отделилась от него. У меня не было сил, чтобы плыть, и я понимала, что мне конец. А потом что-то подняло меня на поверхность.

– Эд, – сказал я.

– Ага. Он всплыл, и при этом поднял меня. Какое-то время я сидела на нем верхом. Достаточно долго, чтобы отдышаться. Потом он снова нырнул. И меня засосало под воду. Ну, вот и все, – подумала я. Затем потеряла сознание, очнулась, когда снова всплыла на поверхность, и глотнула воздуха. А потом знаете что? Я снова отключилась. Когда в очередной раз пришла в себя, надо мной стоял ты, Джек. И, поверь, мне было чертовски приятно тебя увидеть… Каков теперь план?

– Мы подумывали прогуляться по пляжу, посмотреть, что к чему. Потом свернуть вглубь суши, к мосту. Мы не знаем, зачем, но…

– Почему бы и нет? – произнесла Грейс.

– Ага, – сказала Реба. – Почему бы и нет?

От идеи пройтись вдоль берега мы отказались. Сперва она казалась нам хорошей. Можно было насобирать дохлую рыбу. Даже попробовать поймать свежую.

Но теперь, когда мы научились есть те плоды со вкусом собачьей мочи, мы решили вскрыть их, высушить, упаковать в мой рюкзак вместе с письменными принадлежностями и нести с собой в качестве провизии.

Нашим решением было направиться прямиком к мосту.

Мы подозревали, что это самое безопасное место.

Накануне вечером, когда мы сидели на берегу, с неба сорвалась звезда и упала в воду, окатив огромной волной почти все наше спальное дерево.

Ночью мы увидели, что луна немного опустилась.

А в то утро большая часть голубого неба на горизонте провисла, омываемая и покачиваемая волнами. Солнце тоже почти касалось воды.

– У меня такое ощущение, – сказала Грейс, – что те, кто все это организовал, куда-то ушли.

– Или потеряли интерес, – сказал Стив.

Джунгли были густые, но мы нашли тропу, предположительно звериную, и поспешили по ней со всех ног. Это было странно. Мы не имели ни малейшего представления о том, куда на самом деле направляемся, но двигались мы чертовски быстро.

Думаю, можно сказать, что мост был нашей целью. А поскольку в этом мире пребывание на одном месте быстро приводило к депрессии, я стал очень целеустремленным. Это давало мне ощущение движения вперед.

Мы несколько раз останавливались на отдых. Нашли много воды в приятно журчащих заводях, а также много фруктов со вкусом собачьей мочи. Высушенные мы сохранили, и ели свежие. А когда наступала ночь, спали под деревьями. Так было до тех пор, пока однажды ночью мы не услышали из леса такой пугающий крик, что после этого стали забираться на деревья.

Они напомнили мне те, на которых обитал Тарзан. Большие, с толстыми сучьями, а также с достаточным количеством веток поменьше. В их густой листве можно было найти естественные гамаки для сна.

Там я чувствовал себя в безопасности, пока мне не пришло в голову, что наш кричащий хищник тоже может лазить по деревьям.

Лежа в наших уютных древесных гамаках, в двадцати-тридцати футах от земли – Стив и Грейс устроились в густых ветвях над нами – мы с Ребой говорили обо всем, что произошло. Обо всем, что было до автокинотеатра, о том, что мы будем делать, если когда-нибудь вырвемся из этого мира и вернемся в свой собственный.

Даже обсуждали идею остаться на этом острове.

Он был прекрасен, и, если б нам удалось найти еду получше, чем фрукты со вкусом собачьей мочи – возможно, рыбу, мы могли бы остаться здесь надолго. Может быть, навсегда. В конце концов, сказала Реба, либо она, либо Грейс забеременеют, как бы мы ни предохранялись, и появятся дети.

Хорошая мысль.

Красивый остров.

Прохладный ветерок. Много воды.

Много этих фруктов со вкусом собачьей мочи… Ну, они не настолько хороши.

Скорее всего, мы научимся ловить рыбу, и, возможно, на острове есть и другая еда. Должна быть. Судя по крику, это был хищник, а хищники не едят фрукты со вкусом собачьей мочи.

А может, это вовсе не остров. Просто мы называли его так. Это мог быть край континента. Место, удаленное от всех странных киномиров и странных происшествий. Оазис в болоте абсурда.

И, конечно же, у меня была Реба.

Красивая и умная. И мы, казалось, не старели.

Как это может отразиться на детях? Дети в автокинотеатре не очень-то взрослели. Они росли, но, если подумать, никто из них так и не достиг зрелости.

С другой стороны, как долго мы здесь находились?

Самым старшим из детей было три или четыре, и почти все они умерли. Либо их съели.

И там были странные существа. Появившиеся от отравленной спермы Попкорнового Короля. Они росли очень быстро, выглядели как нечто среднее между умственно отсталыми взрослыми и развитыми детьми, и умели двигать предметы силой мысли.

А еще тот туман с призрачным автокинотеатром. Когда мы были близко к морю, он появлялся из ниоткуда, плыл над черной водой. Но к берегу никогда не приближался.

Никогда. Это было морское явление, или так казалось. И у Грейс была своя теория насчет того, что это такое.

Она была схожа с моей собственной. Телевизионные призраки. Если это был мир кино, где разные сюжетные линии шли параллельно, то, возможно, наше прошлое и наше настоящее сталкивались. Разные передачи и эпизоды транслировались одновременно. Фильмы смешивались, застилались туманом и распадались на части.

Эта мысль вызывала тревогу.

Пока я ломал голову над этим и многими другими вопросами, мы с Ребой лежали в ветвях. Она прижалась к моей руке, а я смотрел на небо.

Какая красивая мысль, подумал я. Остаться здесь. Родить детей. Жить голыми, свободными и полными энергии до конца наших дней.

Валяться на солнце.

Трахаться.

Ничего не делать, кроме как добывать еду и питье.

Жизнь – очень простая штука, если ты сам ее не усложняешь.

Но здесь она никогда не была простой. Здесь нельзя было терять бдительность. Пока я размышлял, у меня затекла рука. Я хотел пошевелить ею, но не решался, боясь разбудить Ребу и нарушить тот замечательный момент близости с красивой женщиной. Она быстро восстановилась. Одутловатость исчезла. Волосы посветлели. Ее тело было худощавым, но не изможденным, а кожа приобрела мягкое сияние. К тому же на ней было не так много одежды. Это всегда плюс.

Но, несмотря на все эти приятные вещи, мы все еще были здесь.

В мире автокинотеатра. И это был мир, в котором Цыпленок Цыпа[40] был бы прав.

Небо падало.

5

На следующее утро после ночных размышлений о том, что здесь, возможно, не так уж и плохо, я проснулся, взобрался на верхушку нашего дерева и увидел удивительное и тревожное зрелище.

Во-первых, мир окрасился в кроваво-красный цвет. Солнце наполовину погрузилось в море, и от него поднимались огромные клубы пара.

Вода высыхала, отступая от берега. Рыба прыгала, варясь заживо. Когда я рассказал остальным об увиденном, мы решили ускориться, чтобы успеть добраться до огромного, уходящего в небо моста.

– Я тут подумал, что неплохо было бы вернуться и набрать немного той вареной рыбы, – сказал Стив.

– А я тут подумала, – сказала Грейс, – что не стоит тратить на это драгоценное время. Поскольку мы тоже можем свариться. А если солнце полностью опустится в море, то взойдет ли оно снова? Или будет только ночь? Взойдет ли луна? Или тоже упадет? Не осыплются ли звезды? Время, как бы оно здесь ни работало, не на нашей стороне.

Так мы и шли в кроваво-красном свете, и со временем, когда наступила ночь, этот свет стал еще более странным. Солнце никак не хотело уходить, и по ночному небу расплывалось красное пятно. Светила серебристая полная луна, звезды горели огненными точками. Но если присмотреться, казалось, что ночное небо пошло складками, будто темная бархатная ткань, которая раньше была туго натянута, обвисла.

Мы ели сушеные фрукты со вкусом собачьей мочи и продолжали путь. Когда луна скрылась, и наступил кроваво-красный рассвет, мы почувствовали запах смерти. Этот жесткий смрад давил на нас, но мы не обращали на него внимания. Мост хорошо просматривался над деревьями, и мы двигались в его направлении. Зловоние становилось все сильнее, было уже такое густое, что из него можно было вырезать кирпичи.

Нас всех по очереди рвало, но мы продолжали идти вперед. Со временем, хотя запах так и не исчез, наши ноздри и желудки смирились с ним.

Наступила ночь, мы поспали и встали еще до захода луны. Затем двинулись дальше и обнаружили источник запаха. Тропический лес сменился унылым участком голой земли, посреди которого возвышалась огромная, высотой примерно в милю, куча чего-то, что мы не могли определить. Мы стояли и смотрели на нее. Тем временем луна медленно опускалась, и единственным источником света было умирающее солнце, отбрасывающее ржавый отблеск на поляну и кучу посреди нее.

– Боже мой, – произнес Стив.

– Если Бог имеет к этому какое-то отношение, – сказала Грейс, – то он действительно такой говнюк, каким я его всегда считала.

Я вынужден был с ней согласиться.

Возвышающаяся перед нами гигантская черная куча жужжала, пульсировала и шевелилась.

6

Когда мы подошли ближе, на фоне красного неба с карканьем и диким биением крыльев взмыла огромная стая ворон, а вместе с ними – рой жужжащих мух.

Кровавый солнечный свет, прежде блестевший на темных птичьих крыльях и черно-зеленых мушиных тельцах, теперь освещал груду человеческих фигур. Некоторые из них были деревянными, некоторые – металлическими, некоторые – пластмассовыми. Были грубо выструганные солдаты в высоких шапках с подбородочными ремнями, раскрашенные в красный и черный цвета, с большими голубыми глазами и усами в стиле Граучо Маркса. Были и чуть более качественно сделанные оловянные, с заводными ключиками в спинах. Имелись и женщины, причем в отличие от солдат с нарисованной одеждой, они были голые, с грубыми формами, светлыми и рыжими волосами, большими ртами-бабочками, широко раскрытыми голубыми глазами, розовыми шишечками вместо сосков и мазками черной краски на лобках. Некоторые из них, как и солдаты, были сделаны чуть качественнее, из металла, и имели заводные ключики в спинах. Их тела были самых разных цветов – и белые, и черные, и желтые, и даже зеленые. Всевозможных форм и размеров. Среди этих ростовых игрушек, как грубо выструганных из дерева, так и сложных, заводных, имелись также манекены с идеально прорисованными чертами лица и настоящими волосами на голове, мужские и женские. У них были более точные анатомические особенности: у мужчин – пенисы, у женщин – щелки, на лобках – нечто напоминающее настоящие волосы.

Среди них проглядывали длинные зеленые щупальца, луковицеобразные головы с огромными выпученными глазами. Пришельцы, некоторые будто сделанные из резины, а некоторые – из плоти, серой и сочащейся слизью. Время от времени мне снились подобные чудища. Где-то там, в небе, они крутили ручки настроек, двигали камеры, ездили на тележках. Снимали кино. А мы были участниками их реалити-шоу. И вот они лежат.

Чуть выше в этой куче, казалось, валялись настоящие человеческие тела. Они гнили, плоть на руках и ногах отваливалась от костей, как плавящийся пластик. Головы откручены, оторваны, глаза выколоты. Сперва мне показалось, что некоторые из этих тел шевелятся. Но вскоре я понял, что это личинки извиваются среди настоящих трупов, термиты грызут деревянные фигуры, а вороны бьют крыльями, создавая иллюзию, что тела двигаются сами по себе.

– Боже мой, – пробормотала Реба. – Что это за место?

Ответа ни у кого не было.

За этой горой находилась одна из опорных колонн моста. Очень широкая. Мы не могли разглядеть ее края. Виден был только золотисто-серебряный металл конструкции, и эти огромные черные тросы из кабелей, густо переплетающихся, как волосы подмышками у француженки.

Высоко в небе, прямо над кучей, зияла темная дыра, словно кто-то прожег кончиком сигареты красный картон. Дыра, похожая на ту, что пульсировала и гадила над автокинотеатром.

– Это напоминает мне двор какого-то белого голодранца, – сказала Реба. – Из тех, кто выбрасывает в окно всякое дерьмо. Ну, знаете, объедки, банки и все такое. Правда, здесь у нас свалка из гигантских игрушек и трупов. Но суть та же.

Грейс подошла к куче.

– Взгляните на это, – сказала она.

Мы осторожно приблизились. Вонь была настолько сильной, что я не был уверен, что смогу стоять перед этой кучей еще секунду. Мой желудок сделал сальто-мортале, завязался тугим узлом, и чувство тошноты и головокружения прошло.

Грейс потянулась, взяла почерневшую человеческую руку и сказала:

– Этот здесь уже давно. Посмотрите. Посмотрите внимательно.

Рука сгнила, над ней поработали вороны, и, хотя она явно состояла из плоти, внутри нее виднелся гибкий металлический стержень, служивший костью, а вокруг этой «кости» были накручены провода – красные, синие, белые и желтые.

– Получеловек, – произнесла Грейс. – Полумашина.

– Ни хрена себе, – пробормотал Стив.

– Теперь вопрос, – сказала Грейс, – хотим ли мы все еще туда подняться?

Она указала на металлическую стену, на джунгли из проводов.

– Я не знаю, что еще делать, – сказала Реба. – Мир рушится сам по себе. Там, наверху, должен быть тот, кто управляет этим сраным дурдомом. Думаю, настало время встретиться с ним лицом к лицу. С бородатым богом, сидящим в своем чертовом логове, обтянутом дешевой искусственной кожей под гепарда, и надрать ему задницу.

– Точно, – сказал Стив и протянул руку.

Мы положили свои руки на его.

– Вверх, вверх и прочь отсюда,[41] – сказала Грейс.

– Кстати, откуда ты знаешь, что если там сидит Бог, то у него мебель из искусственной кожи? – спросил я.

– Это соответствует его образу белого голодранца, выбрасывающего мусор из окна, – ответила Реба.

– А, – сказал я.

Часть пятая

Размышления над сложными вопросами. Восхождение на мост. Игрушечные солдатики начинают шалить. Опыты с резиной, деревом, и плотью. Обнаружены инопланетяне. Плохие вещи случаются с хорошими людьми. Мир рушится, а наши оставшиеся герои перемещаются сквозь тусклое стекло

1

Сейчас я расскажу, как мы это сделали, как совершили восхождение.

Мы решили – как и собирались – подняться по этой слегка наклонной гигантской опоре с множеством кабелей, за которые можно было держаться. Издалека эти витки проводов выглядели как один большой темный кабель на каждой опоре. Теперь я видел, что это вовсе не мост, но что это такое, я не знал. Металлическая опора с сеткой спутанных проводов поднималась в красное небо, исчезая в скоплении облаков, как драгоценность, завернутая в пушистые шарики ваты.

Путешествие было недолгим, дорогие мои.

Может, это и не Эверест, но и не один из тех холмов, которые можно встретить в прежнем мире. Эта конструкция была ОЧЕНЬ, СУКА, высокой.

Мы достали из моего рюкзака сушеные фрукты, разложили их перед собой и решили, что этого недостаточно. Поэтому принялись собирать больше фруктов и сушить их. Это было рискованное решение. Каждая упущенная минута означала, что небо может обрушиться и погубить нас. Но если б мы начали подъем неподготовленными – а предполагалось, что это будет долгий и трудный подъем, – мы могли бы умереть от голода и жажды по дороге. Не говоря уже о том, что мы могли бы сорваться и разбиться вдребезги.

Может, именно так и появилась эта куча тел? Они упали, а не были сброшены.

Но, черт возьми. Могли ли те деревянные штуки ходить?

Или это были просто опытные образцы?

А как удавалось делать те замечательные картофельные чипсы такими тонкими и упаковать в вакуумную банку так, чтобы не раздавить их?

Как же мне хотелось оказаться дома с такой банкой, сидя перед телевизором за очередным просмотром фильма «Одинокий рейнджер». Пистолеты палят, плохие парни падают. Но никакой крови, чувак. Никакой крови. Никакого настоящего ужаса.

Конечно, когда мы доберемся до вершины, мы можем оказаться в худшей форме. Но, с другой стороны, у нас была цель, дорогие мои.

Цель.

Причина это делать.

То, что двигало нас вперед. И это лучше, чем стоять, засунув большой палец в задницу, и ждать, когда мир рухнет, а солнце упадет нам на голову и поджарит нас заживо.

Стив нашел несколько тыкв. С их очисткой пришлось повозиться. Открутив почерневший стебель, мы просовывали в образовавшееся отверстие острую палочку. Мешали содержимое, пока оно не превращалось в кашицу, а затем сливали эту жижу. Потом промывали тыквы в лужах с водой, засыпали песком и оставляли сушиться рядом с фруктами.

Мы даже вернулись на пляж и нашли немного вареной рыбы. Съели несколько штук и нашли их довольно вкусными, особенно если учесть, что мы жили на фруктах со вкусом собачьей мочи, вызывавших частое и основательное опорожнение кишечника. Судя по тому, что мы ели и гадили, этот лес был буквально завален экскрементами.

Вареную рыбу мы разделали с помощью заостренных палок, завернули в листья и положили в мой рюкзак. Также мы сделали себе копья, откручивая сучья так, чтобы на конце оставалось острие. Не самое лучшее оружие, но другого не было.

В день, когда фрукты и тыквы высохли, мы набили фруктами мой рюкзак, тыквы наполнили водой, закупорили их кусочками дерева, сделали из лозы ремешки для их переноски. Также сделали из лозы перевязи, чтобы нести копья закрепленными на спине, и отправились в путь.

Рюкзак планировали нести по очереди. Каждый из нас тащил свои тыквы с водой и копья. Что касается рюкзака, то я нес его первым. Обойдя кучу сломанных игрушек и гниющих тел, мы добрались до блестящей опоры, поднимавшейся к небу.

И когда кроваво-красное небо опустилось пугающе низко, мы снова сцепили руки воедино, пробормотали: «Один за всех и все за одного», – и начали восхождение.

Поначалу все шло довольно хорошо. Провода были толстыми, так что было за что ухватиться. Опора была наклонена не настолько, чтобы вы ощущали себя висящими в пустоте, но и не настолько, чтобы вам было комфортно. Довольно скоро я почувствовал усталость. Думаю, просто потому, что была моя очередь нести рюкзак. Но когда Грейс забрала его у меня, я обнаружил, что мне стало еще хуже, будто вес всей этой еды лишил меня сил.

Наконец мы подошли к большому болту в опоре, провода были уложены вокруг него, образуя что-то вроде гнезда. Мы обнаружили, что можем заползти в это гнездо. Провода были переплетены настолько плотно, что свет почти не проникал внутрь. Мы залезли туда и прижались друг к другу, пребывая по большей части в сидячем положении. Открыли рюкзак, поели, попили, затем решили отдохнуть.

Отдых превратился в полноценный сон.

Когда я проснулся, на небе сияли звезды, и я увидел, как две из них сорвались и упали. Обзор был очень хорошим, и я наблюдал, как звезды падают в море, а вода, поднявшись, обрушивается на остров, смывая деревья, как спички струей из садового шланга.

Плавающий над водой призрачный автокинотеатр был разорван в клочья под воздействием волн. Он завертелся, закружился и развеялся.

Реба, которая, как оказалось, тоже не спала, произнесла:

– Мы ушли очень вовремя.

– Все равно все не смоет, – сказал я, – не в этот раз. Но что, если луна упадет?

– Тогда кранты, – ответила она. – Отправимся кормить рыб, детка.

Луна светила ярко, только время от времени покачивалась, будто в любой момент могла задремать и упасть в воду. Мы наблюдали за ней какое-то время, пока призрачный автокинотеатр не восстановился и не начал снова парить над водой. Тогда мы решили разбудить остальных и продолжить восхождение, не теряя времени, пока луна высоко и светит ярко.

Грейс и Стив шли впереди, Реба (теперь она несла рюкзак) и я немного отставали.

– Что ты думаешь обо всех этих телах внизу, игрушечных солдатиках, манекенах и все такое? – спросила Реба.

– Не знаю. У меня есть кое-какие мысли, но они не совсем сформированы, и я не могу их выразить. Но скажу честно, малышка, мне совсем не нравится то, о чем я думаю.

– Не хочешь поделиться?

– Как я уже сказал, не могу сейчас об этом говорить. Не знаю, как это объяснить. Это скорее какое-то смутное ощущение. Но как только я смогу его сформулировать, ты узнаешь об этом первой.

– Думаю, я понимаю, что ты имеешь виду. Меня тоже что-то беспокоит. Мне тоже не по себе. Будто какая-то нехорошая мысль пытается вырваться наружу, а я не даю ей это сделать.

– Понимаю, – сказал я.

Прошло много дней и ночей. Иногда мы не могли найти место для отдыха, и тогда приходилось продолжать восхождение. А иногда, найдя болт с сгруппированными вокруг проводами, мы решали остаться на день или два, если кто-то вообще мог определить, день ли это.

Со временем упало еще несколько звезд, уровень воды сильно поднялся, и вскоре под нами не было ни земли, ни деревьев. Пару дней они еще проглядывали местами. Вода откатывалась назад, показывая нам по крайней мере верхушки деревьев, а иногда и участки илистой земли, но со временем и это исчезло. И вот однажды ночью случилось то, чего мы боялись.

Луна взошла и вдруг внезапно сорвалась вниз. Ударилась о воду с такой силой, что показалось, будто взорвалась атомная бомба. Опора моста завибрировала, металл издал звук, похожий на крик робота.

Океан разверзся, и вода хлынула во все стороны, затем со стоном собралась вместе и устремилась вперед. Казалось, что все водные массы этого мира вырвались из своих границ и слились в один огромный поток. Вода с грохотом начала подниматься, как в засорившемся унитазе, и не успели мы даже пукнуть от страха, как взмыла вдоль опоры верх, добравшись почти до наших ног.

Ну, хорошо. Здесь я преувеличил. Но она поднялась до того места, до которого мы добирались два дня. Если б мы решили потусоваться там подольше, нас ждало бы купание в этой огромной ванне.

Потоп принес с собой сильный ливень и клубящийся туман. Сгустившись, туман превратился в призрачный автокинотеатр. Мы смотрели на него сверху вниз, и я видел в нем остров и нас, его обитателей. А потом нас и кучу тел, искусственных и настоящих, и отвел глаза. Я боялся, что туман покажет мне наше будущее. И, честно говоря, я не хотел его знать.

2

– Думаю, все эти провода, – сказал Стив, – управляют здешним миром. Они проходят по этим огромным опорам и соединяющим их частям, похожим на перекладины лестницы. Тянутся по ним. Идут с неба на землю. Они вплетены в ткань этого мира. Дают ему свет. Заставляют работать солнце, луну и звезды, ночь и день. Или раньше заставляли. А теперь начинают выходить из строя. Возможно, короткое замыкание. Отсутствие техобслуживания. Вся эта чертова штука уже сыпется. Не знаю, возможно, это специально. Но там, внизу, все кончено. Я в этом уверен. И морю, и джунглям, и тому единственному отрезку шоссе, с автокинотеатрами с обоих концов. Всему пришел конец, друзья мои. Всему.

Мы отдыхали в мотке проводов возле одного из огромных болтов, а Стив, не замолкая, тараторил со скоростью девяносто миль в час, будто пребывал под кофеиновым кайфом, что маловероятно, если только плоды со вкусом собачьей мочи не были богаты кофеином.

А может, и были, поскольку все мы находились в том философско-болтливом настроении, которое обычно ассоциируется с ночными кофейнями, студенческой жизнью или с флиртующими умниками, пытающимися разговорами затащить девушку в постель.

Только сейчас была не ночь, а день. Да и днем это было сложно назвать. Солнце висело низко, в прямом смысле слова, и проливало свой свет на воду, делая ее цвета выдержанного бурбона. Уровень воды сильно упал. Большая ее часть испарилась. Но солнце продолжало стекать в море, уже начинало терять форму, как гниющий плод, быстро переходящий в жидкое состояние. На илистом морском дне корчились и извивались всевозможные существа – гигантские кальмары, рыбы и даже наш большой друг, сом Эд.

Оттуда, где мы находились, было хорошо видно эту огромную рыбину. Темные твари, прожорливые раковые клетки, или разъяренные тени – кем бы ни были те голодные существа, обитавшие внутри Эда – выбрались из его задницы. И теперь порхали по илистому дну, как сверчки. Они не могли переносить свет, пусть и угасающий. Скакали, извивались и падали, как умирающая саранча. Распадались на маленькие черные лужицы, которые впитывались в ил.

Люди, находившиеся внутри Эда, тоже вышли наружу. С нашей точки обзора они казались очень маленькими, размером с термитов. Но мы знали, что это люди. Они выбрались из зияющей пасти рыбы и исчезли в иле. Вероятно, тот был очень глубоким. Возможно, уходил вниз на многие мили.

Если кто-то еще остался внутри рыбы, какое-то время он еще мог держаться вместе с ней на поверхности, так как Эд из-за своих размеров тонул медленнее. И тем не менее тонул. Мы видели, как наш большой приятель идет ко дну.

Прощай, Бджо, если ты все еще там. Прощай, засранец, любящий есть людей и дергать себя за член.

Горизонт превратился в угольно-серую полосу, и она расширялась. Скоро весь мир под нами погрузится во тьму.

Облака висели так низко, что их можно было почти потрогать. Клубящиеся и белые, как туника Иисуса.

– Как бы мы ни устали, нам нужно идти, пока еще светло, – сказал я. – Если солнце продержится еще немного, думаю, мы доберемся до облаков.

– А если и доберемся, – произнесла Реба, – кто сказал, что это хоть что-нибудь изменит? Внутри этих облаков может быть так же темно, как и снаружи. Если солнце исчезнет, какая на хрен разница, где мы будем находиться?

– Думаю, эта опора куда-то ведет, – сказал я. – Помнишь Попалонга, он забрался наверх, сквозь дыру над автокинотеатром. Почти так же высоко, как и мы. Он видел там всякие штуки. Немного рассказывал нам о них. У этого мира есть свой чердак.

– Но нет никакой гарантии, что эта опора ведет туда же, – сказала Реба. – В этом мире, если ты не заметил, логика отсутствует.

– Неважно, – произнесла Грейс, – мы приняли это решение, и пути назад нет. Либо прыгаем на член, либо работаем пальчиками.

– Чего-чего? – спросила Реба.

– Это старая поговорка, которую я только что придумала, означает, что мы приняли решение. Мы не знаем, что это на самом деле – большой космический трах, или мы просто занимаемся онанизмом. Не узнаем, пока не поднимемся туда.

– Другого пути действительно нет, – сказал Стив. – Ну, кроме как вниз. А если спустимся вниз, то не думаю, что найдем что-то. Кроме ила, дохлой рыбы и тому подобного.

– Ты прав, – сказала Реба. – Конечно же, прав. Я просто устала.

Мы снова начали подниматься.

Было кое-что, о чем я не сказал остальным. Облака. Я опасался насчет нехватки в них кислорода. Но мои опасения не подтвердились. На самом деле небо, облака, и все остальное находились гораздо ниже, чем в прежнем мире. Но там было немного прохладно. Когда мы поднимались сквозь облака, они казались мокрыми и липкими, как сахарная вата.

А потом мы прорвались сквозь толщу облаков, настолько плотных, что их можно было отталкивать от себя рукой. Когда мы поднялись над ними, цепляясь за тянущиеся вдоль опоры провода, мы увидели его.

Отверстие на вершине мира, сквозь которое, подобно ножу в ране, проходила опора.

3

Чем ближе мы подходили в верхней части опоры, тем сильнее она сужалась. И в итоге нам пришлось идти по одному. Первой в отверстие прошла Грейс, за ней Стив, потом Реба и я. Солнце, растворяющееся в иле у нас за спиной, светило все слабее.

Мы перелезли через край отверстия в небе и оказались в комнате.

Пыльная.

И очень большая, надо сказать. И все же это была комната.

Хоть и тускло, но освещенная. Чем именно, непонятно.

Там были самые разные вещи. Я помнил, как Попалонг Кэссиди описывал некоторые из них. Всевозможные декоративные задники, кинопленка в коробках и разбросанная в беспорядке, груды телевизоров всех размеров.

Посмотрев вверх, я не обнаружил потолка как такового. Одну лишь темноту. Более того, я не увидел ни одной стены. Только пол и кучи мусора, насколько хватало глаз.

– Кажется, здесь есть какая-то тропинка, – сказала Грейс.

Действительно. Брешь между задниками и коробками с кинопленкой образовывала небольшой коридор. Мы двинулись по нему, поднимая вверх облака пыли. Вскоре все начали кашлять, но со временем пыль перестала нас беспокоить, и дальше мы пошли более бодрым шагом.

– Помнится, Попалонг Кэссиди говорил, что он может входить в эти задники, – сказал я.

– Да, я тоже это помню, – сказала Грейс.

– Если найдем тот, который с нашим домом, – сказал Стив, – считай, мы спасены.

И будто исполнив его желание, мы нашли именно этот задник. Огромный холст висел на цепях, прикрепленных к… Кто знает, к чему? Задник был такой длинный, что его концы валялись на полу, свернувшись в рулоны. На нем был изображен фасад бильярдной, и улица перед ней. Именно там мы с друзьями приняли решение посетить автокинотеатр «Орбита». Именно там Уиллард надрал кое-кому задницу, защищая Рэнди. И эти двое, которых позже сварило воедино ударом молнии, превратились в злобное существо – Попкорнового Короля.

– Если мы сможем пройти через этот задник, – сказал я, – то окажемся в моем родном городе. Оттуда каждый сможет найти дорогу домой.

Я повернулся за ответом к остальным и увидел напротив еще один задник. Закусочная «Дейри Куин» из моего родного города. По щеке у меня скатилась слеза.

– Мы можем еще поискать, – сказала Грейс, – но если удастся пройти через этот, если получится вернуться в Восточный Техас, то я не против.

– Я – за, – произнес Стив.

– Я тоже, – сказала Реба.

Медленно подойдя к заднику, я протянул руку и уперся в холст.

Снова надавил.

Еще сильнее.

Ничего.

Ударил по холсту ладонью. Потом кулаками. Изо всех сил. Тот слегка завибрировал, но не поддался. Я упал на колени и прижался к холсту лбом.

– Лживый сукин сын, – сказал я. – Попалонг никуда не уходил. Он сказал, что может проходить сквозь задники. Так и сказал.

Реба наклонилась и приобняла меня.

– Перестань, Джек. Все нормально.

– Нет. Не нормально. Я больше так не могу.

– Вставай, мать твою, – скомандовала Грейс.

Я повернулся и уставился на нее. Она стояла передо мной топлес, во всей своей красе. Я готов был уже выйти из себя, но, при виде этой женщины, ее полного уверенности лица, только и смог, что заставить себя встать.

– Простите. Минутка слабости, – пробормотал я.

– Ладно, – сказала Грейс, – но эта минутка уже прошла. Кто знает, может, Попалонг и в самом деле проходил сквозь эти штуки. В своем воображении. И то, что сработало однажды, во второй раз может не сработать. Мы еще не проиграли. И никогда не проиграем, если только сами себе в этом не признаемся.

– Не знаю, – сказал Стив, – я лично уже чувствую себя как выжатый лимон. У меня просто нет сил упасть и расплакаться, а то я бы так и сделал.

– Я тоже, – призналась Реба.

– Мы можем лечь отдыхать, а можем продолжить поиски, – сказала Грейс. – И еще кое-что. Кое-что важное, я думаю… Вон там. Стена.

И правда. Коричневая стена уходила далеко в темноту, за пределы видимости. На стене был обычный выключатель. Я нажал на него. В большой комнате зажегся свет. Раздался скрип, и висящие на цепях задники начали двигаться, меняя положение. Затем они зафиксировались.

– А вот это уже что-то интересное, – сказала Грейс.

За раздвинувшимися задниками обнаружилась дверь.

Грейс подошла, взялась за ручку и сказала:

– Когда поверну, будьте готовы к чему угодно.

Она повернула ручку и открыла дверь.

Но ничто не выскочило на нас.

Ничто и никто.

Во второй комнате было множество зеркал, в каждом из которых мы выглядели по-разному. Не просто коротышками или дылдами, толстыми или худыми. У нас были разные лица. Я мог узнать в этих отражениях наши лица и тела, но они были другими.

Даже Грейс почувствовала себя неловко и ускорила шаг. Поскольку во многих зеркалах ее образ был не очень привлекательным. Грудь обвисла, и сама она выглядела усталой, испуганной и старой.

Я сам выглядел слабым, сгорбленным, пальцы рук почти касались земли. Во многих зеркалах лицо Стива было каким-то невыразительным, а Реба казалась толстой, большеногой и измученной.

– Это то, как мы на самом деле себя чувствуем, – сказала Реба.

– Я так не считаю, – возразила Грейс. – Вовсе нет. Думаю, этот мир хочет, чтобы мы себя так чувствовали.

– Неважно. Я за то, чтобы вернуться в первую комнату, – сказала Реба. – По крайней мере, некоторые задники там довольно красивые.

Тем не менее мы двинулись дальше. Вскоре зеркала исчезли, сменившись многочисленными рядами фигур – тех, что мы видели лежащими в куче под дырой в небе. Они свисали на тросах с невидимого потолка. Здесь были грубо выструганные из дерева фигуры, и сделанные более искусно, некоторые с заводными ключиками на спине, многие без них. Те, что из плоти, были голыми и блестящими. От них не воняло. Они выглядели свежими. А еще здесь были пришельцы. Те же, которых мы видели в своих снах и в той куче под небом.

Они сидели в огромных креслах перед огромными камерами, просунутых сквозь отверстия в полу. Кресла стояли так, что выпученные глаза пришельцев были направлены вниз, в объективы, а сами существа закреплены с помощью ремней, чтобы не упали со своих кресел. Они не шевелились.

Мы медленно шли к ним, пробираясь между висящими фигурами. С подлокотника одного из гигантских кресел свисало щупальце, и я протянул руку и потрогал его. Оно было скользким от гнили и дурно пахло.

– Мертвы, – произнес я, – они все мертвы.

Мы двинулись между креслами, на которых сидели многочисленные пришельцы, и подошли к широкой расщелине в полу. Заглянули за край, в самый низ. Но увидели лишь тусклое красноватое свечение. Почувствовали поднимающийся снизу жар.

– Это, наверное, мусорная яма, куда сбрасывают трупы, – сказала Грейс.

– Думаю, тот красный свет исходит от солнца, – предположил я. – Оно упало и раскалило весь этот мир. Готов поспорить, что теперь там осталась только лава.

Бросив взгляд через огромную расщелину, я увидел в другом ее конце машины и автобусы, самолеты и поезда. Все они казались маленькими и были свалены в кучу, как игрушки, выброшенные в конце дня уставшим ребенком.

– Наверное, это та самая воронка в небе, – сказал Стив. – Именно она, а не сточное отверстие.

– Воронка далеко, – произнесла Грейс. – Прямо под нами должно быть сточное отверстие.

– Возможно, – сказал Стив. – Но время и расстояние… не имеют здесь особого смысла. И здесь все то же самое, что было сброшено в ту воронку – произнес он, указывая на автомобили, самолеты и прочее, что находилось в другом конце расщелины.

– Но кто это сделал и почему? – спросила Реба.

Ни у кого не было ответа.

Мы вернулись и осмотрели висящие тела.

– Знаете, я думаю, что эти человеческие фигуры не сгнили, поскольку никогда не были живыми, – сказал Стив. – В отличие от тех, что внизу. Но те не оправдали себя, поэтому их пришлось выбросить. Другие можно завести с помощью ключика, но эти… Посмотрите вверх. Видите, у тех, кто больше похож на настоящих людей, к головам подведены провода.

Я присмотрелся и увидел тянущиеся сверху вниз скрученные кабели, исчезающие в верхней части их черепов.

– Господь всемогущий! – воскликнула Реба. Мы бросились к тому месту, где она стояла. Увиденное заставило всех нас ахнуть и лишило сил.

В ряд висели несколько тел пришельцев и людей. Мы узнали человеческие фигуры. Каждая из них была выполнена в нескольких экземплярах. Были и грубо вырезанные из дерева копии, и заводные. Наверное, некоторые их них могли находиться в той куче внизу. Мы их просто не разглядели, либо они слишком сильно сгнили, либо слишком перемешались с другими.

Это были посетители автокинотеатра.

Их копии.

Я увидел своих старых друзей, Рэнди и Уилларда… Глашатая… и многих других.

Но было и нечто еще более потрясающее.

Мы.

Наши фигуры.

Висящие в ряд. Рты открыты. Провода в голове. Заводные версии. И грубо выструганные из дерева. Голые уродцы, со всеми прелестями наружу.

– Ну разве это не дерьмо? – воскликнул Стив.

– Кажется, у меня сиськи так не висят, – сказала Грейс, разглядывая ряд своих копий.

– Черт, Джек. У тебя реально такой большой причиндал? – спросил Стив.

– Именно такой, – ответила за меня Реба.

– Поддерживаю, – сказала Грейс.

– Лучше бы я не спрашивал, – проворчал Стив.

4

Грейс попросила Стива поднять ее на уровень одной из ее висящих копий. Потрогала голову фигуры и сказала:

– На конце кабеля есть маленький крючок, и он вставляется в тонкую петлю на шее. Провода, они… кажется, просто втыкаются в верхушки черепов.

Грейс дернула за провода. Те отпали.

– Вот так, – сказала она. – Сейчас отцеплю эту фигуру.

Сделав это, она соскользнула вниз, и Стив опустил ее копию на пол. Мы перетащили эту фигуру на открытое пространство, где было чуть больше света.

Все нагнулись, я раздвинул волосы на ее голове и нащупал места крепления проводов к черепу. Там были маленькие бугорки, и если присмотреться, то можно было увидеть отверстия, в которые входили провода.

– Какого хрена все это значит? – спросил Стив.

– У меня есть идея, – сказала Реба. – И она мне не нравится.

– Ты о чем? – спросил я.

– Наклонись, Джек. И поверни ко мне голову.

Я подчинился. Реба провела пальцами по моим волосам и сказала:

– Я обнаружила их раньше. Просто подумала, что это родимые пятна… Они похожи на следы от проводов на голове этой фигуры.

– Подожди-ка… Совпадение. Это просто маленькие родинки или что-то в этом роде. Я даже не знал, что они у меня есть.

Реба не ответила. Просто наклонилась вперед, показывая мне свою голову. Нехотя я провел дрожащими пальцами по ее волосам. Там были маленькие бугорки.

– Такие же, – сказал я.

Грейс тоже наклонила голову. Я потрогал ее красивые светлые волосы. Те же бугорки.

Стив провел пальцами по своим волосам и сказал:

– И у меня такие же.

– Мне не очень нравится то, о чем я сейчас думаю, – сказал я.

– Сом, – произнесла Грейс. – Эд. Помните, внутри его плоти были съедобные провода. Такие большие, что мы могли их видеть. Но в нашем случае… Они маленькие. Они могут быть… должны быть внутри нас.

– Нет, – возразил Стив. – Я человек. Разве машина может испытывать голод, хотеть секса и кока-колы? Вряд ли. Черт, до того, как я попал в это безумное место, у меня была своя жизнь. Отстойная, но лучше, чем эта. У меня полно воспоминаний. Я развелся. Я вот к чему. Какому роботу захочется какать или писать?

– У каждого из нас есть своя жизнь, – произнесла Грейс.

– Нет, – сказала Реба. – Подумай. Заводные фигуры, фигуры, выструганные из дерева. Будто тот, кто их делал, учился. Добивался прогресса.

– Но разве они не могут быть просто моделями, созданными по нашему образу и подобию? – спросил Стив.

– У каждого из нас на макушке есть место для проводов, – сказала Реба.

– Это какое-то безумие, – произнесла Грейс. – Вы хотите сказать, что все наши воспоминания… искусственные?

Реба кивнула.

– Возможно.

– Мы просто чертовы роботы, – сказал Стив.

– Думаю, что технически мы андроиды, – предположил я.

– Но Восточный Техас. Наши дома… Хочешь сказать, что их никогда не было? Мы никогда не покидали этот мир? То есть, мы всегда были здесь?

– Не знаю, – ответил я. – Но вот что я вам скажу. Я очень зол. Нас поимели… Господи. Это значит, что у меня никогда не было ни матери, ни отца. Или они были машинами. Как и все остальные.

– Как и мы, – сказала Реба. – Возможно, они никогда не были твоими родителями. Возможно, все это существует только в наших головах. В наших… Господи… в наших проводах и электросхемах. Нам дали наше прошлое, а затем забросили в этот мир ради развлечения. Даже пришельцы здесь ненастоящие. Просто куклы. Сперва резиновые. Потом такие же сложные устройства, как и мы. Кто-то играл с ними, пока не придумал, как их улучшить, а потом ему стало скучно.

– Это объясняет, почему мир разваливается на части, – сказала Грейс. – Нашему создателю просто уже на все наплевать. Я всегда думала, что если творец вообще существует, то он должен быть лучше эгоистичного христианского Бога, который требует, чтобы все его любили и поклонялись ему, а сам убивает людей болезнями и заставляет их страдать… Но, знаете, по сравнению с нашим богом, тот христианский выглядит довольно неплохо… Если вообще когда-нибудь существовала религия под названием христианство… Господи, одни сплошные сомнения.

– Все это должно основываться на какой-то истине, – сказал я. – Истине нашего создателя.

Мы все уселись на полу вокруг копии Грейс. Просто сидели. И молчали. Долго, очень долго.

Наконец Грейс произнесла:

– Предлагаю найти этого создателя и убить его.

– Звучит неплохо, – согласился я.

– А действительно ли это хорошая идея? – спросил Стив. – В конце концов, он же наш Франкенштейн… А откуда я это знаю? Существует ли вообще персонаж по имени Франкенштейн? Или это просто часть мозгового имплантата, возможно, какой-то чип у меня в голове. Блин, да все, что мы знаем и чему научились, может оказаться большой, смердящей ложью.

– Все мы разные, – сказала Грейс. – В чем этот создатель облажался, так это в том, что дал нам свободу воли. Мы можем делать то, что хотим. И значит, можем убить его. Черт, я хочу это сделать. Отомстить. Это делает нас людьми, не так ли?

– Если люди вообще существуют, – сказал я.

Нам потребовалось немало времени, чтобы обойти воронку и перебраться на другую сторону. По дороге мы много спали и съели все фрукты. Но в конце концов добрались до места, где стояли самолеты, автобусы и другие транспортные средства.

Некоторые из них были настоящими или, по крайней мере, выглядели таковыми. У некоторых сзади были заводные ключики. У одного из самолетов, маленького двухместного, спереди был пропеллер, закрепленный с помощью туго намотанной резинки.

Автомобили были среднего размера. Среди машин мы обнаружили коричневую «Шевроле Импала» 1966 года выпуска. Окно было опущено. Грейс просунула голову внутрь и сказала:

– Ключ в замке зажигания.

Она забралась внутрь и повернула ключ. Машина завелась.

– А вот это уже кое-что интересное, – сказала Грейс. – Бензина мало, но я предлагаю попробовать.

Мы загрузились внутрь, Грейс села за руль. Она обогнула свалку автомобилей и самолетов, и мы понеслись по уходящему вдаль плиточному полу.

5

В стене обнаружилась широкая щель – мышиная нора – и мы проехали через нее. С другой стороны были деревья, только бутафорские – такие, которые спереди выглядят настоящими, а сзади имеют поддерживающие их маленькие подпорки.

Мы проезжали мимо городов, построенных таким же образом. Знакомых нам городов. Это была 45-ая федеральная автострада, так гласили дорожные знаки. И города были те же, которые расположены вдоль нее, только ненастоящие. По обочинам дороги даже стояли люди, но они тоже были ненастоящими, с подпорками. Ненастоящие машины. Ненастоящие собаки и кошки.

Сплошная ложь из фанеры и картона.

Мы ехали дальше, и маленькие городки исчезали, уступая место лесу. Лес становился все темнее, и вскоре мы увидели огромные светящиеся глаза.

– Что это может быть? – спросил Стив.

– Не думаю, что мы хотим это знать, – ответила Реба.

Мы не успели проехать и несколько футов, как вдруг эти глаза устремились в нашу сторону.

Мышь.

Огромная, мать ее, мышь. Больше, чем лошадь. Она бросилась к машине.

Грейс дала по газам. Я посмотрел через заднее стекло. Мышь стояла на задних лапах и разочарованно махала передними в воздухе. Когда она потрусила обратно в лес, я заметил, что из задницы у нее торчит заводной ключик.

– Даже эта мышь ненастоящая, – произнес я.

– Мы тоже, – сказала Реба и заплакала.

В какой-то момент мы увидели у дороги целый ряд оловянных солдатиков. В спинах у них вращались ключики. Они танцевали все вместе, и это было не очень приятное зрелище, скажу я вам.

– Кто их заводит? – спросил Стив.

– Тот самый ублюдок, которого мы ищем, – ответила Грейс.

Мы долго ехали в мрачном молчании. Уверен, что каждый из нас думал о своей прежней жизни, задаваясь вопросом, проживали ли мы ее вообще. Была ли у нас жизнь в автокинотеатре, не говоря уже о той, что до него. Мы просто ехали, размышляя обо всем этом. Я ощущал внутри себя пустоту, как полый пасхальный кролик из шоколада. Вспоминал приятные и грустные моменты. Гадал, происходило ли все это вообще, или все наши мысли и воспоминания контролируются чипами и проводами, спрятанными в наших кровеносных сосудах. Течет ли в нас кровь, или сироп Каро? Есть ли вообще такая вещь, как кровь? А люди? Кто или что мы такое? И значит ли это, что «Звездные войны» придумал не Джордж Лукас, а кто-то другой?

В какой-то момент отключился свет. Кто-то или что-то просто его вырубил. Мы включили фары и поехали дальше. Направили машину вдоль этой фальшивой 45-ой автострады в сторону серебристого свечения, видневшегося на горизонте.

Ехали, пока шоссе и все декорации не кончились. Но мы все равно продолжили путь, по ровному, абсолютно пустому пространству, почти такому же унылому, как шоссе в Амарильо, штат Техас. Если здесь вообще есть Амарильо, штат Техас, или шоссе, ведущее в его направлении. Если здесь вообще существует такое понятие, как направление. Боже мой, есть тут вообще север, восток, запад или юг?

От этих мыслей все микросхемы, провода и прочее в моем клятом пластиковом черепе разболелись.

Вскоре после моих размышлений и гаданий, куда же ведет это шоссе, у нас закончился бензин. Мы вышли из машины и двинулись в сторону того свечения на горизонте.

Шли и наткнулись на… инструменты. Гигантские отвертки и плоскогубцы, а вокруг валялись провода, трубки и ручки настройки. Мы стали пробираться между ними, продолжая держаться выбранного направления.

Целью было то свечение. Свечение – цель.

В итоге, мы прибыли в то единственное место, куда могли прибыть.

Конец Всего Сущего.

Это был просто край стола. Больше идти было некуда, только назад. И в этом не было ничего привлекательного. Тусклое свечение не казалось уже таким далеким. Это был огромный телевизор, экран которого показывал тестовый рисунок в виде головы индейца на белом фоне. Мы слышали, как он гудит. А в источаемом телевизором свете увидели большую комнату. На кровати, застеленной белой простыней, лежал пожилой мужчина, рядом с ним стояли металлические стойки, на которых были закреплены бутылки с жидкостью. От бутылок к мужчине шли трубки. Их концы были подсоединены к его рукам и голове. Вокруг стояли аппараты с лампочками и регуляторами. В правой части палаты было открытое окно, и лунный свет просачивался внутрь, блестящей пудрой оседая на подоконнике. Слева от нас, на столе лежали игрушки – заводной самолетик на резинке и коробка шашек.

В комнате были полки, заполненные – или скорее захламленные – всевозможными старыми игрушками и книгами.

– До сего момента, – сказал Стив, – я видел практически все, кроме исполняющей хулу[42] свиньи в балетной пачке, цилиндре и с пробкой в заднице. Но, должен признать, мой маленький старый мозг – или компьютерный чип, если хотите – начинает сбоить от этого дерьма.

– Мой тоже, – произнесла Реба.

– И мой, – сказала Грейс.

– О черт, считайте, что и мой, – согласился я.

– Не знаю, заметили ли вы, – сказала Грейс, – но плоскость, на которой мы стоим, не такая уж и широкая, как была раньше. И теперь, когда я присмотрелась, я вижу кресло, диван… И, знаете что? Мы стоим на столе.

– Будь я проклят, – произнес Стив.

– Я вижу много пробирок, – сказала Реба. Вон там, возле кровати… Черт возьми, взгляните на это.

Мы посмотрели туда, куда она показывала. На телевизор. Тот потрескивал, как рисовые батончики. На экране появились линии, сошлись в его центре, и из них возникло изображение, которое двинулось через всю комнату к нам.

Это был худой, прыщавый парень с непослушными волосами, в очках с толстыми стеклами. Он был одет в синие джинсы и белую рубашку, из кармана которой торчала пачка карандашей и ручек. Джинсы были немного коротковаты, и из-под них выглядывали белые носки с маленькими синими часиками. На ногах были коричневые мокасины.

Перемещаясь по темному пространству комнаты на луче света, он сказал:

– Привет. Меня зовут Билли.

Исходящий из телевизора луч опустил его на край стола. Теперь парень выглядел так же реально, как и мы.

– Многие люди называют меня Малышом Билли. Ну, или раньше называли. Я – ваш создатель.

6

– Тогда мы сейчас тебя прикончим, – сказал Стив.

– Вообще-то, не сможете, – сказал Билли. – Ну, или вам не придется. Я – это не совсем я… Правда.

– Это понятно, – сказала Грейс. – Здесь нет ничего настоящего.

– О да. Хотя кое-что реально. Например эта комната. Вещи в ней реальны. Для меня, во всяком случае. Маленький игрушечный самолетик на краю стола реален. Хотя я на самом деле выхожу не из телевизора. Мне просто подумалось, что это будет круто выглядеть. Я выхожу из него.

Билли повернулся и указал на старика, лежащего на кровати.

– А кто это? – спросил я.

– Я. Пожилой я. Создатель создателя. Я, создавший себя молодого.

– Думаю, что нам нужно просто вернуться, и пусть нас съест та заводная крыса, – сказал Стив.

– Она составная, – сказал Билли. – Крыса, имею в виду.

– Простите? – произнесла Грейс.

– Составное существо. Частично органическое, частично механическое. Но не совсем.

– Понятно, что ничего непонятно, – сказал Стив.

– Мы хотели убить тебя, – сказал я, – но поскольку ты всего лишь световой луч, то у нас, вероятно, ничего не выйдет.

– Да. Ничего не выйдет. Я же вам говорил. К тому же вы не хотите меня убивать…

– О, – произнесла Грейс, – уверяю тебя, именно этого мы и хотим.

– Чего вы хотите, – сказал Малыш Билли, – так это знать правду. Каждый человек хочет знать правду. А правда заключается в следующем. Этот мир больше вас. А вы стоите на столе в моей спальне, в моей лаборатории. И мне восемьдесят лет. Сейчас вы видите меня таким, каким я помню себя в детстве. Но мне восемьдесят, и мое время на исходе.

– Вот почему все ломается, – сказала Грейс, – ты больше не поддерживаешь все в рабочем состоянии, потому что не можешь.

– Верно.

– Итак, ты создавал те прототипы, – сказала Грейс. – Пока не получил нечто более натуральное. Старые выбросил в мусорную кучу, затем дал нам ложные воспоминания и выпустил нас в этот ужасный мир. Дал нам воспоминания, чтобы мы думали, что у нас есть прошлое, и мы могли тосковать по дому?

– Вроде того, – сказал Билли, снимая очки и протирая их о рубашку.

– Ты – чудовище, – воскликнула Грейс.

– Нет. Я просто играл. Я даже не очень-то умен, так что я делал вовсе не это.

– А что ты делал? – спросила Грейс.

– Филип К. Дик спросил однажды: «Мечтают ли андроиды об электрических овцах?» Ответ: «Мечтают».

– Ладно, теперь я действительно хочу, чтобы меня съела заводная крыса, – сказал Стив.

– Старик на кровати – это не человек, а андроид. Он – творение этого мира, который в свою очередь был создан людьми. Возможно. Истина мне неизвестна. Люди. Андроиды, создающие андроидов. Андроиды, создающие людей. Бог, создающий людей. Мысль, парящая в эфире и воображающая все это? Неважно.

– Значит, мы – андроиды, созданные андроидами? – спросила Реба.

– Нет, – ответил Малыш Билли. – Ты – мечта андроида. Андроид, Малыш Билли, – прекрасное создание, как и его мать, отец и ныне покойная сестра. Он мог производить потомство. Он был обычным человеком. И, как человек, он умрет.

– А ты не можешь оживить его? – спросил Стив – Ну, знаешь, с помощью проводов от аккумулятора или чего-то в этом роде?

– Он – андроид, – ответил Малыш Билли, – Но в нем слишком много от человека, чтобы его можно было починить, как машину. Он стареет. Он умирает. Это, вкратце, вся его история. Он создал ваш мир и всех вас, чтобы внутри его сознания родилась жизнь, поскольку вне его жизни больше не существует. Теперь в своем сознании он знает правду, что он андроид. А до сего момента даже не подозревал об этом. Ему открылись все тайны Вселенной, его собственные и чужие. И он посылает меня – свою молодую версию – к вам, чтобы поговорить. Ему жаль, что вам пришлось пройти через столько испытаний. Жаль, но лишь отчасти. Ему нравилось верить во все это. Верить в то, что на какое-то время он стал великим создателем пришельцев и андроидов, чудесного темного мира. В своем сознании – вернее, в крошечной микросхеме размером меньше вируса – он наслаждался мыслью, что сперва делал вас выструганными из дерева, затем механическими, а потом электрическими. Поместил вас в этот мир, создал вам проблемы и оставил с ними наедине. Понимаете? Только все это он проделывал в своей голове. Он никогда не трогал ножом дерево, не подводил провод к микросхеме, не соединял плоть с машиной. Он – как и я – любит кино. Человек, состоящий из невидимых проводов и электронных деталей, любит грезить о механизмах, о кинокамерах, о всяких устройствах, о спецэффектах. А вы, собственно, и есть его мечты.

Малыш Билли замерцал, исчез, и снова появился.

– Мне осталось не так уж и много. Старость… или то, что мы считаем старостью, настигла нас. Меня и его. И когда я уйду, уйдет и этот мир, каким я его знаю, мир, который я создал. И наши знания о том, кто мы и зачем мы, уйдут вместе с нами. И, кстати, Грейс, три балла за то, что не надела топик.

– А теперь позвольте мне разобраться в этом дерьме, – сказал Стив. – На самом деле мы даже не андроиды. Мы просто чья-то мечта?

– Вы есть то, что вы есть, – ответил Малыш Билли. Тут произошел сбой, его изображение дернулось в сторону, вернулось обратно, затем померкло.

И исчезло.

Мы стояли ошеломленные. И когда я оглянулся и посмотрел туда, откуда мы пришли, то увидел лишь стол, его дальний край, а за ним – тускло освещенную стену комнаты.

– Друзья, я настолько реален, насколько хочу быть, – наконец сказал я. – И предлагаю делать то, что мы всегда делали. Двигаться вперед. Жить той жизнью, которая у нас есть, пока она у нас есть.

Какое-то время все обдумывали сказанное мной. Затем Грейс протянула руку ладонью вниз. Я положил свою поверх ее. Стив и Реба присоединились.

– Ура! – прокричали мы.

– Итак, – сказал я, – могу я предложить вам средство передвижения? Как насчет игрушечного самолета? Он четырехместный.

– Какого черта? – воскликнул Стив. – Почему бы и нет?

Мы направились к самолету. Тот стоял носом к задней стене. Мы со Стивом помогли Ребе и Грейс забраться на коробку с шашками и зайти внутрь самолета. Грейс взяла в руки маленький штурвал.

– Как думаете, он рабочий? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я, сбрасывая с себя связку копий. – Мы развернем его так, чтобы он был обращен к окну. Затем заведем, залезем внутрь и запустим пропеллер.

– Как? – спросила Грейс.

– У меня есть идея. Искра в моем маленьком мозгу, который не является ни плотью, ни компьютерным чипом, а мечтой старика. Его мозг – это мой мозг. И этот мозг подсказывает мне, что нам со Стивом удастся развернуть этот самолет.

Мы с трудом, но справились, затем снова придвинули самолет вплотную к коробке с шашками, направив носом в сторону окна.

Подошли к нему спереди, взялись за пропеллер и стали вращать, захватывая каждую его лопасть по мере ее приближения к нам, тем самым туго закручивая резинку.

– Когда закрутим до конца, – крикнул я Грейс, – возьми свою связку копий, просунь между лопастями, и вместе с Ребой удерживай пропеллер на месте, пока мы не заберемся внутрь.

Мы продолжали крутить, пока резинка не натянулась максимально туго.

– Давай, – сказал я Грейс.

Она просунула связку из пяти копий между лопастями. И пока они с Ребой удерживали ее, мы отпустили пропеллер. Одно из копий сломалось, лопасти немного сдвинулись с места, но потом остановились.

Мы со Стивом вскарабкались на коробку с шашками, и проскользнули на заднее сиденье самолета.

– Когда я скажу, – произнес я, – выдергивайте копья и выбрасывайте их.

Грейс кивнула.

– Давайте, – скомандовал я.

Они с Ребой, выдернув копья, выбросили их из самолета, и маленькая игрушка с грохотом и ревом пронеслась по столу, подскочила к его краю и взлетела. Сперва спикировала вниз, потом взмыла вверх и стала планировать, слегка покачиваясь. А затем устремилась прямо к открытому окну.

– Сколько мы продержимся? – спросил Стив.

– Столько же, сколько и старик, – ответил я. – Столько, сколько позволит нам жизнь. Черт, ничего не обещано ни человеку, ни андроиду, ни темной маленькой мечте, так что будем жить тем, что есть.

Самолет плавно вылетел из окна на лунный свет, под прохладный осенний ветерок, который подхватил его и поднял еще выше. Перед нами, хлопая крыльями, порхали белые мотыльки, похожие в темноте на белые хлопья. Над нами сияли звезды – настоящие звезды, какими они были в моих ложных воспоминаниях – яркие и четкие. И светила луна. Огромная серебряная тарелка, лежащая на черной ткани ночи. В воздухе пахло свежескошенным газоном, в окнах домов горел теплый свет, а на длинном темном дворе росла трава. И я сразу понял, что это тот мир, из которого я пришел. Мой Восточный Техас, созданный для меня моим андроидом-творцом, который жил здесь, в своем Восточном Техасе, созданном для него… Кем? Да кем угодно.

Я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и почувствовал себя здоровым, сильным и странно живым.

Писать больше незачем, и я не буду, – подумал я. Распахнув рюкзак, достал дневник, состоящий из тетрадей и отдельных страниц, и подбросил их высоко к небу.

Трепещущие страницы таяли в воздухе, как сахарная вата на языке. А потом растаял нос самолета. Я рассмеялся и увидел, как растаяли Грейс и Реба. Стив посмотрел на меня, улыбнулся и растаял, и также растаял…

Эпилог

Конец – не конец, тайна – не тайна, а извилины псевдоразума темны и ну… извилисты.

Выход из затемнения, дорогие

Мы вернулись.

– Что, блин, это было? – спросила Грейс.

– Я подумал, что старик умер, – ответил я, – и забрал нас с собой.

– Должно быть, у него было короткое помутнение, – сказала Реба. – Легкий инсульт.

– Неважно, – произнесла Грейс. – Дерево!

Самолет, у которого не было никакой системы управления, кроме заводного пропеллера, несся прямо на огромный дуб. Я вскинул руки к лицу, и когда самолет врезался в ствол, вылетел из кресла.

Очнулся я, лежа на свежескошенном газоне.

Медленно сел. Кажется, ничего не сломал. Я снял со спины рюкзак, отбросил его в сторону, поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к обломкам. Увидел Грейс, выползающую из кабины. На лбу у нее виднелась тонкая полоска крови.

– Черт! Черт! Черт! – кричала с другой стороны самолета Реба.

Когда я подошел, она стояла на коленях, склонившись над Стивом.

– Он мертв, – произнесла она. – Его шея.

Шея Стива была свернута, как у цыпленка. Залитую лунным светом траву вокруг его головы усеивали выбитые зубы.

Грейс медленно обошла самолет, кровь из лба уже текла по ее красивому лицу сплошным потоком. Она посмотрела на Стива, затем направилась к нему.

– Черт возьми, – пробормотала она. – Черт возьми.

Она села, положила его голову себе на колени. Та болталась у него, как голова у наручной куклы. Кровь текла изо рта Грейс на ее голые ноги. Обнаженные груди вздымались в лунном свете.

Я посмотрел в сторону дома. Лужайка была усыпана страницами из моего дневника.

– Веселье продолжается, – произнес я.

– Ага, – сказала Реба, протягивая руку и касаясь плеча Грейс. – Смотри.

Она не была взволнована, просто констатировала факт. Пространство вокруг нас уменьшалось. Двор сжимался, дома исчезали. Словно нас окружил невидимый огонь, сжигая все на своем пути. Там, где раньше было что-то видно – газон, деревья, дома, – теперь была лишь тьма.

Луна и звезды погасли.

Мы – я, Реба, Грейс, тело Стива, наш самолет – находились в центре длинной, узкой долины. Стены, возвышавшиеся по обе стороны от нее, были темными и неровными, пульсировали и искрились. По ним, словно жилы, тянулись провода. Искрение давало неравномерный, похожий на стробоскоп свет, поэтому трудно было понять, насколько далеко простирается долина, а точнее, траншея.

– И что теперь? – спросила Реба.

– Его мозг, – сказал я. – Мозг старика. Сделанный из плоти, проводов и микросхем размером меньше вируса – из всего этого и того, чего мы не знаем. Это его мозг, и мы, друзья мои, находимся внутри него.

– В твоих словах еще меньше смысла, чем в заявлении, что мы – часть мечты андроида, – сказала Реба.

– Он больше не может создавать внешний мир, – сказал я. – Не может проецировать свои мысли так, как прежде. Он умирает. Все возвращается к истокам. Мы находимся внутри его головы. Мы – импульсы в лабиринтах его сознания. Возможно, он в коме. Мы никогда не были частью какой-то мечты. Мы были придуманы. И мы реальны. То, что случилось со Стивом, реально. То, что я чувствую по этому поводу – реально. Он вдохнул в нас жизнь. Он – Бог, а мы – его творения.

– Ты не можешь знать наверняка, – сказала Реба.

– Да, но эта теория так же хороша, как и любая другая. И это моя версия, и я ее придерживаюсь.

Грейс медленно поднялась, осторожно опустила голову Стива на то, что служило тут землей – на пульсирующую плоть, и спросила:

– Интересно, есть ли здесь куда идти?

– Я научился у тебя одному, Грейс, – сказал я. – Никогда не сдаваться.

– Черт, и это правда, – произнесла она, снимая свои потрепанные меховые шорты и вытирая ими кровь с лица. Отбросив их в сторону, она встала во всей своей нагой красе.

– Посмотрите туда, – сказала она.

Это был туман призрачного автокинотеатра. Он струился по мозговому коридору, белый, как стариковские волосы.

– Как сказал бы Стив, ну разве это не дерьмо? – Грейс повернулась к нам и протянула руку. – Давайте, пока он не развеялся.

– Старик может находиться в коме несколько минут или несколько лет, – произнесла Реба.

– А может, все гораздо сложнее, чем мы думаем, – сказала Грейс, – сняв один слой луковицы, мы обнаружим другой. Думаю, что есть еще много слоев, еще больше истин, которые нам предстоит открыть. Дело в том, что мы даже не знаем, насколько истинна недавно открытая нами правда.

– На самом деле в этом нет ничего нового, – сказал я. – Жизнь именно такая, какой мы ее считали. Такая, какой она непременно должна быть. Неведомой. Хаотичной. Полной сюрпризов.

– Ты офигенный философ, Джек, – сказала Реба.

– Как долго мне держать руку вытянутой? – спросила Грейс.

Я улыбнулся, положил свою руку поверх ее. Реба положила свою на мою. И мы воскликнули:

– Ура!

Медленно собравшись c силами, мы встали плечом к плечу, и двинулись по длинному, темному, искрящемуся коридору сквозь туман со всеми его призраками. Пошли вперед, куда-то или в никуда.

Навстречу тайне, которую нам предстояло открыть.

КОНЕЦ

Примечания

1

Англ. Blue Eyes Crying in the Rain – песня в стиле кантри, написанная Фредом Роузом и впервые записанная в 1947 году. Особую известность приобрела в исполнении Вилли Нельсона, записавшего ее для концептуального альбома «Рыжий незнакомец» (англ. Red Headed Stranger) о проповеднике, пустившемся в бега после убийства своей жены и ее любовника. (Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.)

2

Англ. The Crawling Eye – так в американском прокате назывался британский фантастический хоррор «Ужас Тролленберга» (англ. The Trollenberg Terror) 1958 года, оказавший впоследствии значительное влияние на поп-культуру.

3

Орал Робертс (1918–2009) – популярный американский проповедник протестантизма процветания, выступавший главным образом на телевидении.

4

Джим Джонс (1931–1978) – американский проповедник, создатель секты «Храм народов», известной тем, что в 1978 году ее последователи, жители общины Джонстаун, совершили массовое самоубийство.

5

Англ. Mama's Little Baby Loves Short'nin' Bread – американская народная песня, чьи корни, возможно, восходят к песням, певшимся рабами на плантациях. В тексте хлеб требуется умирающим больным детям, хлеб крадут, за что садятся в тюрьму и едят там тот же самый хлеб.

6

Англ. Old Rugged Cross – популярная песня-гимн евангелистов, написанная Джорджем Беннардом в 1912 году.

7

Англ. When the Roll Is Called Up Yonder – еще один из самых известных и популярных христианских гимнов. Написан Джеймсом Мильтоном Блэком в 1893 году.

8

Косточка желаний (англ. wishbone) – вилочковая куриная кость. Ее традиционно применяют в разных обрядах и гаданиях, в Америке чаще всего – на День благодарения. Двое держатся за два конца косточки и тянут, пока она не сломается. Хороший исход гадание сулит тому, у кого осталась большая часть.

9

Американский приключенческий фильм 1960 года о потерпевшей кораблекрушение семье, строящей дом на острове (прим. пер.).

10

Англ. «Leave It to Beaver» – американский ситком конца 50-х – начала 60-х годов о мальчике по имени Бивер, его школьной и домашней жизни и попытках разобраться в не всегда понятном и логичном мире взрослых.

11

«Аптечный ковбой» (англ. «Drugstore Cowboy») – фильм Гаса Ван Сента 1990 года. Главный герой, наркоман, котороый ездит по стране и грабит аптеки, одевается в черное.

12

Лекарственное тонизирующее средство с седативным эффектом (прим. пер.).

13

Вымышленный ковбой, изначально придуманный американским писателем Кларенсом Малфордом. Появлялся в целом ряде фильмов, телесериалов, радиопостановок, комиксов и прочих произведениях (прим. пер.).

14

Англ. G.I. Joe – американская серия фигурок солдат производства компании Hasbro. Приобрела невероятную популярность, о них создано множество комиксов и мультфильмов.

15

Бокскар Уилли (1931–1999) – американский певец, автор песен и гитарист в стиле кантри (прим. пер.).

16

Лесси и Рин Тин Тин – собаки, играющие главные роли в американских фильмах «Лесси», «Зов севера» и других.

17

Род МакКюэн (1933–2015) – американский поэт, композитор, автор песен. Его книги стихов, часто имеющие простую форму и посвященные любви, отношениям и экзистенциальным вопросам человеческого бытия, хорошо продавались, но не были серьезно восприняты критиками, которые считали его работы поверхностным китчем.

18

Короткий роман-притча американского писателя Ричарда Баха (род. 1936 г.) о чайке, которая не могла принять примитивную жизнь в социуме себе подобных и выбрала радикальный духовный путь. Книга стала бестселлером, хотя многие критики относятся к ней свысока.

19

Англ. The Watchtower Announcing Jehovah's Kingdom – религиозный журнал, издаваемый свидетелями Иеговы.

20

You Ain't Nothing But A Hound Dog (англ. «Ты всего лишь гончий пес») – строчка из песни Hound Dog, написанной от лица женщины, которая выгоняет из дома жиголо. Стала известной в истолнении Элвиса Пресли.

21

Макс Бранд – псевдоним американского писателя Фредерика Шиллера Фауста (1892–1944). Известен прежде всего романами о Диком Западе.

22

Сайонара – «прощай» по-японски. Это слово вошло в американскую культуру после выхода одноименного фильма с Марлоном Брандо в 1957 году (вероятно, здесь отчасти является отсылкой к нему).

23

В 70—90-е годы в Америке был распространен миф, что зеленые конфеты «Эм-энд-Эмс» являются афродизиаком (прим. пер.).

24

Скорее всего, речь идет о песне Good Rockin' Boogie.

25

Томас Эдвин Микс (1880–1940) – американский актер вестернов эпохи немого кино (прим. пер.).

26

Известные америакнские исполнители кантри-музыки.

27

Англ. Home on the Range – классическая ковбойская песня, иногда называемая неофициальным гимном американского Запада (прим. пер.).

28

«Семейка Брейди» – американский комедийный телесериал (прим. пер.).

29

Англ. Father knows best – американский ситком 50-х о мудром отце семейства.

30

Производное от Yippee-ki-yay. Это старое американское ковбойское выражение крайней радости или волнения (прим. пер.).

31

Барри Манилоу (род. 1943) – американский эстрадный поп-певец, известный своими сентиментальными песнями (прим. пер.).

32

Англ. Big Boys – техасская музыкальная группа 80-х, одни из пионеров хардкорного панка и скейт-панка.

33

Отсылка к кантри-песне Бейкера Найта Don't the Girls All Get Prettier at Closing Time, подавшей идею для нескольких исследований в области социальной психологии, давших, впрочем, противоречивые результаты.

34

Луис Ламур (1908–1988) – американский писатель, работавший в жанре вестерн.

35

Роберт Лори (род. 1936) – американский писатель, не приобретший большой известности или признания. Автор романов в жанрах фантастики и ужасов.

36

Англ. The Grand Pooba – изначально персонаж из комической оперы Гилберта и Салливана «Микадо» (1885), но Джек, скорее всего, имеет в виду высокопоставленного члена общества каменного века из мультсериала «Флинтстоуны».

37

Англ. Pet stones – коллекционная игрушка, созданная в 1975 году предпринимателем и Гэри Далем. Обычные камни с пляжа он упаковал в картонные коробки-переноски, как для домашних животных, снабдив шуточной инструкцией. Идея имела грандиозный успех (прим. пер.).

38

Мультяшный персонаж из рекламы хлопьев для завтрака (прим. пер.).

39

Англ. «We all live in a yellow submarine» – строчка из песни The Beatles «Yellow Submarine» (1966).

40

Имеется ввиду комедийный семейный мультфильм Марка Диндела «Цыпленок Цыпа» (англ. Chicken Little), в котором цыпленок верил, что небо падает (прим. пер.).

41

Грейс цитирует песню Джимми Уэбба «Up, Up and Away» в жанре софт-поп (1967).

42

Гавайский танец, сопровождаемый ритмической музыкой и песнопением (прим. пер.).

Content

Джо р. Лансдейл
Кино под небом

Книга первая Кино под небом Фильм категории «Б» с кровью и попкорном, сделанный в Техасе

Вступление

Выход из затемнения / Пролог

Часть первая Ночь ужастиков С попкорном и кометой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Попкорновый Король с Кукурузной Шелухой и Прочими Гадостями

1

2

3

4

Часть третья «Орбита» должна умереть Смерть, разгром и веселуха в школьном автобусе

1

2

3

4

Эпилог

Книга вторая Кино под небом-2 Не просто обычный сиквел

Вступление

Выход из затемнения / пролог

Первая часть фильма Погребение, дом на дереве, обгоревший мужчина и сиськи крупным планом

1

2

3

4

5

Вторая часть фильма Грейс рассказывает о пожаре в общаге, сырой печени и ударе по носу клюшкой для гольфа

1

2

3

4

Третья часть фильма Грейс рассказывает о невероятном расходе бензина, Дерьмотауне и Попалонге Кэссиди

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Четвертая часть фильма Сиськи еще более крупным планом, штаны для Джека и Боба и продолжение пути

1

2

3

4

5

6

Пятая часть фильма В дороге со Стивом Глашатай получает солнцезащитные очки, разборка в «Орбите»

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог Выход из Затемнения

Книга третья Кино под небом-3 Автобусный тур

Предисловие

Выход из затемнения / пролог В этой части фильма Великий Джек, находясь под гипогликемическим кайфом, размышляет о Вселенной под задницей у Бога, пишет «Автокинотеатральную Библию» и подумывает о путешествии на школьном автобусе

1

2

3

4

Часть первая Покатили, детка В этой части Джек и его друзья отправляются в огромный мир, который затопляется водой, видят в темноте странных зверей, необъяснимое призрачное явление, а вдали – блестящую на солнце лестницу в небо. Ну или вроде того

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая В которой мост становится все ближе, появляется сом, и банда перебирается в новые помещения

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья В которой Бджо, поигрывая своим причиндалом, рассказывает про катастрофу, плаванье на лодке, рыбьи кишки, профессиональную подсветку, Скатов, и прочее. А Кори тем временем валяется пьяным

1

2

3

4

Антракт

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть четвертая В которой желтый школьный автобус становится средством странного побега и превращается в реактивную какашку, которая не умеет всплывать. Большой сияющий мост появляется вновь. Призраки возвращаются. В животе перевариваются фрукты со вкусом собачьей мочи. Цыпленок Цыпа – лучший. Найдены игрушки

1

2

3

4

5

6

Часть пятая Размышления над сложными вопросами. Восхождение на мост. Игрушечные солдатики начинают шалить. Опыты с резиной, деревом, и плотью. Обнаружены инопланетяне. Плохие вещи случаются с хорошими людьми. Мир рушится, а наши оставшиеся герои перемещаются сквозь тусклое стекло

1

2

3

4

5

6

Эпилог

Выход из затемнения, дорогие

Примечания