Время в средневековом городе

© Коллектив авторов, 2024

© ИВИ РАН, 2024

Город и его время

О чем бы ни говорил историк, он говорит о времени. А соизмеряя время исторических событий с прошлым и настоящим, встраивая их в картину мира и в собственную космологию, он говорит о вечности – таком измерении Вселенной и такой системе координат, когда всякая точка отсчета и любой сюжет могут вырасти до космических масштабов, задавая движению мысли вдохновляющие перспективы.

Особенности восприятия времени в городской среде, исторического прошлого города, многие другие темы и сюжеты были рассмотрены на организованной Институтом всеобщей истории РАН в сентябре 2022 г. конференции «Время в городе: долгое Средневековье и его наследие»[1]. В ходе работы секций «В начале времен», «Право и бесправие на оси времени», «Время церковное и время мирское», «Профессиональное время: исчисление и управление», «Историческое время города: события и память» и «Переживаемое время» прозвучали классические для исторической науки вопросы о том, кому принадлежит время, кто его устанавливает и распоряжается правом его использовать, о способах измерения времени – и унаследованных от древнейших времен, и специфически городских. Легенды об основании городов и яркие события их истории были рассмотрены в контексте как радикальной смены парадигм, так и стойкого консерватизма, целенаправленного закрепления давних или воображаемых традиций, конструирования и деконструкции исторической памяти, многих и разнообразных усилий по ее поддержанию и закреплению. Интенсивность бега времени, контрастирующая с размеренностью обычной жизни, особенно остро ощущалась во время осад городов и других катастрофических для государства и личных судеб горожан событий, в период войн и потрясений, что задало исследованиям такие направления, как изучение восприятия времени, индивидуального переживания каждого его мгновения и исторически изменчивого отношения к его течению. Воображаемое прошлое, оценки горожанами исторического, фольклорного и христианского времени, визуализация свидетельств прошлого в пространстве средневекового города переплетались с анализом метафор, отразивших ключевые моменты истории и ход времени. В 2023 г. некоторые из этих тем были освещены в разделе «Время в городе: долгое Средневековье и его наследие» 7-го выпуска Электронного научно-образовательного журнала «История»[2]: функциональность и экономическая ценность времени, способы фиксации горожанами конкретных моментов времени, реальных и мифических событий городской истории.

В продолжение и развитие этих и многих других идей была задумана и подготовлена эта коллективная монография о времени, каким оно было в средневековом городе и каким виделось его жителям, их современникам и их потомкам.

Основание города и ранняя его история обычно небогаты документальными и личными свидетельствами, историческая память сохраняет их в виде мифических и легендарных образов. Много позднее, нуждаясь в обосновании древности и потому – законности своих прав и привилегий, потомки восстанавливают их истоки ab urbe condita, целенаправленно конструируют память о своем историческом прошлом, ориентируясь как на линейную – историческую, так и на циклическую, в рамках литургического цикла, темпоральность. Один из принятых способов, полагавшихся наиболее весомым, включал восстановление и закрепление имен и деяний великих основателей – как Субра, первооснователя Милана, представленного в этой книге А. Н. Масловым (раздел 1.2). Божественная история отражалась в деяниях влиятельных духовных лиц – как, например, в истории епископов Меца, рассмотренных А. И. Сидоровым (раздел 1.1).

Желание помнить о том, что было в далеком прошлом, и понимание ценности такого знания присуще далеко не каждому.

На материалах истории российских городов XVIII в. это показывает В.В. Ткаченко (раздел 1.4). Исключительную ценность городского прошлого в его соотношении с монастырской историей, опыт воссоздания легендарного контекста правильного прошлого и документального подкрепления законности своих притязаний – А.А. Анисимова (раздел 1.3).

Время – всегда весомый аргумент. Оно весьма убедительно, когда «дополняет» изложение событий и обстоятельств, и оно вполне самодостаточно, поскольку обладает способностью выступать доказательством и устанавливать правомерность. Такое свойство времени не зависит от его «величины». Убедительной будет как отсылка к самому недавнему моменту – если нечто произошло только что, а значит, это видели, слышали и знают все, так и к седой древности – если нечто случилось или началось так давно, что даже об этой давности почти или же совсем ничего не известно, само это определение будет авторитетно и основательно.

Измерение неуловимого и бесконечного времени и, тем более, соотнесение его с человеческой жизнью в ее повседневности покушается на безмерность не принадлежащей средневековому человеку вечности. Время «не столько осознавалось или осмыслялось (прошлое – настоящее – будущее; “я” во времени), сколько переживалось в момент деятельности» – так определяет ключевую особенность мировосприятия человека эпохи Средневековья М.В. Винокурова (раздел 2.1). Однако средневековые горожане остро нуждались в точности обозначения и измерения своего времени: чтобы рассчитать сроки исполнения обязательств, внесения платежей, начала и окончания рабочего дня и прочих дел. Английские горожане XIII–XV вв. представлены М.В. Винокуровой (раздел 2.1); парижские ремесленники и торговцы XIII в. – Е.Н. Кирилловой (раздел 2.2); парижские чиновники XIII–XV вв. – С.К. Цатуровой (раздел 4.1); один успешный прежде купец из Дмитрова XVIII в. – В.Д. Любковым (раздел 4.2).

Право определять время и устанавливать конкретный его момент для всех, всюду и навсегда принадлежало духовной, а затем и светской власти. Претензия на это право и его отчуждение индивидом – как, например, Раулем Спифамом, идеи которого представлены П.Ю. Уваровым (раздел 3.1), или восставшими горожанами во Фландрии XIV в., притязания и действия которых рассмотрены А.А. Майзлиш (раздел 3.2), – это откровенное покушение на власть. Свои размышления о феномене города-государства и о понимании государственности представил М.А. Юсим (раздел 3.3).

Временные критерии существенны для организации социального мира: они определяют возникновение, изменение и прекращение правоотношений, они задают правовым нормам экономическое и, в определенной степени, психологическое измерение. Связанные с фактором времени категории североитальянских нотариальных актов XIII–XIV вв. изучены Н.Б. Срединской, (раздел 5.1), кредитные отношения христиан и иудеев в Кастилии XIII–XV вв. рассмотрены И.В. Билецкой (раздел 5.2).

Представляя свои сюжеты, весьма разноплановые, авторы предлагают оригинальные подходы к изучению представлений о времени, дают свои определения ключевым для их сюжетов понятиям, которые в этой книге не сведены к единому знаменателю. Деление книги на 5 частей акцентирует круг проблем, к рассмотрению которых авторы других разделов также обращаются, дополняя и корректируя общую ментальную карту.

Город эпохи долгого Средневековья противопоставлен в этой книге сельскому миру, органической частью которого он являлся. Циклическое время аграрной экономики не было неизмеримым: земледелие и скотоводство не терпят невнимания к срокам, требуют соблюдения порядка и последовательности действий, учета их продолжительности и признания их неотложности. Городской образ жизни соотносится и с природным циклом, и с литургическим годом, но сконцентрированная в городе деятельность – религиозная, интеллектуальная, административная, экономическая – нуждалась в разнообразных и качественно иных критериях времени: мелких и дробных, строгих, независимых от сезона, погоды, личных интересов и мнений. В своей повседневности горожане использовали разнообразные способы определения времени, как хорошо известные ранее, так и новые, городские по своей природе, позволявшие уточнять и перепроверять точность оценки и измерения конкретного момента времени и его движения, хотя вряд ли создававшие и применявшие их горожане специально задумывались об этом. Историки, авторы этой книги, выявляют их особенности, соотношения и значение.

В этой книге есть такие средневековые мегаполисы, как Париж, Милан и Гент, есть и малые города – как Ромни, Дмитров или Комин; здесь представлены разные горожане – ремесленники, чиновники, купцы, ростовщики, интеллектуалы. Динамичный поток времени, заданный векторами исследований историков, сплетает их идеи с судьбами и мыслями средневековых горожан на страницах этой книги.

Е.Н. Кириллова

Раздел 1

Историческая память средневекового города

1.1. Время, пространство, история и память в раннесредневековом городе: казус Меца

Конструирование памяти об историческом прошлом города в Средние века – относительно новая тема в современной медиевистике, а в отечественной науке и вовсе едва намеченная[3]. Сюжетов, посвященных собственно раннесредневековым городским образованиям, здесь почти не найти. Причем, по вполне объективным обстоятельствам – из-за крайне скудного состояния источниковой базы. В этом смысле редкое исключение представляет собой корпус каролингских текстов, имеющих отношение к Мецу. Речь идет, как минимум, о нескольких значимых памятниках: «Деяниях мецских епископов» Павла Диакона (ок. 783 г.)[4], метрической (ок. 776 г.) и прозаической (до 855 г., ок. 917 г.) версиях списка епископов мецской кафедры[5] и Сакраментарии Дрогона (Paris, BN lat. 9428, Мец, ок. 850 г.)[6]. Опираясь на эти материалы, можно составить довольно ясное представление о том, как и почему во второй половине VIII–IX в. в среде местного духовенства целенаправленно конструировалась многовековая история города – важнейшего центра каролингских реформ. Ниже речь пойдет именно об этом.

Разумеется, Мец фигурирует в самых разных каролингских текстах – дипломах майордомов и королей, житиях, исторических сочинениях и др. Но совершенно эпизодически, главным образом в связи с погребением или поминовением упокоенных там представителей семьи Пипинидов-Арнульфингов, визитами королей, а также в связи с решением разного рода имущественных и юридических вопросов местной кафедры (пожалование земель и привилегий, предоставление иммунитета и др.)[7]. Впрочем, эта вспомогательная информация тоже полезна.

Целенаправленное конструирование памяти об историческом прошлом Меца началось во второй половине VIII в. составлением метрической версии списка и заказом на написание «Деяний», а закрепилось несколько десятилетий спустя доработкой списка и изготовлением Сакраментария. Это стало следствием сразу нескольких процессов, протекавших параллельно. Исследователи уже обращали внимание на то, что при Каролингах происходило постепенное усиление внутренней консолидации церковных общин во Франкском королевстве, институциональной, культурной и ментальной одновременно. Таковая выражалась, например, в возведении новых церквей и образовании при них мавзолеев «своих» лидеров (епископов, аббатов), собирании максимально возможного числа святых мощей в одном месте для усиления его сакрального потенциала, а также в составлении историй отдельных монастырей или епископских кафедр, ориентированных на формирование групповой идентичности. Сочинения в жанре «Деяний», по меткому замечанию Мишеля Со, являлись, по сути, нарративной разновидностью все тех же мавзолеев[8]. Следует отметить, что Мец стоял у самых истоков этого процесса и в известной мере задал ему направление[9].

Имелись и другие, не менее важные обстоятельства. Так, мецские предстоятели с ранних пор оказались теснейшим образом связаны с каролингским двором. Арнульф Мецский, который считается одним из предков Каролингов, занимал местную кафедру в 612–621 гг., а после смерти был похоронен здесь же – в расположенной неподалеку от города церкви Святых Апостолов, которую позднее назовут уже его именем. На протяжении последующих 250 лет семейная память о нем неуклонно крепла. Житие Арнульфа[10], составленное уже в VII в. кем-то из современников на основании собственных наблюдений и по рассказам близких к Арнульфу людей[11], отлично знали и в Меце, и при дворе. Помимо этого, существовали и семейные предания, а одну историю (о чуде с кольцом, символизировавшем отпущение грехов Арнульфу) в середине 780-х гг. Павлу Диакону поведал лично Карл Великий[12]. С начала VIII в. рядом с Арнульфом стали хоронить других членов семьи. За последующие полтора столетия здесь упокоились сын Пипина Геристальского Дрогон (708 г.), дочери Пипина Короткого Ротхайда (?) и Адельгейда (?), дочери Карла Великого Адельгейда (774 г.) и Хильдегарда (783 г.), супруга Карла королева Хильдегарда (783 г.), а также его сыновья, сводные братья император Людовик Благочестивый (840 г.) и архиепископ Дрогон (855 г.). Из этого списка видно, что до второй четверти IX в. у Меца как одной из усыпальниц правящей династии был хоть и важный, но все же второстепенный (например, по сравнению с Сен-Дени) статус, а выход на первые позиции оказался скоротечным – Дрогон стал последним погребенным там Каролингом. Однако куда важнее тот факт, что королевский мавзолей в Меце формировался системно и целенаправленно – в итоге именно здесь оказалось сосредоточено больше всего погребений представителей каролингской семьи.

Во второй половине VIII в. при епископах Хродеганге (742/748– 766 гг.) и Ангильраме (768–791 гг.), возможно, представителях одного аристократического клана[13], Мец стал ведущим полигоном для каролингских реформ в области литургии и распространения среди священства правил монашеского общежития[14]. Оба предстоятеля в разное время занимали высокие должности при дворе (первый был референдарием, второй руководил придворной капеллой и в этом статусе являлся, по сути, главой всей франкской церкви), а Хродеганг помимо прочего принимал непосредственное участие в организации визита папы Стефана во Франкию в 753–754 гг. для помазания Пипина Короткого на царство и даже получил от папы архиепископский паллий. В 794 г. Людовик Благочестивый, будущий император франков, взял в жены Ирменгарду, которая, как считается, состояла в родстве, по крайней мере, с Хродегангом[15]. Вряд ли такое решение было случайностью. В любом случае, круг замкнулся. Отныне мецскую кафедру связывали со двором теснейшие политические, церковные и семейные узы[16]. И то, что Дрогон, незаконнорожденный сын Карла Великого, занял ее в 823 г., было вполне естественно. В 834 г. он же возглавил королевскую капеллу – сначала при дворе Людовика Благочестивого, а после его смерти при дворе императора Лотаря I и, подобно Ангильраму, на время стал неформальным главой франкской церкви. Активное и довольно раннее конструирование исторической памяти местной церковной общины имело таким образом куда более серьезные основания, чем кажется на первый взгляд.

Для мецского клира история города – это история кафедры, а стержнем, своеобразным становым хребтом, вокруг которого формировалась историческая память, стал список предстоятелей. Метрическая версия последнего появилась при Ангильраме не раньше 774 г.[17] и включала 37 имен[18]. Остается только догадываться, насколько исчерпывающим был этот список, кем и на основании каких сведений он был составлен[19]. Но главная его цель, очевидно, заключалась в том, чтобы заявить о непрерывной истории кафедры от апостольских времен до эпохи Каролингов.

Когда появилась прозаическая версия, точно не известно, вполне возможно, она родилась уже при Дрогоне (823–855 гг.). Список имен в них полностью идентичен до Ангильрама (затем продолжен ок. 855 г. до Дрогона и ок. 917 г. до Руотперта), однако нарратив серьезно разнится. Составитель метрической версии сосредоточился, собственно, на каталогизации. Он пронумеровал всех епископов, попутно занимаясь объяснением этимологии отдельных имен, благо иные в этом отношении были довольно красноречивы (Целестий, Феликс, Пациенс, Виктор и др.), и связывая те или иные достоинства предстоятелей непосредственно с их именами[20]. В прозаической версии мы не найдем нумеризации, равным образом опущены все этимологические комментарии, зато каждое имя теперь сопровождалось указанием даты смерти его носителя или, согласно христианской традиции, подлинного «дня рождения» (dies natalis)[21]. По сути, перед нами мартиролог.

При всем формальном сходстве содержания обеих версий они воплощают собой два принципиально разных отношения ко времени. Прозаический список был ориентирован на циклическую темпоральность. Как и положено мартирологу, он имел меморативную природу, поскольку создавался явно для регулярного поминовения (и собственно систематического укрепления исторической памяти), а функционировал в рамках литургического цикла. На это помимо прочего указывает и тот факт, что он сохранился в Сакраментарии, т. е. сборнике текстов, предназначенном для совершения литургии.

В основе метрического списка, напротив, лежала линейная темпоральность, и это, безусловно, не было случайностью. Текст появился в эпоху бурного расцвета каролингской анналистики, очень специфической формы нарратива, глубоко эсхатологического по своей природе, основной задачей которого была ориентация на линейной хронологической шкале с опорой на особо памятные события, поиск собственного места во времени, стремительно мчавшемся к своему концу[22]. Метрический список, как кажется, имел ту же природу и представлял собой попытку осмыслить историю кафедры в эсхатологической перспективе[23]. На протяжении столетий кафедрой руководили исключительно достойные пастыри, а иные и вовсе стали святыми. Благодаря этому в Меце накапливалась благодать, что делало данное место при всех прочих равных более предпочтительным в контексте будущего спасения.

С другой стороны, линейное время обладало удивительной пластичностью, могло растягиваться или сжиматься – в зависимости от актуальных потребностей. Как именно это происходило, хорошо видно на примере «Деяний мецских епископов». В основу своего сочинения Павел Диакон положил метрическую версию списка предстоятелей (другой он не знал) и там, где это было возможно, существенно дополнил его исторической фактурой, почерпнутой из разных источников (устной традиции, письменных текстов, данных археологии и семейных рассказов)[24]. Через описание деяний епископов[25] автор показал историю Меца как особого сакрального пространства, формирование которого восходило непосредственно к апостольским временам. Св. Климент, основатель кафедры, жил, предположительно, на рубеже III и IV вв., однако под пером Павла он оказался не только современником блаженного Петра, но даже принял от него посвящение в сан[26]. Мецская кафедра таким образом ставилась в один ряд с другими древнейшими европейскими кафедрами – равеннской, миланской, аквилейской, но прежде всего, римской[27], от которой напрямую происходила и на которую ориентировалась. При этом достойная памяти история города в представлении местного клира не выходила за пределы новозаветной эпохи, но оставалась исключительно в рамках шестого и последнего века земной истории человечества, что соответствовало эсхатологической природе поэтического списка.

Параллельно Павел решал другую, не менее важную задачу – воссоздавал сакральный ландшафт Меца или, точнее, мецской епархии, очевидно, актуальный на момент создания «Деяний». В рассказы о епископах он вставил упоминания о конкретных церквях и монастырях, таким образом максимально точно локализуя пространство исторической памяти своей аудитории. Так, с Климентом связана основанная им церковь св. Петра в старом римском амфитеатре[28], с Руфом и Адольфом – церковь св. Феликса[29], с Ауктором – церковь св. Стефана, с Арнульфом – церковь Святых Апостолов, позднее названная его именем, с Сигебальдом – монастыри Нова-Целла и Новум-Вилларе, наконец, с Хродегангом – церковь и монастырь св. Петра, а также монастыри Горце, Хилариак и Лорш. Церкви св. Петра, св. Феликса и св. Стефана фигурируют в рассказе в связи с чудесами – в первой никогда не было ядовитых змей и вообще никакой заразы; во второй мощи Руфа и Адольфа «отвечали» пением псалмов на молитвы живых; третья единственная избежала разграбления и поругания во время страшного нашествия гуннов, кроме того, в ней сохранилась древняя алтарная плита, сначала расколовшаяся, а затем чудесным образом воссоединенная (Павел не преминул упомянуть, что лично ощупал трещину). Церковь св. Арнульфа упоминается в связи с тем, что именно ей была отведена роль королевского некрополя. Все остальные церкви и монастыри перечислены в качестве зримого воплощения пастырской заботы мецских предстоятелей – епископы их строили, окормляли и снабжали святыми мощами.

Для Павла истории города вне истории кафедры как бы не существовало. Но это не все. Через Арнульфа Мецского, чьи потомки при активном участии предстоятелей Меца взошли на франкский трон в 751 году, история кафедры оказалась также полноправной частью истории франкского государства и одновременно истории семьи Каролингов. Очевидно, для Ангильрама, как заказчика текста, было важно акцентировать внимание на этом сюжете[30]. Павел много внимания уделяет Арнульфу и его деяниям, а затем на время прерывает повествование о епископах, чтобы подробно рассказать о генеалогии Каролингов – от Арнульфа до Карла Великого и его потомства, с попутной имплементацией троянского мифа в историю правящей династии. Также Павел приводит собственные поэтические эпитафии, посвященные упокоившимся в Меце сестрам, супруге и дочерям Карла[31].

Эта связь, несомненно, отчетливо осознавалась мецским клиром и позднее не раз манифестировалась. Недаром именно в Меце в 869 г. местный епископ возложил на голову Карла Лысого корону Лотарингии, а в сокровищнице кафедрального собора не случайно хранилась знаменитая конная статуэтка каролингского государя. В нарративном плане эту связь акцентировал прозаический список епископов, предназначенный, как уже было сказано, для регулярного литургического поминовения.

Иллюминированный Сакраментарий, заказанный Дрогоном, незаконнорожденным сыном Карла Великого, создан в контексте той же логики. Нарративно он сосредоточен на литургическом служении, визуально выстроен вокруг ключевых персонажей и событий новозаветной истории, среди которых наряду с Христом, его учениками, раннехристианскими святыми и мучениками фигурирует также Арнульф Мецский (в инициале «D» на fol. 91r представлены фрагменты его жития), а дополнен самым полным на момент создания мартирологом с указанием дней поминовения всех предстоятелей[32].

Арнульф – единственный епископ Меца, чьи деяния удостоились визуализации. Здесь следует отметить один важный момент, на который историки, кажется, до сих пор не обращали внимания. Арнульф совершил много чудес при жизни и после смерти, однако для изображения были выбраны только те чудеса, которые святой сотворил в статусе епископа. Пространство внутри инициала разделено крестообразно на четыре части. Повествование начинается в левом верхнем углу и движется слева направо и сверху вниз, повторяя порядок чтения книги. Сначала мы видим Арнульфа изгоняющим демонов из бесноватой женщины на глазах у толпы во время совершения крестного хода вокруг города, затем молящимся в церкви Св. Креста об избавлении от аналогичных страданий другой бесноватой, далее исцеляющим прокаженного посредством Таинства Крещения и, наконец, через Причастие спасающим от смерти маленького сына некоего тюрингского аристократа по имени Нутилон – согласно тексту жития отец уже собирался отрубить умирающему голову и предать его тело сожжению по языческому обычаю (на миниатюре Нутилон показывает рукой на фигуру идола в виде собаки или волка, установленную на постаменте за его спиной; за постаментом бьется в конвульсиях еще один бесноватый – элемент, очевидно, призван явить зрителю дьявольскую сущность идола). Для Дрогона, таким образом, память о своем славном предке была неотделима от истории кафедры. Высокая должность и связанное с ней служение церкви и государству, Богу и королю – вот главное достоинство истинного пастыря.

В начальной части мартиролога на fol. 127v есть маргинальные пометы, оставленные двумя руками[33] второй половины IX – начала Х в., при помощи которых с опорой на письменную и устную традиции дополнительно воссоздается историко-сакральный ландшафт Меца. Записи эти лаконичны, но примечательны. Так, напротив имени Климента, первого епископа города, указано, что тот построил церковь блаженного Петра в амфитеатре (что полностью соответствует рассказу Павла Диакона[34] и, вероятно, позаимствовано непосредственно из текста «Деяний», а значит, представляет собой прямую отсылку к ним же, понятную для читателя того же круга), а также церковь св. Климента, в которой сам же и упокоился (Ipse construxit ecclesiam beati Petri in amfiteatrum et ecclesiam sancti Clementis ubi ipse requiescit). В свою очередь, с именем Пациенса, четвертого по счету епископа, связывают появление церкви св. Арнульфа (Ipse construxit ecclesiam sancti Arnulfi ubi ipse requievit). Характерно, что Павел Диакон на сей счет ничего не сообщает, так что, по-видимому, здесь мы имеем дело с позднейшей устной традицией, формирование которой не прекращалось[35].

Отметим также, что во втором и третьем случае приводятся поздние названия церквей (например, церковь св. Арнульфа изначально была посвящена Св. Апостолам[36]), видимо, как более актуальные на момент появления маргиналий. Позднейшие комментаторы либо вовсе не знали оригинальных названий, либо, что более вероятно, не считали эту информацию ценной и полагали, что ею можно пренебречь ради решения других, куда более важных задач – существенного удревнения истории отдельных церквей, наиболее значимых для формирования городского сакрального ландшафта, с одной стороны, и напоминания о ключевых творцах этого ландшафта – с другой. В любом случае, перед нами еще одно свидетельство того, сколь специфическим образом в кругах каролингского клира функционировала живая историческая память, демонстрировавшая удивительную гибкость, подвижность и способность быстро адаптироваться к его актуальным потребностям.

А.И. Сидоров

1.2. Древнейшее прошлое Милана в сочинении Гальвано Фьяммы «Politia novella»[37]

Имя доминиканского писателя Гальвано Фьяммы (ок. 1283 – после 1344)[38] за последнюю пару лет обрело широкую известность благодаря открытию в одном из списков его «Всемирной хроники» (Chronica universalis) сведений о заокеанской земле «Маркалада»[39]. Последняя, по-видимому, соответствует легендарному Маркланду скандинавской традиции, что, в свою очередь, придает иное звучание теме доколумбовых путешествий в Америку. Быстро раскрученный мировыми СМИ сюжет, однако, не должен заслонить ту важную роль, которую Гальвано на протяжении первой половины XIV в. играл в легитимации правившего Миланом дома Висконти, а также в прославлении ломбардских древностей как таковых. Один из вариантов довольно необычной репрезентации истории Милана и его окрестностей представлен в сочинении Гальвано «Politia novella» (Новая полития)[40], до сих пор не часто привлекавшем внимание ученых-историков[41] – очевидно, в силу небольшого объема и «общей недостоверности» рассказа.

Сегодняшний интерес к «Новой политии» связан с ее включенностью в процесс глубокой трансформации того корпуса легенд о заселении Италии (и основании здесь первых городов), который обычно ассоциируется с римским влиянием и представлен многочисленными сведениями о «троянском происхождении» отдельных сообществ и/или правящих династий. В период последней трети XIII–XIV вв. «исключительная древность» целого ряда итальянских городов начинает обосновываться иначе: авторы соответствующих исторических сочинений продвигают на роль «героев-основателей» не уцелевших троянцев, но персонажей, которые в равной мере соотносимы и с греко-римской, и с библейской традицией[42]. Одним из городов, обретавших в воображении ряда итальянских писателей того времени максимально древние корни, был Милан.

Историки, обсуждавшие миланское прошлое до начала треченто, использовали, прежде всего, сведения римской традиции (в частности, знаменитый рассказ Тита Ливия, который относил основание города ко времени правления Тарквиния Приска[43]), а также производные от нее версии. Хотя еще Исидор Севильский в «Этимологиях» писал о сыне Иафета (т. е. внуке Ноя) Тубале, как о возможном родоначальнике не только иберов (испанцев), но и италов[44], данное известие до поры не особо увлекало ломбардских авторов, которые довольствовались указанием на троянское происхождение многих городов Ломбардии[45]. Желание максимально углубить истоки городского сообщества (попутно масштабировав и сам принцип генеалогического превосходства над соседними центрами), по всей видимости, следует связывать с укреплением власти Висконти в 1311–1322 гг. (т. е. во время второго – «графского» – правления Маттео I)[46].

В написанной между 1317 и 1322 гг. «Истории Амвросиева града»[47] нотарий Джованни да Черменате упоминает о сыне Тубала («qui Ispanos et Italos genuit»)[48] – Субре (Subres)[49]. Это имя, определенно, соотносится с названием кельтского племени инсубров, которым в античной традиции приписывалось заселение Цизальпинской Галлии. По словам Джованни, Субр «еще при жизни прадеда» (Ноя) выстроил в междуречье Тичино и Адды (т. е. в местности, где позднее возник Милан) город Субрию. Данное название позднее якобы распространится и на окрестные земли[50]. Лишь после основания Субрии в Италию прибывает прадед Субра Ной с двумя сыновьями, рожденными после потопа. Высадившись на берег «неподалеку от места, где ныне расположен Рим», Ной закладывает город, названный в честь основателя[51]. Судя по рассказу Джованни да Черменате, освоение прилегающей к Милану территории четко связано с самым ранним этапом заселения Италии, который отнесен ко времени жизни Ноя (при том, что сам Ной оказался в окрестностях Рима позднее, чем его правнук Субр в области будущего «Амвросиева града»).

Доминиканец Гальвано Фьямма, из-под пера которого в 1330-х – первой половине 1340-х гг. вышло сразу несколько сочинений, посвященных миланской истории[52], также активно эксплуатировал тему древней Субрии как города-предшественника Милана. При этом, впрочем, писатель проявлял известную гибкость, подчас позволяя читателю самостоятельно решить, какая из версий происхождения Милана более достоверна. В данной связи показателен фрагмент его «Chronicon extravagans de antiquitatibus Mediolani» (Диковинной хроники о древностях Милана), посвященный генеалогии Субра: «Первооснователем и творцом [Милана] называют царя Субра, происхождение и род которого неясны: одни говорят, что его породил царь Геспер, возделывавший Италию и нарекший [ее] по своему имени Гесперией; другие – что это был двуликий Янус по прозвищу Субр…; а иные скажут, что Субр – один из потомков Тубала, сына Иафета. Сие, однако, не особо важно, поскольку, будь он этим или тем, древность [самой] истории не изменится. Пусть и возразит здесь кто-то: “Из-за того, что не ясно, кем был первооснователь, сомнительно и все, относящееся к первооснованию города”. В ответ же: “Молвить пристало, что древность одна порождает ошибки. Нечто похожее ведь произошло и с Римом, владыкою всего мира, ибо о первооснователе его нет четких сведений: Вергилий говорит, что таковым был Эвандр, Салюстий – что Эней, Энний считает, что это – Ромул, иные – что Камес, а другие – что Янус. Потому и говорит Исидор в «Этимологиях», что древность одна порождает ошибки[53]. Если уж безвестен первотворец Рима, владыки мира, не удивляет и сходное неведение в отношении града Милана”»[54]. Как видно из приведенной цитаты, Гальвано не только проговаривает различные варианты идентификации Субра, но и формирует – проводя параллели с легендами об основании Рима – снисходительное и «ровное» отношение к старинным преданиям.

При желании, впрочем, доминиканский писатель способен максимально развернуть приглянувшийся ему легендарный материал, контаминируя данные из самых разных источников, сталкивая между собой сведения реально существовавших авторов, вводя свидетельства писателей, напротив, никому неизвестных, и настойчиво продвигая мысль о чрезвычайной древности и былом могуществе Милана. Именно эта стратегия, по-видимому, является определяющей в «Новой политии»[55], которую принято считать одним из позднейших трудов (а, возможно, и самым последним), подготовленных Гальвано Фьяммой. Далее – с опорой на текст «Новой политии» по рукописи Biblioteca Ambrosiana A 275 inf. – рассматриваются основные повествовательные компоненты данной стратегии. Особое внимание при этом будет уделено использованию доминиканским автором специфической топики «темпорального доминирования» вымышленных миланских властителей.

Текст «Новой политии» состоит из 155 небольших глав, которые распределены по двум книгам[56]. Первая книга, разделенная на 72 главы, охватывает события от потопа и первоначального заселения Италии до основания Рима. В 83 главах второй книги повествуется о дальнейших событиях вплоть до утверждения единоличной власти Октавиана Августа и рождения Иисуса Христа. Адресуя свой труд «сиятельным князьям и предводителям, сенаторам и консулам миланского града», Гальвано характеризует его как «книгу или хронику…, в которой [они] смогли бы разглядеть, будто в зеркале, все свершившееся с этим городом в древности»[57]. Если цитированная выше «Диковинная хроника о древностях Милана» – вопреки своему названию – напоминает, скорее, хорографическое сочинение (и даже структурирована на манер позднейших трудов антикваров), то «Politia novella» – опять-таки в пику заглавию – представляет собой, по большому счету, попытку связать в едином, хронологически упорядоченном нарративе сведения по древнейшей истории города и его округи.

На деле перед читателями «Новой политии» предстает воображаемая картина «великого прошлого» Милана, первооснователем которого – в год от сотворения мира 1948-й[58] – якобы являлся упоминаемый выше Янус Субр (сын Тубала, внук Иафета). Благодаря усилиям этого правителя его соплеменники, еще недавно ведшие кочевую жизнь (букв. «uiuebant more tartarico»[59]), обрели законы и иные атрибуты «окультуренного» городского сообщества, которое быстро росло, пополняясь новыми членами: «Со временем царь назначил в городе сенаторов и, чтоб все жили согласно естественному праву, огласил многочисленные законы либо записал [свои] установления. И стекались в сей град люди из окрестных городов и поселений. И за краткий срок укрепился он и возвеличился»[60]. Писатель особо оговаривает увлеченность Януса Субра язычеством и наличие в городе многочисленных жрецов и предсказателей: «И обратил царь сердце свое к возведению храмов [разным] богам, и назначил он понтификов и авгуров, заклинателей, чародеев и чернокнижников, звездочетов и прорицателей, которые неустанно творили идолам жертвы»[61]. О теме прорицаний в рассказе Гальвано еще будет сказано ниже.

Как следует из текста «Новой политии», основанный Янусом Субром и быстро разросшийся город Субрия в дальнейшем неоднократно переходил под власть самых разных династий, неоднократно разрушался (в общей сложности 22 раза[62]) и опять отстраивался, менял свое название, оставаясь «точкой притяжения» для все новых и новых завоевателей. Так, в различные периоды древнейшей истории он назывался Субрией (Subria), Мезопией (Mesopia), Кал(л)абрией (Cal(l)abria), Пуценцией (Pucentia), Альбой (Alba), Эдуей (Edua), Медиоланом (Mediolanum), вновь Альбой и повторно Медиоланом. Соответствующими изменениями отмечено и прошлое области Ломбардия, которая в силу постоянных вторжений извне тоже именовалась по-разному (Инсубрия, Верхняя Тусция, Цизальпинская Лигурия и т. д.). Пертурбации подобного плана отчасти освещались и в более ранних текстах Гальвано, однако в «Новой политии» им уделено основное внимание[63]. При этом свершения некоторых завоевателей и правителей древнего Милана описаны доминиканским автором весьма лаконично, тогда как другим героям – например, «королям Энглерии», т. е. Англерии или Ангуарии / Ангьеры, и якобы происходящим от них Висконти (лат. Vicecomites) – отводится сразу несколько сравнительно объемных глав[64]. Среди упоминаемых Гальвано источников подчас обнаруживаются реально существовавшие тексты Античности или Средневековья, однако нередко он ссылается и на «хроники», которые приписаны откровенно вымышленным персонажам.

«Точные» доказательства собственно хронологического старшинства Милана среди иных поселений на территории Италии как будто бы не особо заботят Гальвано, который – сравнивая различные подходы к толкованию древности[65] – выбирает некий «средний путь» и обосновывает первенство «града Миланского», исходя из максимальной пригодности его территории для «хорошей жизни»: «являясь древним или нет, град Миланский, однако, должен быть старше иных городов, как доказывается ниже. Прежде, впрочем, надлежит знать, что Карин в хрониках говорит, будто Ной процарствовал в Италии 152 года и отстроил многие города – а именно Ноэху, Равенну, Милан – и возвел множество иных крепостей, ибо он жил вплоть до третьей эпохи да и в ней самой 43 года. Кто-то говорит, что это сын его Тубал – еще до прибытия Ноя в Италию – выстроил Равенну и Милан во вторую эпоху, когда были разделены языки. Одними сказано, что Милан построили троянцы, а другими – совершенно противоположное: что троянцы, после разорения Трои, разрушили его. Я же избрал средний путь, каковой полагаю более верным (здесь и далее курсив наш. – А.М.), нежели вышеизложенное [мнение] (будто Милан основан в третью мировую эпоху), и потому еще, что он лучше подкреплен сведениями хроник и достоверных авторов. Вполне можно сказать [и то], что Милан должен был стать первым городом Италии, а доказывается сие так. Ведь при наличии умения и возможности выбирать, для обитания предпочитают местность, наиболее приспособленную к достойной жизни и менее зависимую от стороннего вспоможения. Но град Миланский изобилует всем необходимым для доброго житья в большей мере – а в помощи извне нуждается меньше – чем какой-либо иной город Италии, как я докажу. Посему и должен был он стать первым и более древним городом Италии»[66]. Таким образом, вероятность древнего происхождения Милана поставлена в прямую зависимость от его обеспеченности ресурсами и выгодной географической диспозиции.

Формулируя столь нестандартное объяснение превосходства ломбардской столицы над иными городами Италии, Гальвано далее пытается привлечь на свою сторону «философа Викторина»[67], после чего подробным образом характеризует удобнейшее расположение города[68]. Еще одним способом обосновать первенство Милана становится, как это ни странно, повторное известие о его многократном разрушении и быстром – всякий раз – возрождении. Последнее обстоятельство, по замыслу доминиканца, также может свидетельствовать в пользу особого благородства и исключительной древности города, который в данном отношении превосходит иные центры – Рим, Аквилею, Равенну: «Осталось предложить [еще] один аргумент в пользу вышесказанного. Нам очевидно, что вещь в случае, если она, будучи разрушенной, легко возродится, слывет благородной… Но град Миланский разрушали 22 раза и всякий раз он восстанавливался лучше прежнего, чего не происходило ни с Римом, ни с Аквилеей, ни с Равенной. Посему и основан он в более благородном месте, а, следовательно, и выстроить его должны были прежде любого иного города во всей Италии, что и утверждалось многими»[69].

В заключительных главах первой книги (68–70) на передний план выходит превращение Милана в столицу обширной «империи», которая была создана потомком Энея – Юлием Инсубром – и могущественным Пуценцием, правителем сикамбров (тоже некогда ушедших из Трои и поселившихся на территории будущей Германии). Ссылаясь на «Memoria seculorum» Готфрида из Витербо, наш автор приводит ряд деталей данного объединения, последовавшего за ним завоевания «всей Ломбардии» и воцарения Климаха – сына Пуценция, империя которого включала в себя как италийские, так и германские земли: «В год [от основания] Милана или Пуценции в провинции Цизальпинской Лигурии 1022-й, когда городом правил Юлий Инсубр, царь сикамбров Пуценций, вознамерившись навсегда остаться в Милане, со всем своим войском, женами, детьми, стадами, рабами и всем имуществом подошел к реке Тичино. Царь Юлий со всем своим воинством поспешил навстречу ему – к Тичино, всеми силами он воспрепятствовал переправе чужеземцев через реку. В итоге два царя завели речь о мире; поняв, что оба они происходят от троянцев, царь Пуценций молвил: “Славься, царь Юлий, брат мой! Ты ведь потомок царского рода, [основанного] троянцем Энеем, я же – отпрыск Приама Младшего. Прими меня в дом твой, и вовеки пребуду тебе товарищем и помощником”. И учинили они крепкий союз так, будто миланцы стали с сикамбрами единым народом, а двух царей увенчала одна корона… Правили совместно они двадцать лет. И сперва напали на Брешию, которую до основания разрушили, под конец же разорили миланцы с сикамбрами всю равнину Ломбардии… По смерти в Милане царя Пуценция его сын Климах правил двадцать лет, и была его империя чрезвычайно сильна, ибо состояла из италийской и алеманнской [частей], включая в себя Баварию, Каринтию, Алеманнию и Италию. Посему Климах восстановил имперские инсигнии, которые некогда в граде Миланском ввели императоры тусков»[70].

Показательно, что возникновение столь мощной державы (за сто с лишним лет до основания Рима!) также превращается под пером Гальвано в аргумент, подкрепляющий мнение о необыкновенной древности Милана. Авторитетами, которых доминиканец привлекает на свою сторону, в данном случае оказываются Аристотель и Евтропий: «Сказанным ясно подтверждается, что град Миланский – наидревнейший [в Италии], ибо его империя была – за 135 лет до появления Рима – столь крепка и могущественна, что сумела разорить всю Ломбардию. Здесь надлежит знать про слова Философа в первой книге “Политики” о том, что возникновение города носит естественный характер… Природа [же] никогда не действует скачками, но поступательно. Если зарождение города протекает согласно природе, как уже сказано, то ни один город не был настолько велик и могуч, чтобы за малое время подчинить либо разорить иные города… Однако Миланский град за 135 лет до появления Рима был столь могуч, что подчинил и разорил всю Ломбардскую равнину. Значит, и сооружен был он задолго до этих войн, а, следовательно, является наидревнейшим. Это доказывается и другим примером. Ведь, по словам Евтропия, Рим и за 218 лет не смог подчинить себе земли, кроме тех, что простирались всего на 18 миль. А то, что природа ничего не совершает наскоком, но действует поступательно, ясно и на примере человека, который вначале являет собой младенца, затем – мальчишку, после – юношу, потом – зрелого мужа…»[71]. Вывод писателя, столь уверенного в «противоестественности» любого скачкообразного роста, весьма предсказуем: «Из всего этого явствует, что град Миланский был наидревнейшим, ибо в древнейшие времена смог подчинить всю Италию»[72].

Соперничество древней Миланской «империи» с Римом служит одним из сквозных сюжетов во второй книге «Новой политии». Различным граням данной темы может быть посвящена отдельная работа. Здесь же необходимо отметить тот факт, что Гальвано Фьямма, пытаясь прославить прошлое Милана, довольно эффектно манипулирует сведениями профетического плана и преподносит основание этого города следствием реализации одного чрезвычайно показательного пророчества. Так, еще повествуя о странствиях Януса Субра по Галлии и его пребывании где-то на территории позднейшей Савойи[73], писатель сообщает о сооружении алтаря в честь могущественного божества Деморгегона (sic!)[74], который в языческом пантеоне якобы считался «отцом всех богов» и изображался с тремя лицами, как «если бы был богом прошлого, настоящего и будущего»[75]. Именно предсказанием, которое Янус Субр обрел в ответ на жертву «отцу богов», были определены подходящие время и место для постройки города, что «в будущем станет матерью многих народов»[76] – т. е. Субрии / Милана. Последний, таким образом, изначально ассоциирован с воображаемыми практиками контроля над будущим. Гальвано при этом отнюдь не чурается указания на языческий характер данных практик: подобный акцент позволяет, с одной стороны, соблюсти верность христианскому взгляду на идолопоклонство как ключевую черту античной религиозности, с другой же – акцентировать вклад древнего жречества в «учреждение порядка времен».

Нежелание камуфлировать «опасные» для христианской аудитории языческие компоненты образа Януса – как почтенного героя-основателя сообщества – отличает модель мифологизации прошлого, используемую Гальвано, от подхода, который характерен, к примеру, для Иакова Ворагинского (Якопо да Вараццо). Напомним, что Иаков в «Хронике Генуи» (кон. XIII в.) предпочел говорить сразу о трех Янусах[77]. Первый из них, по-видимому бывший потомком библейского Нимрода, приплыл в Италию «во времена Моисея» и стал здесь царем. Он основал небольшое поселение Яникула (лат. Ianicula) на территории, где позднее выросла Генуя. Второй Янус в «Хронике» Иакова – это троянец, спутник Энея и Антенора. Прибыв после гибели Трои в Италию, он селится в Яникуле и строит там мощную крепость, вследствие чего городок начинает расти и со временем меняет название на Ianua (т. е. становится собственно Генуей). Наконец, третий Янус у Иакова – это царь эпиротов, некогда изгнанный из родной страны и ценой своей жизни спасший Рим в ходе его осады варварами. Римляне обожествили погибшего эпирского героя, а подчинявшиеся Риму генуэзцы позднее возвели у себя огромную медную статую Януса Эпирского и поклонялись этому идолу. Мы видим, что языческие коннотации имени Янус как будто бы замкнуты в «Хронике» Иакова на историю Януса Эпирского – персонажа, который не особо значим в контексте рассказа об основании великого города и выступает своего рода «заземляющим элементом». Совершенно иную технику работы с языческим контуром легитимирующего мифа можно обнаружить в сочинении Гальвано.

Янус Субр, характеризуемый автором «Новой политии» как «умнейший муж, философ и астролог», после смерти обожествляется соплеменниками и становится объектом всеобщего почитания. Поскольку именно он предложил разделить год на четыре части, жители Субрии прославляют его соответствующим святилищем и медной статуей с четырьмя лицами или головами.

Каждая «личина» этого идола, заявляет Гальвано, соотносилась не только с конкретным временем года, но и с одним из периодов человеческой жизни – так, что разновозрастные обитатели древней Субрии должны были почитать ту или иную ипостась обожествленного героя[78]. Последний постепенно стал восприниматься в качестве «бога – создателя времен» и покровителя всех человеческих начинаний, что отразилось, по словам Гальвано, в самых различных календарных обрядах и поверьях древности: «Также, вследствие давнего обычая поклоняться богам и богиням времени, как сказано выше, этот царь Субр и сам был назван богом времен.

И после смерти его причислили к богам. Его назвали богом – создателем времен, то есть прошлого, настоящего и будущего, а также всяких начинаний людских. Поэтому, если кто-то хотел начать строительство дома, крепости, города или иного сооружения, то посвящал фундамент (как первоначальную часть постройки) богу Янусу Инсубру. Сходным образом и каждый покупатель или продавец жертвовал ему первый денарий, и так обстояло со всяким мирским занятием, доступным человеку. Поскольку Янус был богом всех начинаний, люди посвятили ему первый день года и первый же месяц, названный Януарием. Об этом упомянул Папий…

Обычай укоренился настолько, что всяк, кто в первый день нового года получил какую-либо посылку, подарок или приветствие, обретал уверенность, что пребудет удачливым весь год. Такого рода подарок именовался стреной, то бишь всенепременным благоволением фортуны. Отсюда читаем и об императоре Октавиане, что в первый день января он ходил по Риму с протянутой рукой, выпрашивая оболы (то есть мелкие деньги), покуда ладонь его не наполнялась монетками»[79].

Топика «темпорального и пространственного доминирования» древнейших обитателей Милана разрабатывается Гальвано с помощью сведений о сооружении еще двух идолов бога Януса. Один из них («идол двуликого Януса») упомянут писателем в главе 37 (озаглавленной «De ydolo Iani bifrontis»). Данную статую жители Субрии почитали в связи с празднованием смены года – именно этот культ, согласно средневековому автору, был позднее заимствован римлянами[80]. Наконец, в главах 40 и 42 описывается идол Януса («legitur de quodam alio ydolo regis Iani ad Mazam»), находившийся на месте будущей церкви Сан-Доннино алла Мацца и покровительствовавший всем путникам, а также стражам и привратникам: «Здесь надлежит знать, что царь Янус Субр, разделивший год на четыре части…, нарек и вообразил первый весенний день вратами весны. Первый летний день он нарек вратами лета. И первый осенний день – вратами осени. А первый зимний – вратами зимы. Сам же он носил… железный ключ, ударяя [им] по вратам с приходом первого дня [того или иного времени года], словно был стражем всех ворот, имевшихся в мире. В левой руке он держал посох для указания пути несведущим, будто бы выступая хранителем дорог и защитником от всех опасностей, которые настигают путешественников, паломников и купцов. И каждый путник, желая начать поездку, совершал жертвоприношение тому идолу. Сходным образом всякий, кто сторожил городские врата или же сомневался в [крепости] ворот либо двери собственного дома, приказывал помещать над ними изображение того [бога]»[81]. Средневековый писатель обращает внимание на то, что бог Янус «ad Mazam» изображался держащим правой рукой табличку с числом 300, а в левой – с числом 65, символизируя год солнечного календаря (поверх статуи было помещено изображение солнца)[82].

Приведенные фрагменты «Новой политии» четко свидетельствуют о том, что для Гальвано Фьяммы важно не только изобразить Януса Субра первым насельником максимально удобного ad bene vivendum городского пространства, но и закрепить за древним героем и его соотечественниками (из)обретение некоего «исконного» культа времени. Анализируемое в широком историко-антропологическом ключе, это устремление средневекового писателя, безусловно, покажется кому-то стандартным вариантом стягивания «дорог и времен» к единому квази-сакральному центру («срединной земле»), который в контексте мифологизации прошлого должен выступать идеальной прародиной славных предков. Не менее значимым, однако, представляется своего рода «компенсаторный эффект» подобных построений Гальвано: особая «темпоральная дисциплинированность», якобы изначально присущая обитателям Милана, будто бы извиняет их неспособность удержать обширную и богатую территорию, властвовать над которой позднее будут самые разные пришлые завоеватели – от уцелевших троянцев до римлян и лангобардов. Там, где земля столь часто меняет хозяев, имеет смысл помнить о грядущей неопределенности и правильно распоряжаться временем.

А.Н. Маслов

1.3. Апелляция к старине в спорах с сеньором в английских монастырских городах

История Сент-Олбанса, небольшого городка в графстве Хартфордшир, в Средние века полна бурных событий. Находясь под властью местного аббатства, горожане начали оспаривать власть своего сеньора со второй половины XIII в., используя для этого самые разные средства – от судебных разбирательств до осады стен монастыря и нападений на его насельников. Особенно богатым на события выдался XIV в.

В 1327 г. горожане Сент-Олбанса выдвинули перед своим аббатом ряд требований, а также заявили, что их город был свободен как бург, а они – как горожане (liberi sicut burgus et burgenses), так как эти привилегии существовали со времени составления грамот, пока аббат и его предшественники их не узурпировали, о чем свидетельствуют грамота о привилегиях и «Книга Страшного суда»[83]. Кратко подытоживая действия горожан против монастыря в конце «Деяний аббатов», Томас Уолсингем, монастырский хронист, живший в конце XIV в., отметил, что недовольство среди горожан поддерживают слухи о том, что некогда король Оффа пожаловал городу Сент-Олбансу определенные права и привилегии, а затем аббат и монахи их насильно отняли и присвоили[84]. Он приводит аргументы, опровергающие данное убеждение, да и все содержание монастырской хроники показывает, как город был основан монастырем. При этом сами аббаты также видели источником всех своих привилегий короля Оффу, основателя монастыря, и использовали данный исторический нарратив в качестве аргумента для отстаивания своих интересов не только в отношении горожан, но и светских и церковных властей. Стремясь доказать законность своих притязаний, горожане приспособили для себя этот исторический конструкт, утверждая, что их город был основан раньше монастыря[85].

Монастырские города весьма неоднородны по своему происхождению, поскольку среди них есть: 1) города, основанные монастырями; 2) города, возникшие у ворот или вокруг стен монастыря без какой-либо известной градостроительной деятельности со стороны монастыря; 3) города, возникшие на территории монастырских владений на основе сельских поселений, и 4) города, которые попали под власть монастыря в силу пожалования. Таким образом, степень участия и вовлеченности монастырей в городское развитие могла отличаться. Кроме того, раннее время возникновения некоторых поселений и их монастырских сеньоров не всегда позволяет с уверенностью определить роль монастырей на этом этапе истории городов: были ли они основаны монастырями или спонтанно выросли у ворот обители, что собой действительно представляло то или иное поселение до или на момент основания монастыря или перехода под его власть. Этот вопрос занимает не только современных исследователей, но, как показывает пример Сент-Олбанса, он был актуальным и для средневековых жителей монастырского города. Однако насколько типичной или уникальной является апелляция к старине в спорах горожан с сеньором?

Среди монастырских городов юго-восточной Англии (к числу которых относится и Сент-Олбанс) есть целый ряд городов, чье возникновение, так же как и их сеньоров, восходит к англосаксонским временам (Абингдон, Баркинг), основанных монастырями в XII в. (Баттл, Сент-Озит, Чертси), выросших около монастырей после Нормандского завоевания (Вестминстер, Ромси, Эйншем, Уолтэм-Эбби), а также таких, в которых были основаны монастыри (Данстебл, Коггешелл, Рединг, Фавершем).

В некотором отношении близким к Сент-Олбансу примером является Абингдон (графство Беркшир). На основе анализа археологических, топографических и документальных данных Г. Ламбрик и ее коллеги пришли к выводу, что город, несомненно, имел очень древнее происхождение, однако его точные функции и информация о жителях очень неопределенны. Его расположение на пограничной территории (между Мерсией и Уэссексом), с одной стороны, усложняет реконструкцию его ранней истории, и в то же время подчеркивает важность данного поселения и, возможно, основания здесь монастыря[86]. Как считают исследователи, существовало некоторое поселение, центром которого была приходская церковь св. Елены. Впрочем, сведения об основании местного аббатства тоже весьма противоречивы и недостоверны. Первоначально оно было создано королем Кедваллой, но утратило свои владения и, возможно, даже прекратило свое существование и было восстановлено Этельвольдом (960 г.). Ф. Стентон предположил, что Абингдон, по крайней мере, в момент восстановления монастыря, находился в королевских руках – то есть был королевским поселением, а не монастырским по своему происхождению и возникновению[87].

В «Хронике монастыря Абингдона» есть описание «города (villae) Севекешема, позже Абингдоном называемого» (глава 9), который был известным городом (civitas), местом королевской резиденции (sedes regia) и религиозным центром[88]. По мнению М. Кокса, изначально существовал vill Севекешем, который Кедвалла переименовал. Во время упадка монастыря поселение снова попало в королевские руки и было возвращено монастырю только после его восстановления. Это обстоятельство способствовало развитию поселения в качестве экономического центра[89]. По мнению М. Биддла, Абингдон был центром королевской администрации (т. н. villa regalis) для целой группы сотен, а также религиозным центром[90]. В «Книге Страшного Суда» Абингдон под своим названием не встречается, но описанных в маноре Бартон «десять меркаторов, живущих у ворот аббатства» исследователи относят к Абингдону[91]. Этому должно было способствовать пожалование рыночных прав аббатству королем Эдуардом Исповедником. Примечательно, что все исследователи считают, что в нормандское время у ворот аббатства вырос рыночный городок, который и стал основой современного Абингдона[92].

С начала XIV в. отношения горожан со своим сеньором стали очень напряженными и вылились в серию конфликтов.

В понедельник 20 апреля 1327 г. по сигналу колокола на приходской церкви св. Елены в Абингдоне вспыхнуло восстание[93]. Его описание сохранилось в выписках начала XVII в. из несохранившейся монастырской хроники, а также в монастырском картулярии[94]. Собравшиеся в церкви горожане первым делом составили план нарушить управление рынком и палатками, которым аббат и монастырь с незапамятных времен (a tempore cuius contrarii memoria non existit), как считается, обладали. Что они и сделали, взяв под свой контроль рынок и распределение прилавков. Через день после этого, в среду, снова прозвенел колокол, горожане сожгли Гилдхолл и атаковали ворота монастыря, а защитники монастыря, в свою очередь, совершили вылазку против горожан. В итоге погибли два горожанина, несколько человек было захвачено в плен. Аббат, который отсутствовал во время беспорядков, по возвращении отпустил некоторых людей из заключения. А в воскресенье (26 апреля) в полночь в Абингдон прибыли горожане и школяры Оксфорда, во главе с мэром, которые вместе с жителями Абингдона атаковали монастырь и подожгли собственность монастыря, освободили заключенных. Монастырь был захвачен, братия спасалась бегством, имущество было разграблено, хранящиеся в монастыре документы уничтожены.

В следующий понедельник общины Абингдона и Оксфорда начали переговоры с приором и теми, кто остался из монахов. Горожане составили и предложили множество статей, в которых требовали, чтобы аббат и монастырь отказались от всех прав, которыми они обладали в городе Абингдоне по пожалованию короля с незапамятных времен (ex donatione regali a tempore cuius contrarii memoria non existit tenere et possidere solebant). Учитывая обстоятельства, монахам пришлось пойти на уступки, и во вторник представители горожан явились с нотарием, зачитали вслух статьи перед приором и монахами и потребовали, чтобы все они были включены в грамоту и скреплены общинной монастырской печатью. Аббат обратился за защитой к королю, часть восставших была арестована, 12 человек казнено. 24 мая 1327 г. была назначена специальная комиссия для расследования событий в Абингдоне[95].

Согласно расследованию, восставшие заставили приора скрепить печатью три документа: обязательство монастыря выплатить им 1000 фунтов, прощение за все преступления от сотворения мира до момента скрепления документа, установление в городе провоста и бейлифов для управления городом, избираемых горожанами, право распоряжения незастроенной землей в городе[96]. Текст грамоты, которую составили горожане, не сохранился, поэтому неизвестно, какое обоснование, если оно там было, они дали для своих требований, ссылались ли они при этом на старину.

На судебном разбирательстве в суде королевской скамьи осенью 1327 г. аббат заявил, что ему принадлежат рынок и ярмарка, со всем к ним относящимся, в Абингдоне благодаря королевскому патронату и грамотам. Обвиняемые – горожане Абингдона – не присутствовали в суде, поэтому был назначен день, когда они должны будут туда явиться[97]. В марте 1328 г. снова была назначена комиссия по расследованию нападения горожан на монастырь[98]. Во время череды разбирательств несколько горожан было приговорено к смертной казни и повешено, посажено в тюрьму; обсуждался также вопрос о возмещении нанесенного аббатству ущерба[99].

В 1363 г. в суде королевской скамьи рассматривалось дело против трех горожан Абингдона, которых аббат обвинял в том, что в 1361 г. они силой убрали на рынке некоторые столбы, которые использовались для продажи товаров, что помешало торговле и нанесло ущерб аббату, который не получил свой доход[100]. Горожане же заявили, что они являются держателями в городе Абингдоне, и что они и их предки, а также люди того же статуса с незапамятных времен привыкли устанавливать и убирать столбы по своему усмотрению, поэтому их действия были законны. В ответ аббат заявил, что он является сеньором города с незапамятных времен, а все, что устанавливается на незастроенную землю для палаток на рынке, может быть убрано только по его решению. Дело было надолго отложено, и только через два года к нему вернулись. 18 июля 1363 г. на заседании ассиз в Гремпаунде присяжные показали, что данные горожане совершили преступление и нанесли ущерб аббату, и что горожане и их предки не имели обыкновения устанавливать и убирать столбы по своему усмотрению. Обвиняемые должны были возместить ущерб, а аббат заявил, что он не хочет продолжать дальше разбирательства.

Поскольку добиться своего горожанам не удалось, то в июле 1363 г. они обвинили монастырь в узурпации прав и всяческих нарушениях против жителей Абингдона перед специальной комиссией разъездных судей, которая рассматривала дела о неправовом отчуждении земель и прав в мертвую руку, но, видимо, это ничем не закончилось[101]. Разбирательства по данному вопросу в 1368 г. были перенесены в королевский суд, но в 1372 г. дело было прекращено актом парламента из-за невозможности установить факты в череде событий, которые произошли в то время, пока шли данные разбирательства[102]. Интересны аргументы, которые горожане представили, чтобы оспорить права своего монастырского сеньора. Помимо достаточно кратких сообщений королевских патентных писем, некоторые документы также сохранились в двух монастырских картуляриях[103].

В 1368 г. присяжные показали, что с незапамятных времен город Абингдон был свободным для торговли как для жителей, так и для чужаков, но аббат принудительно взимает различные поборы, как с тех, кому палатки на рынке были переданы на 10 лет, так и с рыбаков и мясников. Они держат свои палатки / прилавки по копиям их судебных свитков и издавна не должны за них ничего платить, кроме 4 пенсов за уборку на Рождество Девы Марии. Свободные держатели короля в Абингдоне имели хорошо построенные прилавки на рынке, где они свободно торговали с незапамятных времен в соответствии с грамотами, но аббат 2 октября 1363 г. выгнал их оттуда, заявив, что они принадлежат ему. Перечисляются другие поборы, взимаемые аббатом с горожан, а также отдельные случаи, как утверждается, узурпации аббатом королевских прав[104].

В ответ на предъявленные обвинения аббат сообщил, что король Кэдвалла пожаловал город Абингдон монастырю, король Эдгар восстановил владения монастыря, а остальные короли подтвердили это своими грамотами. Таким образом, аббатство было основано королем и находится под королевским патронатом. Аббат и его предшественники являются сеньорами города Абингдон, который они держат на правах собственности за службу, вместе со всей незастроенной землей, с незапамятных времен. В городе у них есть рынок, ярмарка и суд (Portmotecourt). Все прилавки на рынке и ярмарке располагаются на незастроенной земле. Аббаты всегда разрешали сооружать палатки и прилавки на этой земле, за определенный платеж, который записывался в судебных свитках суда, а по требованию об этом делали выписки. Также с незапамятных времен аббат по праву взимает и другие платежи. Ярмарка была пожалована королем Эдуардом, предком нынешнего короля. Горожане держат от монастыря на разных условиях и разные сроки, но никто из держателей города не держит ничего непосредственно от короля. Все прилавки в городе располагаются на земле, которая, равно как и сами прилавки, принадлежит с незапамятных времен аббату, который на доверительной основе сдал их в аренду на разных условиях[105].

Сохранилось еще одно, более подробное объяснение прав монастыря, которое было представлено в королевском совете[106]. Излагая историю об основании и восстановлении имущества монастыря, аббат приводит латинский текст грамоты короля Эдреда. Затем короли Эдвин, Эдгар и Этельред подтверждали владения монастыря, и их грамоты также предъявлены совету, как и грамота Ричарда I за 1189 г., которая была подтверждена Эдуардом II и Эдуардом III. Есть и другие свидетельства, что после завоевания город принадлежал аббату Абингдона по праву его церкви, так как во времена Генриха I аббат Винсент передал город китченеру[107] аббатства, что содержится в документах держателей. Кроме того, из расследования, произведенного по приказу главного судьи Англии в правление Генриха II во время вакации в монастыре, следует, что город Абингдон и все, к нему относящееся, принадлежали китченеру. То же следует и из отчета исчитора[108] казначейства во время вакации аббатства в правление деда этого короля и выплаты аббатом десятины за город как части его владений, а также из старинных рентных списков и пр. Также приводятся записи или отсылки к оным в «Книге Страшного суда», «Красной книге казначейства», «Книге феодов», различных расследованиях комиссий разъездных судей[109]. Приведя все эти доводы, аббат заявил, что он и его предшественники с незапамятных времен владели городом Абингдоном, который не является королевским городом. Аббат также отмечает, что во время разрушения аббатства в результате атаки предков тех, кто с ним ныне судится, многие документы были уничтожены. Тем не менее, представленного должно быть достаточно, чтобы показать, что со времен восстановления имущества королем Эдредом нет упоминаний того, чтобы король владел этим городом или получал бы с него какую-нибудь прибыль, за исключением периодов вакаций. Королевский представитель ответил на это, что он не признает аббата сеньором города и земли, на которой он находится, а город всегда был свободным, как было представлено обвинением, и все могли там свободно торговать, пока 12 лет назад аббат не узурпировал себе это право. Платеж с пивоварения был также введен аббатом 50 лет назад в определенных обстоятельствах. С незапамятных времен жители Абингдона могли свободно выпасать своих свиней на дороге и незастроенных частях города, не выплачивая ничего монастырю. Королю принадлежит право получать штрафы за нарушение ассиз в городе, сам город не является частью сотни Хормер, как утверждает аббат, и принадлежит королю.

Согласно патентному письму от 12 июля 1369 г., горожане сделали перед разъездными судьями представление, что город Абингдон является королевским городом и с незапамятных времен был свободным как для горожан, так и для чужаков, а аббат вымогает разные платежи на рынке. Дело было перенесено в королевский суд, а город взят в королевскую руку. Аббат перед королевским советом доказал длительное владение городом, поэтому было принято решение вернуть ему владение городом в том же состоянии, как до импичмента, но все спорные вопросы, связанные с вымогательством в отношении горожан, рассмотреть в назначенный день[110].

Между июлем 1369 г. и ноябрем 1372 г. споры и разбирательства происходили перед Николасом Кэрью, которому было поручено их выслушивать. Однако пока шло рассмотрение дела, аббатство теряло свои доходы, поэтому аббат начал снова взимать платежи (хотя и не должен был по условиям, на основании которых ему вернули город). Королевские мандаты от 11 июля 1370 г. и 28 ноября 1371 г. приказывают ему воздержаться от поборов и вернуть все полученное[111]. Где-то во второй половине 1371 г. аббат подал петицию с просьбой побыстрее рассмотреть дело[112]. В письме от 12 ноября 1372 г. говорилось, что хотя король восстановил аббату город Абингдон, был назначен день для дальнейших разбирательств, однако между сторонами возникли в этот промежуток времени некоторые противоречия, которые не могли быть разрешены из-за того, что стороны по-разному представляли факты, поэтому король парламентским актом восстановил монастырю полное владение городом[113].

В 1390-е гг. разразился скандал с приходской церковью св. Елены в Абингдоне. В ходе разбирательств жители Абингдона попросили разрешение устроить кладбище у своей приходской церкви, в качестве причины указав на существующие проблемы с монастырским кладбищем, но не делая никаких отсылок к прошлому[114]. В петиции аббатства по поводу кладбища говорилось, что по старинному одобренному и до этого мирно соблюдаемому обычаю прихожан этой церкви должны хоронить на кладбище монастыря, за что монастырь получал разные платежи с незапамятных времен[115]. Дело это горожане проиграли.

Таким образом, можно увидеть, что несмотря на то, что горожане Абингдона, как было и в Сент-Олбансе, заявляли о том, что их поселение было королевским городом, а права узурпированы монастырем, они не имели такого выстроенного исторического нарратива, при том, что их сеньор, напротив, имел таковой. Он начинал свое изложение истории от основателя – короля Кедваллы, что и продемонстрировал во время судебных разбирательств 1360-х гг. Апелляция к старине у горожан также есть, но появляется она не сразу, а только во второй половине XIV в. Незначительное число имеющихся источников, особенно относящихся к горожанам и отражающих их позицию, затрудняет и, возможно, искажает картину.

Рединг (графство Беркшир) демонстрирует пример монастырского города, который попал под власть монастыря, будучи уже вполне сложившимся городом и даже административным центром графства, хотя его ранняя история остается по большей части неизвестной.

Впервые он был упомянут в «Англосаксонской хронике» под 871 г. «Книга Страшного Суда» представляет Рединг как город (burgus), который находился в основном в руках короля. Помимо него, часть города принадлежала монастырю Баттл[116]. В этом городе жил англосаксонский шериф, что подтверждает позицию города в качестве центра графства. В правление короля Эдуарда Исповедника в Рединге был монетный двор[117], однако «Книга» об этом не упоминает.

Согласно анналам Рединга, аббатство было основано королем Генрихом I 18 июня 1121 г.[118] Согласно грамоте об основании (1125 г.), король построил новый монастырь (edificavi novum apud Radingiam monasterium) и наделил его различными пожалованиями, включая сам Рединг (donavi eidem monasterio ipsum Radingiam)[119]. Статус поселения или какое-либо его описание при этом не приводится. Данное пожалование, а также различные привилегии монастыря получили подтверждение от всех последующих английских королей. Аббатство находилось под особой защитой короля, что подтверждают грамоты Генриха II, Ричарда I и последующих королей[120]. Видимо, во время гражданской войны в правление короля Стефана некоторые права были все же утрачены, поэтому в 1208 г. король Иоанн передал монастырю сотню Рединга, которая также входила в изначальное пожалование[121].

Уровень развития города, его управление на момент передачи его под власть вновь основанного монастыря неизвестны. Изначальное пожалование упоминает только монетный двор и монетария в Рединге. Между тем, город развивался, и к середине XIII в. уже сформировалась городская община, которая пыталась отвоевать у своего монастырского сеньора некоторые права. Здесь организация горожан, что достаточно необычно для монастырского города, приняла форму купеческой гильдии. Вплоть до роспуска монастыря в XVI в. продлится его противостояние с горожанами, которые старались добиться как можно большей автономии в управлении городом и оспаривали наличие у монастыря определенных прав. Рассмотрим, какие аргументы они приводили в свою пользу и какое место играет в этих дискуссиях апелляция к старине и времени в целом.

В письме короля шерифу Беркшира от 4 февраля 1253 г. говорится о том, что горожане (homines) Рединга были вызваны предстать перед королем, чтобы показать доказательства своих привилегий, которые, как они утверждают, они получили от короля Эдуарда Исповедника. Эти привилегии (какие именно, не раскрывается) противоречат привилегиям аббата Рединга, которыми он обладает по грамоте короля Генриха I. При этом горожане вооружились, мешают людям аббата выполнять свои обязанности и в целом нарушают привилегии монастыря, которые подтверждены грамотами ряда королей, а также грамотой правящего в тот момент короля (Генриха III). Горожане предстали перед королем, но не смогли доказать наличие у них привилегий ничем, кроме своих утверждений (Dicti homines venerunt et nullam libertatem ostenderunt, neque per cartam neque alio modo nisi per simplicem vocem suam, per que aliquam libertatem habere debent nisi per ipsum abbatem dominum suum et per cartas quas dictus abbas habet de predecessoribus nostris)[122]. Соответственно, шериф не должен позволить горожанам обладать теми привилегиями, на которые у них нет права и которые нарушают права аббата.

5 июля 1253 г. горожанам (burgenses) Рединга было пожаловано освобождение от необходимости являться во внешние суды и от пошлин[123]. При этом никакой апелляции к прошлому не было, это просто пожалование действующего короля. Хотя данная грамота не затронула вопроса о внутреннем управлении города и не дала каких-то исключительных прав, но как единственная королевская грамота, пожалованная горожанам, она в дальнейшем будет именоваться «грамотой вольностей» Рединга.

В то же время противостояние между горожанами и их монастырским сеньором продолжалось. 3 февраля 1254 г. в королевском суде в Вестминстере было заключено соглашение между сторонами – купеческой гильдией Рединга (два сенешаля гильдии и горожане города, senescallos gilde de Radingia et burgenses eiusdem ville) в качестве истца, и аббатом как ответчиком, – по поводу тех обычаев и служб, которые аббат требовал с горожан[124]. Основные жалобы горожан сводились к тому, что аббат конфискует их имущество за тяжбы в других инстанциях, кроме его курии, пытается лишить их гильдии, передвинул рынок с того места, где он издавна (antiquitus) держался, требует с них иные обычаи и повинности, чем они должны и привыкли нести при предыдущих королях и которые они не признают. В итоге аббат согласился, что зерновой рынок останется навечно на том месте, где он был прежде, а все остальные товары будут продаваться там, где привыкли, а горожане будут иметь гилдхолл с 12 усадьбами и лугом, которые принадлежат гильдии. При этом, хотя речь и идет, с точки зрения горожан, о нарушении аббатом существующих обычаев, они не подчеркивают особо их древность. Любопытно, что в этом документе нет никакого упоминания недавно полученной королевской грамоты.

Данное соглашение является очень важным для дальнейшего развития городской общины Рединга как корпорации. К нему апеллируют в более поздних разбирательствах. Не случайно в XV в. был сделан перевод его текста на английский язык[125]. Латинский текст также содержится в так называемом «Дневнике корпорации», записях протоколов заседаний мэра и горожан с 1431 г.[126]

Со временем аргументы в разбирательствах между сторонами претерпели изменения. В основном это связано с тем, что горожане Рединга настаивали на существовании городской корпорации, из чего выводили все остальные свои права и привилегии, связанные с управлением города и т. п.

Следующий значимый конфликт между горожанами и монастырем относится к концу XIV в., когда в 1391 г. вспыхнул спор из-за выборов или назначения констеблей города. Вопрос рассматривался перед королевскими мировыми судьями на заседании в Рединге. Именно в ходе этого разбирательства горожане заявили, что Рединг – королевский бург и был таковым до основания монастыря; горожане имеют право посылать представителей в парламент с незапамятных времен; община имеет обыкновение выбирать мэра города, также с незапамятных времен, еще до основания аббатства; у них есть торговая гильдия и все, что ей принадлежит, а выбранный мэр обычно распоряжается, вершит правосудие и следит за порядком в городе, в соответствии с обычаями города и гильдии[127]. Соответственно, и выборы констеблей должны осуществлять мэр и горожане.

На протяжении XV в. между сторонами возникали отдельные конфликты, в основном из-за собственности. В 1487 г. Генрих VII подтвердил горожанам грамоту 1344 г., в свою очередь подтверждающую грамоту 1253 г. И вскоре конфликт вспыхнул вновь. Сохранился манускрипт, который содержит тексты ряда документов, относящихся к разбирательствам между горожанами и монастырем: списки жалоб горожан, ответы аббата на эти претензии, письма. Он датируется по почерку примерно 1500 г.[128]

Горожане продолжают утверждать, что Рединг является «старинным бургом», и корпорация стража и горожан купеческой гильдии Рединга существовала «с незапамятных времен»[129]. Столько же времени она обладала собственностью в городе, а прежний и нынешний аббаты нарушают эти права гильдии. Горожане приводят меморандум о действиях некоего аббата Ричарда, который переместил рынок с места, к которому издавна привыкли (the place of olde tyme accustomed), о чем они уже жаловались в Вестминстере[130]. Они утверждают, что с незапамятных времен (by fore tyme that no mynde is) мэр и горожане обладали гильдией и гилдхоллом; мэр до этого (be fore date of rendre) имел 12 усадеб вместе с лугом Портманбрук в своем домене; он также обладал пристанью и другой собственностью в городе. Кроме того, мэр с незапамятных времен (have tyme oute of mynde) имел право назначения священника и патроната над часовней, тогда же (there sum tyme) пожалованной мэру сэром Джоном Колни, рыцарем, и подтвержденной королем[131]. Мэр и горожане всегда (alweyes) выбирали двух горожан в парламент.

Короли пожаловали и закрепили своими патентными письмами право на беспошлинную торговлю, но никаких упоминаний незапамятности тут нет[132]. Горожане с незапамятных времен (hadde of tyme oute of mynde) имели общинную печать. Горожане обладают также правом использовать позорный столб, когда необходимо, но и здесь не указано, с какого времени. Страж и горожане утверждают, что они и их предки, горожане данного бурга, обладали гилдхоллом по праву своей купеческой гильдии, платя 1 пенни королю задолго до того, как монастырь Рединга был основан и построен (longe by fore or the monastery of Rading was founded and edified). В доказательство этого они приводят следующее: если дома, конюшни и сады, а также другие здания, которые принадлежат гильдии, были в руках короля в момент основания монастыря, король-основатель пожаловал бы весь город Рединг со всем, к нему относящимся, аббатству, а горожане и их предшественники мирно обладали ими и проживали в них за упомянутую плату без каких-либо перерывов или требований до того дня, когда был сделан платеж, который потом был изменен и достиг суммы в 6 шиллингов 7 пенсов. Имеется в виду соглашение 1254 г., когда аббат признал, что у гильдии в городе есть определенное имущество.

Таким образом, апелляция к соглашению имеет двоякую цель – доказать существование на тот момент корпорации, которая выступает одной из сторон в споре, а также показать наличие определенной собственности у городской гильдии, которая, по мнению горожан, была исключена из первоначального королевского пожалования монастырю. На самом деле, неизвестно, когда именно и каким образом гильдия обзавелась собственностью, но она была ей подтверждена именно этим соглашением. Примечательно, что при перечислении своих прав горожане по-разному обозначают время, на протяжении которого они обладают этими правами. С незапамятных времен у них было все то, что характеризует городскую корпорацию: сама гильдия, ее собственность, общинная печать, патронат над часовней. Хотя последняя как раз относится к конкретному пожалованию рыцаря и королевскому подтверждению (1371 г.). Утверждение, что горожане «всегда» посылали своих представителей в парламент, вполне коррелируется с их представлением о своем городе как «старинном бурге». В то же время владение 12 усадьбами и лугом относится к моменту, когда оно было зафиксировано в соглашении. Для пожалования освобождения от внешних судов и пошлин указана только королевская санкция, а время не обозначено. Самое главное даже не «незапамятность», а то, что гильдия со своим имуществом предшествует основанию монастыря. Здесь не воспроизведена возникшая в XIII в. отсылка к Эдуарду Исповеднику, что может быть связано и с письменно зафиксированной невозможностью доказать эту претензию горожан, либо же память о такой отсылке была утрачена к концу XV в.

В ответ аббат заявил, что хотя страж и горожане утверждают, что они являются корпорацией с незапамятных времен, на самом деле нет никаких записей или других достаточных доказательств (no matier of record nor other thyng sufifcient in law), что это действительно так. Он приводит свои доводы, почему аргументы горожан несостоятельны, отвергая часть из них как доказательства. Что касается патроната над часовней, которая была основана в незапамятные времена (long sith tyme of mynde), то они этим обладают только при попустительстве аббата. Королевское же освобождение от вызова в сотенный и графский суды не имеет значения, так как задолго до этого король пожаловал монастырю сотню со всем, к ней относящимся[133]. Действительно, данное пожалование Иоанна предшествовало пожалованию горожанам от Генриха III.

Еще в одном документе из того же манускрипта, где горожане приводят доказательства, что они как корпорация владеют определенной собственностью в городе, снова дается отсылка к разбирательству и соглашению 1254 г. и говорится, что собственность, права и обычаи были у гильдии задолго до этого разбирательства (off long tyme befof re), а аббат признал это в соглашении[134]. Горожане приписывают наличие среди упомянутой в соглашении собственности мясного ряда (Stalles and Shoppes called the oute bochery), которого их лишил аббат Томас Хенли[135] в правление короля Генриха VI. В то время как в правление Эдуарда I, после обозначенного разбирательства, горожане платили за него ренту, что зафиксировано в счетной книге за 30-й год правления данного короля, а также за разные годы правлений Генриха V и Генриха VI[136].

Ответ аббата на жалобы горожан по поводу выборов должностных лиц в городе дает возможность рассмотреть аргументы, связанные со стариной, но уже со стороны аббата, а не горожан[137]. Аббат заявляет, что он и его предшественники с незапамятных времен (of tyme that no mynd is to the contrary) являются и были следующим за королем сеньором города Рединга, и все это время (by alle the said tyme) они ежегодно назначали одного из жителей города стражем гильдии. Он указывает на других должных лиц в городе, которые были поставлены монастырем (констебли, стражи кварталов). Он отрицает, что в Рединге были городская корпорация или мэр «с незапамятных времен», который имел бы право поддерживать мир в городе и наказывать нарушителей, и опровергает другие утверждения горожан. Они же в своем билле, текст которого не сохранился, явно утверждали, что с «незапамятных времен» они имели право выдвигать трех кандидатов на пост мэра, а аббат уже делал свой выбор из них; что они всегда использовали заседание суда аббата для выбора двух горожан в констебли, а аббат назначал неспособных; что мэр и горожане назначали стражей кварталов в своем гилдхолле, всегда из числа горожан.

В свою очередь, горожане ответили, что утверждение аббата неверно, так как по соглашению (1254 г.) порядок выборов стража гильдии был установлен иной; мэр, констебли и стражи кварталов (hath hade ever mor the rule of) поддерживали порядок в городе и наказывали нарушителей[138].

Из письма короля шерифу Беркшира следует, что целых три иска аббата против группы примерно одних и тех же горожан будут рассматриваться в королевском суде: в связи с назначением или выборами стража гильдии, выборами стражей семи кварталов, констеблей и других должностных лиц в городе, которые с незапамятных времен назначались аббатом, и из-за права аббата с незапамятных времен назначать клерка рынка и других должностных лиц города, связанных с контролем над мерами и торговлей продуктами питания[139]. Манускрипт также приводит ответ одного из обвиняемых во всех трех исках – Ричарда Клеча, который был стражем гильдии в 1499–1500 гг. и утверждал, что в городе «с незапамятных времен» было должностное лицо, называемое «мастер гильдии» или мэр, которое обеспечивало здесь хорошее управление и порядок[140]. Однако аббат на протяжении трех или четырех лет не давал его избирать, к большому ущербу жителей. Поэтому «в соответствии с обычаем данного города, который использовался с незапамятных времен» (accordyng to the costome of the seid towne there used tyme of mynde), горожане выбрали его занимать эту должность. Констебли, также с незапамятных времен, должны назначаться мэром, но аббат, вопреки данному обычаю, не давал горожанам возможности занять эти должности.

Споры относительно выбора должностных лиц были разрешены в 1507 г., когда был заключен декрет, в котором было также отмечено, что расхождения существовали на протяжении длительного времени (off long tyme) и их пытались определить последние 19 лет[141]. Обе стороны представили свои позиции доктору Фоксу, лорду малой печати, и доктору Добени, канцлеру, которые по указанию двух судей Суда общей скамьи вынесли решение. Оно соответствует соглашению 1254 г. Кроме того, устанавливаются правила избрания констеблей и стражей кварталов, а также принятия новых членов в гильдию. Подчеркну, что все эти правила просто декларируются, без каких-либо ссылок на предшествующую практику, а указания на время появляются только в статье о ежегодной выплате аббату от каждого горожанина гильдии (Chepyngavell). Утверждается, что за право заниматься торговлей в городе горожане гильдии ежегодно и с незапамятных времен (out of tyme of mynde) платили в день св. Петра-в-оковах в размере 5 пенсов[142], а вдовы горожан – 2 пенса и обол. Вопрос с мясным рядом остался нерешенным, так как горожанам было предложено представить доказательства своих прав.

Таким образом, в системе аргументов горожан Рединга, города, возникшего явно раньше своего монастыря-сеньора, важное место занимало соглашение 1254 г., заключенное между аббатом и горожанами в королевском суде. Отсылки к старине в качестве аргументов появляются в дискурсе горожан только во второй половине XIV в., при этом для них главным оказывается утверждение о том, что они являются более древним поселением, чем аббатство, из чего следует и «незапамятность» их обычаев. Возникшая было отсылка к Эдуарду Исповеднику не закрепилась и была забыта.

Город Данстебл (Бедфордшир) был основан королем Генрихом I в 1112–1117 гг.[143] на пересечении двух важных дорог – римской Уотлинг-стрит и, возможно, еще более древней Икнид-вэй в глухом, слабозаселенном и мало освоенном месте. В пользу того, что город появился до 1119 г., есть свидетельство в «Деяниях аббатов Сент-Олбанса»: будущий аббат Гофрид (до вступления в эту должность в 1119 г.) жил некоторое время и работал в школе в Данстебле[144]. В городе король построил свою резиденцию и встречал здесь Рождество в 1123 г.[145]

Согласно «Истории основания (монастыря)», сохранившейся в Геральдической палате и напечатанной У. Дагдейлом, чтобы привлечь поселенцев в новый город, Генрих I обеспечил им льготные условия: ренту в 12 пенсов за 1 акр, а также привилегии, как издревле было у города Лондона или других городов Англии (quas cives Londini vel aliquis burgus Angliae habuit ab antiquo). Они и застроили это место «по квадратам и вдоль улиц». Король владел новым городом (francum burgum) 17,5 лет, однако никакого указания на даты основания города или монастыря в тексте нет. Горожане были освобождены от необходимости представать перед разъездными судьями где-либо, кроме Данстебла, где их представляли свои 12 присяжных из числа горожан. Король пожаловал городу рынок (дважды в неделю) и трехдневную ярмарку на день св. Петра-в-оковах (1 августа). Внутри города Генрих I основал монастырь августинских каноников – приорат св. Петра в Данстебле – и пожаловал ему город с горожанами, рынком, ярмаркой, всеми привилегиями и доходами, которые там получал, и такую же власть, какую имел сам, когда держал этот город у Бога (sicut ipse de Deo dictum burgum tenuit et habebat)[146]. Данный текст, видимо, был написан в конце XIII – начале XIV в.

В монастырском «Трактате о Данстебле» конца XIII в. излагается история возникновения города (гл. 23), согласно которой король создал бург, чьи «жители были такими же свободными, как все горожане королевства» (burgenses liberi erant per totum sicut ceteri burgenses regni regis)[147]. Потом уже был основан монастырь (postea fundauit ecclesiam et auctoritate domini pape Eugenii tercii posuit ibi canonicos regulares), которому и был отдан весь город (toto burgo). Правда, упомянутый папа Евгений начал свой понтификат только в 1145 г., т. е. после смерти Генриха I. «Анналы Данстебла», которые начали составлять в 1210 г., не рассказывают историю основания монастыря или города, упомянув только, что король Генрих основал также монастырь в Данстебле[148].

Согласно грамоте Генриха I, которая сохранилась в подтверждении Ричарда II, вместе с манором монахи получили город (burgo) Данстебл, а также имеющиеся в нем рынок и школу, и четыре поля (culturae) в его окрестностях[149]. Исследователи считают данную версию грамоты Генриха I фальшивой, а текст ее относят примерно ко второй половине XII в.[150] Тем не менее, город был создан совсем незадолго до того, как он был передан в руки каноников, и находился еще в зачаточном развитии, хотя и имел уже рынок и школу.

В 1221 г. вспыхнул конфликт между горожанами и приором из-за платежей, взимаемых с торговых операций, сена и мельниц, и других платежей. Соглашение между сторонами было составлено при посредничестве архидьякона Бедфордшира, зачитано перед народом в церкви и всеми одобрено, а также подтверждено папскими посланцами. В соглашении утверждалось, что соблюдается «старинный и добрый обычай о платежах» (de oblationibus observabitur antiqua et bona consuetudo)[151].

В 1227 г. горожане пытались оспорить некоторые права монастыря, утверждая, что те существуют «вопреки их привилегиям, как до этого имели» (contra libertates suas, quibus hactenus usi erant)[152]. Дело было представлено перед разъездными судьями, но перенесено в королевскую курию. В то же время некий разбойник по имени Генри обвинил четырех горожан в том, что они являются членами разбойничьей шайки. Поскольку горожане заявили, что у города есть привилегия, по которой чужаки не могут войти в город, то и горожан, и приора вызвали в суд королевской скамьи, чтобы они представили, на каком основании они это утверждают. Приор пришел и заявил, что он ни в коем случае ничего такого не требует, а горожане на суд вообще не явились. Поэтому 24 лучших горожанина были арестованы и содержались под стражей в Бедфорде, чтобы в назначенный день они показали бы суду и объяснили бы, на чем основано их заявление. Горожане представили свои статьи, но не смогли доказать правомочие, лишь только давность обладания (sed pro warento, non nisi longum usum praetendebant), поэтому были оштрафованы[153]. Приор же воспользовался моментом и получил у короля подтверждение грамот Генриха I и Ричарда I с добавлением, что у монастыря в городе такие же права, как были бы у короля: «Не помешает приору и каноникам в любом случае, в отношении вспомоществований, штрафов, исков, повинностей и обычаев, которыми они до сих пор так полно не использовались, что упомянутое у них будет так, как было бы у нас, если бы город и горожане принадлежали бы нам и в нашей руке»[154].

В мае 1229 г. король проезжал через Данстебл и по просьбе приора попытался замирить стороны, но горожане не подчинились и были вызваны в королевский суд. Там были составлены провизии, которые разрешали имеющиеся спорные вопросы, однако никаких отсылок к старине или обычаю не приводилось[155]. Беспорядки в городе продолжились, наконец, в королевской курии было составлено окончательное соглашение между сторонами. Приор пообещал, что «горожане и их наследники смогут использовать все остальные свободные обычаи [кроме уже перечисленных], которые у них были до заключения соглашения между ними, как им полагается», с чем согласились горожане, дав соответствующее обещание и заплатив приору за соглашение 60 фунтов стерлингов[156]. В 1230 г. документ был внесен в свитки казначейства, за 100 фунтов, а также была составлена копия взаимного соглашения горожан и приора[157].

Очередное соглашение между сторонами было заключено в 1247 г.[158], но в его тексте нет никаких отсылок к прошлому.

В 1275 г. судья отказался признавать право приора проводить заседание в Данстебле без особого указа со стороны короля. Приор отправился к королю, и «когда была показана древность привилегии» (cum testatum esset de antiquitate libertatis), король ему ее пожаловал[159]. В 1286 г. приор был вызван на процесс quo warranto, чтобы он показал, на каком основании претендует на различные права и привилегии[160]. В качестве подтверждения он назвал грамоту Ричарда I, которую предъявил, и грамоту Иоанна 1208 г. В ответ представлявший сторону короля Гилберт де Торнтон заявил, что под прикрытием королевских грамот приор претендует на иные привилегии, чем содержатся в этих грамотах, что возможно из-за общих и непонятных слов, содержащихся в этих документах[161]. Некоторые права приору не удалось защитить, несмотря на грамоты и долгое обладание ими[162].

В 1381 г., согласно хронике, купцы Данстебла были по делам в Сент-Олбансе и стали там свидетелями беспорядков[163]. В тот же день они составили заговор, во главе которого встал Томас Хоббс, должностное лицо (capitalis pravus) Данстебла. Восставшие потребовали от приора грамоту привилегий, какая была у них во времена короля Генриха I (sicut habuerunt tempore Henrici regis primi). Первоначально приор отказался, но учитывая, что происходило в Лондоне и в Сент-Олбансе, и возмущение горожан, он согласился поставить печать монастырской общины на грамоту. При этом в данном документе говорилось, что горожане должны сохранять верность господину приору. Хотя грамота была поспешно и без раздумий истребована, она была написана пышным слогом и на нее было потрачено много воска[164], но просуществовала она недолго. Уже при составлении текста возникли проблемы: у горожан не было единства мнений, и они стали нападать друг на друга, но все же им удалось договориться, и грамота была опечатана. Когда по всей стране расправились с восставшими, приор тут же отозвал грамоту, но при этом приложил усилия, чтобы защитить горожан от расправы[165]. К сожалению, хронист не приводит текст грамоты.

В монастырском картулярии сохранилась отрывочная запись обычаев Данстебла, записанная около 1225 г.[166], но у нее нет преамбулы, чтобы объяснить, каким образом она была сделана. В имеющемся тексте просто констатируются некоторые правила, регулирующие жизнь горожан, но нет никаких указаний на то, когда они были установлены, или отсылок к давности обычая или его незапамятности.

Таким образом, в случае Данстебла, города, основанного королем и вскоре переданного монастырю, горожане больше апеллируют просто к нарушению их обычаев. В 1381 г. под влиянием примера Сент-Олбанса они требуют грамоту о привилегиях и вспоминают о своем основателе – короле Генрихе I. Необходимо, правда, отметить, что большая часть разбирательств и свидетельств Данстебла относится к довольно раннему времени – XIII веку – и именно с этим может быть связано отсутствие отсылок к давнему времени, если судить по примерам других городов.

Схожее отсутствие своего исторического нарратива характерно и для Фавершема (графство Кент), который был известен с IX в. как важный политический центр[167] и который находился в старинном домене короны[168]. Здесь король Стефан в 1148 г. основал аббатство Св. Спасителя, которое стало сеньором города[169]. С середины XIII в. горожане вели борьбу со своим сеньором за самоуправление и другие привилегии. Хотя они также обвиняли аббата в том, что тот нарушает имеющиеся обычаи, более важным аргументом для них оказалось членство в Конфедерации Пяти Портов и связанные с этим привилегии[170], что было закреплено в их королевской грамоте 1252 г.[171] Составляя в конце XIV в. «Первую городскую книгу», горожане посчитали необходимым вставить туда исторический текст, представляющий собой хронику от Сотворения мира до 1382 г.[172], который, однако, не содержал истории самого города Фавершема и воспроизводил текст из Лондонской хроники.

В то же время членство в конфедерации не обязательно имело такое влияние на горожан и их восприятие прошлого, как показывает пример Фордвича (графство Кент). Впервые он появляется в грамотах VII в.[173] К моменту перехода под власть аббатства св. Августина в Кентербери Фордвич играл важную роль во внутренней торговле[174], а также был внешним портом Кентербери, недалеко от которого был расположен. В 1055 г. Эдуард Исповедник пожаловал монастырю все свои земли, находившиеся в городе[175], так что к моменту составления «Книги Страшного суда» аббатству принадлежало две трети Фордвича, который был поименован там «бургом»[176]. Оставшаяся треть города была пожалована Одо, епископом Байё и графом Кента[177].

В спорах со своим сеньором, относящихся к XIV–XV вв., горожане Фордвича поставили вопрос о том, кто был истинным господином города. В зависимости от ответа на него определялся тот объем прав, который принадлежал в городе аббату. Аббат утверждал, что с незапамятных времен он является господином города, манора и земли Фордвича[178]. Горожане, в свою очередь, утверждали, что «манор Фордвич» не существует и никогда не существовал, а сами они во главе с мэром некогда держали город у короля[179]. При этом горожане в принципе не отрицали факт королевского пожалования монастырю, просто, согласно их представлениям, объем прав монастыря строго ограничивается теми правами, которые принадлежали королю на момент пожалования, а именно, парк, тюрьма, «сухая рента»[180] и назначение бейлифа (собственного должностного лица), который охраняет тюрьму и заседает в городском суде. Таким образом, они не добивались признания города «бургом», но фактически речь идет о Фордвиче как королевском городе. Они также неизменно апеллировали к древности и незапамятности своих обычаев и подтверждению их пожалованиями королей. Будучи также членами Пяти Портов, они не забывали и про связанные с ними привилегиями: «упомянутый аббат и никто из ðǽrbinnan suá micel landes binnan Fordwíc for mínre saúle swá ic mesylf ðér hafde swá ful and swá forð swà ic mesylfan on honed stód on eallan þingan.

его предшественников не имеет такого права выдвигать претензии в пределах их города и франшизы Пяти Портов, что он сделал и делает такие нарушения, зло и притеснения мэру, общине и франшизе, как выше записано… что должно быть к восстановлению их ущерба и затрат, из-за него понесенных… чтобы они и их наследники могли жить и иметь франшизу и иммунитет мирно и согласно обычаям Пяти Портов»[181].

* * *

Общины монастырских городов формировались в противостоянии со своими сеньорами, отстаивая свое право на самоуправление и различные привилегии, которые его обеспечивали. Если проанализировать аргументы городских общин, то они, как правило, сводились к тому, что некогда пожалованные городу королем привилегии были присвоены или узурпированы монастырским сеньором. Таким образом, получается, что город имел некогда статус королевского бурга, который был утрачен. Важным в споре о праве на те или иные привилегии оказывается временной фактор: когда именно появился город и какими привилегиями он в тот момент мог обладать. Правда, существует сложность в интерпретации ранней истории многих городов, поскольку часто источником выступают монастырские хроники, которые заинтересованы в определенном представлении прошлого.

Апелляции к древности (конкретной или абстрактной / незапамятной) возникают в связи с разными вопросами, в зависимости от того, что было более актуально в каждом городе: рынок и статус держаний в Абингдоне, назначение должностных лиц в Рединге, ограничение полномочий сеньора (Фордвич). Апелляция к старине увязывается также со статусом поселения и его «королевским прошлым», временем, когда он принадлежал королю и соответственно обладал определенными привилегиями и свободами. Это могло быть удобным инструментом, так как позволяло обвинить монастырь в узурпации королевских прав и привлечь таким образом интерес короны (Абингдон). В то же время можно увидеть некоторую трансформацию в аргументации, связанной со временем. Если первоначально (в XIII в.) она имеет форму представлений о «старинных обычаях», которые нарушаются сеньором, то в XIV в. происходит трансформация этих представлений: старина теперь увязывается с королевской властью. Любопытно, что наиболее проработанный нарратив был у Сент-Олбанса, который в действительности не имел королевских грамот, пожалованных городу, но и у остальных монастырских городов (Рединг, Фавершем) имеющиеся грамоты не жаловали им желаемое.

А.А. Анисимова

1.4. Три времени городского прошлого: историческое, фольклорное, христианское (по материалам географических анкет XVIII века)

Историческая память многослойна. Среди различных источников ее формирования – памятники историописания и научные исследования, литература и искусство, церковные предания и жития святых, фольклор, свидетельства очевидцев и т. д.[182] Транслируемые в разных типах источников образы прошлого различаются по наполненности, осмыслению и отбору наиболее значимых событий и фигур. Для каждого из них характерны и свои особенности темпоральной структуры.

Время исторической науки опирается на четкую хронологическую шкалу, где каждому событию отведено свое уникальное место. Его течение понимается как направленное движение из прошлого в настоящее и будущее. Лишь с 30-х гг. XX в. (под влиянием идей Ф. Броделя) исследователи начали отделять «время истории» от календарного, астрономического, «количественного» времени, поставив во главу угла его качественное содержание («темпоральное воплощение социального»[183]) и заговорив о его неоднородности и многомерности для разных исторических процессов и явлений.

Фольклорное понимание «старины» в значительной мере мифологизировано. Наиболее давние события (как реальные, так и мыслящиеся таковыми) относятся народной памятью к обобщенному эпическому времени, которое представляет собой «“абсолютное прошлое”, время праотцев и героев, отделенное непроходимой границей от реального времени современности»[184]. Как отдельные этапы исторического прошлого в народных представлениях выделяются персонифицированные времена правления князя Владимира, Ивана Грозного, Петра I и др.[185] При этом устные рассказы о сравнительно недавних событиях вполне могут сохранять и более четкую хронологическую привязку.

Образ прошлого, сформированный церковной традицией, имеет еще более сложную темпоральную структуру. Христианские представления о времени предполагают разделение «мирского» исторического времени (движущегося от грехопадения прародителей к Страшному суду и спасению праведников) и Божественной Вечности (не имеющей ни начала, ни конца). «У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Петр. 3:8). С одной стороны, земная жизнь апостолов и святых может быть локализована на определенном хронологическом отрезке. С другой стороны, в христианском понимании они не мыслятся исключительно ушедшими в прошлое историческими фигурами, а, приобщившись к «жизни вечной», пребывают вне времени. Согласно церковным преданиям, святые (вне зависимости от степени давности их земного жития) могут чудесным образом принимать участие в событиях, разделенных веками, и являются покровителями христиан и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Точно так же, вне времени, существуют и ключевые события сакральной христианской истории, непрестанно воспроизводимые в годовом круге богослужений (Рождество, Воскресение Христово и т. д.).

Роль различных информационных каналов в формировании исторических представлений разных социальных групп в разные эпохи может меняться, но почти никогда они не существуют изолированно. Вопрос их соотношения и взаимодействия в исторической памяти того или иного социума является сложной исследовательской задачей.

* * *

Предметом настоящего исследования является память о допетровском прошлом, сохранявшаяся в городах европейской части Российской империи в первой половине – середине XVIII в.[186]

Источниками для ее изучения служат результаты историко-географических опросов, проводившихся государственными учреждениями в этот период. Это ответы служащих воеводских, провинциальных и губернских канцелярий на анкеты Герольдмейстерской конторы (1724 г.), Академии наук и Сухопутного шляхетного корпуса (1760 г.).

Научный потенциал этих материалов до сих пор не раскрыт в полной мере. До недавнего времени они привлекались прежде всего для изучения социально-экономической истории, развития географической науки и статистики в России XVIII в.[187] В таком контексте анализу подвергались преимущественно формуляр и обстоятельства проведения опросов, и реже – отдельные городские описания[188]. Отмечалась и ценность результатов анкетирований как источника для изучения городской истории и представлений о ней. Так Д.Я. Резуном впервые были проанализированы данные анкет 1760-х гг. о существовании в Сибири городских летописцев[189].

А.А. Севастьянова[190] и Д.Н. Шанский[191] обращались к присланным из канцелярий ответам на исторические вопросы в контексте изучения провинциального историописания и краеведения (к сожалению, их исследования ограничились лишь опубликованными анкетами). Однако большая часть собранных в результате опросов материалов не введена в научный оборот. Обращение к ним открывает интересные перспективы для изучения распространения знаний об истории русских городов в XVIII в. и позволяет пролить свет на некоторые особенности восприятия локального прошлого горожанами.

Проведение общегосударственных опросов было частью масштабной работы по описанию территории, населения и хозяйства Российской империи, осуществлявшейся в XVIII в. Интересующая нас анкета Герольдмейстерской конторы, разосланная во все губернские и провинциальные канцелярии по указу Сената в 1724 г., была направлена на сбор сведений, необходимых для составления городских гербов «по регулам геральдики»[192]. Поводом для рассылки опросника Академии наук в 1760 г. послужила необходимость подготовки исправленного Российского атласа. Формальной причиной анкетирования, в том же году инициированного Сухопутным Шляхетным корпусом, было написание учебника по географии для кадетов.

Помимо «опросных пунктов» географического и экономического характера (преобладавших в формулярах этих анкет) все они включали вопросы о городской истории. В 1724 г. запрашивалось: «Сколь давно и от какого случая или причины и от кого те городы построены, каменные или деревянные или земляные, и от каких причин какими имянами названы которых языков и в тех языках те речения не знаменуют ли какого собства»[193], а также не был ли город «взят осадою или войною (здачею или добровольным подданством, сочинением или установлением мира) или иными какими случаями, какия возможно сыскати»[194].

Опросы 1760 г. (формуляры которых различались незначительно) предполагали сообщение следующих исторических сведений:

1. «В котором году город, от кого и для чего построен; (…) не был ли город осажден от кого и разорен или мужественно оборонялся» (вопрос присутствовал в такой формулировке только в кадетской редакции анкеты).

2. «Много ли приходов внутри и за городом, и которыя церкви каменныя или деревянныя; есть ли каменныя новыя и старинныя казенные строения, и каких они времен от постройки».

26. «Где есть старых городов оставшиеся развалины, или городища, в каких состоят остатках и признаках, и как их называют» (в кадетской анкете дополнено: «и нет ли о таковых древностях по преданию дошедших каких известий»).

29. «В городах буде есть летописцы, присылать с них верныя копии» (в кадетской анкете – «или в монастырях»)[195].

Полученные в результате анкетирований известия, несмотря на их неполноту, охватывали большую часть городов Российской империи. На сегодняшний день в архивном фонде Герольдмейстерской конторы[196] сохраняются ответы, присланные из 2 губернских[197] и 35 провинциальных канцелярий (27 из них[198] предоставили общие описания всех входящих в состав провинций городов, а описания ряда городов поступили отдельно[199]). В обобщенном виде эти сведения легли в основу статистико-географического труда И.К. Кирилова «Цветущее состояние Всероссийского государства» (1727 г.)[200].

Число респондентов анкет Академии наук и Сухопутного шляхетного корпуса (собиравших сведения независимо друг от друга[201]) было кратно больше, поскольку опросы направлялись не только в губернии и провинции, но и в воеводские канцелярии, созданные в уездах в результате реформы местного управления 1727 г.[202] Доношения и рапорта из более 120 городов получила в ответ на запросы Академия наук[203], ответы из не менее 150 городов поступили в Шляхетный корпус[204]. В 1769 г. собранные кадетами материалы были переданы в Академию, и частично – по Московской, Костромской и части Новгородской губерний – изданы Л. Бакмейстером в 1771 г.[205]

Ценность результатов анкетирований 1720-х и 1760-х гг. состоит в том, что они фиксировали обывательские представления о городском прошлом, относящиеся к тому периоду, когда профессиональная историческая наука в России только начинала свое становление. Их авторами были рядовые канцеляристы, которые в поиске ответов на вопросы могли обращаться лишь к рассказам старожилов, материальным источникам и рукописным документам, имеющимся непосредственно в их распоряжении.

Единственной печатной книгой по русской истории до 1760 г. оставался Киевский Синопсис (1674 г.). Косвенно о ней свидетельствовали церковные издания житий русских святых[206]. Вышедший в печати в 1760 г. «Краткий российский летописец» М.В. Ломоносова освещал основные деяния русских князей и царей в крайне сжатой табличной форме. Таким образом, можно утверждать, что ответы на исторические вопросы анкет 1724 и 1760 гг. отразили сохранявшиеся в городах представления о прошлом непосредственно до того, как они подверглись влиянию широко тиражируемой печатной исторической литературы. То, что это влияние впоследствии было, подтверждают исследования городских описаний последней четверти XVIII в., выявившие во многих из них отсылки к изданным тогда сочинениям В.Н. Татищева, М.М. Щербатова и др.[207]

* * *

Какой же на страницах канцелярских отчетов представала городская история и какие темпоральные характеристики она имела?

Составители формуляров анкет, безусловно, мыслили в парадигме исторического времени. В академической науке XVIII в. история воспринималась прежде всего как политическая и военная история государств. Исторический процесс представлялся линейной последовательностью свершившихся событий прошлого. Подавляющее большинство исторических трудов, написанных в эту эпоху, было построено по хронологическому принципу[208]. И именно с таких позиций были сформулированы первоначальные вопросы, обращенные к горожанам.

Как уже было отмечено выше, у канцелярий запрашивались, прежде всего, точные датировки наиболее значимых событий городской истории. И в 1720-х, и в 1760-х гг. анкеты включали вопросы о том, когда и по какой причине был построен город, подвергался ли он военным осадам. Помимо этого, в опросах 1760-х гг. запрашивалось время создания каменных построек и копии летописцев (также предполагавших последовательное погодное изложение городского прошлого). Однако, как показали ответы, такая точная, хронологически выстроенная история, наполненная политическими и военными событиями, сохранялась далеко не во всех городах XVIII в. Главными ее носителями были письменные архивные документы, наличием которых городские власти не всегда могли похвастаться.

Неравномерность географического охвата выявленных сведений симптоматична. Лучше всего свою политическую и военную историю знали в северо-западных городах, присоединенных к Российской империи после Северной войны (Дерпт[209], Корела[210], Выборг[211], Венден[212], Аренсбург[213], Ревель[214], Рига[215], Пернов[216], Валк[217], Нарва и Ивангород[218]). Их городские власти смогли предоставить восходящие к средневековью выписки из местных хроник.

Так, в «описании основанию города Нарвы», присланном на запрос Герольдмейстерской конторы в 1724 г. и почти дословно повторенном в 1760 г., сообщалось, что город был построен «в 1223-м году от дацкого короля Валдемара Втораго на реке нарицаемой Нарова, которая издревле была между Эстляндии и Ингерманляндии межою». Далее перечислялись переходы города в разные владения: «В 1347-м году в день Иоанна Крестителя король датской Валдемарус Третий в Эстляндии дистрикт Вирланд и Харьен з городами Весенберг, Ревель и Нарву продал хохмейстеру в пруской земли Гиндрих Тусемеру за 19000 марков самаго чистого серебра на вес. В 1520-м году пруской орден паки уступил оные дистрикты з городами хермейстерам в Лифляндии. В 1558-м году 22 сентября великий государь царь и великий князь Иоанн Васильевич российский взял город Нарву от гермейстеров штурмом. В 1581-м году сентября 4 город Нарва взят штурмом шведами генералом Понтус Делагардии <…>. В 1590-м году подступил под Нарву росийский генерал Борис Годунов, токмо трактатом между им и каменданта швецкаго Хорна уступлены в Россию Ивангород, Ямбурх и протчее. В 1682-м году новая крепость, что ныне называется земляной город, построена для малости каменнаго города при шведском владении. В 1704-м году 9 августа Нарву взял штурмом блаженныя и вечно достойныя памяти император Петр Первый всероссийский»[219].

Аналогичные описания, чуть более или менее подробные, были присланы и из других прибалтийских городов. Это была четкая, последовательно выстроенная история их переходов из одного подданство в другое. Помимо этого, местными властями сохранялись свидетельства о даровании городам привилегий. В частности, в Герольдмейстерскую контору была прислана копия и перевод на русский язык жалованной грамоты членам Рижского рата, составленной 23 ноября 1660 г. от лица несовершеннолетнего шведского короля Карла XI (за подписями М. Делагарди и членов регентского совета)[220].

Визуальными символами многовековой городской истории были восходящие к Средневековью гербы. Элементы наиболее древних среди них – Риги (открытые ворота с двумя башнями, между которыми расположен крест, и ключи) [221] и Дерпта (перекрещенные ключ и меч)[222] – встречаются на печатях с XIII в.; Ревеля (три льва)[223], Вендена (рыцарь, стоящий над воротами города)[224] и Пярну (ключ и выходящая из облаков рука, держащая золотой крест)[225] – с XIV в. Из Нарвы были получены даже сразу два герба – данные, по изъяснению канцелярии, от ливонского гермейстера в 1426 г. (красный крест с розами вверху) и «от короля швецкаго Иоанна Третьего» (Юхана III) в 1585 г. («на лазоревом фейде или грунте наверху шпага, два картаульные ядра, в средине две рыбы, внизу сабля с одним ядром картаульным»[226]).

Таким образом, можно заключить, что для вошедших в состав Российской империи прибалтийских городов в XVIII в. современность напрямую связывалась с их средневековой историей и служила ее логическим продолжением.

* * *

Совсем иную картину мы видим в городах центральной России, несмотря на то, что история многих из них также уходила корнями глубоко в Средневековье. Наиболее частым ответом на вопросы об основании и военных осадах городов здесь являлась отписка об отсутствии в канцеляриях каких бы то ни было сведений. Как правило, это объяснялось бывшими пожарами и затоплениями городских архивов, а иногда просто утерей дел.

Сопоставление анкет 1720-х и 1760-х гг. позволяет проследить, как информация о прошлом терялась буквально на глазах. Так, ответ на вопрос об основании Казани в герольдмейстерской анкете был достаточно подробен: «Город Казань построен был напред сего от татарских царей деревянной, званием был татарским языком Казань, и в 7061 [1552] году оной город взят от российских войск штурмом, и после того от российского государства построен оной город каменной на горе»[227]. При этом в анкете 1760 г. ответ на аналогичный вопрос отсутствовал. Кроме того, отметив, что в Казани живут татары, канцеляристы затруднились пояснить, «давно ль они поселились и откуда происхождение имеют» – «о том за случавшимся в Казани в 1749 году мая 3 дня великом пожаре в казанской губернской канцелярии и в казанской архиве за погорением дел известия не имеется»[228].

Схожую ситуацию демонстрируют материалы, полученные из Свияжска. В 1726 г. свияжская канцелярия доносила, что «город Свияжск званием по реке Свияге построен в прошлом 7059 [1551] году июня 30 дня указом при блаженныя памяти государе царе и великом князе Иване Васильевиче всея России самодержце до взятья царства Казанского в третье лето»[229]. Ответ на аналогичный вопрос в 1762 г. был иным: «а в котором году помянутой город от кого и для чего построен, о том за згорением в вышереченом 1753 году пожаре канцелярии дел и прежних летописцов известий не имеется»[230].

Помимо указанных случаев о невозможности ответить на вопросы в связи с «погорением дел» сообщалось из Арзамаса (пожар был в 1726 г.)[231], Воронежа (пожар 1748 г.)[232], Ельца (пожар 1745 г.)[233], Киева (пожар 1718 г.)[234], Курмыша (пожар 1745 г.)[235], Лебедяни (пожар 1705 г.)[236], Ряжска (пожар 1726 г.)[237], Самары (пожар 1706 г.)[238], Скопина (пожар 1718 г.)[239], Соли Галицкой (пожар 1752 г.)[240], Старого Оскола (пожар 1711 г.)[241], Пошехонья (пожар 1747 г.)[242], Тотьмы (пожар 1743 г.)[243], Ярославля (пожар 1711 г.)[244] и др. Из Орла писали, что из-за неоднократного затопления «полою водою с рек Оки и Орла» «дела прошлых лет кои имели в архиве помокли»[245]. В Новом Осколе «от течи многия письма погнили коих и разобрать невозможно», а «при разобрании погнилых писем явилось три куля и два мешка весом пять пудов и шесть фунтов»[246]. Валуйские канцеляристы не смогли отыскать нужных известий в архиве «за неразобранием оной»[247]. Разумеется, влияла на полноту ответов и личная добросовестность респондентов, не всегда заинтересованных в поиске нужных сведений.

Среди немногочисленных письменных документов, на которые все же ссылаются канцеляристы, восстанавливая городскую историю, ведущее место занимают писцовые книги времен правления Михаила Романова. Это были хозяйственные поземельные описи, фиксировавшие не столько факты политической и военной истории, сколько последствия разорения русских земель. Хронологический горизонт освещаемых ими событий ограничивался концом XVI – началом XVII в. Основываясь на такого рода документах, канцеляристы из Великих Лук сообщали, что город «во 119 [1611] году от литовских людей был разорен, вызжен и высечен, и стоял девять лет пуст»[248]; из Вологды – что каменные городские стены были заложены при великом князе Иване Васильевиче, «а в котором году того непоказано», и что «был оной город Вологда литовскими людьми разорен, и соборная и другия церкви вызжены в 7121 [1613] году»[249]; из Углича – что после польско-литовского разорения «по учиненной описи во оном городе Угличе осталось посадских людей сорок семь человек»[250] («какая же перед ними оборона была, о том известия не явилось»[251]) и т. д.

В некоторых городах сохранялись жалованные грамоты. Так, из Рузы были получены сведения о данной в 7126 (1618) г. «рузским посадским людям грамоте», согласно которой «оной город был в осаде от польских и литовских людей, однако тою осадою взят и разорен не был, а оборонен бывшими в осаде стрельцами, коих находилось сто человек, и тою грамотою рузские посадские люди за сидение в осаде за содержание стрельцов на коште их и за пре-терпение от польских и литовских людей причиненного им разорения пожалованы льготою от всяких податей на четыре года»[252].

К направленному в Шляхетный корпус в 1761 г. доношению из Смоленска были приложены копии царских жалованных грамот Смоленской шляхте с 1655 г. и касающиеся Смоленска выписки из «Вечного мира» России и Польши[253]. Но несмотря на это, четко изложить военную историю города смоленские канцеляристы так и не смогли[254].

Что же касается попыток поиска более древних летописей, то ни в 1720-х, ни в 1760-х гг. они не увенчались большим успехом. В фонде Герольдмейстерской конторы сохранились сведения о запросе в 1725 г. копий с «древних летописцев» и «гербовников шляхетству» из Печерской крепости и Чернигова, где им было «понеже потребно быть», однако, по всей видимости, в ответ на этот запрос никаких рукописей получено не было[255]. Помимо вышеупомянутых ответов из прибалтийских городов[256], единственным памятником регионального историописания, присланным в Герольдмейстерскую контору, был летописец «О стране вятской» – сочинение конца XVII – начала XVIII в., описывающее историю Вятской земли с ее заселения славянами до середины XVI в.[257] В ответ на запросы 1760 г. ряд летописных выдержек был получен из сибирских канцелярий. При этом Д.Я. Резуном были выявлены случаи, когда канцеляристы отрицали наличие летописцев даже в городах, где, по свидетельствам других источников, они определенно были[258].

На свидетельства летописей («в летописцах показано») канцеляристы ссылались, датируя основание Владимира – единственного древнерусского города, история возникновения которого была подробно изложена и в анкетах 1724 г.[259], и в анкетах 1760 г.[260] По словам респондентов, город был поставлен «в пришествие от Киева великого князя Владимера в лето 6498 [990] и в свое имя оному граду нарече звание Владимер и вся люди крестил, а в лето 6666 [1158] благоверный великий князь Андрей Юрьевич Боголюбский оной град Владимер строением распространил»[261]. Это было редкое исключение на фоне молчания остальных отвечающих.

Отсутствие письменных документов, повествующих о городской истории, вынуждало канцеляристов обращаться в своих изысканиях к устным преданиям и рассказам старожилов. Эти источники не сохраняли точных датировок. Используемые в них временные категории – «в древние годы», «в прошлых де давних годех», «слыхали де оне от отцов и дедов и прадедов своих» и т. д. – отсылают к свойственной фольклору обобщенной «старине». Подтверждением подлинности устных свидетельств и одновременно своеобразным связующим звеном между «древними временами» и «современностью» становились существующие «и поныне» топонимы и материальные памятники прошлого.

В 1760 г. из Киева писали: «что оный город верхний давно был от татар и других народов осаждаем и разоряем, о том с происходимого в народе слуху известно, но когда именно и от кого те разорения чинимы были, неизвестно»[262] [здесь и далее курсив мой. – В.Т.], а также что «при Киеве старых городов оставшихся развалин и городищ и никаких признаков ныне почти не видно, кроме что по народной молве над рекою Лыбедью было не малое жилье, также близ Киево-Межигорского монастыря на горе был князя Владимира двор, которое место называется и поныне Вышгород»[263].

«По слухам» помнили о татарских набегах в стоявшем на Белгородской засечной черте Валуйске: «в котором именно году и по какому резону построен в валуиской архиве точного известия не отыскалось и по слуху влекущему от старожилов видимо, что строен по признакам от набегов неприятельских людей татар, для того что оной город состоит от поганской стороны весьма пограничной». О том же, по словам канцеляристов, свидетельствовало нахождение около города большого военного склада («магазина») для снабжения полков, состоявшего некогда «весьма в немалом числе провианта», «которого и поныне след значится»[264].

К обобщенным «древним временам» относились и воспоминания о Смуте. «По известию обывателей, Польшею в древния годы» был разорен город Серпейск[265]. Из Волоколамска отвечали, что «по сказке волоколамского солдатской слободы жителей отставного солдата Степана Толстикова да прежних служб солдатских детей положенных в подушной оклад Степана Садомова с товарищами показано, слыхали де оне от отцов и дедов и прадедов своих и тои слободы от старожилов, что в прошлых де давних годех от поляков город Волоколамск был осажден, токмо не взят, и то польское войско стояло напротив города на север за речкою Городенкою в поле от городовой осыпи в версте, где и поныне есть наподобие шанцов вал, которое место в поле и ныне называется Полки»[266]. О том, что «город в прошлых давних годех не по одно время от польских людей был в разорении»[267], сообщалось в ответ на анкету Герольдмейстерской конторы из Великих Лук.

Для канцеляристов из Суздаля главным доказательством бывших военных конфликтов оказались обнаруженные ими остатки старинного оружия. Они писали, что хотя об основании города «достоверного описания в Суздальской провинциальной канцелярии не имеется: но признавательно оное канцелярией, что го-родовое строение строено было от защищения иноплеменников и междоусобныя брани», поскольку «при суждальской провинциальной канцелярии в каменном архиве хранятся древние самопалы (кои ныне за самою ветхостию и заржавением уже негодны), ядра каменные великие посредственные и малые и железные рубленыя малыми частями картечи и свинец, к тому ж из древних рукописных воеводских списков видится, что все гражданские жители, то есть до архиерейского Спасского и Покровского монастырей служители, расписаны были кто с бердышами и саблями, а иные с копьями и другим студеным оружием»[268]. Приведенное свидетельство, безусловно, показывает искреннее желание ответчиков предоставить как можно более полные сведения о городском прошлом. Однако оно демонстрирует и то, что орудия, сохранившиеся, вероятно, со времен осады и разорения Суздаля в Смутное время, горожане середины XVIII в. уже не могли идентифицировать. Об этом красноречиво свидетельствует единственный вывод, к которому они пришли: «знатно каковые-нибудь неприятельския были на город нахождения»[269].

Дефицит точных дат по отношению к светской истории в ответах канцеляристов компенсировался детально излагавшейся историей церковной. Ценным источником датированных сведений о событиях прошлого для респондентов оказались жития средневековых святых. В частности, наиболее подробным свидетельством о Батыевом нашествии, полученным в ходе анкетирований, было сообщенное в 1724 г. из Зарайска предание о благоверном князе Феодоре, княгине Евпраксии и их сыне Иоанне, известное по «Повести о разорении Рязани Батыем»: «в том городе исстари было княжение и в прошлом 6745 [1237] году приходил при владенье великого князя Феодора Георгиевича безбожный царь Батый в рязанскую землю с многими воины и стоял на реке Воронеже. И оный князь Феодор Георгиевич по повелению отца своего благоверного великого князя Георгия Ингоревича ходил к царю Батыю з дары, чтоб он не воевал рязанския земли. И оной царь Батый его великого князя Феодора Георгиевича убил досмерти, и благоверная ево княгиня Евпраксия, услышав о убиении ево великого князя, ринувся с храмине с сыном своим Иоанном Федоровичем и заразишася досмерти, и того ради зовется город Зарайск»[270].

Из Солигалича в 1763 г. сообщали о чуде святого Макария Желтоводского, явленном во время набега казанских татар: «в прошлом 7040 [1532] году генваря 18 дня здешней город по наитию поганых варвар в четыренатцати тысячах осажден был, которой явлением преподобнаго чудотворца Макария Желтоводского и Унженского чудотворца от оных поганых варвар избавлен»[271]. Заметим, что это чудо святого было «посмертным», т. к. сам он жил во второй половине XIV – первой половине XV вв.

Ростовская анкета передавала предание об основании в 1553 г. Иоанном Грозным Богоявленского собора в Авраамиевом монастыре – одного из первых обетных храмов, возведенных им по взятии Казани: «Оная церковь строена по велению благочестиваго государя великаго царя и князя Иоанна Васильевича в лето 7061 от его царской казны. Понеже тогда имел шествие благоверный государь царь и великий князь Иоанн Васильевич под град Казань и был во граде Ростове и у преподобнаго Авраамия чудотворца моление сотвори, взял жезл святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова от гроба чудотворцова в помощь на взятие града Казани при архимандрите Иоакиме, тако и получи желаемое. И от времени построения той церкви по ныне состоит двести семь лет»[272]. Упоминание жезла Иоанна Богослова здесь подразумевало отсылку к еще одной ростовской легенде, изложенной в Житии Авраамия Ростовского. Согласно этому преданию, апостол явился подвижнику во время молитвы и даровал жезл, с помощью которого Авраамием был сокрушен языческий идол Велеса, а на его месте основан монастырь. Таким образом, в христианском восприятии прошлого для ростовчан оказывались тесно переплетены события, с точки зрения исторического процесса разделенные веками: взятие Казани (1552 г.) и основание Богоявленского собора (1553 г.) было одновременно прямым продолжением истории чудес преподобного Авраамия (земная жизнь которого относится к XIXII вв.), а также чудес Иоанна Богослова (современника Христа).

Еще одним примером подобного переплетения сакральной и военной истории было предание о чудотворном образе Николы Зарайского, принесенном из Корсуни в XIII в. Заступничеством святого Николая объяснялось спасение Зарайска от разорения в Смутное время. В память об этом по повелению Василия Шуйского для иконы был изготовлен богато украшенный оклад, надпись на котором (описанная канцеляристами в 1764 г.) гласила: «лета 7118 [1610] генваря в 27 день государь царь и великий князь Василий Иоаннович всея России приложил к чудотворному образу великаго чудотворца зарайскаго как Бог освободил де град его от воровских людей чудотворцовою молитвою»[273].

Польско-литовское разорение в период Смутного времени связывалось церковной традицией с Божьей карой за убийство невинного царевича Димитрия. Описание этих событий содержала анкета, полученная из Углича: «Святой благоверный царевич князь государь в 1591-м году по зависти и научением боярина Бориса Годунова заклан ножом; оной же город был разорен и сожжен в 7117 [1609] году и потом по наветам святого с 7117 [1609] даже по 7128 [1620] год польских и литовских людей и руских воров то разорение терпел»[274]. В городе находилась построенная на месте убийства церковь царевича Димитрия и «каменныя старинныя палата, в коей до того убиения оный святый благоверный царевич князь Димитрий Иоаннович жительство имел»[275]. «Образ святого благоверного царевича князя Димитрия» также использовался как городской герб[276]. При этом, сообщая о разорении, помимо пересказа жития святого канцеляристы ссылались и на светские документы («выписи с книг письма и дозору Никиты Федорова сына Панина до подьячего Наума Петрова»[277]).

Детально излагалась канцеляристами хронология церковного каменного строительства. Внимание к ней было вызвано необходимостью перечислить находящиеся в городе каменные постройки в соответствии с вопросами академической и кадетской анкет (герольдмейстерская анкета эту информацию не запрашивала). В ответ на это требование большинство канцелярий предоставили полные и часто датированные списки храмов и монастырей. Подавляющее большинство из них было построено (или перестроено) в XVIII в. Кроме того, в 1760-х гг. было известно время основания некоторых домонгольских храмов – Софийской соборной церкви в Киеве («начата строением в 1011-м российским князем Ярославом Георгием Владимировичем, а кончена и освящена в 1038-м годех»[278]), соборов во Владимире («церковь каменная соборная во имя Успения Пресвятой Богородицы <…> застроена в 6666 (1158) году великим князем Андреем и совершена в два года», «Соборная церковь каменная резная во имя Великомученика Димитрия, построена великим князем Всеволодом Юрьевичем; в ней в 6705 (1197) году генваря 11 дня поставлена была икона Страстотерпца Димитрия», «Кафедральный Рождественской монастырь построен великим князем Всеволодом в 6699 (1191) году»[279]); Успенского собора в Ростове («от Рождества Христова в 1170-м году»)[280] и др.

Из Архангельской канцелярии писали о церкви Воскресения Христова в Ракульской волости, которая «памяти <…> достойна тем, что еще по грамоте и благословением построена и освящена при Иоанне архиепископе Новгородском чудотворце, и тому уже минуло более пяти сот лет, а та грамота в случившемся от 1713 года пожаре в другой церкви згорела, а во оной старолетней церкви хотя службы ныне неимееца, однакож оная церковь и поныне стоит в целости»[281]. Кроме того, оттуда были присланы документы, раскрывающие историю монастырей Архангельской епархии – копии жития Антония Сийского, жалованной грамоты царя Михаила Федоровича Архангельскому монастырю, записи о построении церкви Николая чудотворца в память утонувших детей Марфы-посадницы и грамоты о построении Красногорского монастыря[282].

В середине XVIII в. канцеляристам были хорошо известны имена ктиторов и правителей, с которыми связывалось строительство городских храмов – князей Ярослава Владимировича (Софийский собор в Киеве[283]), Всеволода Ярославича (Михайловский собор Выдубицкого монастыря в Киеве[284]), Андрея Боголюбского (Успенский собор во Владимире[285]), Всеволода Юрьевича (Дмитровский собор во Владимире[286]), новгородской посадницы Марфы (Никольская церковь в Двинском уезде[287]), царей Ивана Васильевича (Преображенский храм в Копорье[288], Богоявленский собор Авраамиева монастыря в Ростове[289]), Василия Ивановича (Шуйского) (Красногорский монастырь в Двинском уезде[290]), Михаила Федоровича (Жалованная грамота Архангельскому монастырю[291]), Федора Алексеевича (Троицкий собор в Калуге[292], Никольский собор в Зарайске[293]) и др.

Очевидной причиной хорошей сохранности подобных сведений были практики регулярного поминовения устроителей храмов на церковных службах и внесение их имен (а также дат постройки и перестройки храмов) в храмовые синодики. Кроме того, храмозданные надписи зачастую были вытесаны в камне и находились на обозрении у клира и прихожан. Достаточно сказать, что именно такие надписи на стенах соборов, напрестольных крестах, иконах и утвари позволили Л.М. Максимовичу датировать не менее 40 соборов при составлении исторического описания Москвы в 1796 г. Таким образом, главными реперными точками на оси времени для древних русских городов оказывались события не политической, а церковной истории.

* * *

Сделанные наблюдения наталкивают на размышления о том, какие события городского прошлого воспринимались как наиболее значимые в исторической памяти горожан. Задавая вопросы о времени основания, военных осадах и героических оборонах русских городов, составители формуляров анкет стремились вписать их в широкий контекст общей истории Российского государства как свидетельства его присутствия на той или иной территории. В этом исторические «пункты» вполне соответствовали общему «географическому» замыслу опросов.

Ответы на них, в целом, не вызвали затруднений в канцеляриях прибалтийских городов, имевших, с одной стороны, действительно насыщенную военную историю и часто переходивших из одного подданства в другое, а с другой стороны – многовековую традицию городского историописания. Присланные ими исторические справки имели четкую хронологическую структуру и демонстрировали преемственность средневекового прошлого и настоящего.

Однако канцеляристам остальных городов европейской части России запрашиваемые сведения, как правило, не были известны. Крайне плохая сохранность письменных документов заставляла их обращаться к устным рассказам старожилов, которые не сохраняли точных датировок и относили свидетельства о городском прошлом к обобщенным «древним временам». При этом подавляющее большинство канцеляристов с легкостью сообщало о своем неведении запрашиваемой информации, вероятно, не придавая ее знанию большого значения.

Несоизмеримо лучше в русских городах первой половины – середины XVIII в. сохранялась не политическая и военная, а сакральная история. Затрудняясь ответить на вопросы о светском прошлом города, респонденты сообщали детальные сведения о времени основания городских храмов и монастырей, их ктиторах, мемориальных посвящениях. Особое место в исторической памяти занимало почитание местных святых, из века в век остававшихся покровителями города. В этом прослеживалось влияние христианских представлений о существовании не только мирского исторического времени, но и «жизни вечной».

Таким образом, в представлениях горожан о прошлом переплетались исторические, фольклорные и христианские категории осмысления времени.

В.В. Ткаченко

Раздел 2

Измерение времени в средневековом городе

2.1. Время в записях городских обычаев средневековой Англии

В последние десятилетия в историографии все больше внимания уделяется феномену времени, в том числе и в связи с изучением проблемы исторической памяти[294]. И это не случайно. Указанные вопросы довольно давно стали частью так называемого иного, нового воззрения на исторический процесс, связанного с переходом от позитивистской парадигмы в интерпретации прошлого к постмодернистскому его восприятию.

В наши дни на место «объективизирующего начала» в истории все более выходит изучение индивидуального, случайного, уникального. «Прорыв» к нему не столь уж легок и связан с особым процессом герменевтической интерпретации источников, их специфическим раскодированием и пониманием.

Все больший акцент ставится ныне на проблемах истории культуры в ее антропологическом понимании и восприятии (анализ языков, символов, мифов, исторических кодов). В науке уже довольно давно происходит т. н. прагматический поворот: в историографии изучаются не столько социально-экономические, но более – культурные практики, и не столько общество в целом, сколько – индивиды и социальные группы, его составляющие. Проблема времени целиком вписывается в идею этого поворота.

Итак, что можно было бы сказать о восприятии времени в Средневековье? Время в Средние века, особенно в ранние периоды этой эпохи, не столько осознавалось или осмыслялось (прошлое – настоящее – будущее; «я» во времени), сколько переживалось в момент деятельности. Оно могло связываться с «ритмикой», «пульсацией» этого момента в его социальном наполнении, отражавшей непосредственное восприятие человеком Средневековья мира и в нем – порядка вещей[295].

Отсюда проистекало известное науке отношение ко времени на ранних этапах развития средневековых сообществ (особенно – аграрных) в зависимости от природных циклов, когда календарь сельскохозяйственных работ, по сути, являлся отражением смены времен года. Указанная «ритмика» предполагала не только цикличность (как в приведенном примере), но также и некоторую «статичность момента» в восприятии мира; свидетельством этому является приверженность человека Средневековья разного рода обычаям, символам, знакам и ритуалам, которые составляли неотъемлемую часть его повседневного бытия. Опора на ритуалы и клятвы особым образом подчеркивала специфику непосредственного восприятия времени в индивидуальном переживании человека, включенного в то или иное действие, а также являлась необходимым условием более точного соблюдения правовых норм общественного порядка в социуме. Мы не знаем, как именно могли работать сознание и эмоции человека, участвующего в ритуале, но думается, что соблюдение ритуальных действий в то время могло являться своего рода потребностью мозга, неким озарением, особым каналом, способствующим более четкому, яркому «присвоению» действительности человеческим сознанием в момент участия в этих действиях.

Являясь членом корпорации (семьи, сеньории, сельской и городской общины, цеха, гильдии, ремесленного союза, рыцарского или церковного ордена и т. д.), человек всегда имел перед собой некий поведенческий кодекс, объединявший членов группы и часто основывающийся на обычаях. Символический характер обычаев и «обычного» средневекового права, нормы которого нередко переходили в городское законодательство из ранних обществ, уважение к этим обычаям, к древности права было характерной чертой тех общественно-корпоративных «микромиров», из которых была соткана социально-правовая ткань Средневековья.

В этом смысле не представлял исключения и средневековый город, в общественной среде которого действовал целый ряд обычаев, устойчивых поведенческих правил, определенных норм в той или иной сфере его бытования, часто входивших в привычку и закреплявшихся в памяти целых поколений. Известно, что обычаи далеко не сразу стали записывать и фиксировать в городской документации, но в тех его записях, которые постепенно появлялись, наряду со многими важными особенностями средневекового социума, отражаемого в этих записях, фиксировалось и время. Ведь время объективно структурировало социальное пространство средневекового города, его кипучую жизнедеятельность и ритмы – хотя человек Средневековья вряд ли полностью осознавал[296] эту важную функцию времени в организации его (человека) повседневной жизнедеятельности.

Так, исследователи пишут об отсутствии в Средние века единого представления о времени и о наличии «множественности времен» как реальности средневекового сознания. Некоторые из них видят особенность средневековой темпоральности в том, что социальное время могло дифференцироваться в рамках сознания представителей отдельных групп городского общества, зависеть от ритма их (групп) общественного функционирования. Под темпоральностью автор этого раздела подразумевает «временную сущность» явлений повседневной жизни, проявлявшуюся в особенностях процесса поступательного развития и смены этих явлений, то есть в динамике функционирования общества, которая зависела от специфики социокультурной среды того или иного периода. Поэтому можно говорить не о каком-то едином «монолитном» времени, а о целом спектре временных социальных ритмов в их едином слиянии в пространственно-временном континууме Средневековья и, в частности, его городской среды[297].

Данное наблюдение могло отражаться и в городском праве, включая фиксацию времени в записях обычаев средневекового города. Поэтому задача этой работы – показать, какие временные единицы (дни, недели, месяцы, годы и др.) упоминаются в записях обычаев средневековых английских городов в качестве точек отсчета при правовом регулировании многих важных сфер повседневной жизни. С какими факторами могло быть связано использование в городском обычном праве тех или иных «мер времени»? Как могло наличие конкретных, фиксированных, временных отрезков сопрягаться с основным показателем «легитимности» обычая – его незапамятностью?

Для подготовки данной работы использованы тексты обычаев, которые содержатся в публикации их записей, подготовленной в начале XX в. ученицей Ф.У. Мейтленда Мэри Бейтсон для Селденовского общества[298]. Особенность выбранных текстов состоит в том, что в каждом из них содержатся указания не только на сами «временные отрезки», но и дается весьма подробная характеристика жизненных обстоятельств или правил, которые, согласно обычаям, были связаны с теми или иными мерами времени и определялись особенностями средневековой повседневности.

Наиболее короткие «временные отрезки» из тех, что фиксируются в текстах городских обычаев по отношению к самым разным сферам повседневной жизни, прослеживаются в правилах привлечения горожан к суду. В этих правилах отмечен срок в три дня. Именно он «рекомендовался» при наложении ареста на свободного горожанина, для чего требовалось официальное присутствие властей города и обязательное наличие повестки в суд[299] – именно ее полагалось доставлять заранее, как минимум – за три дня до судебного заседания[300]. Доставлять повестку, сообщающую о том, что заседание назначено «на завтра», запрещалось[301]. И только в делах, касающихся долговых обязательств, истец мог прибегнуть к взысканию долга на месте, но лишь в том случае, если должник был чужаком; свободному горожанину и в указанном случае необходимо было прислать повестку заранее[302].

До XIII в. это были не текстовые повестки-предписания, а т. н. призывы (оглашения): за три дня до судебного заседания коронер должен был явиться в дом преступившего закон и призвать его в суд. Если нарушитель не появлялся после первого призыва, то допускалось призвать его еще дважды. Если дома не существовало (например, сгорел), тогда приходили на ту землю, где стоял дом, и трижды оглашали призыв. Тройное оглашение считалось привилегией горожан, поскольку это было древнее право; на него опирались еще в англосаксонский период[303].

Если во время такого призыва человека не было дома или он собирался его покинуть ввиду «деловой» поездки (предположительно, как мы увидим ниже, связанной с торговлей), то ему разрешалось не посещать судебное заседание: деловая активность поощрялась, и это отражалось в обычаях (см. например, обычай Кардиффа XII в.)[304]. Особенно выделяется следующее условие. Человек мог не являться в суд, если он собирался отправиться в поездку, связанную с важными для него делами[305], «имея одну ногу в стремени». Чтобы засвидетельствовать это, требовалось два свидетеля-соседа.

Как скоро человек мог являться в суд по повестке? Записи показывают, что в большинстве случаев минимальная отсрочка явки по повестке могла быть все те же три дня. В некоторых городах эта отсрочка составляла две недели, а кое-где – даже сорок дней.

Сама практика отсрочки от явки в суд или перенесения судебного заседания по уважительной причине имела наименование essoin[306]. Существовало несколько видов essoins. Так, ответчик мог не явиться в суд по причине болезни (excuses of the bed of sickness); в этом случае к нему направляли комиссию, состоявшую из четырех уважаемых граждан, члены которой должны были подтвердить болезнь человека, а главное – его пребывание в постели. Существовали и случаи excuses of being overseas, когда ответчик находился за пределами страны. Обычно ему давалось 40 дней на то, чтобы он мог приехать и явиться на заседание; если же этого не происходило, то – в том случае, если речь шла об имущественном споре – спорное имущество доставалось истцу без дальнейших выяснений обстоятельств дела. Были и essoins по причине несения королевской службы (excuses of the king’s service); в этом случае нужно было представить документ, удостоверяющий пребывание на этой службе. Наконец, встречались ситуации, когда ответчик начинал чувствовать себя плохо или повреждал члены тела по дороге на судебное заседание (excuses of becoming ill on route).

В текстах обычаев упоминаются и более длительные сроки: например, две недели (англ. fortnight). Так, именно этот период проводил в заключении преступник, которому было положено дожидаться созыва общего собрания в городе на предмет представления (оглашения) на нем его дела. Для Англии еще с англосаксонских времен был характерен обвинительно-состязательный характер судебных расследований. Как правило, расследование и суд начинались по инициативе не городских судебных исполнителей (или других служащих), а самого потерпевшего – истца или его родственников. Этот процесс именовался «апелляция и обвинение» (англ. appeal and indictment). Если не было заявления со стороны родственников потерпевшего или его самого – не могло быть обвинения и расследования. Стародавний обычай гласил, что «если пострадавший или кто-либо из его рода не вчинил иск» (англ. to pursue the appeal), то никакой иной иск или процесс по невчиненному иску невозможен.

Причем инициировать таким образом судебный процесс с вызовом обвиняемого на общее собрание можно было не однажды, а как нам показывает, например, обычай Гастингса XV в. – до трех раз – в случае неявки горожан на упомянутый общий сход[307]. Между этими собраниями, по обычаю, как раз и должно было проходить две недели, в течение которых обвиняемому нужно было дожидаться следующего созыва – и чаще всего в заключении[308].

Согласно обычаям некоторых городов, преступника до суда или до упомянутого общего собрания могли содержать в собственном доме (часто – в цепях и в присутствии потерпевшего, если тот оставался жив), на мельнице, в замке. В этих ситуациях обычай также предписывал срок содержания в две недели.

Срок в две недели упоминается в текстах обычаев, относящихся к возможности внесения судебного залога (англ. court bail, mainprise) за обвиняемого в преступлении человека родственниками последнего или другими лицами, например, друзьями. Внесение залога было основано на отношениях дружбы, а также семейной, родственной привязанности и желании помочь ближнему. Ни судьи, ни бейлиф города, согласно этому обычаю, не могли задерживать обвиняемого в тюрьме на время следствия, если он или его родственники в течение двух недель вносили денежный залог.

Правило, очевидно, не распространялось на лиц, захваченных с поличным на месте убийства или виновных в нарушении границ имения (англ. trespass). А также в фальшивомонетничестве – в том случае, если преступника захватывали с орудиями преступления. Если же не находилось никого, способного внести залог, то, например, в поселениях Шотландии[309], согласно обычаю, виновного помещали в его собственный дом и в течение двух недель содержали в цепях. Если залога не находили и за указанное время, то такого заключенного переводили в помещение королевского биддла[310], где его содержали на деньги его обвинителей; биддл должен был отыскать «самые крепкие цепи», в которых предписывалось держать заключенного.

Интересны также сроки, указанные в текстах обычаев по отношению к действиям досудебного характера и, в частности, по отношению к процессу наложения ареста на имущество за невыполнение долговых обязательств.

Обычаи большинства городов предписывали налагать арест на имущество, как правило, не ночью, а в дневное время. Обычай Дувра, например, специально настаивал на том, что даже бейлиф города не может привлекать к ответственности за долги и налагать арест на имущество в период от захода солнца до его восхода. Ночью можно было наложить арест (как правило, в присутствии трех свидетелей-соседей) за долги королю, королеве или городской общине[311].

Конфискация имущества за невыполненные долговые обязательства была связана с классическим сроком, отраженным в записях многих обычаев. Это срок в год и один день. Так, например, согласно обычаю Бери-Сент-Эдмундс, конфискованное за долги имущество в течение года и дня должно было храниться у кредитора. Если должник не платил по долгам, то все оно могло быть продано кредитором при свидетелях любому лицу. Если вырученной суммы не хватало на оплату долга, кредитор имел право через бейлифа объявить о повторной конфискации[312].

Общим правилом было то, что конфискованное имущество должно было оставаться в городе[313]; ведь должнику следовало дать возможность по прошествии года и дня обратиться с требованием реализации своего права возвратить (англ. to replevy) его.

Согласно обычаю Ипсвича XIII в., в том случае, когда должник по какой-то причине опаздывал с возвратом своей части имущества, оставшейся после уплаты долга кредитору, и требовал ее не через год и день, а позже, то кредитор имел право не возвращать это имущество. В особенности это относилось к такой движимости, как предметы домашней утвари (столовое золото и серебро), вооружение, доспехи, драгоценности[314].

В связи с процессом возврата конфискованного имущества, наряду с классическим сроком в год и день упоминаются и более короткие временные отрезки. Так, возврат конфискованного за долги имущества после покрытия долга его частью предполагал следующие правила: горожанину позволялось в течение недели (англ. from weekly court to weekly court) трижды объявлять о намерении произвести возврат оставшегося имущества, а после этого – еще в течение трех дней[315]. Обращение к властям через судебную инстанцию с целью возврата имущества, уцелевшего после покрытия долга, именовалось аффидацией (англ. afdif ation)[316].

Правила продажи конфискованного имущества после покрытия суммы долга в том случае, если в течение года и дня должник не прибегнул к аффидации, были таковы. Обычно в течение трех дней в суде или на городском рынке осуществлялась т. н. «прокламация», то есть объявление сержантом или коронером начала торгов по конфискованному имуществу. Это делалось с тем, чтобы дать возможность владельцу имущества, по каким-то причинам не обратившемуся к властям в течение года и дня, узнать о предстоящих торгах.

Срок в год и день фигурирует также и в записях других обычаев, относящихся к важнейшим сферам городской повседневности. Беглый виллан, прожив в городе в течение указанного срока, становился свободным. Причем в тексте одного из обычаев Уотерфорда сказано, что он мог даже выбирать между свободой и прежним вилланским статусом[317].

Этот же срок упоминается в записях обычаев в связи с уже известной нам темой вчинения иска на предстоящем судебном заседании. Выше упоминалось о том, что обычай необходимости вчинения иска от членов рода потерпевшего был столь основательным, что в некоторых городах средневековой Англии вплоть до XIV в. в суд не принимали дел, которые инициировали иные лица[318], в том числе государственные служащие или коронеры. Это было бы нарушением местных обычаев, согласно которым иск должен был подать сам потерпевший или члены его рода. И только в том случае, если родственники не апеллировали в суд в течение года и дня, разбор дела начинался при его инициировании и участии в нем городских властей.

Особенно важен был обычай года и дня для бытования особого рода сейзины[319], которое самым прямым образом определялось понятием «владение в течение года и дня» (англ. «possession annual», «possession for a year and a day»). В обычном праве городов средневековой Англии существовали некоторые нормы, касающиеся владения участком такой сейзины, приобретенной ненасильственным путем. Эти нормы касались земли, которая не была захвачена, а была унаследована, куплена либо взята в аренду. В записях обычаев содержатся специальные правила, касающиеся владения сейзиной в течение года и дня[320] при соблюдении указанных выше условий приобретения земли. Сущность всех этих правил, иногда весьма своеобычных в различных городах, сводилась к следующему.

Согласно обычаю, считалось, что, если человек, приобретший сейзину одним из вышеуказанных способов, «мирно» (без нареканий со стороны городских властей или лорда) владеет ею в течение года и дня, то никакие действия окружающих, включая родственников, направленные на присвоение этой сейзины или инициирование любого судебного процесса по ее поводу, не являются приемлемыми. Это правило действовало даже в том случае, когда владеющий этой землей находился в тюрьме или за пределами страны[321].

Итак, еще раз подчеркнем очень важную особенность поземельных отношений в городе: владение землей в городе как минимум год и день, вне зависимости от состояния и местонахождения лица, ее приобретшего, делало землю свободной и сообщало ее владельцу статус полноправного горожанина.

Так, например, обычай Нортхемптона (запись 1190 г.) предлагает нам следующую информацию. Если человек приобрел землю «честно, путем покупки и согласно закону» и владеет ею в течение года и дня, то по прошествии этого срока он не должен отвечать ни на какие претензии других лиц на эту сейзину. «Честное» совершение сделки предусматривало наличие трех свидетелей из числа должностных лиц города.

Обычай Винчестера XIII в. в качестве правила повседневной жизни выдвигал установление о том, что при условии «честного» приобретения сейзины (с участием бейлифа и свидетелей-соседей) – путем покупки или наследования – и владения ею в течение года и дня, даже родственники не могли оспаривать условия владения. Так, брат не мог претендовать на участок сестры, тетя и дядя – на землю племянников[322]. Если указанные родственники все же проявляли инициативу такого рода, то владелец сейзины, например, в Уотерфорде (запись 1300 г.), при поддержке городских властей, мог выдвинуть против них иск о недавнем захвате (the principal [possessor] can bring… a writ against them as in the name of fresh force)[323].

Срок в год и день постоянно встречается также в текстах обычаев, связанных с правилами наказаний за рентные недоимки в городах средневековой Англии. Одним из способов решения вопросов, связанных с взысканием недоплаченных рент, был процесс, именуемый stakement[324]. Он означал наложение секвестра на землю (то есть временную конфискацию или ограничение пользования ею) и предусматривал дальнейший возврат участка владельцу (англ. recovery of the land) в случае невыполнения должником его обязательств.

Согласно обычаю, в землю участка, подлежащего секвестру за долги, вбивали шест с привязанным к его вершине пучком соломы или прутьев – знак того, что на протяжении года и дня владение данным участком в качестве наказания за задержку с выплатой ренты переходило от держателя-должника королю или лорду. В том случае, если по истечении указанного срока он не расплачивался с рентными недоимками (или иногда – долгами иного рода, связанными с землей, например, выплатами гериотов), земля навсегда возвращалась основному владельцу. В противном случае секвестр снимался в пользу держателя участка.

Отметим, что в текстах обычаев нередко встречаются также временные сроки, которые выражаются не в счете дней, месяцев или лет, а в понятиях «несколько раз», «много раз», и особенно «три раза».

Так, например, в случае вчинения различного вида исков по земельным тяжбам, и особенно – иска о праве владения (англ. writ of right), согласно обычаям многих городов и местечек, судебные заседания могли созываться до трех раз, особенно тогда, когда ответчик не являлся на заседания. При этом их необязательно должен был разделять упомянутый выше срок в три дня.

Так было, например, в Лестере XV в., где в случае неявки ответчика часто прибегали к использованию отмеченной практики essoin и требовали письменное или устное объяснение причин неявки, на основании которого судебное заседание могло быть отложено. Если эти требования соблюдались, но ответчик не являлся и в третий раз, то бейлиф Лестера должен был дать суровое указание прибегнуть к разрушению дома ответчика.

Отметим также, что в связи с городской арендой в записях обычаев упоминаются весьма длительные временные сроки. Это 40–41 год и 99 лет[325]. Такого рода данные в «Borough Customs» встречаются очень редко, всего несколько раз, как и следующие «временные отрезки»: городское держание на срок жизни (англ. for a term of life) и навечно, навсегда (англ. forever).

В связи с указанием на этот срок возникает вопрос о том, что именно для человека Средневековья он мог означать. Полагаю, что, если иметь в виду кипучую жизнь города, речь вряд ли могла идти в данном случае – в применении к повседневным делам – о вечности в ее божественном значении. Скорее всего, «навечно» просто означало «надолго», «дольше, чем длится жизнь поколения». «Вечность» в этом смысле означала то, куда нельзя заглянуть живущему сегодня, на что не распространяется власть человека; то, что предназначалось последующим поколениям (недаром этот термин часто упоминается и в завещаниях) или приоткрывалось при попытке заглянуть в жизнь поколений предыдущих – отцов, дедов и прадедов[326].

В завершение еще два замечания. Во-первых, как исследователь может совместить существующий в науке тезис о непосредственном восприятии времени человеком Средневековья в момент исполняемого им действия («проживание» времени в «периоде действия»), о котором упоминалось выше, с наличием довольно длительных временных сроков в записях обычаев? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо понять, с какими факторами было связано использование в городском обычном праве тех или иных «мер времени». Можно заметить очевидную зависимость протяженности временных интервалов от степени «фундаментальности» той или иной сферы приложения социальной активности горожанина или его общественного положения. Наиболее длительные сроки (начиная с года и дня и выше) фиксируются в записях тех обычаев, которые относятся к земле (и спорам вокруг нее), денежному интересу (непогашенные долговые обязательства, рентные недоимки) и социальному статусу человека Средневековья (обычай года и дня проживания в городе, дающий свободу виллану).

Во-вторых, как могло наличие конкретных временных отрезков, которые, в частности, фиксировались в записях городских обычаев, сопрягаться с основным показателем «легитимности» самого обычая – его незапамятностью? В данном случае основополагающую норму средневековой правовой повседневности о незапамятности обычая стоит рассматривать, как минимум, в двух плоскостях. С правовой точки зрения, эта идея не изживала себя в течение Средних веков. Источники разных периодов изобилуют ссылками на важность незапамятного происхождения обычаев, на древность права – даже и тогда, когда в них упоминаются ограниченные сроки действия обычая. Для него всегда была важна неизмененность в том смысле, что его истоки и зарождение должны были выйти из пределов памяти поколения, и не одного; недаром обычай постоянно определяется словом «immemorial».

Иное было с реальностью, с тем, как события развивались на самом деле[327], то есть – с практикой повседневности, которая определялась насущными интересами дня. Сама жизнь не просто, как мы видели, называла, определяла, констатировала и лимитировала сроки действия обычая, которые исходили из нужд необходимого в ежедневном бытии, но подчас меняла и сам обычай, изобретала новые нормы, которые вовсе нельзя было назвать незапамятными. Обычай, таким образом, подстраивался к требованиям жизни (а иногда его сознательно деформировали, подстраивая к ней[328]) и, таким образом, менялся, подчас отрицая на практике идею о своей незапамятности.

М.В. Винокурова

2.2. От малого до великого: меры времени в жизни парижских ремесленников XIII века

Средневековые источники содержат много информации о ходе и исчислении времени – о датах и событиях, о рядовом и вечном. Однако, когда речь заходит о ремесленниках и торговцах, источников, позволяющих охарактеризовать их собственные представления о движении времени, оказывается не так много, и их опосредованный чаще всего характер затрудняет поиск историка. Разные временные интервалы и меры времени встречаются в ремесленных и торговых регламентах, регулировавших профессиональную деятельность мастеров, подмастерьев и учеников. В регламентах время фиксировали целенаправленно, стремясь точно обозначить начало или конец определенного момента, длительность или последовательность действий – в ходе работы, прежде всего. Однако нормативные акты регулировали не только работу, но и повседневную жизнь ремесленников и торговцев, включая время для отдыха и еды, причем заданное как биологически, так и социально (для владельцев мастерских и для их работников). Время выступало также одной из оценочных категорий, определявших соответствие деятельности и поведения общим ментальным установкам, обычаям и профессиональным традициям: правила, существовавшие издавна; действия, выполненные вовремя, и др. Общие для всех средневековых горожан интервалы и меры времени предстают в этих источниках в их особенном восприятии, заданном разными профессиональными сферами.

Сборник парижских ремесленных и торговых регламентов XIII столетия, известный под названием «Книга ремесел» Этьена Буало, служит историкам в самых разных изысканиях. Представляя исключительное многообразие профессий, существовавших в средневековом Париже, он позволяет увидеть вариативность социальных и профессиональных традиций, а также выработанных в XIII в. подходов к урегулированию обыденных и конфликтных ситуаций.

Принято считать, что в «Книгу ремесел» вошли 100 или 101 регламент, хотя такое представление о ней является продуктом значительно более позднего времени. При прево Парижа Этьене Буало в последние годы правления Людовика IX одновременно были записаны около 60–70 уставов ремесленных и торговых корпораций: точное их количество неизвестно, поскольку предполагаемый оригинал «Книги ремесел» был уничтожен пожаром парижской Счетной палаты в 1737 г., и его состав восстанавливается лишь приблизительно[329]. Однако даже такого числа регламентов более чем достаточно, чтобы говорить о «Книге ремесел» как об уникальном историческом источнике, который содержит разнообразные сведения о профессиональной деятельности и повседневной жизни парижских ремесленников и торговцев, притом что составители регламентов ни в Париже XIII века, ни в каком другом случае не стремились учесть все возможные проблемы или все обычные для конкретного профессионального сообщества ситуации, а фиксировали то, что представлялось особенно важным или срочным.

Упоминания о времени есть почти во всех уставах «Книги ремесел», во многих случаях они дополняют друг друга, а недосказанное или отмеченное мимоходом в одних текстах может быть более подробно изложено в других. Ценные сведения об отношении работавших горожан к разным моментам времени содержат и статуты о городских торговых пошлинах, составивших вторую часть парижских регистров. В них детально расписаны пошлины, которые следовало платить за товары, проданные в городе (тонлье, пеаж, аляж, эталяж[330] и многие другие): их виды и размеры, исключения для товаров и разных продавцов. Статуты перекликаются с уставами профессиональных сообществ, где также зафиксированы пошлины, частично повторяя и дополняя их сведения.

В «Книге ремесел» можно обнаружить как краткие, так и длительные временные интервалы, они будут последовательно, от больших к меньшим, представлены в этом разделе. В центре внимания будут находиться их соотношения и функциональность в профессиональной деятельности и повседневной жизни парижских ремесленников и торговцев, оценочные характеристики времени и его относительности. Предметом исследования здесь выступает совокупность взглядов ремесленников и торговцев на время, его измерение и оценку – как то, что было характерно для них как жителей очень большого средневекового города[331], так и то, что отличало специалистов, занимавшихся разными ремеслами.

* * *

В «Книге ремесел» нет минут и секунд не только как меры времени, но и как знаков его быстротечности.

Есть отмерявшие время работы часы, которые были упомянуты лишь в 11 уставах. Называя конкретный час (первый, третий, девятый час дня[332]) или используя слово «час» (eure) для обозначения времени, устанавливали начало и конец работы, сроки ее выполнения. Часы всегда соотносились с другими способами определения времени: звуками, органичными для городской жизни (колокольным звоном, криком или трубой глашатая), действиями других ремесленников и горожан, движением солнца[333]. Также они выступали одним из основных синонимов слова «время», заменяя другие его определения и меры – утро, как в статуте IX «О тонлье и аляже за хлеб»[334], звон к комплеторию (повечерию), как у изготовителей пуговиц и наперстков из меди и латуни (LXXII устав)[335], и др.

Все части суток регулярно упоминаются в парижских уставах. Их наступление определяло начало (утро, день) или конец работы (вечер, ночь), допустимость или недопустимость выполнения некоторых операций или любой деятельности вообще. Ночь фигурирует особенно часто, поскольку ремесленникам запрещалось работать в это время, если не было особых обстоятельств, заданных технологически (как, например, занимавшая долгое время плавка металла)[336] или персонально (если работа выполнялась для короля, королевы, парижского епископа, знатных людей)[337], или обусловленных срочностью заказа, как у портных (LVI)[338] или изготовителей сбруи (LXXXII)[339]. Ночью разрешалось заниматься также такими видами работы, которые считались относительно легкими. Например, ременщики (LXXXVII) даже ночью могли скреплять ремни серебряными гвоздиками[340]. И поскольку ночное время никак не могло быть соотнесено с уплатой налогов, оно не фигурирует в статутах о пошлинах.

Главным аргументом против работы ночью или поздним вечером было плохое освещение: для работы недостаточно света, и потому она будет сделана плохо. Изготовители кожаных футляров и ножен (LXV) считали, что «изделие, которое сделано ночью, нехорошее и нечестное»[341], а замочники (XVIII) объясняли недопустимость работы «кроме как при дневном свете» тем, что «ночного света недостаточно, чтобы делать такую тонкую работу, какая надлежит ремеслу замочников». Позднее они добавили еще один аргумент против ночной работы – чтобы избежать обвинений в подделке[342].

Ключевой вопрос о том, как правильно оценить степень освещенности, позволяет соотнести разные способы определения точного времени. Предлагаемые парижскими ремесленниками критерии более чем условны – это день, а не ночь[343], есть дневной свет, а не ночное освещение[344], нет необходимости зажигать свечи[345] – и весьма субъективны. Им логично будет противопоставить такие очевидные обстоятельства, как рассвет и закат (не случайно к запрещенному времени работы отнесли утро и вечер, как, например, у мастериц, вышивающих шляпы золотом и жемчугом (XCV)); то, что день может быть пасмурным настолько, что дневного света окажется недостаточно для работы даже у открытого окна или приоткрытой двери[346]. Однако погодные условия (гроза, низкая облачность) никогда не принимались во внимание составителями регламентов.

Если обратиться ко второй части парижских регистров – статутам о торговых пошлинах, то можно обнаружить, что вечер и ночь не были значимыми для налогообложения категориями и потому вообще здесь не встречаются. Другие единицы измерения времени (час, день, утро, неделя, месяц или год) или церковные праздники представлены, но весьма неравномерно: фискальные интересы короны имели собственное и особое временное измерение.

Заслуживает внимания упоминание в этой части регистров такого времени суток, как утро, при том, что оно встречается всего лишь в одном статуте – IX «О тонлье и аляже за хлеб» – применительно к нескольким ситуациям, происходившим утром или возможным в это время.

Утром в воскресенье (au diemenche matin) продавцы хлеба в Гарланде на площади Мобер[347] должны были уплачивать половину хлеба в качестве кутюмы (пошлины)[348]. Все дни недели, включая субботу, аляж платили в двойном размере, кроме воскресного утра (au diemenche au matin) во время ярмарки Сен-Жермен-де-Пре[349]. Однако оказалось, что никаких упоминаний об этих пошлинах или других правилах торговли на площади Мобер или на ярмарке Сен-Жермен-де-Пре нет ни в одном уставе корпораций, связанных с зерном или хлебом: у булочников (I), мельников Большого моста (II), мерщиков пшеницы и другого зерна (IV), торговцев хлебом (IX).

В другом случае пересечение между первой и второй частями парижских регистров есть, однако правила не повторяются – они существенно отличны.

Парижские булочники (I) допустили, что чужаки могли продавать в городе хлеб по субботам, как установил еще Филипп II, и даже в случае непогоды – как, уточнили булочники, дополнил это правило Людовик IX[350]. Однако статут IX из второй части регистров фиксирует этот запрет, позволяя булочникам-чужакам гораздо большую свободу действий: «Ни в какой другой день и ни в какой час, кроме как в субботу и воскресенье утром, никто не может продавать хлеб в Париже кроме парижских булочников или мелких торговцев, кроме эшоде и пирогов, которые можно продавать во все дни недели и разносить по городу Парижу на плечах, [развозить] на лошади, уплачивая вышеназванную кутюму»[351].

Во-первых, IX статут добавляет к разрешенному времени торговли, субботе, также и воскресное утро. Во-вторых, он разрешает чужакам торговать и во все остальные дни недели, хотя только лишь эшоде и пирогами, т. е. ограниченным ассортиментом товаров. Оба уточнения существенно расширяют рамки допустимой торговли для чужаков – и противоречат правилам, установленным булочниками и с их согласия. Историки не сомневаются, что ремесленные и торговые регламенты записывались со слов ремесленников, но статуты о торговых пошлинах были составлены городскими чиновниками. Фискальные интересы очевидно перевесили интересы городских мастеров, и получилось, что уплата кутюмы стала главным требованием и одновременно ключевым аргументом, позволившим чужакам претендовать еще на некоторую часть городского рынка сбыта – как вследствие расширения времени торговли, так и благодаря более широкому ассортименту изделий.

Допустимое время торговли, сроки заключения сделок и оплаты по ним регулировались и многими другими корпорациями. Торговцы морской рыбой (CI), например, требовали, чтобы парижские рыбаки своевременно расплачивались с приезжими купцами – «до вечерни дня, следующего за тем [днем], когда рыба была куплена; если они этого не делают, платят королю 2 парижских су штрафа всякий раз, как будут уличены». Практика показала, что это правило плохо соблюдалось, и ему позднее потребовалось уточнение: «если приезжий купец остается на следующий день после того, как он прибыл в Париж, из-за отсутствия оплаты от [парижского] торговца, [парижский] торговец должен возместить ему расходы за ночь или более, если остается дольше»[352].

Как отдельную временную категорию, отсылающую к небесному, а не земному времени, можно выделить канун праздника (toutes les veilles des festes; es veilles des festes; la veille du Noel; la veille de Pasques…). На это время распространялись те же правила, что и на сам религиозный праздник: было запрещено работать (булочникам (I); изготовителям четок из кости и рога (XXVII); из кораллов и раковин (XXVIII); из амбры и янтаря (XXIX); прядильщицам шелка на больших веретенах (XXXV)) или торговать (сапожники (LXXXIV)). Сукновалы по-разному определяли момент завершения работы и начала вечернего отдыха для своих подмастерьев в зависимости от того, какой праздник наступал на следующий день: «…накануне Троицы, накануне Петрова дня, [что] после Иванова дня, накануне дня св. Лаврентия и накануне [успения Богоматери в] середине августа – когда пройдет первый глашатай; накануне Пасхи – когда прозвонит колокол»[353].

Ожидание праздника создавало особое настроение духовной жизни, предвкушение чуда, ощутить которое работавшим горожанам позволяло гарантированное свободное время, обеспеченное запретом на работу. Другая размеренность городской жизни, ее особый ритм, отличающий ее от сельской жизни, – важная сторона происходивших в городе изменений: среди черт, отделяющих город от других населенных пунктов, современное обществознание выделяет как базовую его характеристику «преобладание такого рода занятий, которые позволяют иметь урегулированное рабочее время и, следовательно, определенный объем свободного времени»[354]. У многочисленных неблагородных горожан появляется досуг – особая часть дня, не только возможная, но и «обязательная», гарантированная запретом работать – ночью, вечером, накануне праздника.

Такая единица измерения, как сутки (день – «jour»), в нормативных актах использовалась редко. Один-два дня, например, следовало искать сбежавшего от мастера ученика, хотя на этом настаивали только изготовители ящиков и замков к ним (XIX) и изготовители сарацинских ковров (LI). Если ученика не удавалось найти ни самому мастеру, ни отцу ребенка, мастер вынужден был обходиться без помощника все оставшееся время обучения. Вернувшийся ученик, независимо от того, хотел ли он остаться в этом ремесле, или нет, был обязан возместить мастеру ущерб от своего ухода, и потому мастер должен был принять его, как требовали изготовители ящиков[355]. Если же он решал обратиться к другому занятию, все равно должен был сначала возместить ущерб (о нем далее) своему прежнему хозяину.

«Следующий день» (l’endemain), выше упомянутый торговцами рыбой (CI) в качестве срока оплаты за товар, выступает также как срок завершения работы у портных (LVI)[356], как нерабочий день после больших праздников (Рождества, Пасхи, Троицы) у булочников (I)[357], и срок допустимого изменения места работы у глашатаев вина (V)[358].

Из дней недели в регламентах регулярно встречаются субботы (samedi), когда время работы ограничено, и воскресенья – когда работать нельзя. Ни в уставах, ни в статутах о пошлинах нет вторников и четвергов, но есть все остальные дни недели, когда работают, торгуют, платят пошлины, проводят досмотры мастерских и изделий.

Значимыми в повседневной жизни и профессиональной деятельности ремесленников и торговцев были и недели, и месяцы, и полугодия.

Раз в неделю каждый булавочник (LX) – и мастер, и подмастерье – должен был отдавать 1 денье в общую кассу корпорации[359]. Раз в месяц должностные лица сообщества живописцев и седельщиков (LXXVIII) обходили мастерские и проверяли качество изделий, а плохие передавали прево Парижа, который их уничтожал[360].

Три раза в год (iii foiz l’an) сукноделы Парижа по жребию определяли себе прилавок на рынке: в день св. Иоанна Крестителя, св. Лазаря и Рождество[361], как требовал статут XXIV «О тонлье и аляже за сукно, которое продают на парижских рынках» – причем в уставе самих сукноделов (L) такой нормы вообще не было. Другое правило из того же XXIV статута о том, что половину пошлины в 5 су мастер платил на св. Ремигия и половину – в середине Великого поста[362], уставу сукноделов соответствовало, хотя название пошлины – аляж – и основание ее выплаты («за прилавок на рынке, чтобы продавать сукно») было записано только в уставе сукноделов (L)[363].

Однако эти тексты называют разные суммы эталяжа, который платили по субботам: сукноделы в своем уставе – 1 обол, а городские чиновники в статуте – 3 обола[364]. Трудно представить, чтобы мастера не заметили троекратную разницу в размере пошлины, что позволяет уточнить историю создания парижских регистров: публичное оглашение, о котором прево говорит в преамбуле, происходившее перед лучшими горожанами – самыми мудрыми, честными и старыми[365], исключало участие плативших пошлины ремесленников, как минимум, в процедуре оглашения статутов о пошлинах.

Изготовители табличек для письма (LXVIII) отсчитывали полгода, 26 недель (les XXVI semaines), по прошествии которых сбежавший ученик уже не имел права вернуться к своему учителю и вообще к ремеслу. Этот срок был сокращен в два раза, до трех месяцев, в следующей редакции устава, составленной позднее основного корпуса «Книги ремесел». Возмещение мастеру убытков и ущерба от побега ученика, установленное многими парижскими корпорациями, подразумевало компенсацию именно пропавшего из-за побега времени: ученик «возместит ущерб, который он причинил своему мастеру за три месяца или за [то] время, которое прошло»[366].

В качестве меры времени и критерия, определявшего возможность или недопустимость определенных действий, использовались времена года, но только зима и лето – весна и осень не встречаются в этих текстах. 14 раз определение «зимний» (d’yver) уточняло праздник, выступавший сроком выплаты пошлины или выполнения других финансовых обязательств: св. Мартина, св. Николая или св. Андрея. Сочетание «зима и лето» / «лето и зима» есть в трех уставах «Книги ремесел»: мельников Большого моста[367], изготовителей четок из кораллов и раковин (XXVIII)[368], мастериц, вышивавших шляпы золотом и жемчугом (XCV)[369], и во всех этих случаях оно не обозначает тот и другой сезон, а выступает синонимом наречиям «всегда» / «никогда». Такую же роль выполняет выражение «в любое время года» (en toute sessons de l’an) в уставе булавочников (LX), которые требовали, чтобы работа всегда прекращалась в повечерье[370], что в то же время говорит о связанных со временем года и световым днем сомнениях со стороны работников или их хозяев в том, сколько по справедливости должен длиться рабочий день.

Чтобы обозначить сезон, когда в определенный момент вечера, после звона к повечерью в соборе Парижской Богоматери, следовало оставлять работу, кожевники (LXXXIII) не назвали время года, но записали: между первым воскресеньем поста и днем св. Ремигия (1 октября). Они объяснили правило тем, что это нужно «для отдыха, так как дни длинные [quar les jours sont lonc], а ремесло слишком трудное»[371]. Период был определен, таким образом, исходя из продолжительности светового дня, и «лето» здесь не могло быть названо, потому что что к летним месяцам добавлены еще несколько: май, апрель или даже март (Великий пост, предшествующий Пасхе, мог начаться в марте и ранее), а также сентябрь.

В годах измеряли все сроки обучения; раз в год платили многие пошлины, и ориентиром здесь закономерно выступали праздничные дни: Рождество, Крещение, Вознесение, дни памяти святых.

Такой хорошо известный в истории средневековых городов интервал, как «год и день» (un an et un jour), парижские ремесленники и торговцы отсчитывали в самых разных обстоятельствах, отмечавших изменение социального статуса, получение новых прав или всей полноты прав мастера[372].

На год и день давалось освобождение от караульной повинности для тех кузнецов (XV), кто только что купил право заниматься этим ремеслом[373]. Ночная караульная служба была обязательной для кузнецов, как и почти для всех остальных парижских ремесленников: каждая корпорация выставляла караул раз в три недели, караульщики должны были являться к Шатле, резиденции парижского прево, летом к семи часам, зимой – с наступлением сумерек[374]. От караула были свободны должностные лица многих корпораций, из ремесленников – ювелиры, резчики, живописцы и некоторые другие, работавшие для знатных людей, а также все мастера, которым было больше 60 лет[375], и привилегия новых кузнецов была для них весомым благом.

Один год и еще один день работы после завершения обучения были необходимы для того, чтобы бывший ученик набрался опыта и мог стать мастером или мастерицей, – считали ткачихи шелка (XXXVIII)[376] и булавочники (LX)[377]. Только эти профессиональные сообщества настаивали на таком этапе становления мастерицы или мастера, в отличие от более поздней истории ремесла, когда работа подмастерьем стала считаться обязательной и безусловно необходимой. Большинство парижских ремесленников в XIII в. полагали завершение обучения, то есть окончание его срока, вполне достаточным для того, чтобы стать мастером.

Однако право такого нового мастера учить ремеслу сразу же, как он завершал свое собственное многолетнее обучение, иногда подвергалось сомнению. Четыре корпорации (волочильщики проволоки из меди (XXIV), изготовители гвоздей для пряжек и застежек (XXV), ременщики (LXXXVII), мастерицы, вышивавшие шляпы золотом и жемчугом (XCV)) допускали, что исключительно по прошествии еще одного года и дня новый мастер или новая мастерица смогут учить своему ремеслу других. Средний срок обучения этим ремеслам составлял 6,75 года, что практически совпадает с 7 годами – средним сроком обучения, рассчитанного для всех парижских корпораций, указавших такой срок в своих регламентах[378]. Право учить ремеслу полагалось ценным и «отдельным» от статуса мастера правом, которое могло быть обусловлено не только дополнительным «стажем» в год и день, но и другими качествами учителя: его материальным благополучием и профессиональной компетентностью, не обязательно соотносимой с длительностью его работы – у мастера должно было быть достаточно средств и умения, а сам он должен был быть благоразумен и обеспечен, чтобы научить всем тонкостям профессии, воспитывать и содержать ученика в течение многих лет обучения.

Еще одна сложная для парижских корпораций ситуация, требовавшая ожидания длиной в год и день, связана с побегами учеников. Изготовители четок из кости и рога (XXVII) назвали в этой связи два срока. Мастер должен был ждать сбежавшего от него ученика целый год (un an), не имея возможности взять другого ученика, что допускалось только по прошествии года и дня (dedenz l’an et le jor)[379]. Если ученик возвращался ранее этого срока, мастер был обязан принять его обратно, но обучение беглеца продлевалось на время его отсутствия. Если же тот имел «законное оправдание» (устав не вдавался в разъяснения, какое основание можно было считать столь весомым), то мастер ждал его даже больше года и дня. Такой же срок в год и день с момента побега ученика отсчитывали изготовители шелковых тканей, бархата и кошельков (XL), булавочники (LX)[380] и кожевники (LXXXIII)[381]. Последние оказались наиболее суровы к мастеру: ему запретили принимать другого ученика не только в течение этого года и дня, но вообще до конца обучения сбежавшего от него и не пожелавшего вернуться ученика – а минимальным сроком обучения этому ремеслу, за плату в 60 парижских су, были 9 лет[382]. Побег фактически лишал кожевника права иметь ученика в течение многих лет, что превращалось в настоящее наказание для такого учителя.

Если ученик возвращался, превысив допустимый срок в год и день, его изгоняли из ремесла, и никто никогда не взял бы его на работу. Изготовители черенков к ножам (XVII) не ограничивали время ожидания, но были готовы принимать учеников в случае только первого и второго побегов. На третий раз ученика изгоняли совсем, что объясняли необходимостью обуздывать «глупость и легкомыслие учеников», которые наносят большой ущерб своим мастерам и себе: «когда ученик оставляет обучение и убегает на один или два месяца, он забывает то, что знал прежде»[383]. Сам же ученик навсегда лишался права заниматься оставленным им ремеслом.

«Книга ремесел» дает отсылки и к гораздо более длительным периодам: правлениям королей – нынешнего короля Людовика IX (li Rois), его матери Бланки Кастильской, к моменту составления регистров скончавшейся (в 1252 г. – au tans la reine Blanche, qui Diex face merci; madame la roine Blanche, qui diez absoille), его отца Людовика VIII (son pere le roy Leouis; li roys Lois) и деда Филиппа II Августа (le tans le roy Phelippe; son bon aieul le roy Felippe). И даже к очень давнему правлению Карла Мартелла (717–741). Именно к нему каменотесы и цементщики (XLVIII) возводят свою привилегию не нести караульную службу: «Цементщики свободны от караула, и все каменотесы, со времени Карла Мартелла, и так, слышали достойные люди, передается от отца к сыну»[384], что также говорит и о механизме передачи памяти: не от дедов и прадедов, но от отца к сыну.

Отсылки такого рода свидетельствуют о давних традициях, время возникновения которых известно, памятно и может быть названо.

Когда правила установлены столь давно, что время их появления следовало бы соотносить с далеким прошлым, ремесленники и торговцы использовали наречие «издавна» (ancienement; dès pieça; dès lontans a). Однако при выяснении обстоятельств оказывается, что эта давность вполне обозрима. Портные (LVI) считали, что справедливая плата подмастерьям была определена издавна – и именно потому она правильная, а те не должны требовать за свою работу большего[385]. Продавцы льна (LVII) давно проверили, что лен из Испании или Нуайона плохой, и потому его не следует привозить в Париж[386]. Ременщики (LXXXVII) издавна ограничили самостоятельность дочерей мастеров, знавших это ремесло, которые уходили от родителей, самостоятельно работали и учили учеников, «вели распутную жизнь», а потом возвращались «с меньшим имуществом и с большими грехами к своим отцам и матерям» домой. Позднее столь пространное объяснение вычеркнули из устава, но добавили, что женщины могли научить ремеслу своих мужей, и работать, как жены ременщиков[387] – но не самостоятельно. Такие правила выглядят не древними обычаями – но скорее весьма недавними.

Булочники (I) определили как давнее время то, что предшествовало правлению Филиппа II Августа (1180–1223), объясняя древность обана – кутюмы, право платить которую было привилегией, поскольку она освобождала от ряда других выплат: «Обан – название одной из установленных кутюм, о которой было издавна предписано, что всякий, кто будет платить обан, будет более свободен и будет платить меньше пошлин и кутюм с товаров своего ремесла, чем тот, кто нe будет платить обана. Издавна было установлено, что обан платят как мюид вина. А затем добрый король Филипп заменил этот мюид шестью парижскими су…»[388]. Изложенное соответствует статуту VIII «О ремеслах, которые должны обан королю, и о ремеслах, которые продают от имени короля», из второй части парижских регистров, где последовательность событий и обстоятельств представлена таким же образом (ancienement… Et puis…), и размер пошлины – в натуральном выражении и в деньгах – также одинаков[389]. Неизвестно, как далеко следует относить обычай, однако ни ремесленники, ни городские власти не сомневались в его незапамятности.

Об истинной давности, извечности, можно говорить, когда составители регламента продавцов птицы (LXX) привели аргумент с очевидным библейским контекстом: «так как мужчина не находится во власти женщины, но женщина – во власти мужчины» (quar li hom n’est pas en la seignorie a la fame, mès la fame est en la seignorie a l’ome)[390], что отсылает к первому посланию апостола Павла к коринфянам: «Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа» (1 Кор. 11. 8–9)[391]. Таким образом продавцы птицы обосновали ограничение в работе для вдов: если вдова мастера выходила замуж, то чтобы работать, она должна была купить ремесло, как покупали такое право все мастера. Если же ее новый муж сам был «из этого ремесла», то для того, чтобы жена смогла работать, ремесло должен был купить муж. Через некоторое время после того, как правило было записано, кто-то (вероятно, городской чиновник) приписал на широких полях рукописи Сорбонны итог своих размышлений о бренности жизни: «не всегда» – «non pas touz jours» (см. рис. на с. 120).

«Книга ремесел» содержит также неоднократные упоминания самого «времени» (le tans, le temps) – отдельно или в соотнесении с другими моментами или периодами, есть в ней и многочисленные относительные оценки хода времени: «быстро», «как можно скорее», «как только это будет возможно» или же «вовремя», что определялось не только сроком, но и расстоянием[392], и в целом заслуживает детального изучения и отдельного исследования.

* * *

Сельские жители – если противопоставлять их горожанам, священнослужители, знатные люди или маргиналы – если противопоставлять их ремесленникам и мелким торговцам – также измеряли время в часах, днях, неделях, месяцах, годах и правлениях, очень хорошо представляя себе и обозримую или незапамятную давность, и вечность. Чем отличались городские ремесленники и торговцы? Тем, что именно им было важно измерить: длительность работы и отдыха, моменты их начала и конца, сроки расчетов и выполнения обязательств. А также большим значением точности такого измерения и общего согласия на определение конкретного момента времени установленным способом. Временные категории, несущественные или малозначительные для этих видов деятельности (некоторые дни недели, два времени года), почти не попадали или совсем не попадали в поле зрения ремесленников и регулировавших их деятельность властей.

Фрагмент регламента продавцов птицы (LXX) в рукописи Сорбонны: маргиналия на fol. VIIIxxXIII Vo (Source gallica.bnf.fr / BnF)

Источник: Bibliothèque nationale de France. Département des Manuscrits.

Français 24069: «Étienne Boileau, Règlements sur les arts et métiers de Paris, connus sous le nom de Livre des métiers». Fol. VIIIxxXIII vo. [Эл. ресурс].

URL: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b10509418n (дата обращения: 23.09.2023).

Ремесленники даже такого большого города, каким был средневековый Париж, зависели от природных ритмов и повторяющегося сельскохозяйственного цикла: от поступления сырья, рыночных дней и ярмарок, солнечной активности и погоды. Однако работавшие в городе горожане нуждались в иной организации своего времени, чем работавшие сельские жители, что, как полагают историки, привело к появлению городских часов, отразивших переход от «природных циклов аграрного календаря» и «времени церкви» к бюргерскому времени, «времени купцов»[393]. Эта инаковость была задана «плотным» взаимодействием соседей – как других ремесленников и торговцев, так и тех, кто не имел отношения к городскому ремеслу, но пользовался его плодами и одновременно находился слишком близко, и потому волей-неволей вовлекался в процесс их получения. Единый поток времени был разделен на отрезки, за соблюдением границ которых следили не только те, кто работал, но и прочие горожане, и городские власти. И самые малые из названных в источниках отрезки времени – часы – были измерены разными способами, подтверждавшими друг друга, соотнесение которых было нацелено не только на точность, но и на объективность измерения.

Из всех природных явлений важные для парижских ремесленников и торговцев многочисленные и разнообразные единицы измерения времени более всего отражают движение солнца в течение дня. Другие природные циклы представлены опосредованно – через даты годовых праздников, в регламентах в большинстве своем увязанных с уплатой пошлин, а не с профессиональной деятельностью. Однако эти праздники отсылали не столько к движению солнца в течение года, сколько к другому времени христианского сознания – вечности.

Отсчитывая неделю, месяц, полгода или год, исходным пунктом ремесленники и торговцы видели свои собственные дела и обстоятельства: поступление в обучение и его завершение, прием в корпорацию, поступление на работу, выполнение заказа, досмотры мастерских. Потерянные учеником месяц или два, полгода или год не зависели от времени года, аграрного или церковного календаря; один или два дня, когда мастер и родители искали беглеца, не соотносились с выходными или праздниками и не прекращались на это время. Погодные условия могли быть причиной послаблений в торговле (как у булочников), но на продолжительность рабочего дня не влияли – в отличие от длительности светового дня, для справедливости измерения которого ремесленники использовали разные способы: как субъективную оценку степени освещенности, так и объективные, независимые от мнения хозяина или заказчика звон колокола или крик глашатая – обычные для средневекового города звуки.

Е.Н. Кириллова

Раздел 3

Право управлять временем: средневековый город и государство

3.1. Диктатор времени. Парижанин середины XVI века и проекты календарных реформ

В 1556 г. в Париже объявился диктатор. Так сам себя назвал адвокат Парижского парламента Рауль Спифам. Он опубликовал произведение, озаглавленное им Dicaearchiae Henrici regis christianissimi Progymnasmata, что можно перевести как «Упражнения христианнейшего короля Генриха в правосудном правлении». В него входило свыше трех сотен постановлений, якобы вынесенных королем по различным вопросам и касавшихся совершенствования королевского правосудия, управления делами Галликанской церкви и «улучшения, приращения, украшения и поддержания наилучшего политического состояния города Парижа»[394]. В дальнейшем у этого сочинения будет странная судьба: кто-то сочтет его аутентичным сборником королевских законов[395], другие – трудом анонимного фальсификатора[396], третьи – сатирическим произведением или даже утопией[397]. И в тех, и в других суждениях есть доля истины, но для современников эта книга не представляла особой загадки. Прежде всего, она не была анонимной, коль скоро в предисловии автор указал латинскую форму своего имени[398]. Термин progymnasmata относил произведение к известному в античности и возрожденному гуманистами жанру упражнений на вымышленную тему для обучения риторике, понимаемой как судебное красноречие[399]. Порой подобные сочинения, призванные привить молодым клеркам навыки составления документов, создавались в игровой, сатирической форме[400].

Реакция Парижского парламента на публикацию Спифама была сугубо негативной: в доме адвоката был проведен обыск, материалы второго тома, готовые к изданию, были изъяты и уничтожены, то же предписывалось сделать с уже отпечатанным первым томом. Однако книга уже успела разойтись, и до нашего времени сохранилось не менее дюжины экземпляров. Впрочем, Парламент при этом не инкриминировал автору подделку королевских указов или иное деяние, квалифицируемое как «оскорбление величества», за что полагалось тяжкое наказание. Речь шла лишь о дисциплинарных вопросах: Спифам нарушил предыдущее предписание Парламента, согласно которому ему запрещалось заниматься написанием и распространением каких бы то ни было текстов[401].

Несмотря на удивительное разнообразие постановлений, собранных в «Дикэархии», главная мысль книги Спифама была достаточно ясна и определялась политическим контекстом. В феврале 1556 г. между Валуа и Габсбургами было заключено Восельское перемирие сроком на пять лет. За это время надо было срочно подготовиться к новой войне с Испанией, уже тогда в экономическом и военном отношении превосходящей силы Франции. Для этого требовалось переустроить все управление королевством и, выражаясь современным языком, сделать государственный механизм более эффективным.

Важнейшим при этом автор считал фактор времени. В ключевом для всей «Дикэархии» постановлении XIX Спифам, ссылаясь на Аристотеля, подчеркивает, что преимущество монархии над иными формами правления состоит в быстром принятии решения и быстром его осуществлении. Однако, по мнению автора, закон, изданный королем и скрепленный Большой королевской печатью, во Франции далеко не сразу претворяется в жизнь. «Так порой случалось во Франции, что король, желая свершить великие деяния для своей короны и укрепить полноту королевской власти над своими парламентскими куриями (в особенности над курией Парижского парламента), встречал с их стороны сопротивление своим действиям в отношении финансов, войны, браков принцев королевской крови, их апанажей, заключения мирных договоров и перемирий, что приводило к величайшим проволочкам». Парламент, по словам Спифама, был не самым большим злом, «еще хуже бывало, когда король намеревался выслушать мнение собранных Штатов, которые, кроме того, что весьма опасны и склонны к народному мятежу, создают неудобства дополнительными помехами и длительными проволочками, из-за чего удобный случай всегда бывает упущен»[402].

В связи с этим «король» учреждает особую королевскую печать, которая будет называться «имперской и диктаторской печатью. Исполнение писем, скрепленных этой печатью, будет зависеть лишь от воли короля, и никто не сможет противоречить или противостоять ей, заявляя протесты или подавая апелляции»[403].

Любую проволочку и помеху с этого момента следовало считать государственным преступлением.

Поскольку король только лично будет отправлять правосудие в своей консистории, выражая тем самым наивысший суверенитет, то ее штат состоял всего из трех служащих: диктатора, т. е. хранителя диктаторской печати, секретаря, ведущего регистр королевских распоряжений, скрепленных этой печатью, и печатавшего их типографа. Диктатором в этом постановлении назначался не кто иной, как «Рауль Спифам, шевалье, доктор обоих прав»[404].

Термин «диктатор» для современников Спифама еще не обладал всеми теми негативными коннотациями, которыми он обрастет в будущем. Зато автор и его читатели знали, что в Древнем Риме диктатором называли магистрата, наделявшегося чрезвычайными полномочиями на время военной опасности, чьи решения не подлежали обжалованию[405]. Термин «диктатор» ни Валуа, ни впоследствии Бурбоны не использовали и диктаторских полномочий ни себе, ни кому-то другому не присваивали, однако указание на военную угрозу или на чрезвычайные тяготы войны, требовавшие неотложных действий, часто использовались для введения экстраординарных мер в королевском правосудии, управлении страной и, конечно, при налогообложении.

Недостаток времени, по мысли автора «Дикэархии», мог быть восполнен ускорением работы правосудия (justice) и администрации (police). Надо было в спешном порядке осуществить перестройку стен вокруг укрепленных городов – работы требовалось начать не позднее, чем через два месяца и завершить не позднее, чем через два года. Спифам определял тип налогов – подымного и лавочного сборов, предназначенных для этой цели[406]. Из Италии выводились французские войска, но, стремясь сохранить боеспособную армию на период перемирия, дабы не набирать ее затем заново в спешном порядке, Спифам предложил способы размещения и временного «трудоустройства» воинов на период перемирия[407]. Требовалось существенно сократить сроки отправления правосудия, для этого предусматривался широкий комплекс мер:

создание новых палат в Парламенте и в судах других инстанций, учреждение органов судебного надзора, обеспечение слаженной и бесперебойной работы всех частей системы юстиции.

Спифам от имени короля замахивается на большее – если не на течение времени, то на его счет. В постановлении CХCV он повелевает считать началом года не Пасху, как это было принято до сих пор, а первый день января.

В этом, как и в некоторых других случаях, Спифам оказался «провидцем» – такой эдикт, действительно, будет принят, но не Генрихом II, а его сыном Карлом IX. У историков установилась традиция именовать его Русийонским эдиктом 1564 г., что не вполне верно. На самом деле речь идет о документе, озаглавленном «Edit et ordonnance de Roy pour le bien et reglement de la justice et police de sоn Royaume», который был подписан и скреплен печатью в Париже в январе 1564 г. (или 1563 г. по старому стилю), а в Русийоне 9 августа 1564 г. специальным эдиктом были даны лишь дополнения к этим ордонансам[408]. Сам «эдикт и ордонанс» содержал 39 статей, и лишь последняя относилась к изменению календаря: «желаем и постановляем, чтобы во всех актах, регистрах, документах, ордонансах, эдиктах, патентах, посланиях и в частной переписке год отныне начинался и был бы отсчитываемым от первого дня января». Все сказано вполне лаконично. Ясно, что постановление в первую очередь относилось к канцелярским и судебным документам. Кстати, оно было реализовано не сразу и окончательно вступило в силу лишь в 1567 г.

На фоне сухих формулировок эдикта Карла IX постановление CХCV «Дикэархии» выглядит несравненно более пространным и более красноречивым. В преамбуле говорится, что «король желает лучше согласовать Галликанскую церковь и со святым апостольским престолом в Риме, пребывающим под главенством господина Святого Петра, князя апостолов Спасителя нашего»[409]. Действительно, обычай начинать год с первого января уже утвердился в Риме, а с 1540-х гг. распространился и на земли Священной Римской империи.

В королевском постановлении, сочиненном Спифамом, действительно, можно найти все то же, что затем будет сформулировано в «Русийонском эдикте», но не только это. Спифам от имени короля указывал, что отныне в первый день января должен обновляться «счет годам от Христианского спасения и все постановления, публичные документы и акты правосудия будут указывать год от первого января до 31 декабря подобно тому, как это уже давно делают люди, занятые финансами, имеющие обыкновение сводить свои отчеты по четырем триместрам начиная от первого, с января месяца». Далее Спифам перечисляет, из каких именно месяцев состоит каждый из триместров или кварталов, а после отмечает, что фиксированная дата начала года удобнее, чем переходящий по лунному календарю праздник Пасхи, и что вводимое изменение календаря избавит от необходимости всякий раз давать уточнение: «до Пасхи» или «по Пасхе».

Понятно, почему люди, занимавшиеся финансами – казначеи, откупщики, сборщики налогов, банкиры, уже давно начинали год с 1 января. Точный расчет сроков кредитных операций, ссудного процента, времени погашения займов требовал фиксированной, а не «плавающей» даты, иначе зимний и весенний «триместры», исчисляемые по Пасхе, каждый год имели бы разную продолжительность, затрудняя расчеты.

Январская разбивка по годам и перечисление триместров имеет для «Дикэархии» дополнительное значение. Многие из постановлений Спифама ориентированы на развитие семестрального принципа отправления должностей[410]. Эта практика возникает в начале 1550-х гг., в период массового учреждения новых должностей, когда случалось так, что на одно место было сразу два претендента, готовых внести необходимую сумму в королевскую кассу. Тогда принималось решение, что должность они могли занимать попеременно по семестрам. Спифам развил этот принцип, пытаясь максимально распространить его. Большинство старых и новых, учреждаемых Спифамом, должностей станут «семестральными». Служебный год чиновника должен делиться пополам: полгода отведено основной службе, за которую выплачивается жалованье, оставшиеся шесть месяцев чиновник будет иметь досуг для восстановления сил и поправки домашних дел, для чтения книг по юриспруденции и по другим вопросам. Судя по всему, отдыхать в свободный семестр пришлось бы мало кому. Многие могли быть посланы в другие курии, как сейчас сказали бы, для обмена опытом и для придания большего единообразия «стилям правосудия» в различных судах. Других могли использовать для разовых королевских поручений, а в случае необходимости – для полноценной службы в других инстанциях. Но во время войны офисье, наделенные судебной властью, должны были бы присоединиться к военачальникам (капитанам), чтобы оказывать им поддержку и помощь советами, особенно если речь шла бы о судопроизводстве. Эта их деятельность приравнивалась бы к отправлению основной должности, за нее должна была продолжаться выплата жалованья[411].

Вернемся к постановлению CХCV, посвященному отсчету календарного года. Поначалу в этом постановлении «Дикэархии», как и в эдикте Карла IX, изменения касались лишь области делопроизводства, но не частной жизни подданных. Однако далее Спифам переходил к обоснованию принятого решения, отмечая, что оно согласуется с природой: год теперь начинается с растущей продолжительности солнечного дня и заканчивается прекращением его убыли. «Астрономические» соображения переплетены с богословскими: «И это естественное начало года пришло к нам от Спасителя нашего, Который, желая положить году наилучшее начало, избрал время своего Рождества и последующего дня первого пролития драгоценной своей крови в обрезании, а также время призыва языческих народов, которым явлен был путь к спасению, что мы все вспоминаем в Праздник королей в начале января»[412]. Иными словами, новая дата начала года, как и прежняя, связанная с Пасхой, тоже была включена в цикл важнейших праздников Христовых: праздником Обрезанья Господня (1 января), расположенным между Рождеством (25 декабря) и Богоявлением (праздником поклонения волхвов, 6 января).

«Предвидения» Спифама основаны во многом на его связях с миром королевских секретарей, готовивших эдикты загодя.

В частности, подписавший «Русийонский эдикт» государственный секретарь Клод де Л’Обепин сохранял свою должность и активно действовал еще в период работы Спифама над его «Дикэархией», да и вообще значительная часть предложений Спифама отталкивалась от уже существовавшего законодательства или от проектов законов, лишь доработанных в духе, который историки назвали бы абсолютистским. В данном случае обращает на себя внимание стилистическое различие: от текстов, исходящих из-под пера высокопоставленных бюрократов, Спифама отличает синкретизм, неотделимость сакрального от профанного. В этом отношении он в большей степени горожанин-стародум, чем бюрократ, склонный к инновациям в стиле канцлера Мишеля де Л’Опиталя и секретаря Клода де Л’Обепина.

Не останавливаясь на мелких единицах измерения времени, Спифам делит сутки просто на ночь и день. Ночь для горожанина является временем повышенной опасности, поэтому ночью должны быть усилены меры охраны порядка. Вот один из примеров: в преамбуле постановления ССLXXII вспоминаются события 29 мая 1418 г., когда эшевен Жан де Вилар открыл ворота войскам герцога Бургундского, учинившим затем резню сторонникам арманьяков. Поэтому отныне, – писал Спифам, – ключи от ворот должны храниться не у эшевенов, а у судей Тайного совета, а порядок контроля над проходом в город в ночное время должен быть строго расписан для королевских должностных лиц[413].

Потомки высоко оценили заботу Спифама об организации ночного освещения, ссылаясь на его постановление за номером CXXVII[414]. Однако начинается оно совсем с иных деклараций: король был намерен решительно бороться с осквернителями икон, ведь эти еретики-святотатцы по-прежнему опасны, несмотря на строгие меры, предпринятые против них. С этой целью предписывалось, чтобы каждый хозяин надежно укрепил над входом в свой дом образ особо чтимого святого из числа внесенных в Мартиролог. Выбор изображения святого надлежало зафиксировать в регистрах местной полицейской палаты. Впредь этот образ должен был служить для отличия данного дома от всех остальных[415], а святой был бы защитником и покровителем всех домочадцев. Домовладельцу надлежало позаботиться о том, чтобы все проживавшие в его доме знали житие святого и совершенные им чудеса и выучили, как надо молиться святому о заступничестве. Благодаря этим мерам «парижане будут почитать христианских святых лучше, чем язычники чтили своих богов в римском Пантеоне». Перед образом всегда должна гореть свеча, подобно тому, как это делается иногда в темное зимнее время, чтобы обезопаситься от воров. Изображение святого, которое украшало бы отныне каждый дом, следовало снабдить подписью, выполненной крупными, ясно читаемыми буквами.

Так в одном постановлении оказываются связанными воедино разные задачи: усиление заступничества святых покровителей над городами и всем королевством, укрепление благочестия и религиозного образования народа, создание надежной системы ориентации в городе и усиление контроля над городским пространством, и, наконец, организация ночного освещения. Подобный синкретизм свойственен многим актам «Дикэархии».

Вопреки устремлениям реформаторов-«еретиков» Спифам не склонен отказываться от почитания святых. Однако чрезмерное число посвященных им праздников, существенно сокращавших число рабочих дней в году, вызывает у него озабоченность. В двух постановлениях говорится об излишнем числе праздничных дней в году. Это, по мнению Спифама, принижает торжественность почитания святых и порождает неуважение всех дней их памяти. К тому же это мешает бедному люду зарабатывать себе на хлеб. Чтобы помочь беднякам, лишенным всех благ и богатств, содержать себя и свою семью, и чтобы сделать праздники более торжественными, Спифам в постановлении XLVIII объявляет, что на неделе кроме воскресенья не должно быть более одного дня для поминовения святых, и этим днем он объявляет четверг, причем церковную службу следует реорганизовать так, чтобы святых поминали утром, а вторая половина дня была бы освобождена для работы. Отмечать следует не события, связанные с обнаружением или переносом реликвий, «каковые суть лишь земные останки святых», но только день смерти святого, который «является днем его рождения для жизни небесной…»[416].

Почитанию святых посвящено и постановление CCLXVII, которое вновь начинается с прагматических соображений: «Король получает многочисленные жалобы от своего бедного народа на множественность праздников, которые мешают зарабатывать на жизнь», особенно когда праздники следуют чередой, «и если выпадет праздник на вторник, то слуги, подмастерья и поденщики прекращают работу уже в понедельник, который так и зовется “понедельником сапожников”[417], а если наступает праздник, который отмечают с утра, то на него тратится весь день до самого вечера». Это имеет особо тяжкие последствия в сезоны посевных и уборочных работ, ведь часто благоприятная погода царит лишь в праздники, а в прочие дни идет дождь, в результате чего земля плохо обрабатывается, плохо собирается урожай, «что ведет к ущербу для общего блага и является неблагодарностью к Богу-творцу, чьи дары следует тщательно собирать, воздавая тем ему хвалу»[418]. Спифам предписывает, что впредь ни одного дня праздничного поминовения святых не должно приходиться на периоды с середины февраля до середины апреля, с середины июня до Успения (15 августа) и с 1 сентября до дня Всех святых (1 ноября). В этот период нерабочими должны оставаться лишь воскресенья и Великие (двунадесятые) праздники[419].

Пытаясь сократить число праздничных дней и при этом не умалить почитания святых, автор «Дикэархии» предписывает поминать каждого из них не ежегодно, а раз в десять лет. Для этого устанавливаются три праздничных дня в году, в каждый из которых будет чествоваться особая группа святых. Спифам перечисляет состав групп каждого цикла. Для удобства представим его план поминовения святых в виде таблицы (см. табл. на с. 132).

Первый цикл праздников должен был быть посвящен в основном поминовению апостолов и равноапостольных святых за исключением последнего, десятого года, отведенного почитанию святых дев-великомучениц. Второй цикл более сложен по составу, логику можно уловить лишь в формировании четырех последних пар: здесь и самые почитаемые святые двух старых монашеских орденов – бенедиктинцев и цистерцианцев (Бенедикт Нурсийский и Бернард Клервосский), и два особо чтимых святых Галликанской церкви – святые Иларий Пиктавийский (Пуатьевинский) и Ремигий Реймсский, и четыре святых «доктора церкви» – Иероним и Августин, Амбросий и Григорий [Великий].

Десятилетние циклы поминовения святых по Спифаму

Понять принцип объединения праздников в первые шесть лет второго цикла труднее. Но любопытно, что в один из годов следует отмечать день памяти святых покровителей диоцеза и прихода, при условии, что они являются исповедниками. В данном случае термин confesseur следует понимать не в узком смысле (святой, претерпевший гонения за веру, но избежавший мученической смерти), а в широком, относящемся к общепризнанным подвижникам, засвидетельствовавшим свою веру совершенством жизни и святостью, как, например, Эдуард Исповедник. Спифам, вероятно, хотел «отсечь» святых, не имевших общецерковного почитания. Для нас же особый интерес представляет третий цикл, открывающийся в первый год поминовением Невинноубиенных младенцев и 10 тысяч мучеников – речь могла идти либо о мучениках Никомедийских, либо о 10 тысячах мучеников на горе Арарат.

Последнее предположение кажется более вероятным, именно этот сюжет был популярен в живописи XVI в., достаточно вспомнить картины Дюрера и Карпаччо, и, главное, речь шла о казни именно воинов, уверовавших в Христа. А на следующий год данного цикла поминаться должны помимо 11 тысяч девственниц (убитых гуннами вместе со святой Урсулой), также воины-христиане Фиваидского легиона во главе со святым Маврикием. Праздники третьего цикла, таким образом, приобретают выраженный воинский характер. И действительно, на третий год должна была наступить очередь святых Роланда и Оливье – «мучеников и рыцарей Круглого стола, которые погибли в Ронсевале, защищая Христианский мир, мученичество которых церковь отмечает в XVI календы июня»[420]. Не стоит удивляться тому, что литературные персонажи стали христианскими святыми: они не вошли в официальный Римский мартиролог в 1583 г., а в мартирологах средневековых они упоминались как святые (правда, их память отмечалась в XVI календы июля, а не июня)[421]. «Ибо те, – продолжает Спифам, – кто смело защищал веру и родную страну и корону Франции и пал на поле брани на службе своему государю, суть славные мученики в раю, и потомки должны их почитать без иной канонизации»[422]. Развивая эту мысль, автор «Дикэархии» оставляет следующие семь лет третьего цикла пока свободными, предвидя, что в эти дни будут почитаться «рыцари Франции, умершие за свою христианскую веру и за свою страну». Их имена и форма прославления будут установлены Патриаршим советом (новым органом, придуманным Спифамом), чтобы побудить потомков к подражанию их доблести. В постановлении XIV этот процесс оговаривается особо, историческими разысканиями имен героев и описанием их подвигов должны будут заниматься специальные должностные лица[423]. По-видимому, Спифам рассчитывал на то, что эти труды быстро принесут свои плоды, и уже через три года список «святых воинов», достойных почитания без канонизации, начнет пополняться новыми именами.

Перед нами примечательная попытка слияния памятных дат, относящихся к тому, что позже назовут «гражданской религией», – с литургическим календарем. Эта мера, как и большинство остальных нововведений Спифама, была призвана укрепить боевой дух французского воинства в преддверии большой войны с Испанией.

Забота о войне и о воинах подтолкнула Спифама еще к одному смелому календарному нововведению. В постановлении CCXVIII указывается, что первые военные столкновения обычно начинаются весной. Но набожные французские воины, по словам Спифама, строго соблюдают Великий пост, изнуряя себя воздержанием от мяса, частыми церковными службами и молитвами, в результате чего их тело слабеет. Враги, зная об этом, словно смеясь над Страстями Господними, начинают сражения именно в эти дни, чему Спифам приводит ряд примеров, начиная от битвы при Равенне (11 апреля 1512 г.). Как же сочетать набожность воинов с необходимостью укрепить их мышцы в разгар поста?

В постановлении CCXVIII предлагается неожиданное решение. В год, когда становится ясным приближение войны, первая же пятница марта будет считаться Страстной пятницей, а Пасха будет праздноваться в первое воскресенье после первой пятницы марта[424]. Соответственно, Великий пост начнется сорока днями ранее. В «Дикэархии» указывается, что этот порядок будет введен с февраля 1559 г., когда истечет срок Восельского перемирия. Но возможно, его придется ввести раньше, если мирные договоренности будут сорваны противником, не убоявшимся нарушить свою священную клятву, подкрепившую перемирие[425].

Постановление выглядит очень странным. Ведь с переносом Пасхи сдвигается литургический год и вся система двунадесятых праздников. Спифам не уточняет, будет ли такой порядок соблюдаться всегда или только во время войны. А может быть, смещение сроков поста будет распространяться лишь на людей военных, а остальные продолжат отмечать Пасху по-старому? «Передвинуть вперед Великий Пост для военных, чтобы им было бы удобнее и они раньше могли бы выступать в поход», – так понял мысль Спифама автор XVIII в., издавший некоторые из постановлений «Дикэархии» и снабдивший публикацию красноречивым названием: «Взгляды политика XVI века на законодательство своего времени, равным образом относящиеся к законодательству наших дней…»[426]

Календарные эксперименты Рауля Спифама выглядят в целом более чем странно. Не стоит забывать, что в Парламенте он считался не вполне адекватным человеком и был взят под опеку «по причине помешательства разума и чувств». Впрочем, 17 октября 1558 г. Парламент утвердил письмо Генриха II, согласно которому Раулю Спифаму возвращалась свобода в управлении своими делами[427]. Кстати, документ от имени короля был составлен государственным секретарем Жаном Дютье, тем самым, которому Рауль Спифам прочил должность секретаря ведомства диктаторской печати в своем постановлении XIX. Экстравагантности адвокату Спифаму было не занимать[428]. Но многие его предложения, в частности, предложения по реформе календаря, не выглядели чем-то совсем невозможным на фоне того, что происходило во Франции второй половины XVI в. Перенос начала года на первое января был воспринят в целом спокойно, тогда как переход на григорианский календарь, «похитивший» в 1582 г. у людей целых 10 дней, был воспринят болезненно, он усилил эсхатологические настроения. Год спустя папа Григорий XIII опубликовал первое издание Римского мартиролога, знаменовавшего начало реформирования культа святых в католической церкви, в том числе и упорядочившего число праздничных дней. Что же касается вторжения праздников, относящихся к «гражданской религии», в литургический календарь, то и здесь в городах XVI в. возможны были самые странные нововведения, хотя и не одобряемые церковью. Так, во время господства Католической лиги в Париже в 1589–1594 гг. в календарь восставшего города были включены новые праздники: «день святых баррикад» в память о «чуде» 12 мая 1588 г., освободившем Париж от королевских войск, «день Жака Клемана», спасшего Париж и католическую веру от тирана Валуа и почитавшегося в городе святым мучеником, пытались учредить также праздник в честь матери Жака Клемана[429].

История отметала одни тенденции, расчищая путь другим, порой казавшимся маловероятными. Веер возможностей, имевшийся в распоряжение людей XVI столетия, был намного шире того, что мы можем представить. Памятники, подобные сочинению Рауля Спифама, могут служить ценным свидетельством для изучения этой «истории неслучившегося». Не случившегося в ближайшем будущем, но существовавшего в головах людей и отчасти реализованного несколько поколений спустя.

П.Ю. Уваров

3.2. Время восстаний и время восставших в городах Фландрии XIV в

«Долгое» XIV столетие стало для Фландрии временем восстаний: крупномасштабные и локальные, они вспыхивали в главных центрах графства и небольших городках, являясь следствием как происходивших в структуре городского управления изменений, экономической и политической конкуренции между городами, борьбы между цехами и внутри цехов, так и влияния различных внешних факторов[430]. Периоды восстаний, в первую очередь длительных, были временем, когда во многих отношениях нарушался привычный образ жизни горожан, восставшие устанавливали новый порядок управления, а беспорядки и военные действия приводили к достаточно серьезным разрушениям.

Время протеста как нерабочее время

Стремясь добиться собственных целей или захватить в свои руки городское управление, восставшие в ряде случаев сознательно нарушали привычный, установленный городскими властями, ритм работы ремесленников, регулировавшийся звоном колокола (колоколов). Ж. Ле Гофф, анализируя перемены в отношении использования рабочих колоколов, происходившие в городах Южных Нидерландов и Франции (Теруане, Генте, Комине, Сансе, Осере) в конце 1340-х – 1390-х гг., пришел к выводу, что «…время становится ставкой в жестоких социальных конфликтах. Теперь работники стремятся заставить замолчать “рабочие” колокола»[431].

Ярким подтверждением этому может служить начавшееся в 1359 г. в день св. Христофора (25 июля) восстание в третьем по значению городе Фландрии и крупном сукнодельческом центре – Ипре[432]. Цехи ткачей и сукновалов хотели восстановить в городе порядки времен Якоба ван Артевелде, т. е. порядки, действовавшие во время предыдущего крупного восстания в Генте и поддержавших его городах Фландрии в 1338–1346 гг., когда представители цехов в Ипре получили реальный контроль над управлением городом.

О некоторых подробностях происходивших в Ипре событий известно из записи рассказа о преступлениях четырех зачинщиков восстания – Питера Вруде, Клайса де Кетеларе, Аларда Лодебюка и Яна Пёйта (Piеtre le Vroede, Clays de Ketelare, Alard Lodebuc et Jehan Puit), перечисленных неким Мартином Худинсом (Martins Hoedins) с целью доказать их вину во время суда (по сути, в обвинительной речи). Восставшие силой добились от членов магистрата передачи им ключей от городской башни – белфорта (беффруа), обеспечив себе доступ к располагавшимся в верхней части башни колоколам, чтобы звонить в них, когда им вздумается (pour faire sonner quand il volroient les clokes d’iceli biefrf oit). В белфорте мятежники разместили своих стражников, которые должны были звонить в колокола, подавая ремесленникам сигнал для выступления с оружием на центральную площадь (les wardes qu il avoient mis au bieffroit sonnassent les clokes pour aler en armes)[433].

Захват городского колокола во время восстаний не был чем-то необычным. Бельгийский исследователь Й. Хамерс, изучавший примеры протестных выступлений в городах Фландрии в XV в., отмечает, что использование колоколов для созыва ремесленников с целью занять центральную площадь было характерной чертой восстаний не только во Фландрии, но и повсеместно в Европе[434]. В Ипре, где большую часть (возможно, около двух третей) населения составляли представители сукнодельческих профессий, совместное выражение ими протеста могло оказать существенное давление на городские власти. В таких ситуациях, если следовать логике Ж. Ле Гоффа, звон колокола применялся для обозначения «событийного» времени, как и в случаях опасности или в дни выборов городских властей, «проявляющего себя лишь эпизодически», в отличие от звона рабочего колокола, который отмерял «регулярное, нормальное» время, «время повседневности»[435].

Используя колокола на белфорте по своему усмотрению, мятежники нарушали привычный рабочий ритм ремесленников – «событийное время» врывалось во «время повседневности». Однако можно предположить, что лишение контроля над колоколами городских властей было нужно лидерам восставших в Ипре не только, чтобы получить в свои руки удобное средство для эпизодической подачи сигналов к сбору своим сторонникам, хотя и само по себе это являлось важным. Вскоре после получения ключей от белфорта восставшие фактически устроили вооруженную забастовку, приказав ремесленникам не работать, а оставаться при оружии и со штандартами в течение примерно 16 дней (fisent deffendre… que nuls ne ouvrast… mais demorèrent en armes et à banières par l’espasse de 16 jours ou environ)[436]. Хотя в источнике не сообщается, продолжал ли городской колокол в Ипре в эти дни оповещать о времени начала и конца работы, скорее всего, восставшие не звонили в него с этой целью.

Похожие ритуализированные протестные выступления фламандских ремесленников происходили в XIV–XV вв. неоднократно и стали известны как «wapening». Их название, происходящее от нидерл. «wapen», которое может быть переведено и как оружие, и как герб, точно отражает форму этих выступлений. 16 дней, в течение которых лидеры восставших в Ипре призвали ремесленников не работать, – достаточно большой срок, учитывая то, что, например, подмастерья ткачей получали оплату за время своей работы, а не за произведенную продукцию. Сами мастера-ткачи, бывшие их нанимателями и являвшиеся, по всей видимости, и суконщиками (т. е. и торговцами сукном – drapiers)[437], в любом случае лишались сукна, которое могли бы произвести за эти дни в их мастерских, и потенциального дохода от его продажи. Но, по мнению Й. Хамерса, ремесленники, выходя во время «wapening» на центральную площадь города со своими штандартами, хорошо понимали, ради чего они пренебрегают своим рабочим временем – чаще всего, речь шла о защите их общих привилегий[438].

Время заговорщиков и нарушителей порядка

В дальнейшем в течение длившегося три года восстания в Ипре звон колокола на белфорте неоднократно вновь использовался как сигнал для сбора и выхода ремесленников на главную площадь со своими цеховыми штандартами и при оружии. Собравшись, восставшие не раз совершали преступления, перечисляемые в рассказе их обвинителя. Лидеры мятежников оцениваются как «заговорщики и подстрекатели коммуны против законного сеньора и злостные убийцы» (conspireurs et esmouveurs de commun contre leur droit signeur et mauvais murdrier). Например, в начале июня 1361 г. под звон колоколов (à son de clokes) мятежниками был сброшен с бел-форта и разрублен на части графский бальи. Восставшие использовали и фактор неожиданности. Под звон колокола и с оружием они пришли к тюрьме ночью (когда действий с их стороны, по всей видимости, ожидали меньше всего, а звон колокола мог вызвать испуг у горожан), выпустили оттуда преступника и приказали ему отрубить головы трем членам городского совета[439].

Когда власть графа Фландрии Людовика Мальского (1346–1384) была восстановлена в Ипре, он потребовал наказать виновных в организации мятежа[440]. Кроме того, городские власти, стремясь вернуть себе конфискованные графом привилегии, соглашались выплатить в его казну за три года две тысячи фламандских ливров[441] – достаточно солидную компенсацию за «время восстания». Его зачинщиков, сообразно их преступлениям, просили приговорить к смертной казни[442]. Известно, что по меньшей мере еще один из восставших, виновный в упомянутом убийстве графского бальи, в 1364 г. был казнен. Еще 15 ткачей и сукновалов приговорили к вечному изгнанию из графства[443], что в то время являлось широко распространенной мерой наказания для участников восстаний во Фландрии[444].

Звон колокола использовался в Ипре для организации протестных выступлений ремесленников и после завершения восстания 1359–1361 гг. В августе 1367 г. к изгнанию из города на разный срок (от 40 дней до года) были приговорены несколько человек, спровоцировавших беспорядки среди ремесленников одного из предместьев Ипра, расположенного к северо-востоку от городских стен, – прихода Cв. Иоанна. Волнения в данном случае не вылились в крупное восстание. Их зачинщиком был ткач Ханнин ле Зелопере (Hannin le Zeelopere), зазвонивший в небольшой колокол на башне Cв. Иоанна, чтобы ремесленники завершили свою работу раньше, чем прозвонил колокол на суконных рядах Ипра (sonna une clokète en le tour Saint-Jehan pour laisier oevre devant le cloke de le halle). Результатом действий смутьянов, по всей видимости, стал общий переполох «доброго люда» в приходе. Сам Ханнин ле Зелопере был арестован и отправлен в тюрьму, а часть его сообщников испугалась и бежала из города[445].

Лаконичность этой записи, содержавшейся в одном из регистров приговоров эшевенов Ипра[446], позволяет лишь строить догадки о произошедших событиях. Имелась ли в виду под «башней» колокольня церкви св. Иоанна? Или на территории этого прихода, известного с XIII в., была башня, где размещался небольшой рабочий колокол, который должен был звонить одновременно с колоколом на белфорте, возвышавшемся в Ипре над зданием суконных рядов? Это могло понадобиться в случае, если звон городского рабочего колокола не был слышен в предместье св. Иоанна, но проверить подобное предположение не представляется возможным. В чем состоял замысел Ханнина ле Зелопере? Хотел ли он продемонстрировать недовольство слишком долгим рабочим днем, установленным властями?[447] Пытался ли спровоцировать волнения в предместье, созывая ремесленников неурочным звоном колокола? Мягкость приговора, вынесенного этому ткачу (изгнание из города на год), заставляет усомниться, по крайней мере, в том, что эшевены подозревали его в намерении организовать восстание против городских властей: подобные действия карались в Ипре строже.

В 1370 г. пятеро горожан были осуждены за подготовку заговора с целью поднять представителей ремесленных цехов на восстание против графа и членов городского совета. Для этого заговорщики собирались действовать по примеру восставших в 1359 г.: схватить оруженосца (vallet), охранявшего колокола на белфорте, когда он спустится вниз, силой отобрать у него ключи от башни и, поднявшись на нее, звонить в большой колокол вместе с маленьким (sonner le grande clocke aveuc le petite), чтобы собрать вооруженных горожан. Эшевенам стало известно о заговоре, и осуществить его не удалось, а заговорщиков приговорили к вечному изгнанию из Фландрии (bani à tousjours hors le pays de Flandres)[448].

Рабочее время – время власти

В отличие от лидеров восставших и разного рода заговорщиков и смутьянов магистраты стремились не допустить использование городского колокола не вовремя и не по назначению. Доступ к колоколам обычно охранялся, и лишь власти могли решать, в какое время будет звонить колокол. Примером регламентации, вводимой в отношении звона колокола, являлись постановления, принятые в городке Комине и ставшие, вероятно, отголоском событий, происходивших во время восстания в Ипре в 1359–1361 гг. Комин располагался недалеко от Ипра, но на тот момент, как и вся Французская Фландрия[449], находился под управлением французского короля. В 1361 г. король Иоанн II Добрый (1350–1364) одобрил регламент, полученный в 1359 г. цехом ткачей от сеньора города, а в 1362 г. подтвердил его положения, связанные со звоном колокола[450].

В соответствующих документах специально оговаривалось, что городской колокол, который в Комине в это время размещался на церкви, следует использовать в будни исключительно для того, чтобы четыре раза в день оповещать ремесленников о времени начала и завершения работы. Звонить в колокол под страхом смерти запрещалось кому-либо, кроме людей, назначенных сеньором города и эшевенами. Отдельно оговаривался запрет на созыв с помощью звона колокола собраний.

По всей видимости, введение этих ограничений было связано с тем, что власти опасались возникновения в Комине волнений, организованных по примеру восстания в Ипре. В этот период ремесленники оттуда нередко переселялись в Комин, а также в другие города и местечки Французской Фландрии, что в том числе было связано с менее жесткой по сравнению с Ипром цеховой регламентацией сукноделия в соседних с ним небольших центрах. Нарушившие запрет созывать собрания звоном колокола, как и горожане Комина, пришедшие на них, особенно с оружием (fait que celle cloche fust sonnée pour faire assamblée, tous cil que venoient à cest assamblée, atous bastons ou armurez), должны были заплатить огромный штраф в 60 парижских ливров. Для сравнения – тот же регламент устанавливал штраф в 12 парижских денье за начало работы раньше звона колокола утром и за завершение работы позже звона колокола вечером[451]. Запрещалось также звонить в колокол в рабочие дни с какими-либо иными целями, чтобы ремесленники не путались и могли точно определить начало и конец времени работы[452].

Городские часы как ценный трофей

В некоторых фламандских городах для того, чтобы отмерять время, к концу XIV в. уже использовались часы, размещавшиеся на городских торговых рядах или башнях-белфортах (беффруа). Известно, что в Генте, самом крупном городе Фландрии, они появились в 1377 г. Тем не менее в этот период городские часы еще не получили широкого распространения[453].

Историю о таких часах рассказывает валансьенский хронист Жан Фруассар, описывая захват поддержавшего мятежников во время Гентского восстания 1379–1385 гг. Кортрейка (Куртре) войсками герцога Бургундского Филиппа Храброго (1363–1404)[454] и его племянника, французского короля Карла VI (1380–1422). В ходе восстания Кортрейк был сожжен, а в наказание за участие в нем на несколько лет лишен своих привилегий. Кроме того, Филипп Храбрый конфисковал городские часы Кортрейка[455]. Они, по словам Жана Фруассара, располагались на здании торговых рядов, были одними из самых красивых и отбивали время. Захватив Кортрейк, Филипп Храбрый приказал снять часы (fist oster de dessus les halles un orloge qui sonnoit les heure), которые были разобраны на части, а затем увезены в столицу герцогства Бургундия – Дижон, где были собраны и вновь звонили, отмеряя время 24 раза в день, то есть раз в час[456]. Речь идет о достаточно сложных механических часах, связанных с колоколом или даже несколькими колоколами. Они, несомненно, являлись гордостью магистрата Кортрейка – центра одного из фламандских кастелянств, и их конфискация герцогом могла служить одним из символических наказаний восставшему городу: подобные часы стоили дорого и были редкостью для того времени. Таким же наказанием могла являться конфискация и переплавка городских колоколов.

Фрагмент миниатюры с часами на белфорте Брюгге из рукописи «Хроник»

Жана Фруассара. Около 1468 г.

Источник: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/3a/Chroniques_ de_Froissart_%2815e_eeuw%29_-_Slag_op_het_Beverhoutsveld.png/1200px-Chroniques_de_Froissart_%2815e_eeuw%29_-_Slag_op_het_Beverhoutsveld.png (дата обращения: 23.09.2023).

Изображение других городских часов присутствует на миниатюре одной из рукописей «Хроник» Жана Фруассара, примерно датируемой 1468 г.[457], иллюстрирующей сражение при Беверхаутсвелде (Beverhoutsveld) во время Гентского восстания 1379–1385 гг., которое произошло неподалеку от стен Брюгге. Часы размещались на белфорте (см. илл.). Очертания Брюгге узнаваемы, что заставляет предположить, что миниатюрист представлял себе и город, и часы на белфорте не понаслышке. Кроме постепенного распространения городских часов в это время уже известно об использовании в быту богатыми фламандскими горожанами часов меньшего размера. Например, часы (huerclocken), вероятно, механические, упоминаются в 1385 г. при описании раздела имущества, оставшегося после гибели Филиппа ван Артевелде – одного из лидеров Гентского восстания 1379–1385 гг., приходившегося сыном Якобу ван Артевелде[458].

«Игра» со временем

Возможность относительно точно отмерять и определять время позволяла «играть» со временем. Жан Фруассар рассказывает историю о завершении Гентского восстания 1379–1385 гг., интересную, вне зависимости от степени ее правдивости[459], тем, что она представляет подобный пример достижения цели благодаря «манипуляции» со временем. К концу восстания в значительно обескровленном, но еще способном сражаться с силами Филиппа Храброго Генте становилось все больше сторонников заключения мира с правителем. В качестве их лидеров Фруассар называет корабельщика Рогира/Ругера Эвервейна[460] (у Фруассара, обычно «франкизиро-вавшего» фламандские имена, – Рожье Эвревен), мясника Якоба ван Эртбейра[461] (у Фруассара – Жак/Жакем д’Aрдембург) и рыцаря Жана де Элля (Jehans d’Elle)[462]. Им противостояла партия, настаивавшая на продолжении сопротивления, даже несмотря на угрозу осады Гента. Ее главой был один из наиболее влиятельных лидеров восстания, описываемый хронистом как крайне отрицательный персонаж, Питер ван ден Босс (у Фруассара и в других нарративных франкоязычных источниках – Пьер дю Буа[463]). Ван ден Босс действовал совместно с присланным в Гент в 1384 г. с небольшим военным отрядом наместником («рувардом») английского короля Ричарда II (1377–1399) лордом Джоном Буршье[464].

«Партия мира», которая, соответственно, опиралась на цехи корабельщиков и мясников[465], тайно вступила через Жана де Элля в переговоры с герцогом Бургундским и получила от него письма, в которых Филипп Храбрый обещал Генту прощение и подтверждение его привилегий после заключения мира. Опасаясь противодействия со стороны Питера ван ден Босса, сторонники мира решили сначала подготовить в городе почву для принятия мирных предложений и с понедельника по среду убеждали в своей правоте гентских ремесленников, в первую очередь, наиболее влиятельных деканов цехов. Дальнейшие планы «партии мира» были назначены на точное время: в четверг к 9 утра Жан де Элль собирался приехать в Гент с письмами Филиппа Храброго, чтобы зачитать их горожанам. До этого, в 8 часов утра, Рогир Эвервейн, Якоб ван Эртбейр и поддерживавшие их горожане планировали выйти из своих домов и под знаменами графа Фландрии пройти по улицам к пятничному рынку[466], призывая признать Филиппа Храброго своим сеньором и заключить мир.

Питер ван ден Босс узнал об этом плане и решил противостоять заговорщикам. Для этого англичане, прибывшие с Джоном Буршье в Гент, и люди самого Питера ван ден Босса должны были вооружиться и пройти по улицам города под знаменами английского короля к пятничному рынку, собирая своих сторонников и призывая признать сеньором Фландрии короля Англии и убивать всех предателей. Заговорщики, в свою очередь, узнали о плане Питера ван ден Босса, после чего перенесли свое выступление на 7 часов утра, договорившись об этом с деканами гентских цехов. Это позволило им занять площадь пятничного рынка в Генте и собрать там своих сторонников раньше, чем туда пришли люди Питера ван ден Босса и Джона Буршье. В итоге приверженцы «партии войны» частично бежали, частично были вынуждены отступить после того, как увидели, что силы противника значительно превосходят их по численности[467].

Использование фактора неожиданности для получения преимущества в политической борьбе или в войне, в том числе и с помощью переноса известного или ожидаемого противником времени выступления, само по себе не являлось чем-то новым. Однако стоит отметить характерную для «Хроник» Жана Фруассара особенность, отражающуюся не только в этом небольшом фрагменте: он указывает достаточно точное время (дни недели, часы) описываемых событий. Сложно судить о том, было ли внимание к точному времени специфической чертой восприятия Фруассара, из-за чего он расспрашивал о подобных деталях очевидцев или участников событий, или же для них самих были важны такого рода подробности. Вероятно, это все же можно расценивать как результат изменений в сознании горожан этого периода в целом, которые также выражались в большем внимании к точному времени, его большей роли в жизни горожан, в появлении городских часов, отмерявших время каждый час, в указании в ремесленных статутах большего числа временных интервалов, с которыми был связан ритм работы, и т. д.[468] Эти тенденции были характерны для нестабильных периодов восстаний, так же как и для времени относительно спокойной жизни.

Восстание как временно й рубеж

Хотя мятежные фламандские горожане или, по меньшей мере, их лидеры обычно понимали, чего хотят достичь, какие привилегии пытаются отстоять и отмены каких несправедливых порядков добиваются, и в ряде случаев их действиям сопутствовал определенный успех, восстания влекли за собой ущерб и разрушения, что приводило в основном к их отрицательной оценке. Исключение можно увидеть в стремлении организаторов новых фламандских восстаний обратиться к опыту предыдущих выступлений, который, очевидно, оценивался положительно[469]. Так было в случае с восстанием 1359–1361 гг. в Ипре, лидеры которого хотели вернуть порядки времен Якоба ван Артевелде. В периоды стабильности представители городских властей чаще обращали внимание на негативные последствия восстаний, так же как это делали и авторы исторических сочинений, не симпатизировавшие мятежным горожанам.

Ярким примером такого восприятия служат оценки Гентского восстания 1379–1385 гг., затронувшего практически всю Фландрию. Начиная повествование об этих событиях, Жан Фруассар в своих «Хрониках» рисует картину невероятного процветания графства и жителей его городов до смуты. Сам Гент в другой версии рассказа Фруассара из «Хроники Фландрии»[470] предстает богатейшим торговым городом. Причины восстания хронист связывает с гордыней Гента и завистью городов Гента и Брюгге по отношению друг к другу[471].

Результатом победы «партии мира» в Генте стало то, что по условиям мирного договора в Турне (18 декабря 1385 г.), текст которого приводит Фруассар в своих «Хрониках», привилегии города были подтверждены, а восставшие получали от герцога прощение[472]. Это положило конец «времени восстания», горожане вновь стали покорны королю Франции и Филиппу Храброму (ont renonchié à tous débas et guerres et sont retourné de bon coer a la vraie obéissance de nostre dit signeur et de nous)[473]. Описывая же последствия смуты, Фруассар акцентирует внимание на множестве вызванных этим почти семилетним конфликтом бедствий, в том числе на разрушении традиционных морских торговых связей графства и повсеместном обнищании простого люда из-за военных действий[474]. Таким образом, Гентское восстание 1379–1385 гг.

выступает своеобразным хронологическим рубежом в истории графства, положившим конец периоду благополучия.

Восприятие восстания Жаном Фруассаром во многом соответствует картине, которую увидит исследователь, анализируя привилегии, дарованные Филиппом Храбрым различным фламандским городам и местечкам в первые десятилетия после восстания. В них достаточно часто упоминаются последствия этих событий. В экономическом и финансовом отношении они затронули практически все графство, вне зависимости от того, участвовали ли жители того или иного города в восстании и пострадали ли они от сил восставших или действий сражавшихся с ними правителей, а также вторгавшихся в 1383 г. на территорию Фландрии английских войск. Став графом Фландрии, Филипп Храбрый в мае 1384 г. обложил те части своих новых владений, которые ему подчинялись, экстраординарным налогом. Ежемесячно вплоть до полного подавления мятежа они должны были выплачивать в герцогскую казну установленные для них суммы[475].

Те же города, которые пострадали во время восстания, объясняли свои финансовые трудности именно бедствиями и опустошениями времен войн и смут. Это отразилось в документах о даровании герцогом Бургундским этим городам различных льгот, прав или привилегий, которые должны были способствовать улучшению их экономического положения. В текстах этих привилегий особо подчеркивались несчастья, вызванные восстанием: некоторые города были полностью или частично разрушены, разграблены, как Ауденарде[476], а нередко и сожжены, как Комин[477], Алст[478], Кортрейк[479] и Дамме[480], лишились своих укреплений, их жители потеряли свое имущество. Это привело к гибели и бегству населения фламандских городов, в связи с чем они также не справлялись с различными причитавшимися им выплатами[481]. Привилегии некоторых городов и отдельных их корпораций, дарованные ранее, оказались утрачены из-за пожаров и беспорядков. Об этом упоминает как один из пунктов мирного договора в Турне[482], так и документы, дарующие различные привилегии или льготы Ауденарде[483], Алсту[484], Герардсбергену[485] и другим. Часть городов Фландрии была, как Кортрейк[486], на время лишена своих привилегий, позднее восстановленных правителем[487].

В грамотах Филиппа Храброго, подтверждающих или восстанавливающих привилегии городов в начале своего правления, содержится формулировка, дозволяющая горожанам пользоваться теми обычаями и привилегиями, которые были дарованы предыдущими правителями Фландрии до восстания[488].

Городские власти жаловались и на упадок торговли из-за восстания. Например, связанными с ним причинами, в том числе – действиями восставших, стремившихся покончить с конкуренцией в сукноделии со стороны небольших городов, и потерей своего имущества богатыми торговцами сукном и другими товарами, объясняли обеднение и невозможность восстановить свой город жители небольшого города Харелбеке, расположенного недалеко от Кортрейка. Филипп Храбрый даровал им две привилегии. Одна из них разрешала горожанам Харелбеке продолжать беспрепятственно производить и продавать свое сукно (после маркировки, являвшейся для этого необходимой) на рынках и ярмарках, как они это делали до восстания[489]. Другая даровала им право проводить еженедельный рынок и ежегодную «свободную ярмарку» (franche feste)[490]. Харелбеке стал лишь одним из городов, получивших привилегии на проведение ярмарки во время правления Филиппа Храброго. В их числе также были Тилт, Вёрне (Фюрн), Дендермонде, Слёйс. В большинстве случаев дарование этих привилегий связывалось именно с необходимостью восстановить благополучие города после восстания[491].

В ходе Гентского восстания некоторым городам был нанесен ущерб, оказавший существенное влияние на их развитие не только в ближайшие десятилетия. Ярким примером вновь может послужить Ипр. Его предместья, где жила большая часть ремесленников-сукноделов, были сожжены в 1383 г. во время долгой осады города англичанами и гентцами (Anglais et Gantois, qui ont tenu longuement siege devant ladicte ville, ars, gastés, et destruit les faubours d’icelle). Для улучшения финансового положения Ипра были почти сразу же предприняты некоторые меры, например, по просьбе городских властей Филипп Храбрый запретил в течение двух лет взимать долги с жителей Ипра в Антверпене, планировалось строительство канала из Ипра в Ньивпорт, что могло бы улучшить торговую инфраструктуру и вновь привлечь в город иностранных купцов[492]. Но в 1386 г. по просьбе городской знати король Франции Карл VI и Филипп Храбрый запретили ремесленникам селиться за городскими стенами и восстанавливать предместья[493]. Вероятно, одной из причин принятия такого постановления было то, что власти плохо контролировали ипрские предместья, где нередко вспыхивали волнения. Это, наряду с продолжавшимся оттоком жителей из-за кризиса в ипрском сукноделии, привело к стремительному сокращению населения города. По оценкам исследователей, в середине XIV в. оно составляло около 30–40 тыс. человек, а к началу XV в. – лишь около 10 тыс.[494]

* * *

Восприятие времени всегда субъективно, так же как субъективно и восприятие той или иной эпохи. Это далеко не новое наблюдение относится и к отдельным людям, и к определенным группам людей. Субъективность заметна и в источниках XIV в., так или иначе связанных со «временем восстаний» во Фландрии. С одной стороны, в них видно «время восставших», отстаивавших собственные привилегии и интересы, в том числе в отношении контроля над рабочим временем и городскими колоколами. Для организаторов новых мятежей оказывался ценным опыт предыдущих восстаний, на который они опирались, нередко воспроизводя определенный набор действий, ритуал, в который включался захват городских колоколов и нарушение обыденного течения времени, когда их звон в неурочный час призывал ремесленников оставить свою работу и выйти с оружием на центральную площадь.

С другой стороны, правителями, городскими властями, а также, вероятно, далеко не только ими, «время восстаний» воспринималось как время неподчинения, заговоров, беспорядков и преступлений. Вслед за ним, неминуемо, должно было последовать «время подчинения» и «время наказания», когда выносились приговоры эшевенов о казнях и изгнании мятежников из Фландрии на разные сроки, выплачивались денежные компенсации и производились конфискации. У городов отбирали символы их вольностей и предметы их гордости: привилегии, колокола или, как в рассмотренном примере с Кортрейком, – городские часы, только начавшие появляться во второй половине XIV в. Страх перед возможными волнениями и восстаниями приводил к запретам на созыв собраний звоном колокола, регламентированию отсчета рабочего времени с помощью колоколов. Это должно было показать, что рабочее время принадлежит властям, а не ремесленникам, вынужденным платить штрафы, если они не вовремя начали или окончили свою работу.

Длительные и масштабные городские смуты, такие как Гентское восстание 1379–1385 гг., часто воспринимались современниками и закреплялись в исторической памяти как важные хронологические рубежи, разделявшие время на «до» и «после». Причем в случае отрицательной оценки событий властями и не симпатизировавшими мятежникам хронистами «время восстаний» отрезало эпоху былого процветания от периода наступившей разрухи, опустошения и обнищания.

Вместе с тем, стоит отметить и характерную черту источников XIV в., на основе которых проводилось это исследование: стремление к указанию точного времени, отражающее изменения, происходившие в сознании горожан той эпохи. Эта особенность заметна и в ремесленных регламентах, и в рассказах о действиях восставших, подготовленных для суда или содержащихся в текстах приговоров организаторам волнений и смут, и в «Хрониках» Жана Фруассара.

А.А. Майзлиш

3.3. Московское время, время московское

Московское время – это время огромного мегаполиса, от которого отсчитывается время всех часовых поясов России. В советскую эпоху из распространенных тогда радиоточек можно было слышать дикторов, возвещавших о точном московском времени на страну. «Время московское» – инверсия хронологического словосочетания, которая соотносится с образом великой столицы и используется в названиях романов и телепередач. Время московское охватывает также историю становления города в качестве государственного центра от первых летописных упоминаний и до наших дней. Какие исторические модели могут быть привлечены для ее описания и сохранились ли в ней некие особые, присущие Москве черты?

Первый тезис, который рассматривается в данном тексте: это Москва как город-государство. Обоснование этого тезиса строится на сопоставлении с практикой средневековых городов, преимущественно итальянских, которые представляют собой классический пример средневековой городской государственности.

Можно было бы предположить, что такой подход вполне оригинален, но это не совсем так. Из литературы по данной тематике внимания заслуживает монография И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко о городах-государствах Древней Руси, изданная еще в 1988 г.[495] Правда, Москва в ней упоминается лишь спорадически. Кроме того, речь там идет о Древней Руси, то есть о домонгольском периоде, в данном же случае речь идет, в основном, о периоде собственно возвышения российской столицы.

Тем не менее, названная монография может послужить хорошим отправным пунктом для обсуждения вышеуказанного тезиса. Главная идея книги состоит в том, что древнерусская государственность опиралась на развитие самоуправляемых городов, о чем историки, как отмечают авторы, говорили еще почти 200 лет назад[496]. Согласно М.Ф. Владимирскому-Буданову, в структуру управления входили сельские общины-волости, подчиненные «младшим городам», которые, в свою очередь, подчинялись «старшему городу», и вся эта территориальная единица называлась словом «земля»[497]. Территориальной единицей во главе со старшим городом была волость – от слова «власть», здесь уже напрашивается смысловое сопоставление с итальянской «синьорией», означавшей, наряду с прочим, власть в городе, а также со староитальянским названием города terra, т. е. «земля». В целом государственность носила вечевой и общинный характер; общины действовали наравне с князьями, которых можно было призывать и изгонять, и их военные силы (пешие ополчения) даже превосходили по значимости княжеские дружины. Во главе ополчений стояли тысяцкие и сотские, в городском управлении принимали участие посадники и тиуны, – если продолжить лингвистические параллели, то в итальянской практике мы встречаем капитанов народа, гонфалоньеров и подестá, ректоров и барджелло. Приглашение правителей (князей и подестá) со стороны было широко распространено, его смысл заключался в том, чтобы порядок в городе наводили лица, не имеющие привязанностей в городе и не участвующие во внутренних конфликтах, т. е. незаинтересованные. Однако иногда и даже нередко такие правители претендовали на установление личной власти или бывали заподозрены в подобных претензиях и изгонялись (например, герцог Афинский Готье де Бриенн в середине XIV в. во Флоренции). Авторы монографии полагают, что проводить параллель между городскими волостями в качестве княжеств или монархий, и западноевропейскими королевствами неправомерно: «Мы наблюдаем на Руси XI–XII вв. иную картину: городские волости-земли этого времени – не княжества-монархии, а республики, принявшие форму города-государства»[498].

Значительное место в монографии занимают вопросы развития феодальных отношений, причем город рассматривается скорее как чуждый элемент в их системе, поэтому авторы отказываются связывать становление городов с процессами развития и преодоления феодальной раздробленности, вписывая его в переходный период от доклассового к классовому строю[499]. Они противопоставляют упомянутой идее тезис о том, что в Древней Руси преобладали города общинного типа, а по пути централизации на основе монархии она пошла только в послемонгольскую эпоху[500]. Этот подход отчасти спорен в том смысле, что средневековый город был неотъемлемой частью тогдашней общественной системы[501], – отчасти мало актуален сегодня, поскольку нюансы формационного подхода ушли в исторических трудах на второй план. Однако существенным для нашей темы является вывод о том, что «древнерусские республики (города-государства на общинной основе) прекратили свое существование под ударами нашествия кочевников и тяжестью вражеского ига. Они послужили строительным материалом для новой формы политической организации – княжеств (раннефеодальных монархий), объединение которых вокруг Москвы и создание единого Русского государства позволили обрести национальную независимость»[502]. Что касается собственно Москвы второй половины XII в., то в книге говорится о предположительной «вечевой деятельности москвичей», которые могли устроить вече даже в походе ополчения. Сказано также о том, что «это уже не просто город, но и прилегающая к нему округа», и о вхождении города в орбиту Владимира[503].

Два момента нуждаются здесь в уточнении. Во-первых, в монографии И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко в качестве параллели и образца города-государства рассматриваются только древнегреческие полисы, что сужает возможность теоретизирования. Во-вторых, предполагается, что городская государственность связана исключительно с республиканскими и демократическими формами управления, а это также исторически не совсем верно.

Прежде чем обсуждать развитие Москвы как города-государства, нужно сказать несколько слов о противоборстве двух начал власти, республиканского и монархического, о централизации и децентрализации, единовластии и демократии. Понятие государства исторично, это институт власти, выполняющий в обществе разнообразные функции и закономерно возникающий на определенной стадии развития. Можно рассуждать на тему о том, предполагает ли эта стадия уже наличие классового общества, или оно появляется уже на доклассовом уровне развития, и о том, наличие каких признаков является для государства обязательным, а какие еще не делают «политию» или протогосударство государством. Какая-то система организации, основанной на подчинении, присутствует во всех сообществах, не только человеческих, но и у животных, живущих в коллективе. Представления о государстве как институте, целью которого является общее благо, были разработаны в греческих полисах и развиты в римской идее республики, «общего дела». Латинское res publica и переводится зачастую как «государство», т. е. эти понятия во многом синонимичны.

Вместе с тем, институт власти предполагает наличие единой воли, одного источника принятия решений, откуда вытекает возможность, а иногда и необходимость монархического государства, где в той или иной форме власть сосредоточена в руках одного человека, как бывает в таком природном коллективе, как семья. Современные названия государства в ряде европейских языков восходят к латинскому status, которое в итальянском варианте stato, восходящем к понятию «владение», стал использовать, в частности, Макиавелли в начале XVI в.[504] Разные понимания или разные полюсы государственности в любом случае так или иначе ассоциируются с городом, и если в Средние века властные полномочия были действительно распределенными и привязанными к земле, к сельскому хозяйству, то и город не исключает возможности жесточайшей централизации власти, как было в древнейших городах-государствах Древнего Востока.

Исходя из этого можно перейти к сопоставлению некоторых моментов развития Русского государства и государств Западной Европы в Средние века и в начале Нового времени, имея в виду политическую функцию города.

Многие западные города имели античную предысторию и могли ориентироваться на греко-римские образцы. Русские города были племенными центрами или основывались князьями, Русское государство формировалось на границе между степью, кочевниками, западноевропейским миром. Другая периферийная область Европы, Скандинавия, в конечном счете склонилась к ее западной части, а Русь – к Византии, которая также была полноправной наследницей Античности. Были ли на Западе города, ставшие впоследствии центрами национального объединения? В Швейцарии роль подобных центров сыграли кантоны, формировавшиеся в большинстве вокруг городов. В Нидерландах также города, имевшие первоначально своих сеньоров, стали ядром объединившихся провинций. Во Франции Париж как столицу Капетингов, а затем Валуа с оговорками можно рассматривать как центр объединения страны, хотя несамостоятельный и скорее географический. В Италии наиболее влиятельными городами, которые могли претендовать на политическую гегемонию, были, кроме Рима, монархический Неаполь и республиканская Венеция, однако такие претензии на деле не выдвигались и не были реализованы. В Средней и Северной Италии к власти в городах приходили синьоры, и флорентийский теоретик Макиавелли выдвинул идею о том, что «новый государь» сможет освободить страну от «варваров», но история, подтвердившая его же пессимизм в отношении папства, разрушила эти планы. Вообще, в Европе Средних веков и раннего Нового времени не было, пожалуй, ни одного города-государства, который превратился бы в великую державу, кроме Рима, давшего собственно термины – формы управления «республика» и «монархия» (империя).

В целом мы видим, что городские республики при образовании национальных государств Нового времени играли подчиненную монархии роль, вероятно, в силу соперничества между собой и частых внутренних неурядиц. На Западе в X–XV вв. преобладала так называемая феодальная раздробленность, некая форма монархической демократии, распределенной власти, существовавшая внутри таких рыхлых структур, как Папское государство (или Католическая церковь, в рамках которой папы формировали свои светские владения) и Священная Римская империя. Больше всего Русь напоминают государства, созданные норманнами (на Сицилии, в Англии), где создавалась династическая сеть с постоянными внутренними распрями. Кстати, Рюриковичи изначально тоже были варягами.

В отличие от Италии, где коммуны превращались в синьории, а верховная власть пап и императоров была в значительной части формальной, на Руси города использовались династической сетью князей, управлявших огромной территорией. Со временем ее целостность ослабла и при татаро-монголах поддерживалась как бы извне. Крупное политическое образование, которое можно назвать империей Рюриковичей, распалось наподобие империи Каролингов, хотя во многих отношениях они были разными.

Была ли Москва городом-государством? В том смысле, как западноевропейские города-республики в Италии, Германии, Нидерландах и даже как Новгород и Псков – не была. Их главный отличительный признак – самоуправление, полное или частичное, а в послемонгольской России его, по существу, не было в широком масштабе вплоть до просвещенного абсолютизма XVIII в.

Но Москва была городом, который стал ядром российского государства, его называли Московией как минимум до XVI в.

Итак, что говорит в пользу возможности приложить определение «город-государство» к Москве?

Вообще Древняя Русь, Киевская Русь, была страной городов[505]. В ней управляли Рюриковичи, распределенные по уделам, но выше уже говорилось, что наличие столичного, королевского, великокняжеского города в центре феодального куста княжеств, как, например, было в средневековой Франции, не мешает городу быть в той или иной мере государством, т. е. самостоятельным политическим образованием. В городах Древней Руси были и народные собрания, вече, и не только в Новгороде[506] и Киеве, а, вероятно, и в Москве, хотя она была одним из владений «бояр» Кучковичей.

Как бы то ни было, в силу ряда обстоятельств Москва стала центром объединения русских земель, из которых родилось потом русское государство. Это объединение происходило на династических началах[507], как, собственно, бывало почти всегда, и в борьбе с другими подобными городами-«государствами» и одновременно княжествами[508]. Например, с Тверью, Суздальско-Нижегородским княжеством. Московские князья, длительное время находившиеся в зависимости от Золотой Орды, могли впоследствии претендовать на наследие Рюриковичей (Мономашичей, Даниловичей) и на присоединение земель, отпавших к Литве (Киев), Польше (Галицко-Волынское княжество), на севере к шведам и вообще на земли Киевской Руси и, шире, восточных славян. Позднее притязания их наследников раздвинулись на восток, запад и на юг. На протяжении длительного времени Россия на Западе называлась Московией, или Великим княжеством Московским, пока не стала великой державой, Русским царством, а затем Российской империей.

Такой фактор, как падение Византии, последнему отчасти способствовал. Нужно было заполнить некий конфессионально-политический вакуум, образовавшийся в результате исчезновения с политической карты прямой и непосредственной преемницы Рима, Восточной Римской империи, Византии. Поскольку конфессия в Средние века была главной культурной компонентой этноса, а тем более суперэтнических цивилизаций, государственные институты должны были обеспечивать ее существование и распространение (большие войны велись под религиозными флагами: Крестовые походы ради освобождения Святой Земли, походы с Запада на Восток ради проповеди Евангелия, исламские завоевания ради торжества мусульманской истинной веры. То, что по мере утверждения учения при преемниках основателей практически во всех школах, идеологиях, конфессиях происходили расколы, возникали секты и фракции, не отменяет факта значимости веры в процессе политического объединения, скорее напротив, подтверждает его).

Здесь уместно упомянуть о другой ипостаси города-государства, вообще государства как города и города как государства – с точки зрения синонимичности двух понятий.

Августин писал о государстве как городе, вдохновляясь отчасти Римом, но, видимо, и Иерусалимом – он ведь жил там после константино-еленинских реформ, и Иерусалим для него должен был быть святым городом.

На иконе «Церковь воинствующая» – «Благословенно воинство небесного царя» 1550-х гг.[509] – при Иване Грозном Небесный Иерусалим изображен как пункт назначения процессии, прославляющей победы русского царя. В Средние века бытовал и противообраз идеального города: Вавилон – для Петрарки это Авиньон, для Лютера – папский Рим. Когда Москва стала столицей первого в мире социалистического государства, в каком-то смысле это было и возрождением утопии идеального города, отчасти и Божьего града, что отразилось и в архитектуре сталинского ампира. Для американцев идея сияющего града на холме стала идеей универсальной столицы мира[510]. Новый Иерусалим в России строили в XVII в.

В целом же Рим оставался для Европы прообразом империи, выросшей из республиканского города-государства.

Некоторое место в идеологии Русского государства тема града занимала – это теория Москвы как Третьего Рима, упомянутая идея Небесного Иерусалима и ориентация на Византию как наследницу Рима, т. е. на Константинополь как второй Рим. Османы не зря сделали его своей столицей, а потом не зря ее перенесли – эпоха городов-империй закончилась вместе со Средними веками. При Петре I с Московией и Москвой как главным центром было в значительной мере покончено, он перенес столицу на новые земли, фактически выполняя совет Макиавелли – кто хочет закрепиться, пусть переносит туда столицу[511]. Таков же был и совет Ивана Пересветова, который говорил о Нижнем Новгороде[512].

Были ли некие рудименты домонгольского города-государства в истории Московии до Петра?

Очевидно, да, если искать их в каких-то структурах самоуправления. До Ивана III самодержавие ограничивалось междоусобными войнами. Элементы вольности, особенно городской, русские цари старались всячески искоренять, чему пример Новгород и Псков, но можно видеть проявление этой борьбы с самоуправлением и в истории опричнины. Ведь Иван Васильевич разделил царство на две части и перенес свою резиденцию из Москвы в Александров, даже другого царя выбрал. В его понимании нехорошие земцы хотели править сами, не слушаясь своего природного господина и благодетеля, а это и было с их стороны некоей (может быть, воображаемой) заявкой на самоуправление. Термин «земля», «земство» можно рассматривать как атрибут средневековой демократии, не обязательно связанной с городом, но связанной через «общее дело» («дело народное» у Федора Карпова[513]). Что же произошло дальше? Смутное время, самозванцы, разделение страны, освобождение Москвы народным ополчением. Земские соборы, избиравшие царей. Как бы ни истолковывать их политический характер, это все же были представительные учреждения[514]. Только после этого в России утверждается самодержавный абсолютизм, который в XIX в. изображается как исконно русский путь, а ему под влиянием просвещенной Европы (еще недавно перешедшей от просвещенного абсолютизма же к возрождению тех или иных видов «демократии») самые разнообразные либеральные и революционные течения противопоставляют народоправство, конституцию, свободу и равенство.

Были ли какие-то воспоминания о Московии потом? Для начала сделаем отступление о Москве в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Воланд у Булгакова в сущности – это чужеземный путешественник, наблюдающий со стороны жизнь полудикарей-московитов. По крайней мере, он напоминает одного из иностранцев, писавших о России, Герберштейна, Флетчера (но скорее всего не англичанина, а немца). В Москве 20-х гг. ХХ в. такие фигуры были, они тоже наблюдали, но больше с политическим (а не мистическим) уклоном. Например, параллели проводят с итальянцем-немцем Курцио Малапарте, автором романа «Бал в Кремле», напоминающем о бале Сатаны[515]. Любопытно, однако, что место действия романа Москва, а не Петербург, например. Булгаков жил в Москве, да и как изображать в такой перекличке сверхотдаленных друг от друга эпох город Ленина? Москва ближе к Иерусалиму, который в романе выглядит параллелью советской столице. Древние храмы, город на (семи) холмах, небесная завеса (гроза), центр и старого православия (подошел бы и Киев, при Булгакове советский, но он, видимо, не был нужным образом соединения старого, вечного и нового, их противопоставления). Противопоставления Города и государственности, как земного града, сосуществующего с небесным, но чуждого ему.

Если вернуться к чертам средневековой Москвы, о которых напоминает сегодняшний день, к старой Москве сегодня, – как раз сегодня заходит речь о том, что кто-то хочет вернуть Россию к границам Московии XV, а то и XVI в. В принципе такая вероятность существует, хотя она пока чрезвычайно мала. Традиции российской государственности на протяжении 500 лет, включая советский период, закрепились довольно прочно. При этом Советский Союз не был империей, хотя это стало за последние лет двадцать пять общим местом и почти идеологическим клише. Вездесущая Википедия и на эту тему помещает статьи[516]. Конечно, СССР был наследником Российской империи применительно к истории, территории, отчасти методам собирания земель и даже отчасти «великодержавной идеологии», потому что не все меняется по мановению руки. Однако СССР являлся союзом советских социалистических республик – это был не пустой звук; трудно сказать, можно ли отыскать здесь прямое остаточное влияние городской демократии, или только влияние, опосредованное долгой западноевропейской традицией. Россия, тем не менее, тоже была наследницей античности, преимущественно в ее византийском и православном изводе[517]. Конечно, «демократическое устройство» способствовало распаду Советского Союза, облегчило этот распад – в силу самостоятельности республик (Российская империя тоже распалась довольно быстро, и это не было результатом чьей-то конкретной злой воли). Но повторяемость истории же дает надежду и шанс на возрождение СССР и возобновление такого союза в той или иной форме.

В заключение еще один тезис – о сегодняшнем московском времени. Сохранилось ли что-то от той эпохи, когда Москва была центром одного из русских княжеств – самого перспективного, как оказалось, – и только набирала силу, перед тем как заявить о себе на «мировой арене»? Видимо, да. Это, помимо прочего, мания гигантизма. Русские цари построили грандиозный Кремль, один из лучших в мире, у них были цари-пушки и цари-колоколы. Москва, как известно, строилась хаотично, в ней осталась некая средневековая вольность, когда не было распланированности всего и вся. Это древняя столица со всеми ее традициями и наслоениями[518]. Если в ней жила демократия, то средневековая, с дворцами вельмож, каменными домами купцов и деревянными домами черни (посадских людишек). Удивляет, однако, неожиданное возрождение мании гигантизма на новой основе, посткапиталистической, с опытом городов-агломераций, с кварталами небоскребов. В свое время Максимилиан Волошин писал о русской привычке тащить идолов с Запада:

На дне души мы презираем Запад,

Но мы оттуда в поисках богов

Выкрадываем Гегелей и Марксов,

Чтоб, взгромоздив на варварский Олимп,

Курить в их честь стираксою и серой

И головы рубить родным богам,

А год спустя – заморского болвана

Тащить к реке привязанным к хвосту[519].

Время идет, но многое повторяется. Москва – это город, имевший изначально элементы государства и ставший ядром российской государственности в XIII–XVI (XVII) вв. Для обоснования этого положения нужно вернуться к вопросу о природе государства.

Исторически в основе государства лежали две структуры: город и вотчина.

Можно искать однозначное определение государства и наличие ряда признаков, четко характеризующих институт, можно рассматривать его расширительно, как институт власти в любом обществе.

При этом, говоря о восприятии такого института или институтов современниками, нужно всегда иметь в виду – как формировалась идея государства и как вырабатывалась соответствующая терминология. По крайней мере, в европейской традиции, которая подчинила себе в этом отношении почти всю последующую, она восходит к греческим полисам, а затем получает развитие у римлян и в итальянских городах эпохи Возрождения. Поэтому государство – это исторически город, его символом стал Рим, республика-империя, некий гибрид или кентавр. В идеологии Русского государства это также нашло отражение. Разумеется, не всякое государство – город, и не всякий город – государство, но можно и, вероятно, нужно соединять эти понятия больше, чем обычно принято. На примере Москвы и ее исторического времени очевидна полезность такого расширения.

М.А. Юсим

Раздел 4

Времяпрепровождение горожан

4.1. «Эта работа очень утомляет и вызывает меланхолию». Время чиновников в Париже XIII–XV вв

Для понимания специфики времени в средневековом городе как нельзя более подходит мысль крупнейшего французского социолога Мориса Хальбвакса о том, что в обществе столько коллективных видов времени, сколько в нем существует отдельных социальных групп. Вслед за М. Хальбваксом можно констатировать, что в средневековом городе было столько типов времени, сколько в нем жило различных социальных и профессиональных групп. Важно при этом, что М. Хальбвакс говорил именно о коллективных видах времени, напрямую формируемых профессиональной деятельностью разных групп. Для темы данного исследования особенно примечательно, что он также выделял в контексте коллективной социальной памяти французское чиновничество как формирующуюся новую социальную группу со своим особым восприятием времени, в том числе[520]. Общее, коллективное время горожан, например, в связи с общегородскими праздниками, заявляло о себе значительно реже. В течение года, как правило, каждая группа горожан жила по своему распорядку, расписанию или графику, напрямую связанным с профессиональными заботами.

Когда в Западной Европе начался стремительный процесс урбанизации, в ходе которого города стали центрами ремесла и торговли, изначальная функция города – быть привилегированным «местом власти» – не только не ослабевала, но, напротив, усиливалась[521]. В городах появились резиденции короля, знати и сеньоров, отсюда осуществлялись функции управления областями и королевством, здесь же обосновывались верховные ведомства и их служители, кто отправлял властные функции даже в отсутствие сеньора или государя, кочующего со своим двором по собственным владениям. С этого момента одной из весьма заметных и характерных групп горожан становятся чиновники, которые привнесли в городской ритм времени свой собственный распорядок дня, рабочий календарь и новый стиль жизни.

В историографии давно было отмечено, что по мере усиления публичных функций светской власти ее носители, и прежде всего монархи, начинают постепенно захватывать и даже присваивать себе время в городе как один из составляющих компонентов властных функций. Органичную связь власти монарха с городом Жак Ле Гофф выразил так: «время короля – это городское время»[522]. Во Франции эта связь между ростом и усилением городов и процессом централизации королевской власти была особенно заметной и значимой.

Речь далее пойдет о Париже, столице Французского королевства, как о наиболее характерном и ярком примере меняющегося восприятия времени в средневековом городе под воздействием строящегося государственного аппарата: складывающегося у чиновников особого распорядка дня, нового соотношения работы и досуга, особого образа жизни.

Время чиновников постоянно находилось в центре внимания королевского законодательства с самых первых актов, знаменующих оформление центральных ведомств короны Франции, выделившихся из Королевской курии (Curia Regis) и обосновавшихся со второй половины XIII в. в Париже, во Дворце на острове Сите. С одной стороны, эта забота о ритмичной и бесперебойной работе чиновников диктовалась процессом рационализации и бюрократизации функций управления, в духе теории Макса Вебера[523].

Но у этого процесса была и обратная, чрезвычайно важная символическая сторона – «присвоение» королем власти над временем, которой до того безраздельно пользовалась Церковь. Рассмотрим обе стороны этого процесса в их совокупности и нерасторжимой связи, как это отразилось в королевских указах.

Прежде всего, обратим внимание на то, что в королевском законодательстве регулярно фигурировали временные параметры работы центральных органов власти в столице. Так, первый же ордонанс о Парламенте как об отдельном органе власти короля, изданный в 1278 г., содержал указание на время работы парламентариев: они обязаны «приходить утром и не уходить до часу» (дня)[524]. Однако в 1320 г. время работы верховного суда получает важное уточнение: члены Парламента должны являться ко времени, «когда служат первую мессу в нашей нижней Капелле», т. е. в королевской Сент-Шапель, возведенной Людовиком IX для приобретенных им священных реликвий; и они должны работать до тех пор, «пока не прозвонит полдень в этой нашей Капелле». На этот график Парламента обязаны были ориентироваться и служители Палаты прошений Дворца: приходить утром в тот же час, «как делают парламентарии» (à l’eure que ceulx du Parlement), и оставаться до полудня[525]. Хотя этот распорядок дня чиновников все еще выглядит как «время Церкви», но уже не совсем так однозначно, поскольку королевская капелла (Сент-Шапель) на территории комплекса зданий Дворца на острове Сите была личной, частной церковью короля. Таким образом, ориентиром для графика работы чиновников остается пока еще церковь, но особая, уже напрямую связанная с персоной монарха. И даже после того, как во Дворце в Сите будут установлены часы, определяющие работу ведомств короны Франции, каждое утро парламентским служителям следовало начинать службу с присутствия на мессе в нижней капелле Сент-Шапель.

Первоначальное время работы Счетной палаты, до установки часов во Дворце в Сите, было схожим с парламентским: в указе от февраля 1320 г. оно определялось так: «приходить в Палату утром в подобающий час и оставаться там до полудня»[526]. В октябре 1320 г. время работы получило уточнение, указывающее на связь чиновников с личной церковью короля: служители счетов должны приходить утром и работать, пока «час полудня не пробьет в нашей королевской капелле»[527].

Работа городских судебных и финансовых органов под властью королевского прево в Париже, располагавшихся в здании Шатле на правом берегу, должна была ориентироваться на верховные ведомства короны и на церковный порядок служб. Так, по указу от 17 января 1367 г. здание Шатле следовало открывать сразу по окончании утренней мессы в церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри (Мясницкой) – главной церкви богатейшего прихода Парижа[528]. Работа местных органов власти изменится так же, как и верховных ведомств короны Франции, с появлением часов на одной из башен Дворца в Сите, которая с тех пор носит название Башня часов.

Наконец, король Франции окончательно берет власть над временем чиновников в Париже с помощью установки часов на башне Дворца в Сите в 1370 г. Эти часы стали точным ориентиром, определявшим график работы чиновников, но также и символом наступавшего «времени государства». Хотя этот переворот во «власти над временем в Париже» осуществил Карл V Мудрый[529], но надо заметить, что еще до установки этих часов на башне Дворца, у королей Франции точно были какие-то часы. Известно, что в 1299 г. король Филипп IV Красивый заказал и оплатил работу часовых дел мастеру Пьеру Пипеляру. Это явно были не песочные, а механические часы, поскольку мастер работал над их созданием целых 6 месяцев[530].

Таким образом короли уже начали соперничать с Церковью за контроль над городским временем, однако эти первые механические часы все же не были публичными, а служили лишь личным нуждам королей. Не случайно их хранили и передавали по наследству как сокровище: в посмертной описи имущества Карла V Мудрого от 1380 г. упомянуты «серебряные часы от Филиппа Красивого». Кроме того, ряд историков упоминают еще какие-то механические часы во Дворце в Сите, датируя их появление 1334 г. Однако этими или подобными им механизмами очевидно пользовались только сами монархи и обитатели королевского Дворца[531].

Наконец в 1370 г. Карл V Мудрый, опираясь на идеи Аристотеля, чьи труды были переведены Никола Оремом на французский язык по заказу короля, решил установить первые в Париже «публичные часы». Как образно выразился Жак Ле Гофф, «король, читающий Аристотеля, приручил рационализированное время»[532]. Для их установки король выбрал башню, возведенную еще Филиппом IV Красивым во время кардинальной реконструкции Дворца в Сите в конце XIII – начале XIV в. и располагавшуюся напротив Большого моста, связывающего остров с правым берегом. Король пригласил для столь важной и возвышенной цели «из Германии» (а скорее, из Лотарингии) часовых дел мастера Генриха де Вика. Заметим, что в Париже к тому времени уже были и свои мастера часового дела; более того, парижские часовщики даже гремели далеко за пределами столицы. Видимо, эти новые механические часы представляли собой более сложный организм: они звонили каждый час, а в 1418 г. на них появился и циферблат. Для обслуживания этих часов король установил регулярную оплату часовщику как королевскому чиновнику – 6 парижских су в день. Однако платить жалованье часовых дел мастеру должен был город из своих доходов, что стало причиной конфликтов в первой половине XV в., когда муниципальные власти требовали сократить жалованье часовщику ввиду бедственного положения с финансами в Париже. Эти споры рассматривались в Парламенте, и часовщики неизменно выигрывали дело, ссылаясь на то, что эти «часы находятся в центре города и служат всем жителям и общему благу Парижа»[533].

О том, что у этого предприятия короля Карла V Мудрого была с самого начала двойная цель – рациональная и символическая, прямо упоминалось в Парламенте в связи с очередным судебным спором в 1452 г. между часовых дел мастерами, отвечающими за работу этих публичных часов в Париже, и властями города, пытающимися снизить расходы на их содержание. В решении Парламента говорилось, что некогда король Карл V установил часы «для украшения города Парижа… и дабы Парламент и жители города могли лучше распределять время днем и ночью»[534].

Эти часы на королевском Дворце стали регулятором времени работы центральных органов власти. В ордонансе от 28 октября 1446 г. был зафиксирован следующий график работы Парижского парламента: служители верховного суда обязаны были приходить в помещение к 6 утра, а начинать судебные заседания в 7 утра и работать до 10 утра. Обширный ордонанс о реформе правосудия от 1454 г. упоминает явно существовавший к тому времени давно летний и зимний графики работы верховного суда: летом, начиная со времени Пасхи и до конца годовой сессии в начале сентября, члены Парламента должны были приходить в 6 утра, слушания начинать в 7 утра и работать до 10 часов; а зимой (с 12 ноября до Пасхи) приходить в 7 утра, начинать слушания в 8 утра до 11 часов. Присутствие на утренней мессе в Сент-Шапель при этом никуда не делось: в летнее время она должна была служиться до 6 утра, в зимнее – до 7 утра. Время между окончанием мессы и началом работы суда им рекомендовано было в этом ордонансе использовать для решения мелких дел или просмотра регистров. Надо заметить, что уже с середины XIV в. в связи с увеличением потока дел, стекавшихся в Парламент, время его работы увеличилось: заседания суда проходили и после обеда, с 4 до 6 часов пополудни, обычно во вторник и пятницу, как явствует из ордонанса о реформе правосудия от апреля 1454 г. Важно иметь в виду, что у членов Парламента был общий отпуск, по окончании сессии (примерно 9 сентября) до 12 ноября, на «время сбора винограда», как это называлось в указах[535].

Остальные ведомства в той или иной степени ориентировались на парламентский график работы как на самый авторитетный. Согласно ордонансу от 23 декабря 1454 г. о работе Счетной палаты у нее также фиксируется зимний и летний график. Зимой – со дня святого Ремигия (с 1 октября) до Пасхи – приставы должны были готовить помещение к работе, а клерки и секретари приходить к 7 утра, президенты и мэтры счетов – к 7.30. Летом – с Пасхи до дня святого Ремигия – приходить к 6 утра, а президенты и мэтры счетов к 6.30. Счетная палата довольно скоро начала также работать и после обеда: летом секретари и клерки начинали работу с 2 часов пополудни, мэтры с 2.30, зимой – первые с 2.30, вторые – с 3 часов дня. Надо иметь в виду, что, в отличие от Парламента, Счетная палата работала круглый год, а отпуск у ее служителей был поочередный; но он появился не сразу и с большими трудностями, о которых чуть ниже[536].

Городские органы власти в Париже также работали строго по часам Дворца в Сите и по образцу верховных ведомств короны Франции. Так, в регламенте 1377 г. о нормах работы Шатле ориентиром были обозначены часы на башне Дворца в Сите: служители Шатле должны были приходить на службу «по часам Дворца» (de l’Orloge du Palais). Здесь также действовал зимний и летний графики работы: зимой – от дня святого Ремигия до Пасхи – Шатле работал с 9 утра до 12 часов, а летом – с 8 до 11 часов. Аудиторы Шатле обязаны были являться на работу к 8 утра летом, от Фомина дня до времени сбора винограда (vendenge) и к 9 часам зимой, от времени сбора винограда до первого воскресенья после Пасхи. Однако в 1425 г., когда жалобы на медленную работу Шатле вынудили Парламент провести там реформу, было установлено, что прево и его служители, включая адвокатов и прокуроров, должны приходить к 7 утра – зимой и летом и «работать все дни, как в Парламенте»[537].

Соблюдался ли такой график на практике? Данные у нас только косвенные, и они достаточно противоречивы. С одной стороны, есть свидетельства современников о том, что график работы соблюдался во Дворце в Сите и чиновники трудились там целый день. Например, в «Прославлении Парижа» Жана де Жандена, написанном в начале XIV в., особенно восхваляются мэтры Палаты прошений Дворца, которые якобы «целыми днями сидят и работают» в Большой Зале королевского Дворца в Сите[538]. Впрочем, этот пассаж можно приписать апологетическому характеру данного трактата.

Однако у нас имеются более достоверные, хотя и косвенные данные. О соблюдении предписанного графика работы верховного суда мы можем убедиться на примере показательного эпизода из жизни знаменитого гражданского секретаря Парламента Никола де Бая начала XV в. Из его записей в регистрах и личного дневника мы узнаем, что в Париже случилась необычайно холодная зима: холода начались рано, с ноября 1407 г., и продлились почти до конца января 1408 г. Сначала льды сковали Сену, и люди ходили по реке, как по суше, а у секретаря замерзали чернила, и он едва мог написать две-три буквы в регистре. И вдруг 30 января резко потеплело, и глыбы льда сдвинулись, разрушив два моста, соединяющих Сите с обоими берегами – деревянный Малый мост, ведущий от улицы Сен-Жак и Пти-Шатле к собору Нотр-Дам; а также имевший каменные опоры Новый мост, идущий от улицы Арфы до Дворца в Сите; часть домов-лавок торговцев (около 20 или 30), располагавшихся на этом мосту, была разрушена. Вот в такой ситуации, когда льды сдвинулись, но еще не нанесли ущерба городу и был еще цел Малый мост, секретарь пришел на работу в Парламент, как обычно и как предписывалось королевскими указами, «между 6 и 7 часами утра» (entre vj ou vij heures au matin). Он сообщает, что в тот момент уже еле смог перейти через Малый мост с левого берега, где он жил, в Сите; при этом пара домов на мосту и одна опора наполовину уже погрузились в воду. Поскольку в залах Парламента собралось довольно мало служителей, то было решено не начинать заседаний и уходить, и тут Никола де Бай едва успел вернуться на левый берег, как Малый мост рухнул, между 7 и 8 часами, благо никого еще в лавках не было, и никто не погиб[539].

С другой стороны, у нас имеются весьма красноречивые свидетельства совершенно обратного свойства – о нерадивости чиновников и несоблюдении ими установленных правил работы. Так, Жан Жувеналь дез Юрсен, отпрыск высокопоставленной чиновной фамилии, юрист и королевский адвокат в Парламенте в Пуатье, знал, о чем писал брату, избранному в 1445 г. канцлером Франции: «приходят [чиновники] в Парламент поздно, и еще до того как прозвонит 10 часов, даже если надо всего каких-то четверть часа, чтобы завершить дело, встают и уходят», хотя, как он же утверждает в другом месте, обращаясь с советами к королю Карлу VII, «в прежние времена приходили в 7 часов, будь то зимой и летом»[540].

Подобные свидетельства важны и с той точки зрения, что королевское законодательство далеко не ограничивалось простым установлением графика работы. Масса норм законодательства предписывала тратить время именно на работу, т. е. на исполнение чиновниками своих должностных функций. Вкратце эти нормы указов устанавливали следующие правила работы чиновников: обязанность личного исполнения должностных обязанностей и запрет поручать их другому лицу; запрет уезжать по своим делам без разрешения короля или главы ведомства; штраф за опоздание или лишение жалованья за этот день; выплата жалованья после подачи сведений в Счетную палату о конкретных днях работы каждого служителя. Неукоснительному исполнению этих норм призваны были содействовать некоторые правила, направленные на стимулирование служебного рвения чиновников: указами короля устанавливался взаимный контроль чиновников ведомств за внутренней дисциплиной; более того, проценты от наложенных на нарушителей штрафов отчислялись в виде дополнительных выплат чиновникам. Стимулировала служебное рвение и появившаяся со второй половины XIV в. норма оплачивать работу тех чиновников, кто согласен работать во время каникул ведомств, что превратило, например, Парижский парламент в постоянно действующий орган власти[541].

Вместе с тем, даже в самих текстах королевских указов содержатся прозрачные намеки на многочисленные нарушения дисциплины и на принятые в среде чиновников обиходные манеры. Эти «манеры», не раз до того осужденные в королевских ордонансах, красочно описаны в краеугольном для Парламента указе от 11 марта 1345 г., который считался «хартией ведомства» и с тех пор ежегодно оглашался на открытии сессии суда. В нем фигурирует прямой запрет президентам и советникам прерывать работу суда из-за своих собственных или посторонних дел, а также покидать зал судебного заседания, «чтобы пойти посоветоваться или поговорить» с кем-либо из знакомых, если это не касается рассматриваемого судом дела. Те, кто будут говорить о своих делах или делах своих друзей, отвлекаясь от судебного слушания, должны были лишаться жалованья за этот день работы. Отдельным пунктом указа осуждается практика «сеньоров суда» фланировать и разглагольствовать (tourneant et esbatiçant par la Salle) о посторонних делах в залах Дворца, особенно разгуливать, когда заседание уже началось, что «есть позор» (c’est blâme et deshoneste chose). В указе признается: «часто случается, что [члены Парламента] приходят слишком поздно, а уходят слишком рано»[542].

В указах регулярно повторялся запрет «спрашивать и пересказывать новости и шутки» (de demander et raconter nouvelles, et esbattemenz) во время слушания судебных дел; этому разрешалось предаваться только на послеобеденном заседании (искоренить их, видимо, не получалось). Выходить из зала суда можно было только после окончания слушания дела или по телесной надобности, но не более одного-двух раз, а не «так часто, как привыкли»[543].

Для поддержания дисциплины и ритма работы суда в Парламенте изначально помещался буфет, где судьи могли подкрепиться, не уходя далеко из здания суда. Однако указы четко предписывали членам Парламента не есть и не пить с участниками судебного процесса, ни с адвокатами, ибо о таком сказано – «слишком большие вольности порождают великое зло» (trop grande familiarité engendre grand mal). Как следствие, тут появлялось раздолье для всевозможных нарушений: согласно свидетельству того же секретаря Никола де Бая, в июне 1404 г. разразился скандал в Парламенте из-за того, что в этом буфете судьи не только засиживались подолгу, постоянно ели и пили, но и вели разговоры в присутствии посторонних – адвокатов и даже тяжущихся лиц, «к бесчестию и позору суда» (in periculum et scandalum Curie)[544].

У служителей Счетной палаты нормы работы и дисциплины труда были еще более строгими. Королевскими указами им также предписывалось, придя «утром в положенный час» на службу, «постоянно и усердно работать, не отвлекаясь на другие дела и не покидая помещения до полудня», кроме как по телесной надобности или по вызову короля. Ввиду особой секретности финансового ведомства, двери палаты надлежало держать закрытыми и не впускать внутрь никого постороннего. Придя на службу, чиновникам следовало прямо приступать к проверке счетов; если счетов не было, тогда делать текущие записи и вносить исправления, и заниматься «другими полезными вещами, дабы постоянно приносить пользу королю». При этом с 1320 г. было четко прописано, какие счета надлежало проверять до обеда – как правило, ординарные доходы и расходы от бальяжей короны Франции, а также от Нормандии и Шампани, от сенешальств и от Наварры. По субботам клерки счетов обязаны были сообщать своим мэтрам, какие конкретно счета они проверили и зарегистрировали в журнале. По четвергам работал также отдельный суд Счетной палаты; впоследствии его судебные заседания проходили два раза в неделю, в среду и в субботу[545].

Несмотря на упоминавшиеся в королевских указах разнообразные нарушения и огрехи чиновников они, видимо, усердно работали. В отношении Парламента об этом свидетельствует его гигантский архив, не имеющий аналогов ни в одной стране Запада: хотя он, естественно, сохранился не полностью, сегодня он занимает площадь в 7 км^2. Ярким финалом «служебного рвения» чиновников верховного суда стал момент ликвидации Парламента: в разгар Французской революции, когда крах монархии и ее институтов был предрешен, верховный суд 14 октября 1790 г. проводил заседание, а назавтра, 15 октября его двери были закрыты, архив опечатан и он стал достоянием истории. Архивы Канцелярии сохранились плохо, особенно из-за принятой во Франции практики хранить их у секретарей дома, в личном пользовании. Ученым удается лишь весьма приблизительно установить объем работы секретарей французской канцелярии – по расходованию воска на запечатывание указов. Согласно этим подсчетам, «именем короля» уже в начале XIV в. составлялось от 30 до 50 тысяч актов в год; по другим данным, к концу XV в. бюро Канцелярии запечатывала по 35 тысяч писем в год, по сто в день![546]

Хотя архив Счетной палаты сгорел в 1737 г., да и хранился он небрежно, но сам объем полномочий ведомства красноречиво свидетельствует, что его служители просто головы не поднимали от работы, особенно на первых порах, до выделения Казначейства, Монетного и Налогового ведомств. Итак, Счетная палата определяла цену монеты, проверяла и утверждала все счета (королевских доходов и расходов); участвовала в делах управления королевством, присутствуя на заседаниях Королевского совета; занималась делами торговли; создавала комиссии для разбора споров о правах короны, контролировала казну, регистрировала всех чиновников на службе и выплачивала им жалованье; отправляла комиссии с ревизиями в провинции. Сохранение домена – это была полностью ее прерогатива; у нее хранились все акты, она проверяла все документы о правах (оммажи и др.). Создавая или подчиняя себе ту или иную городскую коммуну, учреждая новое превотство, король поручал организовать управление в городе именно Счетной палате. Здесь хранились деньги: сюда приносили сундуки, и их содержимое взвешивали и пересчитывали. Самые широкие права были у палаты над управлением ярмарками; купцы, особенно иноземные, судились здесь же. Здесь решались споры цехов о привилегиях. Отчеты о мерах и весах в городах поступали служителям счетов, как и сборы субсидий. Мэтры счетов также решали, кто освобождался от уплаты того или иного налога. Контроль над королевскими водами и лесами, над дворцами и отелями короля и королевы, все споры их майордомов тоже были в их ведении. К тому же, король регулярно отправлял их с миссиями и личными поручениями. И весь такой гигантский объем работы делали, в лучшие времена, 8 мэтров счетов и 11 клерков в их подчинении. Не трудно догадаться, что служители счетов были просто завалены работой и не успевали делать ее вовремя. Так, к 1314 г. оставались непроверенными счета, которые были составлены до 1303 г., когда королевская казна еще находилась в ведении тамплиеров[547].

Не случайно поэтому именно служители Счетной палаты первыми взмолились о послаблениях. В указе от 1320 г. фигурирует их просьба – поскольку «они постоянно находятся в комнате, не выходя и не отвлекаясь на свои дела, ни на дела своих друзей, каковое положение невыносимо, ибо живой человек не может так постоянно страдать и терпеть», они напоминают о старом обычае – два месяца в год им поочередно давать отдыхать, «дабы заняться своими делами и иметь немного развлечения, чтобы потом лучше и дольше служить». Жалуются они и на то, что не имеют права до полудня заняться делами своими или своих друзей, ни с кем не могут поговорить, без разрешения короля, «что слишком трудно переносить». Поскольку в этом указе от 1320 г. было точно распределено, какие счета проверять утром, а какие – после обеда, тут и прорвалась жалоба мэтров, что после обеда им трудно закончить счета, ведь «эта работа очень утомительна, и мы [стали] люди меланхоличные» (teles besoingnes sont moult ennuieuses et sont hommes melencolieus)[548].

Общая проблема всех чиновников на этом раннем этапе становления бюрократического поля власти короля Франции заключалась в том, что на практике был недостижим тот идеал служебного рвения, который предписывался королевскими указами и вырабатывался самими чиновниками ради повышения престижа и авторитета их службы. Реальные судебные дела о проступках чиновников красноречиво свидетельствуют о пропасти между этим идеалом и естественной природой человека[549].

Более того, в повседневной реальности чиновники довольно успешно находили способы отлынивать от основной работы, преследуя свои личные, часто корыстные цели. Так, в Парламенте советники предпочитали уезжать в комиссии и расследования, которые лучше оплачивались, а работать можно было спустя рукава, с чем безуспешно боролась власть. Брались они активно и за ведение дел богатых или высокопоставленных клиентов, о чем свидетельствует скандал, разразившийся на открытии сессии Парламента в 1407 г., на которой не появился ни один из пяти президентов, и все они были в разъездах, занимаясь делами других лиц, «какового скандала не было на памяти самых старейших» парламентариев[550]. В Канцелярии и вовсе работали по очереди – по 3 месяца в году; а численность ведомства увеличивалась в геометрической прогрессии: в конце XIII в. там было около 10 секретарей, к концу XVII в. – 350! В результате, не только из-за самой высокой образованности служителей Канцелярии, но и вследствие имеющегося у них досуга, из этого ведомства вышло такое большое количество писателей: например, Жан де Монтрёй, Ален Шартье, позднее Гийом Бюде, и, наконец, Расин[551].

Служителей верховных ведомств регулярно отрывала от работы и использовала сама корона для особо деликатных и наиболее важных поручений: их посылали в дипломатические миссии, в комиссии и ревизии; им же поручали делать переводы политических трактатов. Особенно этим отличился король Карл V Мудрый, собравший вокруг себя целую команду из юристов, философов и переводчиков, самых образованных людей своего времени, и они переводили на французский язык труды Аристотеля и Августина, создавали трактаты о монете, о разделении светской и духовной власти, о коронации. Не стоит забывать, что служба чиновников имела законные перерывы и перемежалась отдыхом: у всех ведомств были свои установленные указами свободные от работы дни – почитания святых покровителей братств корпораций, похорон собратьев и коллег или их жен, а также канцлера и т. д., наконец, многочисленные общегородские праздники, торжественные церковные и политические процессии.

Так что время чиновников не сводилось лишь к изнурительной работе. В восприятии времени чиновников постепенно появляется понятие «созерцательной жизни» и радости от интеллектуальных занятий. Понять, как сочетались тяжелая служба и досуг, нам поможет описание домохозяйств знатных парижан, составленное в 1430-е гг. Гилбертом из Меца, который провел молодость в Париже в начале XV в. Благодаря ему заглянем в дом к потомственному и богатому служителю Счетной палаты, в которой так жаловались на усталость и меланхолию, – к мэтру Жаку Дюшье. В его доме, наряду с богатой коллекцией книг и разнообразного оружия, штандартов и флагов, была оборудована целая комната, в которой находились самые изысканные музыкальные инструменты – арфы, органы, вьелли и другие, и, как сообщает современник, «на всех них он умел играть» (desquelz … savoit jouer de tous)[552]. И явно имел на это время!

Хотя труд чиновника воспринимался и позиционировался самими служителями короны Франции как тяжелая ноша, однако надо не забывать о той трансформации, которую претерпело само восприятие «труда» под воздействием Церкви и в процессе социально-экономического развития средневекового общества[553]. Условно этот путь можно описать так: от признака рабства к «службе королю и общему благу».

Яркий пример формирующегося гуманистического идеала «созерцательной жизни» и прославления «интеллектуального труда» в его противопоставлении суете мирской и прагматичной деятельности можно обнаружить в переписке упоминавшегося уже не раз секретаря Парижского парламента Никола де Бая с Никола де Кламанжем – гуманистом, университетским интеллектуалом и секретарем при папской курии в Авиньоне. Они были очень дружны и вели активную переписку, в которой Кламанж призывал друга «освободиться от ига» (de votre premier joug) королевской службы и посвятить себя служению Церкви, каковую он, видимо, посчитал более легким делом. А когда до Кламанжа дошли слухи о болезни и даже возможной смерти любимого друга, он впоследствии признался тому, что в тот момент подумал: «мой друг не пожелал покинуть труд, и этот труд заставил его покинуть жизнь»[554]. Но в нашем распоряжении есть и противоположный пример – осознанного выбора высокой королевской службы вместо спокойной и созерцательной жизни. Когда в 1413 г. был избран новый канцлер, Анри де Марль, он в своей благодарственной речи, после ритуальных самоуничижений (как он считает себя не достойным такой чести), заметил, что сознательно отказывается от «созерцательной жизни и принимает на себя труд на общее благо»[555]. Высокий авторитет королевской службы основывался в идейном плане на ее позиционировании как служения на общее благо страны, что ярко отражалось на самоидентификации чиновников короны Франции уже на этом первом этапе построения монархического государства.

Подводя некоторые итоги, можно констатировать, что время чиновников в Париже было расписано по «королевским часам» – буквально и символически. Оно было трудным, зато насыщенным, ярким и разнообразным, а сами чиновники привнесли в городскую жизнь новый стиль работы и досуга.

С.К. Цатурова

4.2. Время купца или время дворянина? Время и его «хозяин» в русском провинциальном городе второй половины XVIII века

«Вообще, хотя все три года сряду, то есть 784, 785 и 786[556] в торгу моем были очень счастливы, но существенной прибыли в капитале моем не сделалось. Сие по изпытанию совести моей отнести должен ни к чему более, как худому своему расположению, ибо как не мыслил о сбережении денег и не удерживался от ненужных издержек, считая как будто «во обилии моем» по псаломнику «не подвижуся вовек», то потому издерживал деньги, не отказывая своим желаниям ни в чем, а и в порядке торгу мало прилежал и везде оной шел чрез прикащиков на удачу и может быть и с неверностию и не точию ленился, но занявшись постройкою сверх состояния своего дому и другими не нужными, а точию увеселяющими делами и знакомствами, о можно сказать, что и не мог съездить в Петербург, чем попустил Тютькину разстроить правление дел моих, и даже и при помоле крупчатки на мельницах редко, и то на короткое время, бывал и помол происходил при худом смотрении не так как надлежало, а от того и мука против прочих теряла немало и, одним словом, сими благополучными годами не воспользовался по своему нерадению, а после уже не имел случая к тому»[557].

Такой достаточно пространной записью дмитровский купец Иван Алексеевич Толченов подытоживает три года в своей жизни, которые во многом, как ему казалось десять лет спустя, подвели его к роковой черте, которая разделила жизнь на «до», где он был преуспевающим, богатым и уважаемым представителем купеческого рода города Дмитрова, и «после», где он, имея огромные долги, должен был оставить родной город и дом:

«В сем году принужден я сделался разстаться с любезным отечеством своим, городом Дмитровым, в коем 42 года с лишним препровел жизни своей, в нем родился; вырос и все земные блага вкушал в полной мере, имея довольной, родителем оставленный капитал, притом десять лет и сам торговал успешно и с пользою и на приращенную торговлею сумму выстроил прекрасный каменной дом, оранжереи, имел сады, рыбную ловлю, хорошую услугу и всего оного лишил себя и невинное семейство свое излишною роскошью и беспечностью о делах своих, прибавя к тому и некоторые потери по Петербургу и таким образом из почетного звания первого по городу купца дошел до звания презрительного, а из прекрасного дому переселился жить в темныя и беспокойныя покои, в московскую квартиру, где одно производство карточной фабрики меня занимало, но и то на сей год безполезное. Притом ежечасно мучился, изыскивая средствы обеспечить себя от кредиторов и умножал гнев всевышнего новыми неправдами и другими беззакониями»[558].

С точки зрения самого Ивана Алексеевича, катализатором его будущих бед послужило неправильное распоряжение собственным временем, трата его на совершенно ненужные вещи в ущерб торговым делам. Как же Толченов проводил свое время? Что могло послужить для него образцом для подражания? Какие способы организации времени были доступны человеку XVIII века и мог ли Иван Алексеевич ими воспользоваться? На эти вопросы нам и предстоит ответить.

Иван Алексеевич Толченов, купец первой гильдии города Дмитров, вел свой «мемуарный дневник» с 1769[559] по 1812 г., записывая его в несколько приемов в три большие книги – с 1790 по 1796, с 1796 по 1804, и с 1804 по 1812 гг., оставив по неизвестным причинам свою фундаментальную работу незавершенной. «Журнал, или Записка жизни и приключений Ивана Алексеевича Толченова» представляет собой симбиоз дневниковых записей «традиционного» характера, учетной бухгалтерской книги и путевого дневника, которые Толченов оформил в виде мемуаров, когда переписывал свои журналы в новые тетради[560]. По сути своей, мы имеем дело с несколькими источниками: 1) дневниковыми записями (которые с 1776 г. автор начинает разбивать на месяцы[561]); 2) сведениями о торгах, которые записаны автором позже[562] и, видимо, списаны с бухгалтерских книг; 3) «Разныя известия» и «Прочия достопамятности», которые появляются уже с 1770 г., и, скорее всего, написаны одновременно (или вскоре после) дневниковых записей, так как идут отдельным блоком. Они включают в себя события, которые автор не посчитал возможным включить в иные разделы: 4) сведения о смерти ближайших родственников и знакомых, которые появляются в «Журнале» с 1778 г.; 5) «В разсуждении погоды», которые ведутся с 1779 г. Все это делает крайне затруднительным определение жанра источника каким-то более строгим термином, чем «мемуарный дневник». Можно подозревать, что и некоторые фрагменты дневниковых записей были вставлены туда при переписывании источника набело, однако доказать это предположение фактически невозможно.

«Журнал» представляет собой три объемные книги из дорогой бумаги, которые исполнены красивым почерком. Отсутствие непосредственно черновых заметок, бухгалтерских книг или каких-либо иных источников, с которых были списаны данные о торговых операциях, делает для исследователя крайне затруднительной работу по выявлению того, что конкретно было записано в «Журнал» в момент события, а что попало туда уже в результате добавления из других записей. Едва ли не единственный способ точной верификации – прямое сообщение автора (см. об этом ниже).

Иван Алексеевич родился в 1754 г. и был единственным выжившим ребенком в семье. Его восемь братьев и сестер умерли, не прожив и года. Смерть последней дочери повергла мать Ивана Алексеевича в тяжелую депрессию и «с сего дня родительница моя начала чувствовать болезнь, коя обратилась в чахотку и прекратила дни ее»[563].

Дальнейшим воспитанием Ивана Алексевича занимался его отец, Алексей Ильич Толченов. Он стал для мемуариста важнейшим человеком в жизни. Об этом можно судить хотя бы по количеству его упоминаний – на записи с 1754 по 1779 г. (смерть отца Ивана Алексеевича) приходится 178 упоминаний, где приводятся сведения о жене, детях и отце. Последнему посвящены 137 фрагментов – как короткие («2-го поутру поехал родитель в Москву» или «6-го поехал родитель на мельницу»), так и более пространные («В 10-м жа часу утра получил я от родителя с нарочноприсланным приказание, чтобы немедля возвратится домой, ибо лихорадка, коею он страдал, зделалась сильною и опасною и в следствие того, в 38 мин. пополудни из Городиша я и поехал, а из Твери выехал в 6-м часу и в 11-м приехал в Городню и тут остановился ночевать»)[564].

Для мемуариста его отец имел важное значение, поскольку именно он определял то, каким образом жил и как проводил время его сын. До 1779 г. Иван Алексеевич тратил свое время в постоянных разъездах, неотлучно занимаясь делами семейной «фирмы», скрупулезно записывая дни, проведенные вдали от дома и семьи[565]. Такую же модель поведения демонстрирует и отец Толченова. На страницах дневника он предстает занятым, набожным и рачительным купцом, который большую часть своего времени проводит в торговых делах[566]. Это, однако, не подразумевало, что отношения отца и сына были сконцентрированы только в «деловой сфере»: «13-го поутру родитель возвратился домой. После обеда ловили рыбу в лугах»[567]. Об этом же говорит факт, что мемуарист, будучи больным, чувствует облегчение, когда его навестил отец[568].

Итак, отец Толченова предстает на страницах мемуаров человеком очень деловым, собранным и не склонным к бесполезному времяпровождению. По всей видимости, именно эти качества он старался развить и в своем сыне, чьим воспитанием занимался с детского возраста[569]. Для того, чтобы понять, насколько большое значение это имеет для практики реализации своего времени Ивана Алексеевича, нужно остановиться подробнее на калькуляции и восприятии времени в России XVIII в.

Как справедливо замечает в статье «Время и его собственник в России раннего Нового времени (XVII–XVIII века)» В.М. Живов, в отличие от Западной Европы, где городские слои с XIV в. начинают выступать за все большую калькуляцию и регламентацию времени, «кривизна русской модернизации состоит как раз в том, что не буржуазное общество заставляет государство считать собранные налоги и забранное время и отчитываться за них, а государство заставляет общество заниматься подсчетом своих финансовых обязательств, растраченных вне службы часов и отвечать за растрату»[570].

Оставляя в стороне вопрос о том, насколько удалось в полной мере реализовать государственный замысел в реальности, а также вопрос об адаптации бюрократического аппарата к новым законам[571], обратим внимание на другой важный аспект – с начала XVIII в. императорская власть предлагала и пыталась навязать представителям дворянского сословия определенный способ калькуляции и регламентации времени. Он мог им нравиться и приниматься, а мог саботироваться и отвергаться. Но это была уже готовая модель, которую поступающий на службу чиновник или военный мог не задумываясь применять в своей повседневной жизни, не оказываясь в ситуации, когда он должен был самостоятельно формировать и апробировать эффективность или неэффективность временной регламентации. Государство не только задавало правила игры, но и позволяло людям снять с себя груз ответственности по самостоятельному созданию расписания своей деятельности.

Человек, который занимается бизнесом, должен самостоятельно определять то, сколько времени и на что он потратит. Существовали государственные и церковные ограничения на время торговли по тем или иным дням или промежуткам времени в течение дня[572]. Но многие купцы стремились обойти эти ограничения, опасаясь потери прибыли, а государство часто не могло или не хотело строго регулировать сферу торговли, что давало купцам большое пространство для маневра[573].

Однако никто не мог заставить купца торговать в разрешенный день и время, если он сам этого не хотел. В отличие от чиновника, представители торгово-предпринимательских слоев имели гораздо больше возможностей для самостоятельной реализации своего времени так, как сами считали наиболее правильным и выгодным. В противном случае невозможно нормальное развитие рыночных отношений, которые построены на умении ловко подчинять себе время для извлечения максимальной прибыли.

Но то, что во многом могло быть преимуществом в глазах купечества, позволяющим в том числе уходить от налоговых сборов и обеспечивать себе более высокую прибыль[574] купцов и мещан, одновременно с этим же было их «ахиллесовой пятой» – у них отсутствовала заранее разработанная, готовая модель поведения, которая, хотя бы в теории[575], должна была обеспечить успех на профессиональном попроще. Такие модели создавались внутри купеческих семей самостоятельно[576]. Именно в рамках этих отношений передавались знаний и формировались компетенции будущих предпринимателей. Такое положение вещей закреплялось в целом очень скептическим отношением купечества к любым формам обучения вне рамок семьи и близкого окружения, как к практикам, которые только отвлекают от приобретения важных умений и качеств, которые должны быть воспитаны в будущих поколениях[577].

Для Ивана Алексеевича важнейшим агентом социализации был его отец. Именно на него он стремился быть похож, и именно отец формировал его отношение к семейному делу и правильному распределению времени.

Тем не менее можно увидеть явный отход от модели, предложенный отцом, в уже процитированном ранее отрывке. Целых три года Толченов проводит в увеселениях и праздности, мало занимаясь своими торговыми операциями, передоверяя их приказчикам. С чем связано такое пренебрежение своими обязанностями, особенно учитывая тот факт, что у него был перед глазами пример для подражания?

Для ответа на этот вопрос следует обратиться к досуговым практикам Ивана Алексеевича. Они были схожи с практиками дворян второй половины XVIII в.[578] – он любил посещать театры («Обедали у свояка Кафтанникова, а вечером были в театре, где представлена была опера «Добрые солдаты» и после – балет»[579]), культурные центры того времени (например, Академию художеств), живо интересовался политическими и общественными событиями своего времени[580]. На последнем следует остановиться подробнее.

Хотя «Журнал» редко раскрывает детали повседневной жизни Ивана Алексеевича, некоторые детали позволяют пролить свет на степень интенсивности коммуникации Толченова с людьми, которые принадлежали к разным социальным группам. Мемуарист выделяет особый раздел для списка людей, умерших в определенный год. Под 1783 г. можно прочитать следующее: «Марта 2 дня – свояченица Марья Алексеевна Кафтанникова, быв больна чахоткою, а потом горячкою после неблаговременных родов и 5-го погребена в Новоспаском монастыре. Марта 31-го дня в С-Петербурге – первой министр иностранных дел – граф Никита Иванович Панин. Апреля 13 дня в Москве – генерал фельцейместер – князь Григорей Григорьевич Орлов. Сентября 25-го дня в 5-м часу пополудни – свояченица, девица Вера Алексеевна Осоргина, живши на свете 23 года и 11 дней, в сентябре-ж – преосвященный Гавриил Кременецкий, митрополит киевский и галицкий. Профессор вышшей математики г. Эйлер. Октября 11 дня в С-Петербурге – генерал фельдмаршал князь Александр Михайлович Голицын. Историограф, действительный статской советник г. Миллер. Октябрь 15 дня – генерал-аншеф Федор Иванович Вадковской». Обратим внимание на лица, которые не относятся к родственникам Толченова. Среди них можно видеть первейших и известнейших персон Российской империи – граф Никита Панин, князь Голицын, князь Орлов. Но вместе с ними в записях наличествуют «профессор вышшей математики г. Эйлер» и «Историограф, действительный статской советник г. Миллер». Кажется удивительным не только факт их нахождения вместе в одном разделе дневника с высокопоставленными государственными деятелями, но и факт записи этих имен. Иван Алексеевич считает важным и правильным занести их имена в свои мемуары. Откуда такое внимание к этим людям, а главное память на фамилии и их род занятий? Можно высказать догадку, что Толченов использовал газеты для написания своего «Журнала»[581], но также валидна гипотеза о том, что он берет эти и другие сведения общественно-политической жизни из церковных проповедей[582], которые регулярно посещает и на которых объявляли о смерти той или иной влиятельной особы.

Еще одно предположение состоит в том, что ответ следует искать в круге общения мемуариста. Значительную его часть составляли знатные дворяне, в обществе которых он чувствовал себя комфортно и проводил с ними много времени[583], и чьим общением дорожил: «В успокоение-же совести своей разсеянностию и уныния семейства, новая жизнь московская служила некоторым утешением, а паче занятие новостями в сем году изобильными, притом возобновил знакомство с г. Юшковым, а по нем и с другими»[584].

По всей видимости, именно тесные связи с дворянством и позволяют Толченову обратить внимание на смерть двух почтенных интеллектуалов того времени. Его круг непосредственного общения мог сформировать его интерес и почтение к научному знанию и тем людям, которые его создают.

Насколько этот интерес был глубоким, сказать трудно. В частности, важен тот факт, что Иван Алексеевич, судя по данным дневника, не был знаком с Миллером, тогда как знаменитый немецкий историк был «заочно» знаком с Толченовым. В 1778 г. по распоряжению Коллегии иностранных дел и Академии наук[585], Миллер совершает рабочую поездку по Московской губернии с целью описать географическое, историческое и экономическое положение ее населенных пунктов. Осенью 1778 г. историк посещает Дмитров, где, среди прочего, оставляет такую короткую запись: «Первейший купец – Алексей Ильин сын Толченов с сыном – составляют первую гильдию. Они платят с обращающегося у них в торгу или самими объявленнаго по 200 рублей. Сей самой собственным коштом недокончанную еще церьковь во имя светителя Димитрия Ростовскаго»[586]. Был ли Миллер знаком с Иваном Алексеевичем и его отцом? Это представляется маловероятным, педантичный и скрупулезный дайарист оставил бы после этого хотя бы короткое сообщение. Более того, судя по всему, для Ивана Алексеевича остался неизвестным и сам труд Миллера. Отсюда становится еще более странной запись о смерти знаменитого историка. Исходя из этих противоречий, наиболее правдоподобной будет интерпретация, при которой совмещаются две ранее предложенные версии: Иван Алексеевич услышал о смерти ученых во время службы в церкви, но запомнить и затем записать их в свои заметки ему позволил общекультурный уровень, который был достигнут и поддерживался ввиду тесных контактов с его знакомыми дворянами.

Отмечая этот факт, не стоит впадать в радикализм, свойственный Н.И. Павленко. Он упрекал Толченова в излишнем выпячивании себя на страницах дневника: автор, по его мнению, не упускает возможности показать, что дружен с представителями аристократии и управленческих верхов города, вхож в их дома, только потому, что был «подлородного» сословия» и с помощью денег пытался встать с ними вровень. Во многом следуя традициям советской историографии, воспринимавшей купечество как класс «угнетателей», Павленко пишет о них как о «людях в своей массе ограниченных, державших на прицеле лишь профит и полностью отдававших свою энергию торговым операциям»[587].

Такая позиция не может быть принята. Толченов действительно много времени проводил среди местного нобилитета своего родного Дмитрова и представителей дворянства двух столичных городов. Но в тексте мемуаров нельзя обнаружить заискивания или какого-либо подчеркивания значимости времяпрепровождения именно с представителями дворянского сословия. Они написаны в том же стиле, что и записи о деловых поездках или встречах с представителями других сословий: «4-го поутру был у г. Толстова, от него – в городе, а вечер сидели у свояка Кафтаникова»[588].

Более того, представление о том, что люди второй половины XVIII в. в своей повседневной коммуникации были замкнуты только рамками своего собственного сословия, не соответствует действительности. Истоки такого понимания российской повседневности исходят из практики анализа законодательных актов и бюрократической документации, которые предполагают специфическую оптику восприятия окружающей действительности, где государству гораздо комфортнее работать со статичными и крупными объединениями, с четко очерченными правами и обязанностями, с допустимыми и недопустимыми нормами поведения. Однако повседневная жизнь всегда является более сложной, запутанной, нелинейной и разнообразной, чем представления государства о собственных поданных. О.Е. Кошелева справедливо отмечает, что «браки, соседство, работа, церковь, досуг, мировоззрение, уровень культуры и многое другое сталкивали на одном пространственном поле людей разных чинов и положений, и хотя они ясно осознавали свою социальную принадлежность к той или иной группе населения, их бытовое общение происходило не только внутри этой категории, но и в активном взаимодействии с другими»[589]. Мир городской жизни XVIII в. был бурным, во многом более открытым. Купцы и дворяне встречались и коммуницировали между собой не только в лавках (где одни были покупателями, а другие – продавцами), но часто бывали друг у друга в гостях, состоя если не в дружеских, то в приятельских отношениях: «В июне по Медведицким мельницам сосед и приятель наш – надворный советник Марк Иванович Дерюшкин»[590] (подчеркивание мое. – В.Л.). При всем пренебрежении, которое дворянское сословие оказывало торговому делу[591], повседневная жизнь неуклонно вносила свои коррективы, где личные отношения, симпатии и антипатии играли куда большую роль, чем сословные предрассудки. Последние во многом снимались экономическими интересами русского общества, когда «фактически на всех его уровнях экономические отношения разрушали формальные социальные границы. <…> все это представляло общество, где социальные границы легко преодолевались и где ни принадлежащим к элите дворянам, ни людям низкого происхождения не было нужды волноваться из-за умаления своего статуса». Сложность и противоречивость повседневных практик в России XVIII в., где государство часто преследовало свои (преимущественно фискальные) цели, индивидуальные стратегии поведения скорее были направлены на расширение и укрепление горизонтальных связей с людьми разных статусов и состояний, чем на соблюдение сословной «чистоты», с недопущением в свой круг людей отличного социального положения[592], а попытки государства сформировать гомогенные социальные группы не достигали своей цели[593].

Мемуары Ивана Алексеевича Толченова являются ярким доказательством данного тезиса. Его круг общения широк и разнообразен[594] и мало вписывается в традиционный образ купца XVIII в., который заботится только о барыше, а все остальное время, не выезжая, проводит дома.

Иван Алексеевич действительно мог много времени проводить дома. И если в ранние годы (до смерти отца в 1779 г.) этого практически не происходит, то в уже зрелом возрасте такая практика времяпрепровождения становится для него совершенно нормальной. Обратимся, для примера, к 1791 году, который хорошо подходит для выявления типичных привычек времяпрепровождения дмитровского купца в его зрелые годы. На это имеется ряд оснований. Во-первых, 1791 г. представлен в дневнике практически полностью (пропущен только один день в мае), что дает уникальную возможность проследить за действиями автора дневника на протяжении всего годового цикла. Во-вторых, в этот год И.А. Толченов еще не испытывал финансовых трудностей и его внимание не переключено на решение проблем с кредиторами, и ничто не заставляет его тратить значительные временные ресурсы на попытки уладить собственные дела, и таким образом сильно нарушило его привычный жизненный ритм. Наконец, в-третьих, 1791 г. почти полностью посвящен праздному времяпрепровождению: автор лишь 8 раз упоминает, что «был в торгу», а все остальное время проводит или в гостях, или принимает гостей, или где-нибудь прогуливается (например, «на мызу графа Безбородко»), без должного внимания к торговым делам.

Сто восемьдесят три дня полностью или какую-то часть суток Иван Алексеевич проводит в своем доме в Дмитрове или на московской квартире: «1-го утром был в торгу и магистрате, а прочее время дома»; «2-го никуда не выезжал» «30-го в 11-м часу утра был у преосвященного, а прочее время дома проводил»[595] и так далее. Мы не знаем, каким образом он проводил время у себя дома, так как он об этом ничего не сообщает. Однако, по косвенным данным, можно выделить два самых вероятных сценария времяпрепровождения.

Первый связан с устройством сада и постройкой нового каменного дома, которые являлись предметом гордости и заботы мемуариста. Благоустройство сада началось спустя год после смерти отца, постройка дома – через два года[596]. Для Ивана Алексеевича родное имение становится не только пагубной страстью[597], но и частью его идентичности, которое в его восприятии становится для него такой же ценностью, как его семейная и религиозная жизнь. Чтобы доказать этот тезис, следует посмотреть, каким образом Толченов распределяет доходы от своей предпринимательской деятельности в удачный, но сопряженный с большими семейными и иными расходами 1787 г: «Вообще торг сего году был отменно прибылен и всего барыша с посредственною моею расторопностью получено до 14600 рублей, точию выручка за мешечную муку в Петербурге происходила медленно, однако часть взятых на кредит денег уплатил и остался должен в конце сего года до 13 тысяч с небольшим. Из числа барыша в сем году на домашнее содержание, на платеж интересу, уборку каменного дому, отделку Введенской колокольни, учение сына Петра Иван/овича/ и прочия росходы изошло 10500 руб., затем сей год в капитал мой действительного приращения присовокупил 4100 рублей»[598].

Мы видим три основные статьи расходов – обучение старшего сына, отделка колокольни родной дмитровской церкви и траты на устройство дома. Расходы не только нерациональны и убыточны, что признает сам Толченов в уже цитированных ранее строках[599], но и не совсем характерны для представителя сословия, чем главным и занятием является предпринимательская деятельность[600]. Они больше похожи на траты представителя дворянского сословия, который рачительно занимается постройкой собственного барского дома[601] и тратит деньги на обучение детей в частных пансионатах, где преподают иностранные языки[602]. В этом совпадении кроется что-то большее, чем просто случайность. По всей видимости, Иван Алексеевич, будучи в товарищеских и дружеских отношениях с местными дворянами, во многом копировал и примерял к себе их образ жизни[603]. Будучи принятым в разные группы представителей дворянского сословия[604], Иван Алексеевич постепенно утратил те установки, которые воспитывал в нем отец[605], и воспринял более приятный и размеренный дворянский образ жизни[606], а накопленный им за это время престижный капитал преуспевающего предпринимателя был растрачен впустую.

* * *

Неправильное распоряжение временем может дорого стоить человеку. Если он не в состоянии выстроить его самостоятельно, у представителя дворянского сословия в России второй половины XVIII в. была возможность поступить на действительную службу и доверить эту обязанность государству, которое отныне следило и применяло санкции к индивиду за отклонения от регламента[607], так как именно дворянское сословие рассматривалось государством «яко главный в государстве член»[608] и должно было составлять основной костяк военно-бюрократической машины. Но такая возможность отсутствовала у купца, который должен был самостоятельно выстраивать свой график. Таким образом, собственный круг общения стал для Ивана Алексеевича одним из факторов, который невольно привел его к разорению. Он был включен в то времяпрепровождение, которое было нормальным и естественным для дворянина, но абсолютно не подходило для купца.

Наконец, едва ли не самым важным времяпрепровождением, начиная с 1790 г., становится для Толченова его собственный «Журнал». Видимо, именно им он активнейшим образом занимался все то время, что проводил дома, не будучи отвлеченным на обустройство оного. Запись мемуаров занимает у Ивана Алексеевича 22 года. Это титаническая и кропотливая работа[609] подарила нам один из самых удивительнейших источников по истории российской повседневности второй половины XVIII – начала XIX в., созданный представителем не духовного и не дворянского сословия. Но одновременно с этим, создание этого монументального труда потребовало отодвинуть на второй план все прочие обязанности, в том числе связанные с торгово-предпринимательской деятельностью. Возможно, если бы Иван Алексеевич сосредоточил свое время не на составлении собственного жизнеописания, а на своем бизнесе, то «несчастное для меня временя в 796 году» для него бы не наступило, и он бы сохранил и свой любимый дом с садом, и свое положение одного из богатейших купцов города Дмитрова.

Подводя итоги, следует согласиться с автором «Журнала»: его разорение было связано с неправильным и нерациональным ведением собственного бизнеса. Но оно, как видится, имело причину более глубокую – утрата контроля над собственным временем. В России XVIII в. торговые городские слои не хотели разделять время на рабочее или нерабочее, так как к досугу и отдыху они относились с недоверием и скепсисом, видя в них источник многих бед и неустроенности в жизни, и предпочитали заполнять все свое время трудом и делами[610]. Городские обыватели не разделяли рабочую деятельность и досуг не в силу отсутствия последнего, а по причине отсутствия надобности в этом, так как оба эти элемента человеческой составляющей относятся к рутинно-бытовой части человеческой жизни[611], а «быт – это обычное протекание жизни в ее реально-практических формах; <…> и, как воздух, он заметен нам только тогда, когда его не хватает или он портится»[612]. Пока индивид существовал в привычном локусе своих бытовых практик, проблема временной калькуляции не была для него первостепенной. Но как только он менял привычный образ жизни, становился членом другой социальной группы (или групп), проблема времяпрепровождения вставала очень остро и могла обернуться личной катастрофой, что и произошло с Иваном Алексеевичем Толченовым.

В.Д. Любков

Раздел 5

Правовое время средневекового города

5.1. Правовое значение времени в средневековых актах Северной Италии

Понятие времени издревле неразрывно связано с правом. Время – определяющий фактор в осуществлении и защите прав; оно является основанием возникновения, изменения или прекращения правоотношений. Размышления о воздействии времени на социальную жизнь, на право отразились в трудах известных социологов и философов[613]. Так, П.А. Сорокин и Р. Мертон предложили понятие социального времени, которое отлично от астрономического[614];

в работах правоведов последних десятилетий развивается концепт правового времени, также, по мнению этих исследователей, выделяющегося своими свойствами и особенностями[615]. В праве утвердились и широко используются понятия «возраст», «срок», «продолжительность», «начало», «момент», «окончание», «ритм», «темп», «повторность», «непрерывность», «интенсивность», «регулярность», «одновременность», «своевременность», «последовательность» и другие.

В этой работе предполагается исследование категорий, связанных с фактором времени, которые содержатся в североитальянских нотариальных актах XIII–XIV вв. из архивов Петербурга и Модены; здесь наиболее очевидно выступают понятия «срок» и «возраст». Прежде, однако, рассматривая указанный материал, следует обратить внимание на категорию «вечности», к которой редко обращались исследователи, занимавшиеся вопросами права, а именно, к клаузуле «in perpetuum».

Термин «in perpetuum», или «perpetuo», означающий «навеки», «навсегда», «непрерывно», «постоянно», переходит в практику средневековых итальянских городов из римского права, оказавшего неоспоримое влияние на право Средневековья. Словарь И.Х. Дворецкого определяет значение этого термина как «навеки», или «навсегда»[616]. Словарь латинской юридической терминологии Ф.М. Дыдынского несколько приземляет это понятие, переводя «in perpetuum (perpetuo)» как «постоянно» или «непрерывно», и противопоставляя «in perpetuum» категории «ad tempus» – временно[617].

Представляется, однако, что в нотариальных актах Северной Италии XII–XIV вв. этот термин, наиболее часто встречающийся в договорах купли-продажи, употребляется в особом смысле и имеет специальное значение. При анализе договоров купли-продажи немаловажно определить, какие права на приобретаемое имущество предоставлены покупателю такими контрактами, названными их составителями-нотариями «venditio – продажа». Немалую роль при этом играет форма «in perpetuum» которая обнаруживается в «Summa Artis Notariae» Роландина Пассагерия[618], в образце договора купли-продажи, закрепляющем за покупателем самое полное из прав на вещь, право собственности. Передача права собственности покупателю формулируется в «Сумме» Роландина Пассагерия следующим образом: «Antonius dedit, vendidit et tradidit iure proprio in perpetuum Corrado unam peciam terrae… – Антоний дал, продал и передал Конраду по праву собственности навсегда участок земли…»[619]. Следует отметить, что анализ приведенной клаузулы в сопоставлении с формулярами актов Феррары, Кремоны и Падуи XIII–XIV вв. дает основание полагать, что «iure proprio» здесь означает не что иное, как право собственности[620]. «Iure proprio» или «ad proprium» часто употребляется в итальянских нотариальных актах, заменяя термин «proprietas» – «собственность»[621].

Формуляры североитальянских актов купли-продажи построены на основе одного и того же образца, данного нотариям Северной Италии Роландином Пассагерием для составления договоров и документов. Формула «iure proprio» является одной из ключевых для договоров купли-продажи, передававших покупателю всю полноту прав на приобретенное имущество: право собственности[622]. В качестве примера можно привести основные формулы, обозначенные в феррарском акте 1234 г.: «dominus Gerardus de Guetio dedit, concessit et vendidit in perpetuum iure proprio domino Iohanni Artusii, recipienti pro se, suisque filiis et heredibus casalem unum terre, positum in villa, qui dicitur Leones – господин Джерардо де Гуэцио дал, предоставил и продал навсегда на праве собственности господину Джованни Артузио, принимающему за себя, своих детей и наследников, застроенный участок земли, расположенный в вилле, называемой Леоне»[623].

Продавец передает покупателю имущество и права на него во всей полноте: «Et dedit ei dictam rem cum introitu et exitu suo, fossatis, tramitibus et arboribus fructiferis et infructiferis et cum omni iure et actione sibi in dicta re pertinentibus – И отдал ему [покупателю] указанное имущество с его входом и выходом, рвами, дорогами, плодоносящими и неплодоносящими деревьями, и со всеми правами и исками, ему [продавцу] на указанное имущество принадлежавшими»[624].

Формула «iure proprio», дополненная «in perpetuum», еще раз повторяется в этом контракте при уточнении правомочий, которые получает покупатель. Имущество передается «ad habendum, tenendum, possidendum et quicquid sibi suisque filiis et heredibus in perpetuum iure proprio placuerit faciendum – для обладания, держания, владения и совершения всего того, что будет угодно ему [покупателю], его детям и наследникам навсегда по праву собственности»[625]. Представляется, что все содержащиеся в исследуемом контракте правомочия, переданные покупателю, особенно вся полнота права распоряжения – основного элемента права собственности – вполне соответствуют тому, что право собственности характеризует.

Необходимо подчеркнуть также, что формула «iure proprio» присутствующая во всех феррарских и падуанских контрактах, которые фиксируют передачу покупателю права собственности, дополнена и укреплена формой «in perpetuum»[626], и как представляется, для ее перевода здесь более подходит значение «навсегда».

Каково же значение и какова роль «in perpetuum» в североитальянских актах XII–XIV вв.? Во-первых, наличие этой формулы означает, что права на передаваемое по договору имущество отходят к приобретателю не на какой-либо срок, краткий или долгий, определенный или неопределенный, а навсегда. К кому в большей степени относится эта форма – «навсегда, навеки» – к продавцу или к покупателю? Несмотря на представления права Древнего Рима о том, что даже после смерти личность продолжает существование в наследниках его имущества, то есть покупатель получает права, можно сказать, «навеки», эта формула скорее всего относится к продавцу, который навсегда, навеки, полностью отказывается от всех прав на вещь, передавая их новому собственнику.

Назначение «in perpetuum» в формулярах североитальянских актов состоит в том, чтобы разделить их на две категории: наделяющие покупателя правом собственности или устанавливающие для него меньшие, ограниченные права на приобретенное имущество. Контракты, принадлежащие ко второй категории, формулы «in perpetuum» лишены.

В качестве примера может быть представлен происходящий из Феррары акт от 4 апреля 1294 г.: «Manzolus… per se suosque filios et heredes hoc instrumento venditionis iure pacti in sexaginta annos advenientibus ad renovandum, dedit, vendidit, tradidit et concessit Vassallo carezatori… unam golenam salicatam… – Мандзоло… за себя и своих сыновей и наследников этим актом продажи по праву, [установленному] пактом, который должен возобновляться каждые 60 лет, отдал, продал, передал и уступил возчику Вассалло… сухую часть русла, поросшую ивняком…»[627].

Как можно видеть, договор назван его составителем «instrumentum venditionis – продажа», но формула «in perpetuum» здесь отсутствует. Этот акт, по сути дела, устанавливает отношения долгосрочной аренды, где одна сторона, продавец, остается собственником имущества, а другая, покупатель, приобретает права на это имущество на меньших основаниях: в пользование, пусть на долгий 60-летний срок, а не в собственность. То, что покупатель – «emptor» по этому договору не стал собственником, подтверждается и отсутствием в договоре формулы «iure proprio»; основание приобретения недвижимости в нем обозначено «iure pacti». Кроме того, контракт предписывает покупателю необходимость внесения в пользу собственника (продавца) ежегодной арендной платы и платы за возобновление контракта по истечении срока[628]. Такие обязанности никогда не ложатся на собственника.

Можно привести подобные примеры на материале падуанских актов. Существуют ли исключения? Да, и среди феррарских, и среди падуанских актов редко, но встречаются передающие покупателю право собственности, но не содержащие формулу «in perpetuum». Существуют (таких буквально единицы) акты, такую формулу содержащие, но передающие приобретателю ограниченные права на купленное имущество. Тем не менее в большинстве случаев наличие в актах формулы «in perpetuum» указывает на то, что недвижимость передана на правах собственности. Напротив, контракты, которые имеют самоназвание «venditio», но не включающие в свой состав «in perpetuum», предоставляют покупателю меньшие, ограниченные права. Таким образом, наличие или отсутствие в документе категории «in perpetuum» имеет практическое значение для исследования средневекового актового материала Северной Италии XIII–XIV вв. и остается надежным подспорьем для его атрибуции.

Как можно было видеть при рассмотрении североитальянского актового материала, категории «in perpetuum» противостоит категория «срок»; она и должна быть рассмотрена как одна из основных в этой работе. Срок в праве – это момент или период времени, наступление или истечение которого влечет возникновение, изменение или прекращение прав и обязанностей. Здесь прежде всего имеется в виду срок действия договора, определенный или неопределенный, на который теми или иными контрактами имущество предоставлялось обязанному лицу. Срок играл решающую роль, поскольку от него зависели и другие условия договора.

Наиболее распространенными в практике Северной Италии периода раннего Средневековья были долгосрочные контракты: эмфитевзис и ливелл. Такие контракты получили дальнейшее развитие в XII–XIII вв., и оставались актуальными для Феррары и некоторых других регионов в XIV–XV вв.

Происхождение эмфитевтического контракта восходит к римскому праву. Основой развития этой формы земельного держания являются нормы эмфитевзиса и суперфиция, разработанные в классическом и постклассическом праве Древнего Рима. Эмфитевзис был рожден правом Древней Греции и воспринят Римом во времена Империи, но наиболее полное отражение получил в Кодификации Юстиниана[629].

Это долгосрочное, наследуемое, отчуждаемое право пользования чужой землей для ее сельскохозяйственной обработки за ежегодное вознаграждение (canon, pensio). Пока такие платежи своевременно вносились эмфитевтом, земельный участок не мог быть отобран[630]. Отношения эмфитевзиса надежно охраняли как права собственника, так и права пользователя чужой землей, вложившего немалый труд и средства в обработку этой земли, именно поэтому данное право было долгосрочным; как правило, договор заключался на 99 лет с правом его перезаключения. Именно поэтому эмфитевзис являлся наследуемым правом: необходимо, чтобы потомки, пришедшие на смену умершему эмфитевту (понятно, что за 99 лет проходит не одно поколение), не потеряли право на чужую землю, приобретенное предками за немалые для того времени деньги. Это право являлось отчуждаемым, то есть могло быть продано другому лицу, способному, не нарушая прав собственника, взять на себя те же обязанности, что и прежний пользователь. Преимущественным правом покупки (то есть возможностью выкупить у эмфитевта право на пользование землей) обладал собственник земли, и о своем намерении реализовать свое право на отчуждение эмфитевт был обязан предупредить собственника заранее. При заключении эмфитевтического контракта оговаривались две суммы: цена приобретения права на чужую землю (уплачивалась при заключении, перезаключении или продаже эмфитевтического права) и размер ежегодного платежа. Существенным преимуществом эмфитевзиса для пользователя являлась неизменность размера ежегодного вознаграждения, то есть новый эмфитевт платил собственнику земли точно столько, сколько платил прежний, и ни в каком случае в течение срока договора собственник не имел права повысить эту плату. Так же неизменной должна была оставаться цена приобретения эмфитевтического права. При продаже земли, находившейся в пользовании эмфитевта, новый собственник был обязан сохранять неизменными все права пользователя[631].

Уже в юстиниановом праве эмфитевзис и суперфиций сливаются[632] и дают основу для новых форм поземельных отношений в эпоху Средневековья. Один из видов таких новых форм сохранил название, установившееся еще в римском праве, и также именовался эмфитевзис; «вечная аренда» – такое прозвание получила эта форма земельного держания. Эмфитевзис получает широкое развитие в Италии периода раннего Средневековья[633]. К XIIIXIV вв. такие контракты проделали значительную эволюцию. Это было связано с освобождением крестьянства от личной зависимости[634]. И если сохранялись прежние названия (ливелл, эмфитевзис), то содержание договора становилось другим. Исследование немецкого ученого Франка Тайзена целиком посвящено развитию эмфитевзиса в Северной и Средней Италии в XII в. Автор отмечает, что договоры эмфитевзиса показывают происшедшие там общественные преобразования и связанные с ними изменения в юридической практике, что выразилось (в духе того времени) в том, что формуляр актов был приведен в соответствие с римским правом[635].

Примером полноты такого соответствия может быть происходящий из Феррары, хранящийся в Государственном архиве Модены акт 1351 г. о передаче эмфитевтических прав на дом, крытый черепицей, собственником которого являлся монастырь Санта Мария ин Вадо, от одного пользователя другому[636]. Посредством этого акта сыновья и наследники Уберто де Сакрато, Франческино и Саламоне, наделяются теми же правами, какими обладала предыдущая пользовательница, госпожа Борга, вдова господина Джакопино, некогда прибывшего из Болоньи.

Акт передачи имущества на основании эмфитевзиса предоставляет братьям Сакрати право долгосрочное, наследуемое, отчуждаемое, с возможностью возобновления через 60 лет. Плата за возобновление договора 10 малых венецианских сольди, ежегодный взнос 4 малых венецианских сольди. Особо оговаривается порядок отчуждения прав на дом: если эмфитевты захотят продать свои права, они обязаны вначале обратиться к монастырю, который может выкупить права на дом на 5 процентов дешевле покупной цены. Эмфитевты могут продать свои права другому лицу только с разрешения монастыря и только тому лицу, которое не может нанести ущерб его правам. Нельзя продать свои права святилищу, высокопоставленному лицу, серву или рабыне. Если эмфитевты нарушают условия договора, они лишаются прав на дом[637].

Собственник земли также не свободен от обязательств по отношению к эмфитевтам. Это не только предоставление земли в беспрепятственное долгосрочное пользование, но и необходимость защиты их прав от посягательств третьих лиц. В рассматриваемом нами акте это выражено следующим образом: «ab omni persona, collegio et universitate auctoriçare et deffensare – выступать в суде и защищать от любого лица, коллегии и корпорации»[638].

Рассмотрим подробнее правомочия, предоставляемые эмфитевтам на основании данного контракта. Имущество предоставляется «ad habendum, tenendum, possidendum, ussufructandum, semper meliorandum in sexaginta annis advenientibus ad renovandum et quicquid sibi suisque filiis legitimis et descendentibus iure predicto placuerit faciendum – для обладания, держания, владения, пользования имуществом и его плодами, постоянного улучшения, для возобновления [прав] через шестьдесят грядущих лет и для совершения всего, что ему [эмфитевту], его законным сыновьям и потомкам угодно в рамках вышеуказанного права»[639].

Как уже было здесь отмечено, в период раннего Средневековья наряду с эмфитевзисом заметное место в Северной Италии занимает ливелл – долгосрочное, наследуемое, отчуждаемое право пользования чужой землей за ежегодное вознаграждение. Ливелл появляется только в Средние века, Древнему Риму такой вид контракта был неизвестен. Эмфитевзис и ливелл близки настолько, что это приводило в представлениях некоторых исследователей, например, Дж. Ченчетти[640], к их отождествлению. Формированию таких представлений могли способствовать болонские юристы. Так, например, в «Сумме» Роландина Пассагерия нет разделов, посвященных ливеллу, однако в рубрике об эмфитевтических контрактах находим следующее: «Et contractus iste secundum diversas terrarum consuetudines diversis nominibus nuncupatur. Dicitur enim emphiteosis precaria libellus census fictum et aliis pluribus nominibus – и этот контракт согласно обычаям разных земель именуется различными названиями. Ведь его называют эмфитевзис, прекарий, ливелл, ценз (census), фикт и многими другими наименованиями»[641]. Можно высказать предположение, что именно поэтому, имея в виду близость условий такого рода контрактов, Роландин не указывает для эмфитевзиса определенного срока предоставления недвижимости в пользование.

Тем не менее, отождествление эмфитевзиса и ливелла представляется неправомерным, поскольку различие, предоставляется ли имущество трем поколениям, как это обычно для эмфитевзиса, или, как в договоре ливелла, только на 29 лет, существенно. Срок ливеллярного контракта с правом его возобновления через 29 лет должен был предотвратить возможность приобретения ливеллярием земли в собственность по сроку приобретательной давности (30 лет в юстиниановом праве).

Здесь следует отметить, что в XIII–XIV вв., как об этом упоминалось выше, в Северной и Центральной Италии происходят кардинальные изменения, связанные прежде всего с освобождением крестьянства от личной зависимости. Все большее место среди сделок этого времени занимают новые виды договоров, связывавшие землевладельца, с одной стороны, и свободного труженика: арендатора или наемного работника с другой; построенные на принципе равноправия. Это сказывается на сроках и содержании контрактов. К XIV в. договоры краткосрочной аренды если не сменяют и не вытесняют эмфитевзис и ливелл, то оказываются по сравнению со старыми контрактами в явном численном преобладании. Иногда договор в «самоназвании» сохраняет прежнее наименование, «эмфитевзис», но его срок и содержание свидетельствуют о том, что перед нами договор краткосрочной аренды.

В качестве примера могут быть рассмотрены 4 кремонских акта 1331–1369 г. Они опубликованы в издании «Акты Кремоны XIIIXVI вв.»[642]. Акт 1331 года, определенный издателями как Locatio in emphyteosin ad fictum, представляет собой передачу епископом Кремоны представителям коммуны Караваджо сроком на три года территории замка Модзаника с землями и постройками около него с обязательством уплаты по 60 лир ежегодно. Акты 1340, 1351 и 1369 гг. – передачу епископом Кремоны сроком на 9 лет права сбора церковной десятины представителям трех различных коммун кремонского диоцеза (коммуны Миксано, коммуны Cан-Джованни-ин-Кроче, коммуны Туценго) также за фикт, то есть с обязательством ежегодной уплаты. Кремонские акты не воспринимают от эмфитевзиса, существовавшего в рамках и в понимании римского права, ничего, кроме названия. Срок договора краток – от трех до девяти лет; специально оговорено то, что по истечении срока договора права представителей коммун прекращаются; и, естественно, отсутствует упоминание о таком праве как об отчуждаемом. Термин «эмфитевзис» появляется в документах один раз, в начале, далее пользователи землями или правом сбора десятины обозначены в договоре так, как они обозначаются в классическом договоре краткосрочной аренды (locatio-conductio): «conductores» (арендаторы, наниматели), а сами устанавливаемые договором правоотношения именуются «locatio» (аренда, договор найма). Таким образом, рассмотренные нами выше акты Кремоны по сути представляют собою договор краткосрочной аренды, где фигурирует не несущий под собою никакого содержания термин «эмфитевзис». Таким образом, изменение срока действия договора, отвечая изменившимся потребностям общества, изменяет и другие условия контрактов; как это видно на примере кремонских актов, в них исчезают достоинства, свойственные эмфитевзису и другим долгосрочным договорам: возможность наследования, отчуждения и пр.

Заметное сокращение доли таких долгосрочных контрактов, как эмфитевзис и ливелл, проявляется даже и в Ферраре, несмотря на востребованность этих договоров в этом регионе. В подавляющем большинстве случаев в эмфитевзис и ливелл там предоставлялись владения церкви. Фактором, который во многом определял специфику развития Феррары, было то, что с первых веков своего существования (VIII–IX вв.) Феррара вошла в состав папской области, и с IX–X вв. многие ее земли стали церковной собственностью; отчуждение церковных земель было запрещено, и поэтому церкви, монастыри и другие церковные учреждения распоряжались своими обширными землями, предоставляя их в пользование на основаниях эмфитевзиса[643].

Полноту осуществления эмфитевзиса сокращало следующее: право передачи эмфитевзиса по наследству было ограничено тремя поколениями. После окончания договора имущество должно было вернуться к собственнику. Кроме того, в Ферраре, как и в других итальянских центрах, возникали судебные споры относительно возобновления эмфитевзиса, прежде всего тогда, когда наследники не были детьми или внуками, а принадлежали к другим степеням родства[644]. Представляется, что указанные затруднения с сохранением эмфитевтического права на имущество в руках одного рода по наследству и являются одной из основных причин сокращения числа актов эмфитевзиса в Ферраре, замены такого рода правоотношений в XIII–XIV вв. другими, более полно представляющими права пользователей. Так появляется и закрепляется специфическая, существовавшая только в Ферраре форма земельного держания – узус (usus), которая преодолевает указанные несовершенства старинных форм держания[645]. Отличие этого нового контракта, сохранявшего все другие достоинства эмфитевзиса и ливелла, в том, что договор был бессрочным, и передача права пользования чужим имуществом по наследству сроком не ограничивалась.

Заметное место в актовом материале Северной Италии занимает такая категория, как возраст. В формуляре нотариальных актов Милана, Падуи, Феррары и других центров Северной Италии XIII–XIV вв. нередко встречается указание возраста контрагентов, при этом решающим моментом являлось достижение двадцатипятилетия. Достижение двадцатипятилетнего возраста в праве средневековой Италии (что было воспринято из опыта римского права) означало наступление полного совершеннолетия и снятия ограничений дееспособности по малолетству. Сведения о двадцатипятилетии в договоре были важны прежде всего для того, чтобы сделка не могла быть расторгнута ввиду неполной дееспособности одной из сторон, особенно если речь шла об отчуждении имущества несовершеннолетнего. Среди североитальянских актов XIII–XIV вв., однако, находится немалое число тех, которые фиксировали сделки лиц, полного совершеннолетия не достигших, и притом указание на возраст полного совершеннолетия в них встречалось только тогда, когда один из участников сделки этого рубежа как раз не достиг. Вот один из многочисленных примеров; «dictus venditor minor erat vigintiquinque annorum et maior autem quatuordecim – указанный продавец младше двадцати пяти лет, но старше четырнадцати»[646]. Объяснение этого феномена следует искать в опыте римского права.

Система ограничения дееспособности по малолетству в праве средневековой Италии полностью и целиком была воспринята из опыта римского права. Как известно, в Древнем Риме юноша после 14 и девушка после 12 лет становились полностью дееспособными, то есть имели возможность заключать договоры, получавшие силу, без разрешения опекуна или попечителя. Полного совершеннолетия эти лица достигали, однако, только по достижении 25-летнего возраста. Миноры (puberes minoris aetatis, puberes minores quam XXV annis natu) – лица, не достигшие полного совершеннолетия, юноши с 14 до 25 и девушки с 12 до 25 лет, получали особую привилегию, недоступную совершеннолетним. Ссылаясь на неопытность в делах, свойственную молодости, они имели право требовать расторжения заключенной ими сделки и возвращения дел в первоначальное состояние, каким оно было до заключения контракта (restitutio in integrum). Для того чтобы договор, заключенный лицом, не достигшим полного совершеннолетия, не мог быть расторгнут на основании этого установления, минор должен был принести клятву в храме о том, что к этой привилегии он не прибегнет[647].

Это установление действовало и в средневековой Италии. В случае заключения сделки с неполностью совершеннолетним необходимую гарантию нерушимости договора давала только священная клятва, клятва на Евангелии, которую лица minoris aetatis приносили в том, что они не прибегнут к этому своему праву, обеспеченному законом. Рассмотрим в качестве примера документ, составленный в Падуе 25 апреля 1351 г. и представляющий собой апробацию продажи[648] участка земли в вилле Солезино Иоанном, сыном продавца Альбрика Фаве. Отказ сына от прав на проданное имущество необходим, поскольку оно обеспечивало приданое его матери. Документ содержит заявление Иоанна о том, что он, хотя ему 20 лет от роду, выступает как совершеннолетний (25 лет), и его клятву на Евангелии, принесенную в том, что он не прибегнет к закону на основании своего несовершеннолетия[649].

Несколько иную формулировку дает феррарский акт возвращения приданого от 5 декабря 1370 г. Джакопо де Пиранделлис, овдовев, возвратил приданое своей супруги, умершей без завещания, ее наследнице. Для более надежного утверждения всего содержащегося в документе, поскольку он достиг возраста старше четырнадцати лет, но младше двадцати пяти, Джакопо поклялся на святом Божием Евангелии, прикасаясь к Писанию, все указанное в договоре незыблемо и неизменно сохранять и соблюдать и никаким образом этому не противостоять и не противодействовать[650].

Таким образом, в этой работе были рассмотрены выделяющиеся, наиболее заметные и часто встречающиеся в средневековых актах Северной Италии категории, связанные с фактором времени. На примере категории «срок», как срок действия договора, были прослежены изменения в формуляре контрактов, что свидетельствовало об эволюции поземельных отношений и было следствием кардинальных изменений в обществе. Категория «возраст» показывает пути формирования понятия «дееспособность» от римского права до наших дней. Наконец, анализ клаузулы «in perpetuum – навсегда» восходит к корням концепта «собственность».

Н.Б. Срединская

5.2. «Оставшееся время»: правовые характеристики времени в контексте кредитных отношений иудеев и христиан в Кастилии середины XIII–XV вв

Время острее всего ощущается нами, когда его течение сопряжено с приближением к моменту совершения того или иного действия, оцениваемого как долгожданное, обязательное, неотвратимое, судьбоносное. Именно тогда мы с большей отчетливостью осознаем, что время – не просто естественная смена положения стрелок на часах, освещения по ту и другую сторону окна и погодных условий, маркирующих течение календарного года, но такой же актор жизни, как и мы сами.

В этом разделе речь о времени пойдет в контексте правоотношений христиан и иудеев в сфере кредитования в Кастилии XIII–XV вв. В рамках таких отношений время имеет несколько измерений – социальное, психологическое, экономическое и правовое. В центре данного исследования находится последнее из перечисленных измерений – правовое, понимаемое здесь как сопряженность времени и правовой нормы, нормирование законодательными актами сроков обязательственных отношений христиан и иудеев. Материал правовых текстов – королевских грамот, законодательных сводов, постановлений кастильских кортесов – будут изучены на предмет того: 1) какие вопросы нормирования времени ставились в рамках правовой регламентации кредитных отношений, 2) каким образом сформулированы высказывания о времени в контексте обсуждения нормы и практики иудео-христианских кредитных сделок, и отсюда, 3) как мыслилось время королевской властью, знатоками права и непосредственно контрагентами кредитных отношений.

Начало законодательной регламентации правоотношений в сфере кредитования между христианами, иудеями и мусульманами Кастильского королевства было положено в середине XIII в. изданием в 1253 г. грамоты короля Альфонсо X Мудрого. В dispositio документа был определен процессуальный порядок вступления в сделку, урегулирован вопрос о праве взимания процентов с кредитных операций для христиан, иудеев и мусульман; наконец, в грамоте были предусмотрены меры ответственности для недобросовестных кредиторов и судебных официалов.

Время в данной регламентации фигурировало, во-первых, в контексте порядка начисления процентов: христианам, иудеям и мусульманам разрешалось заниматься ростовщичеством и взимать с каждой кредитной операции не более 33,3 % по годовой ставке[651]. Крайний срок начисления процентов в документе определен не был, однако говорилось, что после того, как величина процентов по займу сравнивалась с основной его суммой, проценты не должны были более начисляться.

Во-вторых, был регламентирован срок действия долгового контракта, который, в соответствии с актом 1253 г., должен исчисляться четырьмя годами с момента составления договора. Особых разъяснений по данному поводу в тексте грамоты сделано не было, но логично, что указанные четыре года ставили временные границы между моментом заключения долговой сделки и моментом, когда условия сделки признавались недействительными.

Те же аспекты и те же условия правовой регламентации временных периодов, действовавших в рамках кредитных отношений, были зафиксированы в постановлении кортесов в Вальядолиде 1258 г.[652]

Иначе была сформулирована королевская грамота 1260 г. Прежде всего, в соответствии с данной грамотой, кастильским христианам запрещалось заниматься процентным кредитованием как таковым – такое право сохранялось только для иудеев и мусульман. Данное обстоятельство самым непосредственным образом отразилось на лексике грамоты 1260 г.: категории «кредитор» и «дебитор» были замещены категориями «христианин», «иудей» и «мусульманин», где «христианин» – «дебитор», а «иудей» и «мусульманин» – «кредитор». Подобное семантическое значение категорий, маркирующих религиозную принадлежность кастильских подданных, за редкими исключениями[653], приведено во всех последующих правовых актах, регулирующих межконфессиональные отношения в сфере кредитования в Кастилии.

В том же, что касалось регламентации временных аспектов обязательственных отношений, грамота 1260 г. фиксировала следующие правила. Во-первых, в долговых контрактах[654], заключенных между дебиторами-христианами и кредиторами-иудеями и мусульманами, следовало в обязательном порядке фиксировать datum, т. е. и срок, и место возвращения дебитором долга, предусмотренного условиями договора[655]; вопрос о максимальных и минимальных сроках кредитования регламентирован не был. Во-вторых, период действия долгового контракта был продлен до восьми лет с момента составления. Данное правило относилось исключительно к будущим контрактам; для тех договоров, которые уже были заключены на момент составления грамоты, т. е. были составлены по прежним правилам и могли не содержать четко прописанных сроков выполнения условий обязательства, предусматривался двенадцатилетний срок действия. Установленные сроки действия контракта не должны были распространяться на договоры кредитования, заключенные с участием представителей знати, хотя четких разъяснений по этому поводу в грамоте сделано не было[656].

В постановлении кортесов в Хересе 1268 г. представлена своего рода компиляция из фрагментов dispositio королевских актов 1253 и 1260 гг. относительно нормирования срока действия долговых контрактов: впредь во всех случаях, кроме тех, в которых фигурировали представители знати, кредитор-иудей или мусульманин мог требовать выплаты дебитором-христианином долга в течение четырех лет с момента составления договора; по уже заключенным контрактам данный срок был приравнен к двенадцати годам[657].

Окончательно вопрос был урегулирован лишь в 1293 г. на кортесах в Вальядолиде, когда решением короля Санчо IV было определено, что срок действия долгового контракта должен был равняться шести годам с момента его составления, по прошествии которых контракт признавался недействительным, и кредитор-иудей или мусульманин уже не имел бы права требовать исполнения зафиксированных в нем условий[658]. В том же постановлении кортесов было сказано, что в течение первых 30 дней с момента, когда наступил срок исполнения обязательства дебитором, кредитор должен был подать иск с требованием возвращения ему долга; в противном случае проценты по займу впредь не должны были начисляться, что, тем не менее, не освобождало дебитора от исполнения обязательства в принципе[659].

Четырьмя / шестью / восемью / двенадцатью годами должно было исчисляться действие не только долгового контракта. Данные сроки отсчитывали, по сути, два отдельных этапа кредитных отношений, а именно: срок кредитования, т. е. период использования кредита дебитором, и срок исковой давности – время, отведенное для того, чтобы кредитор мог потребовать выплаты долга в судебном порядке. В регулирование срока кредитования составители перечисленных правовых актов посчитали лучшим не вмешиваться, оставив этот вопрос на совести самих контрагентов долговой сделки. В свою очередь и срок исковой давности не мыслился легистами как отдельный период, требующий предметной регламентации. Внимание же составителей законов было сфокусировано на нормировании временных рамок обязательства как такового.

Составители королевских грамот 1253 и 1260 гг. и данных по итогам работы кортесов 1258, 1268 и 1293 гг. распоряжений, таким образом, ставили перед собой задачу сделать обязательство срочным. Это было необходимо и для сохранения эффективности самих кредитных операций, и чтобы избежать конфликтов между контрагентами, и для разработки судебных процедур, связанных с закрытием долговой сделки. Примечательно, что нормирование максимального срока действия обязательства, по сути, формулировалось вне непосредственной связи с выплатой долга дебитором, а проблема своевременности исполнения дебитором условий долгового контракта была вовсе вынесена за скобки.

Нормативная регламентация правоотношений в сфере кредитования, помимо отдельных королевских грамот и актов кортесов, представлена в законодательных сводах, составленных во второй половине XIII в. – Фуэро Реаль, Новых Законах и, конечно, Семичастнике, точнее, в Пятой Партиде этого свода.

Регламентировались, главным образом, длительность процедур, связанных с взысканием имущества дебитора за долги[660], и долговыми спорами, если они велись в судебном порядке[661]; право дебитора на не единовременное возвращение долга[662], и право кредитора потребовать досрочного исполнения обязательств дебитором[663]. При этом ни в одном из перечисленных правовых текстов вопрос о сроке действия долгового контракта обозначен не был. Зато в двух из них – Пятой Партиде[664] и Фуэро Реаль[665] – зафиксировано неукоснительное соблюдение дебитором datum’а – срока и места исполнения обязательств. Данные же своды определяли степень ответственности дебитора за просрочку: был предусмотрен штраф, размер которого также следовало обсудить заранее – в момент заключения кредитной сделки.

Напомним, что в грамоте 1260 г., фиксировавшей обязательное указание datum’а, о том, что от дебитора требовалось именно своевременное выполнение обязательства, не было сказано ни слова. Что касается штрафов за просрочку платежа по долгу, они тоже не были установлены ни в постановлениях кортесов 1258, 1268 и 1293 гг., ни в грамотах 1253 и 1260 гг. Правда, в акте 1260 г., помимо прочего, был изложен алгоритм действий нотария по факту частичной выплаты дебитором долга: в случае, если дебитор-христианин внес некоторую сумму в счет закрытия долга, нотарий должен был составить новый договор и зафиксировать в нем новую сумму долга, получившуюся за вычетом выплаченной дебитором части, и в дальнейшем именно к этой сумме должны были начисляться проценты[666]. Данная формулировка до известной степени соотносится с текстом IX закона XX титула Фуэро Реаль, где говорилось, что, если дебитор заплатил до срока или в срок только часть долга, кредитор не имел права требовать от него выплаты штрафа за просрочку в полном объеме – штраф следовало рассчитать, исходя из оставшейся суммы долга[667]. Видимо, составителям грамоты 1260 г. было важнее регламентировать порядок начисления процентов – вопрос о пене они оставили без предметного внимания.

Следует ли из замечания о сходстве формулировок делать вывод о том, что начисление процентов по окончании срока кредитования в грамоте 1260 г. являлось эквивалентом штрафа за просрочку платежа? Разумеется, нет, и начисление процентов по окончании срока кредитования сопрягалось с начислением пени за просрочку. Важно, что на фоне детальной проработки вопросов, связанных с заключением сделки и ее закрытием, акцент на просрочке платежа отчетливым образом в актах 1253, 1258, 1260, 1268, 1293 гг. сделан не был, как не было сделано упоминание об обязательности своевременного исполнения условий договора. Едва ли такое упоминание стоит считать избыточным в силу того, что это было нечто само собой разумеющееся.

Стоит подчеркнуть, что в названных статьях Пятой Партиды и Фуэро Реаль при определении кредитора и дебитора не использовались категории, маркировавшие их религиозную принадлежность. По сути, здесь – в отличие от перечисленных грамот и постановлений кортесов – речь шла именно о регламентации межхристианских отношений в сфере кредитования. Значит ли это, что легисты при разработке правовой базы межобщинных отношений намеренно избегали формулировок, подчеркивавших положение христианина как дебитора и фиксировавших неукоснительное соблюдение им обязательства перед иудеем или мусульманином? Трудно сказать. В то же время грамота 1253 г. и дублировавшее ее содержание постановление 1258 г. предусматривали сделки, в которых христиане могли выступать также кредиторами иудеев и мусульман, и тем не менее, обязательное соблюдение дебитором условий, оговоренных на этапе заключения долговой сделки, не было оговорено.

Как бы то ни было, все перечисленные в королевских грамотах и актах кортесов нормы правовой регламентации времени были сформулированы таким образом, чтобы, с одной стороны, обеспечить обязательства кредитора, с другой – защитить интересы дебитора. Срок действия долгового контракта гарантировал право кредитора на предъявление требований к дебитору в связи с неисполнением условий сделки; он же закреплял неправомерность каких-либо претензий к дебитору по истечении срока исковой давности.

Таков нормативный материал эпохи. Однако правовые акты в силу законов жанра зачастую позволяют зафиксировать норму в ее становлении, проследить взаимодействие нормы и практики, проанализировать реакцию на норму со стороны непосредственных акторов отношений. Особенно ценным в этом смысле источником являются материалы кастильских кортесов, в которых королевские распоряжения, начиная с постановления 1293 г., как правило, предварялись изложением петиций депутатов. Таким образом можно составить представление и о круге вопросов, интересовавших подданных кастильского короля, интересы которых представляли депутаты в кортесах, и об отношении христиан к правовой норме и практике. Это тем более важно, что право представительства в кортесах имели только христиане, а постановления, составленные по итогам их работы, имели силу и должны были соблюдаться всеми подданными и в масштабах всего королевства.

На кортесах 1293 г. срок действия долгового контракта между дебитором-христианином и кредитором-иудеем или мусульманином был увеличен по сравнению с актом кортесов 1268 г. до шести лет[668]. На кортесах 1299 г. депутаты, обозначив свое несогласие с принятым в 1293 г. решением о продлении срока действия контрактов еще на два года, попытались, сославшись на имевшиеся в их распоряжении привилегии, добиться от короля подтверждения действовавшей ранее нормы, т. е. аннулирования долга по прошествии четырех лет.

Это обращение стало первой реакцией депутатов кортесов на регламентирование срока действия обязательства. Очевидно, что депутаты были заинтересованы в сокращении срока действия обязательства, однако попытка пересмотра нормы 1293 г. успехом не увенчалась – король данную петицию отклонил[669].

Кастильские подданные решили попытать счастье в 1301 г. на кортесах в Саморе, где депутаты вновь попросили о том, чтобы период действия контрактов регулировался в соответствии с ранее установленным четырехлетним сроком; но и данное обращение не внесло измерений в действовавшее кредитное законодательство[670]. Смирившись, по всей видимости, с тем, что возврат к прежним условиям – безусловно, более предпочтительным для дебиторов-христиан – был уже невозможен, в 1313 г. на кортесах в Паленсии в одной из своих петиций депутаты попросили короля подтвердить необходимость соблюдения шестилетнего срока действия долговых контрактов; данное обращение было королем одобрено[671]. На кортесах 1351 и 1385 гг. депутаты вновь обратились к королю с просьбой о подтверждении максимального срока требования от дебитора исполнения обязательств по долговому контракту, и вновь эти обращения были королем удовлетворены[672].

Обращения депутатов по данному вопросу в 1301, 1313, 1351 и 1385 гг. сопровождались жалобами на нарушения кредиторами-иудеями и мусульманами установленного срока, в рамках которого те имели право требовать от дебитора исполнения обязательств по долговому контракту. О том, что таким нарушениям, т. е. требованиям иудеями и мусульманами выплаты христианами долгов по прошествии шести лет, должны были сопутствовать нарушения самими христианами условий долговых контрактов, в таких жалобах, разумеется, не упоминалось. По существу подобные сообщения, фиксировавшие привязку просьб к конкретной практике отношений, сигнализировали о следующем: 1) дебиторы-христиане не выполняли обязательства – ни в установленный срок и, видимо, после него; 2) кредиторам-иудеям и мусульманам приходилось в течение продолжительного времени добиваться возвращения долгов, 3) в том числе, дольше шести лет, а значит, с нарушением действующих правил.

Вновь обратим внимание на постановку вопроса о срочности обязательства, теперь – депутатами кортесов. Представляется, что авторов перечисленных петиций в принципе не волновал вопрос о том, когда дебиторы-христиане должны были платить по долгам перед кредиторами-иудеями или мусульманами и какие санкции могли последовать за просрочку исполнения обязательства. Срочность обязательства вне зависимости от того, было оно исполнено дебитором или нет, невозможность – во всяком случае, в отношении нормы, поскольку практика, очевидно, была более сложной – требовать возвращения долга по окончании действия контракта открывали привлекательную, хотя и труднодостижимую перспективу для дебиторов-христиан. Строго говоря, содержание петиций о нормировании сроков действия долговых контрактов может быть сведено к следующим вопросам: как долго дебитору-христианину нужно было тем или иным способом «скрываться» от своего кредитора, иудея или мусульманина, чтобы дождаться момента, когда обязательство было бы аннулировано за сроком давности? и можно ли установить минимальный срок действия обязательства, чтобы его было реальнее переждать?

В 1315 г. на кортесах в Бургосе было принято решение, до известной степени определившее дальнейшую постановку вопросов, связанных с регулированием времени в рамках кредитных отношений христиан и иудеев: дебиторам-христианам было пожаловано списание трети от суммы долга по договорам, заключенным с кредиторами-иудеями со времен короля Фернандо IV, правившего в 1295–1312 гг., и вплоть до текущего постановления кортесов, т. е. до 1315 г. Кроме этого, христианам была пожалована отсрочка выплаты оставшихся двух третей долга: одну часть следовало выплатить в течение месяца с момента обнародования постановления кортесов в каждом населенном пункте, другую – до ближайшего Рождества. Постановление кортесов датировано 2 июня 1315 г., отсрочка в общей сложности была предоставлена примерно на пять месяцев. Невыполнение дебиторами условий рассрочки означало бы потерю права на частичное списание долга и принудительное взыскание долгов без предварительных судебных разбирательств и других отсрочек[673].

По сути, речь здесь шла о реструктуризации долга, о предоставлении своего рода кредитных каникул, которые дробились на два отдельных срока. Никаких четких объяснений о причинах и целях введения данной меры в королевском dispositio сделано не было. Что касается причин, они станут понятны позднее, из постановления кортесов 1325 г., речь о которых пойдет далее. А цель, с которой в 1315 г. было предусмотрено предоставление списаний и отсрочек, до известной степени выводится из самого текста королевского распоряжения и заключается в том, чтобы облегчить положение дебиторов-христиан, гарантировав при этом исполнение ими обязательств перед кредиторами-иудеями. Более того, мера, предусмотренная для поддержки христиан, не имевших возможности выплатить обязательства перед иудеями в полном объеме, по сути, была направлена именно на поддержку иудеев, на то, чтобы гарантировать возвращение им долгов. В этом прослеживается сбалансированный подход королевской власти к урегулированию конфликтов – текущих и возможных – между христианами и иудеями в сфере кредитования; даже на уровне лексики «уличить» короля в большей опеке христиан и, наоборот, в пренебрежении интересами иудеев не представляется возможным.

Решение о реструктуризации долгов являлось инициативой королевской власти, а не реакцией на соответствующий запрос депутатов. Это обстоятельство важно зафиксировать в той связи, что далее именно депутаты кортесов сами адресовали королю обращения о предоставлении дебиторам-христианам права на списание части долгов перед кредиторами-иудеями и отсрочку оставшегося платежа по еще действовавшим на тот момент контрактам с мораторием на начисление процентов по займу за период рассрочки. Такие обращения в постановлениях кортесов фиксировались с известной периодичностью[674].

Как правило, подобные запросы король удовлетворял, правда, и величина списания и, что особенно существенно, условия рассрочки, как правило, были более скромными в сравнении с теми, о которых просили сами депутаты. Так, в ответ на поданную на кортесах в Мадриде 1329 г. просьбу о списании половины долга по всем кредитным договорам христиан и иудеев и предоставлении трехлетней рассрочки на выплату оставшейся половины, король ответил списанием четверти всех долгов и рассрочкой на полтора года[675].

В некоторых случаях запросы на частичное списание долгов отклонялись при удовлетворении просьбы о рассрочке. Так, король в своих решениях, данных на кортесах в Бургосе 1338 г. и Алькале-де-Энарес 1345 г. отклонил просьбу о пожаловании христианам списания части долгов перед иудеями (какой именно, депутаты не уточнили, всецело положившись в этом вопросе на милость своего монарха), но согласовал рассрочку платежей по действовавшим долговым контрактам на один год[676]. Отказ предоставить частичное списание долгов в постановлении 1338 г. был объяснен заботой об интересах кредиторов-иудеев, которые, в свою очередь, должны были исполнять налоговые обязательства перед короной;

в постановлении 1345 г. никаких комментариев сделано не было. Видимо, кредитные каникулы были оценены королевской властью как инструмент, позволявший оказать поддержку дебиторам с наименьшими издержками для кредиторов. И вновь: решение об облегчении долгового бремени христиан принималось с оглядкой на интересы и потребности иудейской стороны.

Наконец, и просьбы о предоставлении рассрочки могли быть отклонены вовсе. На кортесах в Вальядолиде 1385 г. просьба депутатов о предоставлении дебиторам-христианам кредитных каникул – в этот раз, после нескольких отказов, вопрос о списании части долга даже не ставился – была отклонена на том основании, что рассрочка на 15 месяцев уже была пожалована христианам на кортесах в Сеговии 1383 г.[677]

Здесь можно зафиксировать ситуацию, когда правовое регулирование времени с определенного момента стало – в форме рассрочки – одним из инструментов дополнительной поддержки дебиторов, не имевших возможности своевременно или полномерно исполнить взятые на себя обязательства по долговому контракту. Судя по обращениям, данный инструмент был весьма востребованным, особенно если учесть то, что предоставление рассрочки платежа сопровождалось мораторием на начисление процентов по займу за условленный период, а кроме того, означало – хотя в текстах перечисленных постановлений внимание на этом обстоятельстве не акцентировалось – невозможность требования кредитором исполнения обязательств до его окончания.

Сама по себе рассрочка не предполагала освобождения от выполнения обязательства; даже с учетом частичного списания долга, дебитор обязан был в установленные королевским пожалованием сроки вернуть оставшуюся после соответствующего вычета сумму кредитору. Все-таки предоставление кредитных каникул до известной степени могло послужить «перилами, хотя и не особо чистыми», опираясь на которые дебитор мог добраться до заветной цели и добиться аннулирования долга.

В этой связи вернемся к постановлению 1315 г. Решение о списании части долга по контрактам христиан перед иудеями, как сказано ранее, было принято исключительно по инициативе королевской власти без соответствующего запроса депутатов. То есть до 1315 г. подобная практика правового регулирования срока и порядка исполнения обязательства не принималась депутатами кортесов в учет при формулировании обращений. Тем не менее, сама практика предоставления списаний и отсрочек действовала и до кортесов 1315 г.

В постановлении кортесов в Вальядолиде 1325 г. к очередной просьбе о предоставлении дебиторам-христианам списания части долга по контрактам, заключенным с кредиторами-иудеями, в королевском dispositio, помимо дарования отсрочки платежа по действовавшим контрактам на восемь месяцев, был сделан следующий комментарий. Оказалось – причем после соответствующего обращения к королю Альфонсо XI самих иудеев, – что в годы правления уже упомянутого Фернандо IV, а также в период регентства при малолетнем Альфонсо XI было даровано большое число королевских грамот в пользу частных лиц и целых населенных пунктов, которым были предоставлены отсрочки по долгам перед иудеями; а поскольку время отсрочки было учтено при подсчете срока действия долгового контракта, из-за многочисленных случаев противодействия со стороны местных светских и церковных официалов кредиторы-иудеи не успевали добиться возвращения предусмотренных долговыми контрактами средств. Иудеи жаловались, что дебиторы для освобождения от выплаты долгов не стеснялись обращаться за папскими буллами и грамотами местных прелатов, в соответствии с которыми на них, дебиторов, налагалось церковное отлучение, что непосредственным образом влияло на возможность применения к ним процессуальных действий, поскольку с отлученными христианами нельзя было вступать в какое-либо взаимодействие, а стало быть, местные официалы не могли применять к ним никаких действий процессуального характера, вызывать в суд и взыскивать с них долги. Просьба иудеев, обратившихся к Альфонсо XI, состояла в том, чтобы эти вынужденные задержки не сокращали срока действия долгового контракта, а церковные инструменты не действовали в принципе[678].

В распоряжениях о предоставлении кредитных каникул, перечисленных ранее, разъяснения по поводу соотношения периода рассрочки и срока действия обязательства, как правило, не делались. Исключение составляет только само постановление 1315 г., где после подтверждения шестилетнего срока действия кредитного договора уточнялось, что, если бы кредитор-иудей сумел доказать, что в силу определенных обстоятельств он не мог в течение какого-то времени требовать от дебитора-христианина исполнения обязательства, это время не следовало учитывать при подсчете оставшегося периода действия долгового контракта, а значит, и срока исковой давности[679].

Переводя на современный язык, в данном фрагменте королевского dispositio фиксировались условия приостановки срока исковой давности. Какие именно обстоятельства, делавшие невозможным требование выплаты дебитором долга, имелись в виду, в тексте постановления 1315 г. не разъяснялось, однако следует подчеркнуть, что одним из таких обстоятельств должно было стать предоставление дебитору отсрочки платежа. Т. е. отсрочка как инструмент регулирования обязательственных отношений была сформулирована таким образом, что должна была замораживать не только право кредитора требовать возвращения долга, но и отсчет окончания действия самого обязательства. Но это в идеале.

На деле, как следует из постановления кортесов 1325 г., применялась – правда, без уточнений о масштабах практики – только одна из обозначенных нами функций отсрочки, в результате чего срок действия обязательства сокращался ровно на столько, сколько должны были продлиться кредитные каникулы. Следует подчеркнуть, что такое положение дел ставило кредиторов-иудеев в уязвимое положение, и они были вынуждены обратиться к королю напрямую для урегулирования этого вопроса. В ответ на это король постановил, что отсрочки и прочие не зависящие от иудеев запреты на взыскание долгов не должны были сокращать срок исковой давности.

Ранее было высказано предположение, что в просьбах о сокращении периода действия долгового контракта может быть зашифровано подспудное намерение дебиторов добиться создания условий, которые позволили бы им избежать исполнения обязательства при заключении долговой сделки. Ситуация, описанная в постановлении кортесов 1325 г., как представляется, служит в некоторой степени подкреплением этому предположению. Дебиторы-христиане были заинтересованы в таком управлении временем, какое бы увеличило их шансы на аннулирование долга, и добивались этого с помощью правовых механизмов – как светских, так и духовных – в частности, посредством адресуемых королю просьб о предоставлении отсрочки платежа.

На кортесах в Вальядолиде 1351 г. депутаты попытались настоять на том, чтобы предусмотренный законами королевства – здесь они сослались на постановление кортесов в Алькале-де-Энарес 1348 г. – шестилетний срок действия долгового контракта исчислялся вне зависимости от предоставляемых дебиторам отсрочек и иных обстоятельств, временно ограничивавших кредиторов в праве требовать от должников исполнения обязательства[680].

Сама просьба была сформулирована крайне замысловато. Приведенная здесь конструкция «вне зависимости от» в оригинальном тексте не использовалась вовсе; депутаты просили, чтобы установленный на кортесах 1348 г. шестилетний срок действия долгового контракта между иудеем и христианином «соблюдался в том, что касается прошлого, и впредь в том, что было сопряжено с отсрочками и другими правомерными запретами» (quelo mande guardar en lo passado e de aqui adelante en aquello que ouo espera e otro enbargo derecho). Христиане тем самым предприняли очередную попытку сократить максимально возможный срок действия обязательства за счет включения периодов, связанных с невозможностью произведения взысканий по долгам и даже судебных разбирательств, в срок исковой давности. Проще говоря, речь шла о попытке пересмотра ранее упомянутой нормы, зафиксированной в постановлении 1325 г., предусматривавшей пролонгацию договора в зависимости от срока предоставленных дебитору кредитных каникул и иных, не зависящих от кредитора, обстоятельств.

Авторы данной петиции сослались на явно не подходящее контексту их просьбы постановление. На кортесах 1348 г. действительно был вынесен на обсуждение вопрос о сроках действия обязательства, однако сформулирован он был в контексте отношений между христианами; иудеи, тем более мусульмане, в нем не упоминались. Более того, речь шла об изменении нормирования времени, в течение которого должно было действовать обязательство по христианским внутриобщинным сделкам в отличие от сделок межобщинных. А именно, по решению короля Альфонсо XI срок действия такого обязательства впредь должен был равняться десяти годам, а срок исковой давности по старым долгам, т. е. недействительным по прошествии шести лет, согласно прежним условиям, следовало продлить на три года[681].

Возвращаясь к трактовке просьбы 1351 г.: если бы депутаты ратовали за продление срока исковой давности по контрактам христиан и иудеев, т. е. пролонгировании права иудея требовать от христианина исполнения обязательства, такой запрос, надо полагать, был бы сформулирован по аналогии с обращением 1348 г., и во всяком случае более четко.

Так или иначе, но позиция королевской власти – теперь в лице короля Педро I – относительно вопроса о нормировании срока действия долгового контракта по сравнению с dispositio 1325 г. не изменилась.

Правда, к ранее сформулированному решению были сделаны некоторые уточнения. В распоряжении 1351 г. значилось, что коллективные отсрочки (las esperas generales) по платежам долгов христиан перед иудеями, предоставленные королем на кортесах или генеральных собраниях, не должны были сокращать срок исковой давности – право кредиторов-иудеев требовать от христиан исполнения обязательств по долговому контракту следовало пролонгировать ровно на тот же срок, на который была предоставлена отсрочка. Если отсрочки были предоставлены не на кортесах или генеральных собраниях, они могли действовать только при предъявлении королевских грамот, подтверждающих право дебитора на кредитные каникулы. Кроме того, в пользу кредиторов-иудеев должны были учитываться, – но только на доказательной основе – и иные обстоятельства, которые в течение некоторого времени не позволяли им потребовать выплаты или взыскания долга[682].

Упомянутые в обращении депутатов кортесы в Алькале-де-Энарес 1348 г., помимо прочего, ознаменовали собой существенное изменение нормативной базы отношений христиан, иудеев и мусульман Кастилии в сфере кредитования. Напомним, что с 1260 г. ростовщичество под умеренный процент было доступно только иудеям и мусульманам, тогда как для христиан процентное кредитование было запрещено. На кортесах 1348 г. было принято решение о полном запрете ростовщичества как для христиан, так и для иудеев и мусульман, которые впредь могли предоставлять только беспроцентные кредиты[683]. Это важно иметь в виду еще и потому, что в дальнейшем именно это обстоятельство задаст новый контекст для правовой регламентации времени.

Не только дебиторы-христиане злоупотребляли разработанными законодательно инструментами управления временем в рамках кредитных отношений. Постановления кортесов свидетельствуют о ситуациях, когда кредиторы-иудеи требовали от дебиторов-христиан выплаты долгов, несмотря на то что им были предоставлены кредитные каникулы.

Напомним, что dispositio кортесов в Бургосе 1315 г. санкционировало предоставление дебиторам-христианам списания части долга и предоставление пятимесячного срока для выплаты оставшейся суммы долгов по контрактам с уже истекшим на момент созыва кортесов сроком действия. Два года спустя, на кортесах 1317 г., созванных в Каррионе, депутаты обратились к королю и регентам с просьбой, чтобы решение, вынесенное в 1315 г. относительно выплаты долгов христиан перед иудеями, соблюдалось, но распространялось бы не только на обязательства, срок исковой давности по которым уже истек, но и на обязательства с текущим сроком действия, а все, что было у них изъято в нарушение королевского пожалования 1315 г., было им возвращено[684].

Еще через год, в 1318 г., на кортесах в Мадриде депутаты пожаловались на то, что иудеи получали королевские грамоты, на основании которых требовали от христиан исполнения обязательств при том, что дебиторам-христианам на кортесах в Бургосе были пожалованы отсрочки платежа по долгам. Депутаты попросили, чтобы подобное впредь не допускалось[685].

Поскольку в данном случае иудеи нарушали право христиан на отсрочку платежа, обеспеченное королевской волей, обе просьбы христианских депутатов кортесов – и 1317, и 1318 г. – были удовлетворены.

Подобные свидетельства указывают на то, что кредиторы-иудеи с настороженностью относились к такой операции со временем, как отсрочка, видя в ней угрозу для своих прав, а потому настаивали на исполнении обязательства, в свою очередь пользуясь правовыми инструментами.

И христиане, и иудеи мыслили кредитные каникулы как инструмент сокращения срока действия долгового контракта и исковой давности, поэтому первые всячески настаивали на данной практике нормирования времени в рамках кредитных отношений, а вторые в меру возможности, в том числе нарушая королевскую волю, этой практике сопротивлялись. Королевская власть и легисты, наоборот, формулировали – в том числе по просьбе иудеев – нормативную базу иудео-христианских отношений в сфере кредитования таким образом, чтобы предоставление отсрочки не должно было сокращать предусмотренные законодательством сроки действия долгового контракта.

В то же время постановления кортесов позволяют зафиксировать готовность христиан идти на компромиссы и их заинтересованность в мирном урегулировании потенциальных конфликтных ситуаций. По сути, решение, принятое королем на кортесах 1315 г., означало, что дебиторам-христианам нужно было платить по долгам, которые в принципе должны были быть аннулированы за сроком давности. Несмотря на это, депутаты кортесов в Каррионе 1317 г. не только не опротестовали данное решение, нарушавшее права дебиторов-христиан, но и, назвав его королевской милостью, выразили свою заинтересованность в том, чтобы оно соблюдалось, и адресованная ими просьба, как уже говорилось, состояла в том, чтобы распространить решение об отсрочке и на долги по действовавшим контрактом, но не в том, чтобы отсрочки применялись только по отношению к актуальным обязательствам, а первая категория долгов была, в соответствии с законами королевства, аннулирована.

Последняя рассрочка платежа на кортесах была согласована королем Энрике III в Вальядолиде 1405 г.[686], после чего данный вопрос депутатами более на обсуждение не выносился. Это вовсе не означало, что никаких обращений к королю с просьбами о предоставлении кредитных каникул по платежам долгов христиан перед иудеями не подавалось вовсе. Данный инструмент продолжал пользоваться спросом. Только теперь это были либо запросы частных лиц – например, жителя вильи Аранда-де-Дуэро Мартина Тамарона, обратившегося в сентябре 1489 г. к королям Фернандо и Изабелле с просьбой об отсрочке платежа по долгу, который он имел перед доньей Шер, иудейкой, жительницей той же вильи Аранда-де-Дуэро[687] – или коллективные обращения дебиторов, жителей какого-нибудь города, как в случае с просьбой, поданной жителями города Сьюдад-Реаль в июне 1478 г., в ответ на которую король Фернандо Арагонский согласовал отсрочку выплаты дебиторами долгов перед иудеями продолжительностью в один год[688].

Тема правового нормирования времени в рамках кредитных отношений христиан и иудеев как таковая из обсуждения кортесов не ушла. Теперь ее постановка была связана с регламентацией процедуры, в соответствии с которой кредитор должен был доказать отсутствие роста в долговом контракте.

В акте кортесов в Толедо 1462 г. был предусмотрен порядок защиты кредитором-иудеем своего честного имени и права на долг в случае, если дебитор-христианин выдвинул против него обвинение в ростовщичестве. В соответствующей статье постановления значилось, что иудей, обвиненный христианином в том, что сумма долга, зафиксированная в контракте, завышена по сравнению с тем, что было получено дебитором в действительности, был обязан доказать отсутствие в долговом контракте нарушений[689].

В статье было задано временное ограничение для такого доказательства – два года: «кредитор был обязан в течение двух лет доказать, что условия сделки, прописанные в долговом контракте, соответствуют действительности, если дебитор заявил бы, что в действительности им не было получено то, что было зафиксировано в контракте»[690]. Был разработан эквивалент срока исковой давности, который имел обратный вектор действия – от дебитора к кредитору, и именно он был ограничен двумя годами. Остается, однако, неразъясненным вопрос, с какого момента этот срок должен был отсчитываться. Мог ли дебитор подать иск против кредитора до окончания срока кредитования? Или мог ли он инициировать процедуру проверки договора на наличие скрытого ростовщичества уже по прошествии некоторого времени после исполнения им обязательства? Эти вопросы оставлены без ответа.

Данная мера была принята в контексте урегулирования вопроса, связанного с правомерностью контрактных отношений христиан и иудеев в целом. Дело в том, что в 1377 г. на кортесах в Бургосе на фоне многочисленных жалоб христиан на использование иудеями ростовщических практик король – по собственной инициативе, а не по просьбе депутатов кортесов: они в 1377 г. ограничились только просьбой об очередной реструктуризации долгов – принял решение запретить составление любых контрактов, по условиям которых христианин брал на себя долговое обязательство перед иудеем или мусульманином по передаче[691]. Допустимыми были признаны только те договоры, которые фиксировали факт единовременного обмена христианином и иудеем / мусульманином товара на его стоимость.

Решение 1377 г. важно не только для понимания контекста постановления 1462 г. Запрет контрактов обязательства, предполагавших временной промежуток между заключением сделки и исполнением ее условий сторонами или одной из сторон, и, одновременно, предусмотрение возможности христианам, иудеям и мусульманам составлять между собой контракты единовременной купли-продажи, не предусматривавшие обязательства христианина, применительно к отношениям христиан, иудеев и мусульман в сфере кредитования свидетельствуют о том, что в понимании составителей акта 1377 г. одним из главных условий, обеспечивавших успех ростовщических операций, было время. Решение, по сути, состояло в том, чтобы изъять время из операций обмена между христианами с одной стороны и иудеями и мусульманами с другой, и тем самым пресечь саму возможность ростовщичества. Данная мера проблемы не решила – депутаты кортесов и после 1377 г. жаловались на то, что иудеи заставляли их заключать контракты на ростовщических условиях, тем самым косвенно подтверждая, что постановление 1377 г. нарушалось не только иудеями, но и самими христианами.

В первой половине XV в. попытки урегулировать вопрос о том, могли ли христиане и иудеи заключать контракты, предпринимались неоднократно. В 1412 г. решением королевы Екатерины Ланкастерской христианам было запрещено вступать в какие-либо отношения с иудеями, тем более, заключать с ними контракты. В дальнейшем, уже в годы правления Хуана II, по инициативе самих иудеев были составлены три папские грамоты, датированные 1421, 1428 и 1436 гг., а также королевские грамоты 1443 и 1450 гг., в которых подтверждалось право иудеев заключать контракты с христианами[692]. Во всех перечисленных актах речь шла о контрактах как таковых, без различия, шла ли в них речь об обязательствах или нет. Наконец, в 1462 г. вопрос о необходимости внести ясность в данную ситуацию поставили уже сами христиане. Поэтому решение кортесов в Толедо не только нормировало срок, в течение которого иудей должен был доказать свою невиновность в случае обвинения его в ростовщичестве – оно в принципе за счет разрешения контрактов обязательства «вернуло» время в операции обмена между христианами и иудеями.

Условия предусмотренной в 1462 г. процедуры доказательства были уточнены в постановлении кортесов в Мадригале 1476 г., и уточнение коснулось именно временного измерения ситуации. В соответствующей статье постановления было зафиксировано, что христианин мог выдвинуть против иудея или мусульманина обвинение в ростовщичестве и инициировать таким образом процедуру судебного разбирательства в отношении наличия или отсутствия скрытого процента в долговом контракте, «в любое время» (si la parte del christiano se opusiere en qualquier tienpo)[693]. Право дебитора на подачу иска против кредитора впредь должно было соблюдаться вне зависимости от срока давности обязательства, т. е. могло быть применено как к текущим долговым контрактам, так и к контрактам, условия которых на момент подачи дебитором иска об обвинении кредитора в ростовщичестве уже – и, возможно, давно – были исполнены.

Таким образом, в 1476 г. легисты разработали инструмент, позволявший вынести время за пределы кредитных отношений иудеев и христиан, однако теперь – на этапе долговых споров. Причем вне времени оказалось не только право христиан, гарантированное постановлением кортесов в Мадригале, но и, видимо, само правоприменение данного постановления в том, что касалось этого права. То есть теперь на основании акта 1476 г. могли быть вынесены решения по долговым контрактам, заключенным до 1476 г. по прежним правилам.

Прежде подобного рода попытки управления прошлым королями, по крайней мере, на кортесах, не санкционировались. Например, после того, как на собрании в Вальядолиде в 1405 г. король пожаловал списание половины долгов по действовавшим договорам христиан и иудеев, от дебиторов, которые на момент издания постановления 1405 г. уже выполнили обязательства перед своими кредиторами, стали поступать требования о возвращении им якобы переплаченной суммы. Тогда в ситуацию вмешались иудеи, после чего в 1406 г. была составлена королевская грамота, в которой разъяснялось, что предусмотренное постановлением 1405 г. списание не должно было распространяться на уже выплаченные долги[694].

В постановлении 1476 г. ни слова не было сказано о порядке возмещения кредитором того, что было получено им от дебитора в счет исполнения обязательства, если ростовщический характер сделки был обнаружен в ходе судебного разбирательства. Логично, что механизмы действий в ситуации возвращения взысканного или выплаченного долга в кастильском законодательстве были разработаны. Однако стоит подчеркнуть, что при фиксации столь существенного изменения условий разбирательств по долгам не был должным образом продуман и регламентирован порядок действий всех акторов судебного процесса, начиная с истца и заканчивая судебным исполнителем.

Тем не менее предложенная на кортесах 1476 г. мера регулирования времени в рамках правовой регламентации кредитных отношений должна была иметь позитивный эффект для контроля за соблюдением норм кастильского законодательства. Содержание dispositio не дает аргументированных оснований для подозрений легистов и королевской власти в намеренном создании условий для многочисленных судебных разбирательств и напряженности между христианами, иудеями и мусульманами как на уровне деловых контактов, так и на уровне межличностных отношений. Однако документально известны ситуации, когда именно таковыми были практические последствия обнародования постановления кортесов 1476 г.

Один из таких случаев зафиксирован в трех королевских грамотах – одной 1477 и двух 1479 гг., – составленных по итогам изучения конфликта, возникшего в связи с кредитными отношениями христиан и иудеев города Авила.

Из материалов этого дела – главным образом, из петиции авильских иудеев, представленной в грамоте 1477 г., – известно, что к моменту составления акта кортесов в Мадригале 1476 г. в Авиле существовала и открыто воспроизводилась практика предоставления иудеями кредитов христианам под процент. После обнародования в Авиле постановления кортесов 1476 г. местная иудейская альхама издала решение, запретившее ее членам предоставлять христианам деньги в рост. Казалось бы, что могло в этой связи произойти неожиданного, однако консехо и жители города Авила и его округи стали требовать, чтобы иудеи, несмотря на постановление кортесов и решение альхамы, осуществляли кредитование населения города под процент. По инициативе христианской стороны была составлена королевская грамота, в соответствии с которой короли Фернандо и Изабелла позволили авильским иудеям предоставлять денежные кредиты под процент, аргументировав свое решение практикой, существовавшей в городе со времен короля Хуана II. После того как соглашение консехо и альхамы было таким образом достигнуто и одобрено королевской властью, был заключен ряд договоров между иудеями и христианами о предоставлении денежных кредитов. Однако спустя некоторое время консехо и жители Авилы заявили – и обратились с этим заявлениям к королям – о том, что заключенные с местными иудеями договоры являлись ростовщическими, а потому должны были быть аннулированы в соответствии с постановлением кортесов в Мадригале 1476 г.[695]

Параллельно с этим христиане в массовом порядке заявляли о том, что договоры, заключенные с иудеями, а также их отцами и дедами, являлись сплошь и рядом ростовщическими. По факту таких заявлений был инициирован целый ряд судебных разбирательств, касавшихся операций, произведенных иудеями за большой промежуток времени. По обращению консехо Авилы королями были назначены судьи, которые должны были заниматься рассмотрением возникших в городе долговых тяжб. Преступив к своим обязанностям, в соответствии с процессуальным порядком судьи назначили срок, к которому все иудеи, обвиненные в ростовщичестве, должны были представить в суд сведения о прошлых заключенных с христианами кредитных договорах. При этом Хуан дель Кампо, королевский коррехидор в городе Авила, который должен был осуществлять контроль за ситуацией, в нарушение всех правил издал распоряжение, запретившее местным нотариям предоставлять иудеям выписки с данными о кредитных операциях. Поскольку иудеи в результате таких действий коррехидора не смогли в назначенное время явиться в суд и, предъявив требуемые документы, ответить на предъявленные им обвинения, против них были инициированы предусмотренные в случае неявки ответчика действия процессуального характера, а именно конфискации и розыски с целью ареста[696].

Оказавшись в столь затруднительной ситуации, авильские иудеи поспешили обратиться к королям с просьбой вмешаться в происходящее в Авиле и дать распоряжение, чтобы долги по кредитным сделкам, заключенным в рамках соглашения консехо и альхамы, были выплачены в полной мере, а решения, вынесенные авильскими должностными лицами, в частности, королевским коррехидором, в связи с разбирательствами по старым контрактам, были аннулированы, и нотарии были обязаны предоставить кредиторам-иудеям сведения о прошлых сделках.

Местные христиане, в свою очередь, подали петицию в королевскую курию, изложив в ней свою версию событий. Они, конечно, умолчали и о скрепленном королевской грамотой соглашении консехо и иудейской альхамы о предоставлении процентных кредитов, и о том, что альхама изначально, по факту обнародования постановления 1476 г., ввела запрет на предоставление займов в рост и отказывалась выполнять требования консехо и жителей города; и не упомянули христиане о решении, вынесенном коррехидором Хуаном дель Кампо в нарушение процессуального порядка. В своем обращении они сообщили лишь о том, что они страдали от необходимости выполнять условия ростовщических контрактов, заключенных с иудеями, об обстоятельствах назначения Хуана дель Кампо ответственным за долговые споры в Авиле и о том, что иудеи в назначенный срок не явились в суд для ответа по предъявленным им обвинениям и не представили сведения кредитных операциях[697].

По итогам рассмотрения данных обращений короли дали три грамоты, в dispositio которых в связи с проблемой старых долгов были сделаны следующие распоряжения.

Во-первых, аннулировать все решения, вынесенные местными авильскими официалами, и обязать нотариев предоставлять иудеям требуемые выписки и данные[698].

Во-вторых, передать рассмотрение тяжб по долговым сделкам, заключенным в период с 1473 по 1477 г. – т. е. тех сделок, которые были заключены вне упомянутого соглашения консехо и альхамы, – в ведение нового авильского коррехидора, который должен был заслушать показания обеих сторон и вынести правильное, по его мнению, решение, которое, однако, не должно было основываться на действовавших кастильских законах, прежде всего, постановлении кортесов в Мадригале 1476 г. Решение о неприменении зафиксированных в постановлении кортесов 1476 г. условий было аргументировано заботой об интересах иудеев, поскольку если бы в ситуации авильских долговых споров кастильское законодательство соблюдалось во всей строгости, иудеи потеряли бы все средства, предоставленные взаймы в 1473–1477 гг.[699]

Наконец, в-третьих, долговые контракты, заключенные до 1473 г., проверкам не подлежали, и ни один авильский официал не должен был инициировать в их отношении никаких процессуальных действий[700]. То есть для авильской ситуации вневременность права дебитора на подачу иска против кредитора была заменена привычным способом нормирования времени, а именно определением конкретных сроков, отсчитывавших границы правоприменения. Способ был тем более привычным, что исчислялся, если отсчитывать с момента составления королевской грамоты, зафиксировавшей данное условие, т. е. с 1479 г., шестью годами.

Данное обстоятельство позволяет посмотреть на нормирование срока действия долгового контракта с иного ракурса и уточнить замечания, сделанные ранее в связи с анализом постановления кортесов 1462 г. Шесть лет действия долгового контракта отводились не только на срок кредитования и срок исковой давности, ими же, вероятно, должен был нормироваться и максимально возможный срок подачи иска дебитором против кредитора. Т. е. по прошествии шести лет с момента составления долгового контракта дебитор – в случае, если обязательство было им исполнено, – уже не мог инициировать судебное разбирательство по обвинению кредитора в нарушении законодательства. Удивительно, но до 1476 г. нормирование данного права дебитора в кастильских правовых текстах отчетливым образом не было сформулировано ни разу – акцент всякий раз, в том числе в постановлении кортесов 1462 г., делался на определении сроков, касавшихся реализации прав и обязанностей кредитора.

Похожая на авильскую ситуация была зафиксирована в другой королевской грамоте, датированной 1484 г. В этот раз возможностью проверки старых долговых контрактов, заключенных еще до издания постановления кортесов 1476 г., на предмет наличия в них ростовщичества решили воспользоваться христиане города Витория. Здесь обошлось без откровенных нарушений процессуального порядка со стороны местных официалов – иудеи вовремя «забили в колокола» и попросили королей предусмотреть в данной ситуации «справедливое решение», заявив, что, если бы христиане Витории в данном своем начинании преуспели, они, иудеи, понесли бы большой ущерб[701].

В итоге короли постановили, чтобы судебные официалы и коррехидоры Витории и других земель королевства разобрались в ситуации и обеспечили правосудие таким образом, чтобы иудеи не понесли ущерб и не стали бы вновь обращаться в королевский суд со своими жалобами[702]. В данном случае установка на неприменение нормы постановления кортесов в Мадригале 1476 г. отчетливым образом сформулирована не была. Однако в пользу того, что в казусе Витории королевская воля была аналогичной казусу Авилы, до известной степени говорит фраза dispositio грамоты 1484 г., в которой значилось, что итог разбирательств должен был быть таков, чтобы иудеи не понесли ущерба, – а ущерб, со слов самих иудеев Витории, им бы нанесло соблюдение нормы постановления кортесов 1476 г.

* * *

Материал изученных королевских грамот позволяет, помимо всего прочего, зафиксировать то, как мыслилось время христианами и иудеями Авилы и Витории и королями.

Иудеи, чей образ мышления более отчетливо представлен в королевских грамотах, касавшихся авильского дела и ситуации вокруг долгов, сложившейся в Витории, воспринимали время как фактор ограничения их в правах кредитора. Если ранее – из-за ограничений, задававших срок исковой давности, из-за предоставления дебиторам-христианам кредитных каникул, – можно говорить об переживании иудеями недостатка времени для реализации своих прав, то после 1476 г., в ситуации долговых споров в Авиле и Витории, иудеи осознавали уязвимость своего положения в отсутствии каких-либо временных ограничений для реализации христианами права инициирования против них судебного разбирательства по обвинению в ростовщичестве. При этом ни авильские иудеи, ни иудеи города Витория открыто не оспорили подобное управление временем. В случае с грамотой 1484 г. они попросили о справедливом решении вопроса, не уточнив, в чем именно, по их соображениям, оно должно было состоять; в том же, что касалось авильского дела, просьба иудеев состояла лишь в том, чтобы были аннулированы решения, вынесенные местными должностными лицами в нарушение процессуального порядка, а необходимые для защиты их интересов в суде данные по прошлым кредитным операциям были предоставлены в их распоряжение.

Христиане, напротив, мыслили время своим союзником. В Авиле они при поддержке местных должностных лиц осознанно создали все условия для того, чтобы время работало им на пользу, причем не только в плане возможности пересмотра старых контрактов на предмет наличия в них ростовщичества, но и в рамках судебных процедур, а именно, своевременной явки в суд. В свою очередь, дебиторы Витории, – правда, со слов иудеев, – придерживались похожего мнения относительно перспективы вмешательства в прошлое.

Наконец, о том, как нормирование времени мыслилось королевской властью. Ранее было отмечено, что меры регулирования сроков, предусмотренных в рамках обязательственных отношений христиан, иудеев и мусульман, формулировались таким образом, чтобы 1) обеспечить обязательства кредитора, 2) защитить интересы дебиторов, 3) обеспечить контроль за соблюдением антиростовщических норм кастильского законодательства. Королевская власть, таким образом, придерживалась сбалансированного подхода к нормированию времени, с одной стороны, делая обязательства дебитора срочными и создавая для него возможность взять «каникулы» от их исполнения, с другой – всячески отстаивая право кредитора на возвращение долга. Именно такими установками была продиктована и королевская воля, изложенная в грамотах, составленных в связи с обращениями жителей Авилы и Витории. Более того, нужно подчеркнуть, что защита интересов кредиторов-иудеев могла быть более важной целью урегулирования ситуации, нежели строгое соблюдение законов королевства; тем более туманными представляются мотивы предпринятой на кортесах в Мадригале 1476 г. операции со временем. Наконец, материал королевских грамот, – по крайней мере, грамоты 1479 г., – наглядно показывает осознание королями необходимости соблюдения временных ограничений в рамках процедур, связанных с отношениями в сфере кредитования, поскольку изъятие одного из главных акторов этих отношений – долгового контракта – из природного течения времени, искусственная реактуализация старых договоров могла привести к нарушению социального мира, устоявшегося хозяйственного и правового порядка и, что важно, ставило под угрозу королевские права, а именно, своевременное и полноценное поступление причитавшихся с иудеев налогов.

В целом на материале кастильских правовых текстов, нормировавших различного рода сроки, предусмотренные в рамках кредитных отношений, вырисовывается определенная типология времени. Время мыслилось: 1) как срок – срок кредитования, срок подачи иска, срок действия обязательства по окончании срока кредитования – отрезок с началом и концом; 2) как инструмент обеспечения обязательств кредитора и защиты прав дебитора; 3) как инструмент реструктуризации долга за счет предоставления возможности выплаты долга частями, с учетом предоставленной рассрочки платежа; 4) как прошлое, связанное со старыми долгами, прежними королевскими постановлениями и постановлениями кортесов – прошлое, которое, как оказалось, оказалось возможным реактуализировать; наконец, 5) как инструмент, посредством которого кредитор и – главным образом – дебитор могли создать более выгодные для себя условия обязательственных отношений, причем зачастую в нарушение процессуального, хозяйственного и социального порядка.

Правовое нормирование времени в рамках кредитных отношений было непосредственным образом сопряжено с действием экономических факторов и психологическим переживанием времени.

Экономическое измерение данного запроса фиксируется по меньшей мере, во-первых, в самом факте спроса на кредитные операции, т. е. потребности в использовании отсутствовавших у них изначально денег в течение некоторого времени; во-вторых, в декларируемом дебиторами отсутствии у них финансовой возможности для своевременного и полнообъемного выполнения условия договора; в-третьих, в потере кредитором по прошествии срока исковой давности предоставленных им взаймы средств и в, по сути, безвозмездном их использовании дебитором в своих хозяйственных и иных нуждах. Психологическое же измерение движения времени здесь прослеживается как в его негативном, так и позитивном отношении.

Кроме того, экономическое измерение нормирования срока действия долгового контракта, а вместе с ним и срока исковой давности связано с тратами, на которые неизбежно пришлось бы пойти кредитору и дебитору при инициировании одной из сторон судебного разбирательства по обвинению либо в неуплате налогов, либо в попытках – до 1348 г. – получения незаконной выгоды, т. е.

превышавшей разрешенную процентную ставку, а после 1348 г. – незаконного получения выгоды как таковой. Психологическое переживание срока действия долгового контракта выражалось в том, что на протяжении предусмотренных законодательством четырех / шести / восьми и т. д. лет и дебитор, и кредитор должны были находиться в состоянии стресса относительно выплаты долга; каждый по своим причинам: кредитор должен был беспокоиться о том, как бы ему успеть добиться от дебитора выплаты причитавшихся с него средств, желательно, в полном объеме, а дебитор, наоборот, волноваться, как бы кредитор не успел до него добраться до истечения положенного по закону срока.

Единственным измерением времени, которое не удалось зафиксировать ни в одном из правовых актов, регулировавших обязательственные отношения христиан, иудеев и мусульман в Кастилии на протяжении XIII–XV вв., оказалось религиозное. Что поразительно, учитывая то обстоятельство, что в основном обсуждение кредитных отношений иудеев и христиан было сопряжено с жалобами на иудейское ростовщичество. Ни в одной из подобных жалоб не приведены фразы о том, что ростовщичество – это «махинации» со временем. Религиозное восприятие времени как атрибута Бога можно было бы ожидать в постановлении кортесов в Алькале-де-Энарес 1348 г., а именно, в двух его статьях, регламентировавших кредитную деятельность христиан, иудеев и мусульман, в которых ростовщичество было названо «великим грехом, порождающим большое сожаление у Бога, приносящим ущерб и несчастья, запрещенным законом природы, писания и милости»[703], однако связь между ростовщичеством и богохульными операциями со временем в тексте постановлении кортесов никак не обозначена. В то же время операции со временем, – а именно, требование кредитором выполнения условий долговых контрактов уже по истечении срока их действия, потому что в срок они не были выполнены – на которые жаловались депутаты кортесов, не обозначались ими как собственно ростовщические или продиктованные соображениями незаконной выгоды.

Возможно, что сообщения о ростовщическом характере операций, осуществляемых кредиторами-иудеями по договорам с истекшим сроком действия, как и сообщения о «махинациях» со временем, по умолчанию представлены в обращениях депутатов кортесов, в частных запросах, поданных в королевскую курию в 1253, 1260, 1476–1477 гг., как нечто само собой разумеющееся и не требовавшее особого акцентирования. Однако устойчивое отсутствие подобных высказываний в петициях христианских депутатов кортесов, связанных с критикой действий кредиторов-иудеев, показательно на фоне постановления кортесов 1435 г. Тогда, на кортесах в Мадриде, в одном из своих обращений депутаты пожаловались на «лиц различного статуса и положения», – по всей видимости, христиан, поскольку иудеи в данном обращении были упомянуты в ином контексте, а именно, в контексте просьбы о предоставлении им, иудеям, права кредитования христиан под 25 % годовых, – которые открыто и бессовестно промышляли ростовщичеством; и в этой своей жалобе они не постеснялись охарактеризовать действия обвиняемых не только деловым языком, но и посредством религиозной риторики[704]. Ничего подобного в жалобах на иудейское ростовщичество ни в постановлениях кортесов, ни в изученных нами грамотах, а также иных актах зафиксировать не удалось.

Неприязненное отношение христиан к иудеям, пусть и без специфической религиозной лексики, при желании можно увидеть при сравнении содержания просьб относительно регламентации сроков исковой давности по долговым сделкам, заключенным между христианами, и по иудео-христианским контрактам. Если в отношении последних депутаты так или иначе пытались добиться сокращения срока, в течение которого кредитор-иудей имел право требовать исполнения обязательства от дебитора-христианина, то для внутриобщинных долгов, обязательств христианина перед христианином, они недвусмысленно и осознанно декларировали свою заинтересованность в создании дополнительных мер поддержки кредиторов, не успевших вовремя взыскать с дебитора долги. Возможно, дело было не столько в неприязни, сколько в личном интересе, переживании христианами времени не только с позиций потенциальных или актуальных дебиторов, но и с позиций кредиторов. Ведь свое собственное время нередко оценивается по более высоким – порой немилосердно завышенным – тарифам, чем чужое.

И.В. Билецкая

Список сокращений

ЗЕС – Научно-исторический архив СПбИИ РАН. Западноевропейская секция

ПСЗ РИ – Полное собрание законов Российской империи

РГИА – Российский государственный исторический архив

СПФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН

Dicaearchiae – Spifame R. Dicaearchiae Henrici Regis Christianissimi Progymnasmata [Paris, 1556]

MGH. DD – Monumenta Germaniae Historica. Diplomata

MGH. SS – Monumenta Germaniae Historica. Scriptores

MGH. SSrM – Monumenta Germaniae Historica. Scriptores rerum Merovingicarum

ORF – Ordonnances des rois de France de la troisième race / Éd. E.J. de Laurière, D.-Fr. Secousse et als. 22 vols. P., 1723–1849

RDIDF–1 – Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre. Pt. 1: des origines à l’époque bourguignonne / Éd. par G. Espinas, H. Pirenne. 4 t. Bruxelles, 1906–192

CCA – Canterbury Cathedral Archive

Сведения об авторах

Анисимова Анна Александровна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (раздел 1.3).

Билецкая Изабелла Владимировна – аспирантка Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова (раздел 5.2).

Винокурова Марина Владимировна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (раздел 2.1).

Кириллова Екатерина Николаевна – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Отдела историко-теоретических исследований ИВИ РАН (введение; раздел 2.2).

Любков Владимир Дмитриевич – аспирант Государственного академического университета гуманитарных наук (раздел 4.2).

Маслов Артем Николаевич – кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник кафедры истории древнего мира и Средних веков Института международных отношений и мировой истории Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского (раздел 1.2).

Майзлиш Анна Александровна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (раздел 3.2).

Сидоров Александр Иванович – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела Новой и Новейшей истории ИВИ РАН (раздел 1.1).

Срединская Наталия Брониславовна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН (раздел 5.1).

Ткаченко Виктория Владимировна – кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры истории России до начала XIX века исторического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова (раздел 1.4).

Уваров Павел Юрьевич – доктор исторических наук, член-корреспондент РАН, главный научный сотрудник, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (раздел 3.1).

Цатурова Сусанна Карленовна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (раздел 4.1).

Юсим Марк Аркадьевич – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (раздел 3.3).

Примечания

1

Об этой конференции: Кириллова Е.Н., Уваров П.Ю. Феномен времени в контексте городской истории: долгое Средневековье и его наследие // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2022. T. 13. Вып. 12 (122). Ч. II: Актуальные вопросы исторической науки и образования. [Эл. ресурс]. URL: https://history.jes.su/s207987840024151-5-1/. DOI: 10.18254/ S207987840024151-5 (дата обращения: 10.03.2024). Конференция организована при участии Комиссии по истории и антропологии города РАН.

2

Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. Т. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие / Отв. ред. Е.Н. Кириллова, А.А. Анисимова. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/issue.2023.3.7.7-129/.

3

Характерно, что в фундаментальном четырехтомном исследовании, посвященном истории средневекового города, этот сюжет полностью обойден вниманием, по-видимому, как совершенно неактуальный для конца ХХ столетия. См.: Город в средневековой цивилизации Западной Европы. В 4 т. / Отв. ред. А.А. Сванидзе. М., 1999–2000. Да и в последующие годы он попадал в поле зрения отечественных медиевистов лишь эпизодически. Например, см.: Селунская Н.А. «Святой год» и «Вечный город»: образ юбилейного Рима // Диалоги со временем. Память о прошлом в контексте истории / Под ред. Л.П. Репиной. М., 2008. С. 447–466.

4

Pauli Warnefridi Libellus de numero sive ordine episcoporum qui sibi ab ipso praedicationis exordio in Mettensi civitate successerunt // MGH. SS. T. 2. P. 260–268; Павел Диакон. Деяния мецских епископов / Пер. с лат. и коммент. А.И. Сидорова // Династия Каролингов. От королевства к империи. VIIIIX века. Источники / Отв. ред. А.И. Сидоров. СПб., 2019. С. 42–67.

5

Список епископов Меца в наиболее полном виде сохранился в Сакраментарии Дрогона (Paris. BNF lat. 9428; оцифрованную версию рукописи см.: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b60000332). Причем сразу в двух версиях – поэтической (fol. 126r–127v) и прозаической (fol. 127v–128r). Поэтическая версия опубликована в 1881 г. Э. Дюммлером в: MGH. Poet. lat. T. 1. P. 60–61. Обе версии в том же году опубликованы О. Холдером-Эггером в: MGH. SS. T. 13. P. 303–305. О списках епископов Меца подробнее см.: Gauthier N. L’évangélisation des pays de la Moselle. P., 1980. P. 16–26.

6

Описание рукописи подробнее см.: Leroquais V. Les sacramentaires et les missels manuscrits de Bibliothèque publique de France. P., 1924. Vol. 1. P. 16–18; Pelt J.-B. Études sur la cathédrale de Metz. La Liturgie. Metz, 1937. Vol. 1 (VIIIXIII s.). P. 51–112; Koehler W. Die karolingischen Miniaturen. Berlin, 1960. Bd. 3 (2). Die Gruppe des Wiener Krönungs-Evangeliars. Metzer Handschriften. S. 143–162; Jakobi-Mirwald Ch. Text – Buchstabe – Bild. Studien zur historisierten Initiale im 8. und 9. Jahrhundert. Berlin, 1998. S. 53–58; Trésors carolingiens. Livres manuscrits de Charlemagne à Charles le Chauve. P., 2007. P. 194–199; Palazzo E. L’enluminure à Metz au Haut Moyen Âge (VIIIe—XIesiècles) // Metz enluminée. Autour de la Bible de Charles le Chauve. Trésors manuscrits des églises messines. Metz, 1989. P. 24–27.

7

Так, в 687 г. Пипин Геристальский и его супруга Плектруда пожаловали мецской церкви Святых Апостолов, «где покоится наш предок Арнульф», виллу. См.: MGH. DD. Maiorum domus regiae e stirpe Arnulforum. № 2 (tradidimus ad basilicam sanctorum apostolorum iuxta urbem Mettis constructam ubi dominus et avus noster Arnulphus in corpore requiescit villam…). В 715 г. внуки Пипина сделали пожалование в память о своем отце герцоге Дрогоне, похороненном там же в 708 г. См.: MGH. DD. Arnulf. № 8 (genitor noster illuster vir Drogo quondam de hac luce migraverit et nostra fuit petitio ad venerabilem virum Liutbertum abbatem de basilica sanctorum apostolorum que est foris murum Mettis civitate constructa, ubi avus noster domnus Arnulfus in corpore requiescit, ut ibidem iam dictum genitorem nostrum sepelire debemus…).

8

Sot M. Organisation de l’espace et historiographie épiscopale dans quelques cités de la Gaule carolingienne // Le métier d’historien au Moyen Âge. Études sur l’historiographie médiévale. P., 1977. P. 40–43; Sot M. Gesta episcoporum. Gesta abbatum (Typologie des sources du Moyen Âge occidentale). Turnhout, 1981. P. 18. К перечисленному Мишелем Со следует добавить книжные собрания, стремительно формировавшиеся в IX в., прежде всего в монастырях. Состав книжных фондов, несомненно, отражал интеллектуальные устремления и в целом культурный горизонт отдельных общин, позволяя современному историку судить о том, как и с чем/кем ассоциировали себя их представители. Обладание уникальной рукописью, очевидно, поднимало престиж конкретной обители не меньше, чем обладание мощами святого.

9

Сочинение Павла Диакона, по сути, заложило основы жанра «Деяний» в каролингском историописании. От IX в. до нас дошли еще три произведения такого рода (деяния епископов Манса, Осера и Вердена), но от «Деяний мецских епископов» их отделяет по меньшей мере несколько десятилетий. Ср.: Sot M. Gesta episcoporum. Gesta abbatum… P. 35.

10

Vita S. Arnulfi // MGH. SSrM. T. 2. Р. 426–446. На рус. (фрагмент): Житие святого Арнольфа / Пер. с лат. М.Р. Ненароковой // Памятники средневековой латинской литературы. VIII–IX века. М., 2006. С. 87–94.

11

Vita S. Arnulfi, 1: «Huius itaque laudabilia facta quae gessit nonnulla ego a familiaribus illius narrantibus, pleraque per memet ipsum quae scribenda adsunt cognovi».

12

Pauli Warnefridi Libellus … // MGH. SS. T. 2. P. 264.

13

Fleckenstein J. Die Hofkapelle der deutschen Könige. Stuttgart, 1959. Bd. 1. S. 48–49. Мнение Йозефа Флекенштайна о близком родстве Хродеганга и Ангильрама широко принято в современной науке, однако разделяется не всеми. Так, Арно Ари справедливо отмечает, что убедительных доказательств тому в источниках найти не удается. См.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge: les Gesta episcoporum messins de la fin du VIIIeà la fin du XIVesiècle. Metz, 2010. T. 1. P. 23.

14

О церковных реформах в Меце в VIII в. подробнее см.: Claussen M.A. The reform of the Frankish church: Chrodegang of Metz and the Regula canonicorum in the eighth century. Cambridge, 2004.

15

Согласно сообщению Тегана, граф Инграмн, отец Ирменгарды, приходился Хродегангу родным племянником. См.: Theganus. Gesta Hludowici imperatoris, 4 (Theganus. Gesta Hludowici imperatoris. Astronomus. Vita Hludowici imperatoris / Hg. E. Tremp // MGH. SSrG in usum scholarum separatism editi. Hannover, 1995. P. 178). Представление о родстве Ирменгарды с Хродегангом стало общим местом в современной историографии. Ср.: Werner K.F. Bedeutende Adelsfamilien im Reich Karls des Grossen // Karl der Grosse. Lebenswerk und Nachleben. Düsseldorf, 1965. Bd. 1. S. 119. Anm. 133; Konecny S. Die Frauen des karolingischen Königshauses. Die politische Bedeutung der Ehe und die Stellung der Frau in der fränkischen Herrscherfamilie vom 7. bis zum 10. Jahrhundert. Wien, 1976. S. 73, 89, 99; Riché P. Die Karolinger. Eine Familie formt Europa. München, 1991. S. 173, 179; Schiefef r R. Die Karolinger. Stuttgart, 1992. S. 114.

16

В IX в. Мец играл ключевую роль в конструировании и распространении вымышленной генеалогии Каролингов, которая доказывала связь правящего дома с римской сенаторской аристократией, Меровингами и южногалльскими святыми. Этот сюжет подробно рассмотрен О.Г. Эксле. См.: Oexle O.G. Die Karolinger und die Stadt des heiligen Arnulf // Frümittelalterliche Studien. Berlin, 1967. Bd. 1. S. 250–364.

17

В заключении метрической версии сказано, что она составлена в то время, когда Карл Великий подчинил себе Италию (quo tempore maximus armis / Rex Carolus, sensu, formaque animoque decorus, / Italiae accepit Christi de munere sceptrum). О датировке также см.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 16.

18

По мнению О. Холдер-Эггера, поэтическая версия списка епископов была составлена поэтом, который не просто жил в Меце в середине 770-х гг., но родился в этом городе. См.: MGH. SS. T. 13. P. 303.

19

По мнению Арно Ари, автор метрической версии опирался на какой-то другой список, но очевидно неполный, особенно в своей начальной части, к которому он мог добавить несколько вымышленных имен. См.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 17, 19. Первым епископом Меца, который появляется в источниках, считается некий Виктор. Он фигурирует среди предстоятелей, якобы поддержавших на т. н. псевдо-Кельнском церковном соборе 346 г. решения Сардикийского собора 343–344 гг. против арианства. Постановления псевдо-Кельнского собора были подделаны позднее в Трире, но список участников тем не менее считается подлинным. В списке епископов Меца имелось два Виктора, занимавших кафедру пятым и шестым соответственно. О ком из них идет речь в данном случае – неизвестно. См.: Gauthier N. L’évangélisation des pays de la Moselle. P. 22–23, 91–96, 447–453; Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 65. Вторым епископом Меца, которого удается идентифицировать уже вполне определенно, считается Спер или Геспер, принимавший участие в Клермонском соборе 535 г. и упомянутый в его актах среди пятнадцати других предстоятелей франкской церкви. См.: Concilium Arvernense, a. 535 // MGH. Concilia. T. 1. P. 71. В списке епископов Меца Спер занимает 23-е место.

20

Этимологические комментарии можно расценивать как своеобразное указание на знакомство автора с трудами Исидора Севильского, а в более общем плане как важное свидетельство постепенно возрождающейся образованности в среде близкой ко двору части франкского клира.

21

Дни смерти епископов первых столетий, по всей видимости, столь же условны, как и их имена. Сегодня хорошо известно, что автор прозаической версии списка указал в качестве dies natalis епископов Климента (1), Целестия (2), Феликса (3) и Виктора (5) даты смерти римских пап, носивших те же имена. См.: Duchesne L. Fastes épiscopaux de l’ancienne Gaule. P., 1915. Vol. 3: Les provinces du Nord et de l’Est. P. 46–49.

22

Об эсхатологической природе каролингской анналистики подробнее см.: Сидоров А.И. В поисках исчезающего времени (к вопросу о феномене средневековой анналистики) // Средние века. 2018. Вып. 78 (3). С. 14–43.

23

Точно не известно, как именно функционировал метрический список. Можно предполагать, что он предназначался для публичного декламирования, например, на заседаниях капитула.

24

О сочинении Павла Диакона подробнее см.: Сидоров А.И. Отзвук настоящего. Историческая мысль в эпоху каролингского возрождения. СПб., 2006. С. 35–59. Там же см. обзор историографии по теме. Также см.: Kempf D. Paul the Deacon’s Liber de episcopis Mettensibus and the role of Metz in the Carolingian realm // Journal of medieval history. 2004. № 30 (September). P. 279–299; Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 39–133.

25

Строго говоря, о 33 из 37 упомянутых в «Деяниях» предстоятелей Павел практически ничего не сообщает, что свидетельствует об объективной ограниченности его источниковой базы, с одной стороны, и известной самодостаточности списка – с другой. Более или менее развернутого рассказа удостаиваются только Клемент (1), Ауктор (13), Арнульф (29) и Хродеганг (37). В свое время Вальтер Гоффарт высказал предположение, впрочем, довольно дискуссионное, что деяния первых троих не имеют никакого отношения к реальности, но в метафорической форме воспроизводят некоторые ключевые события ветхозаветной истории – Сотворение мира (основание церкви в Меце), Потоп (гуннское нашествие, в котором уцелела только церковь св. Стефана) и историю Иакова и Исава, сыновей Исаака (организация наследования трона, предпринятая Карлом Великим в 781 г.). См.: Gofaf rt W. The Narrators of Barbarian History (A.D. 550–800). Jordanes, Gregory the Great, Bede and Paul the Deacon. Princeton, 1988. P. 373–378; Gofaf rt W. Paul the Deacon’s «Gesta episcoporum Mettensium» and the early design of Charlemagne’s succession // Traditio. 1986. Vol. XLII. P. 59–84.

26

В метрической версии списка этот сюжет описан в сходных выражениях. См.: E quorum numero Clemens vocitatus, ut ille / Qui Rome Petro successerat, intulit urbi / Huic, quam olim Mettis veteres dixere coloni (MGH. SS. T. 13. P. 304). Таким образом, представление о том, что история мецской кафедры восходит к апостольским временам, сложилось еще до того, как Павел начал работать над «Деяниями».

27

Прямые параллели с историей римской кафедры выражались также и в том, что первые предстоятели Меца, как уже было сказано выше, носили имена римских понтификов и поминались в те же дни. Отметим также, что в метрической версии списка епископ Хродеганг прямо назван папой: «Nobilis in cunctis papa Chrodegangus habetur» (MGH. SS. T. 13. P. 304). Да и само жизнеописание этого предстоятеля – единственное в «Деяниях» – следует нарративной схеме, позаимствованной Павлом Диаконом из «Книги пап».

28

В 1902–1903 гг. в мецском амфитеатре проводились обстоятельные археологические изыскания. Их результатами ученые пользуются по сей день (подробный обзор см.: Schramm E., Keune J.B., Wolfram G. Das grosse römische Amphitheater zu Metz // Jahrbuch der Gesellschaft für lothringische Geschichte und Altertumskunde. Metz, 1902. Bd. 14. S. 340–430; Trapp J. Le grand amphithéâtre de Metz: perspectives de recherches pour la première fouille urbaine de sauvetage en Lorraine (1902–1903) // Revue archéologique de l’est. 2018. T. 67. P. 489–501). Однако следов основанной Климентом церкви обнаружить не удалось. Во времена Павла Диакона в Меце существовала церковь св. Петра на арене (Statio ad sanctum Petrum in arenam). Она фигурировала в списке стациональных городских церквей, составленном во второй половине VIII в., предположительно, при Хродеганге, и сохранившемся в рукописи конца VIII или начала IX в. (Paris. BNF lat. 268. Fol. 153r. Рукопись скопирована в мецском регионе и хранилась в Меце до XVIII в. Оцифрованную версию рукописи см.: https:// gallica.bnf.fr/ark:/12148/btv1b8426041d). Однако речь, несомненно, идет о более позднем сооружении. О списке стациональных церквей и фиксируемых им литургических практиках подробнее см.: Klauser T., Bour R.-S. Un document du IXesiècle: Notes sur l’ancienne liturgie de Metz et sur ses églises antérieures à l’an mil // Annuaire de la Société d’histoire et d’archéologie de la Lorraine. Metz, 1929. T. 38. P. 497–510; Gaillard M. La présence épiscopale dans les villes du haut Moyen Âge: sanctuaires et processions // Histoire urbaine. 2004. Vol. 10. Violence et expression du pouvoir dans l’espace urbain de l’Antiquité au haut Moyen Âge. P. 123–140.

29

На раннем этапе церковь св. Феликса, по всей видимости, являлась одной из важных епископских усыпальниц. Помимо Руфа и Адольфа, здесь были похоронены Целестий, Симеон и Ауктор. Позднее их мощи были перенесены в другие монастыри Лотарингии. См.: Hari A. Écrire l’histoire des évêques de Metz au Moyen Âge. P. 292–295.

30

Отметим также, что именно при Ангильраме Мец за очень короткое время превратился в одну из семейных усыпальниц Каролингов, пусть и ориентированную главным образом на женских представителей правящей династии. А в 784 г., вскоре после того, как «Деяния мецских епископов» Павла Диакона увидели свет, Ангильрам занял пост королевского архикапеллана. Все эти события, несомненно, связаны между собой.

31

По словам Павла, эпитафии были специально заказаны ему Карлом Великим (epitaphia a nobis iussu gloriosi regis Caroli composita: Pauli Warnefridi Libellus … // MGH. SS. T. 2. P. 264), но в текст «Деяний» они оказались включены, несомненно, по инициативе Ангильрама, создававшего в своей метрополии королевский некрополь.

32

Отметим, что имя самого Дрогона, вероятно, как заказчика роскошного кодекса, в списке выделено особо.

33

Освальд Холдер-Эггер, опубликовавший пометы в MGH, полагал, что они написаны той же рукой, что и основной текст (MGH. SS. T. 13. P. 305). Однако при визуальном изучении рукописи согласиться с этим трудно.

34

Pauli Warnefridi Libellus … // MGH. SS. T. 2. P. 261.

35

Вероятно, перед нами одно из ранних свидетельств формирования культа св. Пациенса, которое началось в монастыре св. Арнульфа в IX в. Позднее четвертого епископа Меца сделают учеником св. Иоанна. См.: Gaillard M. Le souvenir des Carolingiens à Metz au Moyen Âge. Le Petit Cartulaire de Saint-Arnoul. P., 2006. P. 1–11.

36

В списке стациональных церквей Меца второй половины VIII в. упоминается только церковь Святых Апостолов (Paris. BNF lat. 268. Fol. 153v: Statio ad sanctos apostolos). В одной из позднейших фальсифицированных мецских грамот говорится, что церковь Святых Апостолов была посвящена Иоанну и Иакову. См.: DD. Arnulf. 29 (sacrosanctam ecclesiam sancti Arnulphi vel sanctorum apostolorum Johannis et Jacobi…).

37

Раздел подготовлен при поддержке гранта РНФ, проект № 20-18-00374 «Имперское Средиземноморье: модели, дискурсы и практики империализма от Античности до раннего Нового времени».

38

Cведения о биографии и основных трудах Гальвано см. в работах: Céngarle Parisi S.A. Introduzione // La Cronaca estravagante di Galvano Fiamma / A cura di S.A. Céngarle Parisi, M. David. Milano, 2013. P. 25–196; Chiesa P. Galvano Fiamma fra storiografia e letteratura // Courts and Courtly Cultures in Early Modern Italy and Europe / Ed. by S. Albonico, S. Romano. Roma, 2016. P. 77–92.

39

Chiesa P. Marckalada: The First Mention of America in the Mediterranean Area (c. 1340) // Terrae Incognitae. Vol. 53. 2021. Iss. 2. P. 88–106. См. также тематический номер (Vol. 54. Iss. 3) журнала «Terrae Incognitae» 2022 г.

40

Общую характеристику памятника см.: Céngarle Parisi S.A. Introduzione. P. 47–53.

41

Автору раздела неизвестны критические издания «Новой политии».

42

Маслов А.Н. Troiae ab oris? Легенды об основании городов Италии в последние десятилетия XIII и XIV в. // Mare nostrum. 2021. Вып. 2. Море истории. С. 84–118; Маслов А.Н. «Italia… longe ante tempora diluvii habitata creditur»: Древнейшее прошлое Италии в латинском сочинении «De origine urbium Italie» (кон. XIV в.) // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. T. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие. [Электронный ресурс]. URL: https://history.jes.su/S207987840026936-8-1. DOI: 10.18254/S207987840026936-8 (дата обращения: 15.02.2024).

43

В исторической литературе данное правление относят к 616–578 гг. до н. э.

44

См. Isidorus Hispalensis. Etymologiarum libri XX (разные издания). Lib. IX. II. 29: «Thubal, a quo Iberi, qui et Hispani; licet quidam ex eo et Italos suspicentur». Это положение Исидора в середине XI в. повторит знаменитый лексикограф Папий Ломбардский (см. Papias. Elementarium doctrinae rudimentum. Venetiis, 1491. s.p.: «Tubal filius Iaphet a quo hyberi qui et hispani licet quidam ex eo et italos suspicentur»). В начале XIII в. известие о происхождении испанцев и италийцев от Тубала использовано автором «Всемирной хроники» Сикардом Кремонским – см. соответствующий фрагмент (он не вошел в печатные издания исторического труда Сикарда) с упоминанием о Тубале в рукописи München, Bayerische Staatsbibliothek Clm 314. Fol. 12v (цифровое факсимиле см.: [Электронный ресурс]. URL: https://www.digitale-sammlungen.de/en/view/ bsb00059457; дата обращения: 15.02.2024): «[Iaphet] genuit tubal ex quo iberes seu ispani uel itali».

45

Об основании целого ряда городов Северной Италии спасшимися троянцами пишут и Сикард Кремонский (Ibid. Fol. 18v), и Джованни Коданьелло из Пьяченцы (кон. 1210-х – нач. 1220-х гг.) в «Liber rerum gestarum» – см. публикацию соответствующего раздела «Книги деяний» по парижской рукописи: Маслов А.Н. Рассказ о Троянской войне в сборнике исторических трудов Джованни Коданьелло из Пьяченцы: обзор и публикация по рукописи Bibliothèque Nationale, MS Latin 4931 // Mare Nostrum. 2019. Вып. 1. Соль Средиземноморья. С. 92–117. Отметим здесь, впрочем, что Джованни Коданьелло, констатируя основание троянцами многих городов и регионов Италии, не упоминает среди них ни Пьяченцу (в которой он жил), ни союзные ей Милан и Мантую. Происхождение этих городов писатель далее предпочтет освещать без всякой апелляции к троянской теме. Й. Буш, обратив внимание на данное обстоятельство, предположил, что за нежеланием Коданьелло вписывать Пьяченцу, Милан и Мантую в перечень «троянских колоний» могло скрываться их противопоставление иным городским центрам, усилившееся на фоне борьбы между гвельфами и гибеллинами и в связи с потребностью обосновать политическую самостоятельность североитальянских областей (Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung zwischen Arnulf und Galvaneus Flamma: die Beschäftigung mit der Vergangenheit im Umfeld einer oberitalienischen Kommune vom späten 11. bis zum frühen 14. Jahrhundert. München, 1997. S. 89–91; см. по этому поводу также: Wolf K. Troja – Metamorphosen eines Mythos. Französische, englische und italienische Überlieferungen des 12. Jahrhunderts im Vergleich. Berlin, 2009. S. 121–122).

46

См. в этой связи: Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung… S. 204 ss. Об утверждении режима Висконти в Милане см.: Black J. Absolutism in Renaissance Milan. Plenitude of Power under the Visconti and the Sforza. 1329–1535. Oxford; New York, 2009. P. 36–51. В отечественной историографии вклад Гальвано в легитимацию властных претензий дома Висконти затрагивается в недавней диссертации А.Б. Мамлиной: Мамлина А.Б. Визуальная культура дома Висконти на рубеже XIV–XV веков. Дисс. … канд. ист. наук. М., 2023. [Электронный ресурс]. URL: https://www.hse.ru/sci/diss/843453765 (дата обращения: 15.02.2024).

47

Historia Iohannis de Cermenate notarii mediolanensis de situ Ambrosianae urbis et cultoribus ipsius et circumstantium locorum ab initio et per tempora successive et gestis imp. Henrici VII / A cura di L.A. Ferrai. Roma, 1889. О политических предпочтениях Джованни да Черменате см.: Lee A. Humanism and Empire. The Imperial Ideal in Fourteenth-Century Italy. Oxford; New York, 2018. P. 80–88.

48

Именно Тубалу в «Истории» Джованни да Черменате приписывается основание Равенны.

49

В предшествующих публикациях автор раздела использовал не вполне корректный вариант передачи данного имени – Субрес. В дальнейшем латинское Subres передается как Субр.

50

Historia Iohannis de Cermenate… P. 5.

51

Ibid. P. 6. Данные сведения Джованни подкрепляет ссылкой на «Эвстодия» (очевидно, тождественного Эскодию / Гескодию, с которым связана легенда об основании Ноем первого поселения на месте будущего Рима) и «Graphia aureae urbis Romae» – подробнее об этом сюжете см.: Маслов А.Н. Troiae ab oris? С. 88–91.

52

Попытки мифологизации древнейшей истории Милана в сочинениях Гальвано исследовались Й. Бушем: Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung… S. 208–218.

53

Ср. Etymologiae. XV. I. 1–2.

54

La Cronaca estravagante di Galvano Fiamma. P. 222, 224.

55

Оригинальное название в рукописи – «Politia nouella». Как следует из первой главы данного сочинения (см. ниже), Гальвано также именует свой труд «Politia noua». Сложно сказать, чем именно был обусловлен выбор писателя в пользу заимствованного термина politia (а не civitas или urbs), тем более, что в ходе дальнейшего рассказа прошлое Милана связывается исключительно с монархической (regnum, imperium) формой правления. Возможно, доминиканский автор, используя столь необычную номинацию, пытался обыграть эксклюзивный статус Милана как своеобразного «перекрестка» различных культурных традиций. Впрочем, это лишь самая поверхностная догадка.

56

Milano, Biblioteca Ambrosiana. Ms. A 275 inf. Fol. 1r–30v (цифровое факсимиле см.: [Электронный ресурс]. URL: https://ambrosiana.comperio.it/opac/ detail/view/ambro: catalog:27351; дата обращения: 15.02.2024). В последующих сносках указываются только листы данной рукописи. Второй известный на сегодня список «Новой политии» хранится в Британской библиотеке (London, British Library. Ms. Add. 14041), но нам недоступен. Все переводы с латинского языка выполнены автором раздела.

57

Ibid. Fol. 1r: «1. Mediolani super Politiam nouellam. Illustribus principibus urbis mediolanensis et ducibus, senatoribus et consulibus, frater Galuaneus de la Flama ordinis predicatorum salutem et prosperitatem. Hunc librum siue cronicam, quam Politiam nouam nominari censuimus, libenti animo suscipite, ubi tamquam in speculo omnia antiqua facta istius ciuitatis poteritis inspicere».

58

Ibid. Fol. 2v: «10. Tempus quo ciuitas Mediolanenis constructa fuit. Et dicit Philipus de Castro Seprii in cronicis, quod constructum fuit Mediolanum anno etatis tertie C, quo anno natus fuit Ysaac, et Deus precepit circumcisionem fieri in populo iudeorum… Ab exordio mundi M.VIIIIc.XLVIII. A dilluuio anno CCC.LXXXXII. Post mortem Noe anno LXII. Anno etatis Sem siue Melchisedech fere Vc. Anno ante Troye destructionem VIIc.XXII. Anno ante Rome constructionem M.VIIIc.LXXV».

59

Ibid.

60

Ibid.: «Et in processu temporis rex statuit in ciuitate senatores et, ut omnes uiuerent iure naturali, indixit multa iura seu statuta redegit. Et concurrerunt ad hanc ciuitatem populi multi ex circumstantibus ciuitatibus siue habitationibus. Et facta est fortis et magnificata uiribus in modico tempore».

61

Ibid. Fol. 2v–3r: «Et apposuit rex cor suum, ut diis templa construerentur, et ordinauit pontifices et augures, et incantatores, et ueneficos, et nigromanticos, et astrologos et auspices, qui in templis continue ydolis ymolarent».

62

Ibid. Fol. 6r: «27. Quod ita ciuitas fuit destructa XXII uicibus. Et licet ista fuerit prima istius ciuitatis destructio, non fuit tamen ultima. Nam XXII uicibus legimus ipsam fuisse aut uiolenter expugnatam, aut expugnatam et destructam, aut igne hostili uel ab euentu fuisse in toto aut fere in toto consumptam. Ex hiis destructionibus plures fuerunt ante Xristi natiuitatem…».

63

Таблицу, позволяющую сравнить сведения о названиях и правителях Милана, в различных сочинениях Гальвано Фьяммы см. в монографии Й. Буша: Busch J.W. Die Mailänder Geschichtsschreibung… S. 214–215.

64

См. fol. 10v–11v (главы «55. Origo regum Englerie», «56. De Engleria que dicta fuit Stationa», «57. Instauratio regni Englerie», «58. Origo Uicecomitum») и 12r–12v (генеалогическое древо – «Arbor regum Englerie et comitum et uicecomitum»). Интересно, что ранее (в гл. 10, посвященной основанию Субрии – «первого Милана»), Гальвано – со ссылкой на хронику Филиппо да Кастельсеприо – заявляет о том, что крепость Энглерии (Англерии / Ангуарии) была построена Янусом Субром раньше Милана – см. fol. 2v: «Et concordat Philipus in cronicis qui uidetur dicere, quod Castrum Seprii erat communitum et castrum Englerie antequam ciuitas Mediolanensis esset constructa». Налицо, таким образом, попытка представить «родовое гнездо» Висконти максимально древним поселением (хоть и не городским, каковым изначально являлась Субрия) на территории Ломбардии.

65

См. характерный пассаж – fol. 3v: «14. Quod ciuitas Mediolanensis debuit esse prima ciuitas Ytalie. Queritur utrum ciuitas Mediolanensis possit dici antiqua uel utrum fuerit antiquior quam dicatur. Et uidetur, quod non possit dici antiqua, quia illa que facta sunt in tertia mundi etate non possunt dici antiqua, quia totus mundus iam erat plenus diuersis regnis et populis et iam totus mundus conquassabatur preliis, spoliis et homicidis, ut supra dictum est. Sed ciuitas Mediolanensis constructa fuit in tertia etate mundi iam C annis precurrentibus, ergo non potest dici antiqua. In contrarium est, quia illa ciuitas dicitur antiqua, que per manus antiquorum fundata est. Sed ista ciuitas fuit fundata per Ianum Subrem abyaticum imperatoris Yapheth filii Noe, ergo potest dici antiqua».

66

Ibid. Fol. 3v: «…ciuitas Mediolanensis, siue antiqua fuerit uel non, debuit tamen esse antiquior cunctis ciuitatibus ut probatur inferius. Prius tamen est sciendum, quod Karinus in cronicis dicit, quod Noe in Ytalia regnauit anni CLII et quod multa construxit ciuitates, videlicet Noecham, Rauenam et Mediolanum, et plures alias munitiones erexit, quia ipse uixit usque in tertiam etatem et XLIII annis ipsius etatis. Aliqui dicunt, quod Tubal filius eius ante aduentum Noe in Ytaliam contruxit Rauenam et Mediolanum tempore etatis secunde, quando facta fuit diuisio lingua-rum. Et aliqui dixerunt, quod troyani construxerunt Mediolanum, aliqui dixerunt totum oppositum, scilicet quod troyani destructa Troya destruxerunt Mediolanum. Ego autem mediam uiam ellegi, quam credidi esse magis ueram, quam posui supra, uidelicet quod in tertia mundi etate contructa fuit, et quia est magis roborata et cronicis et autenticis auctoribus. Bene potest dici, quod debuit esse prima ciuitas Ytalie, quod sic probatur. Quia data suficf ienti scientia ellectiua et sufifcienti re ellegibili, ille locus pro habitatione preeligitur, in quo sunt plura conuenientia ad bene et suficf ienter uiuendum, et ubi locus minoribus indiget auxiliis extrinsecis. Sed ciuitas Mediolanensis habundat plus in omnibus necessariis ad bene uiuendum et paucioribus indiget auxiliis quam aliqua ciuitas Ytalie, ut probabo. Ergo debuit esse prima ciuitas Ytalie et magis antiqua».

67

Ibid. Fol. 3v–4r: «Dicit Uictorinus philosophus, quod ille locus est optimus ad habitandum, ubi sunt agri siue campi largi et distincti. Item, quod campi illi sint segetum et fructuum in habundantia generatiui seu productiui. Item, quod montes (в оригинале muntes. – А.М.) sint propinqui et conspicui. Item, quod habeat nemora grata et prata et florida et odorifera. Item, quod habeat riuos aquarum clarissimos et habundatissimos. Item, quod habeat portus uicinos de longe portantes necessaria et exportantes superflua, quia sic mercatores redduntur locupletes et ciuitas habundat diuitiis et delitiis. Item habeat copiam armorum et omnis bellici apparatus contra hostium insultus».

68

Ibid. Fol. 4r–4v.

69

Ibid. Fol. 4v: «Vnum restat ponere argumentum pro supradictis. Videmus, quod res, que dum destruitur, si faciliter insurgit, dicitur nobiliter esse fundata… Sed ciuitas Mediolanensis XXII uicibus fuit destructa et semper in melius reparata, quod non contigit nec de Roma, nec de Aquilegia, nec de Rauena. Ergo est in nobiliori loco fundata et per consequens prius debuit construi, quam aliqua alia ciuitas totius Ytalie, quod multi asserunt ita factum esse».

70

Ibid. Fol. 13v–14r: «Mediolani siue Pucentie in prouintia Ligurie Cysalpine anno MXXII regnante Mediolani rege Iulio Insubre rex Pucentius sychambriensium cum uniuerso suo exercitu et uxoribus et filiis et animalibus et seruis et uniuersa substantia cum intentione remanendi in Mediolano omni tempore usque ad flumen Ticini uenit. Cui rex Iullius cum uniuerso suo exercitu usque ad Tycinum cecurrit et hostes ne transirent totis uiribus prohybuit. Tandem ambo reges pacis uerba habuerunt et cognito, quod ambo de troyanis descenderant, ait rex Pucentius: “Aue, mi frater rex Iullii! Tu enim de Enea troyano regali linea natus es, ego ex Priami Iunioris stirpe descendi. Recipe me in tuam domum et ero tibi socius et auxiliator perpetuus”. Et facta est liga fortis ita, quod mediolanensium et sychambrensium esset unus populus, et duo essent reges sub una corona… Et regnauerunt ambo simul annis XX. Et primo agressi sunt ciuitatem Brixiensem, quam funditus euerterunt, et finaliter mediolanenses cum sichambris totum planum Lombardie destruxerunt… Moritur rex Pucentius in ciuitate Mediolani et regnauit Clymach filius eius pro eo annis XX, et fuit imperium eius forte nimis eo quod esset compositum ex ytalico et allamanico continens Baueriam, Carinthiam, Allamaniam et Ytaliam. Vnde insignia imperialia resumpsit, que per thuscos imperatores introducta fuerunt in ciuitate Mediolani…»

71

Ibid. Fol. 14r: «Et his, que dicta sunt, manifeste probatur, quod ciuitas Mediolanensis sit antiquissima, eo quod ipsius imperium fuerit tam forte et tam uallidum per annos CXXXV antequam Roma fieret, quod potuit totam Lombardiam destruere. Vbi est sciendum, quod Philosophus dicit in libro primo Politicorum, quod ciuitatis generatio est naturalis… Natura numquam aliquod operatur per saltum, sed gradatim. Si ergo generatio ciuitatis est naturalis, ut dictum est, ergo nulla ciuitas facta est magna et potens in tantum, quod possit alias ciuitates subiugare aut destruere in paruo tempore uel paucis annis… Sed ciuitas Mediolani per CXXXV annos antequam Roma fieret fuit ita potens, quod subiugauit et destruxit totum planum Lombardie. Ergo per longa tempora ante has pugnas fuit constructa et per consequens fuit antiquissima. Hoc iterum probatur exemplo. Dicit enim Eutropius, quod Roma in CCXVIII annis non potuit subiugari de territorio nisi XVIII miliaria. Quod etiam natura nichil operatur per saltum, sed gradatim, apparet in homine, qui primo est paruulus, postea puer, postea adolescens, postea uir perfectus…».

72

Ibid.: «Ex his omnibus apparet, quod ciuitas Mediolanensis fuerit antiquissima, quia in antiquissimis temporibus potuit totam Ytaliam subiugare».

73

Ibid. Fol. 2r: «Mortuo Noe Tubal filius Yaphet rex yspaniarum et Ytalie filio suo Iano Subre regnum Ytalie tradidit possidendum. Hic Ianus Subres in Gallia construxit ciuitatem, quam ex suo nomine Subriam appelauit, que postea dicta ciuitas Edua, nunc dicitur Agustudunus. Qui inde exiens, adiunctis sibi populis troecenis a ciuitate Troys Campanie, in montibus, ubi nunc est Sabaudia (судя по дальнейшему упоминанию т. н. Montes Taurini, речь может идти о территории Пьемонта. – А.М.), pluribus annis habitauit. Hic rex Subres in monte altissimo aram construxit, ubi deo Demorgegon mactauit taurum, ex quo ille mons dictus est Mons Tauri et montes circumstantes dicti sunt Montes Taurini».

74

Под этим именем в «Новой политии» фигурирует Демогоргон – мифологический персонаж, «проявившийся» в поздней Античности вследствие неверного прочтения греческого δημιουργόν в «Комментарии» Лактанция Плацида к «Фиваиде» Стация.

75

Ibid. Fol. 2r: «Hic deus Demorgegon fuit primus homo, qui umquam inter deos fuit tranlatus, ideo dictus est pater omnium deorum. Et depingitur habens tres faties, quasi sit deus temporis preteriti et presentis et futuri. Cuius tres filie, uidelicet Cloro, Athesis et Antropos, dicte sunt dee furiarum». Чуть ниже Гальвано возвращается к образам «Деморгегона» и трех его дочерей, контролирующих прошлое, настоящее и будущее – см. Ibid. Fol. 3r.: «12. De ydolo Demorgegon et templo et sacrificiis. Isto tempore quidam dictus Demorgegon rex insule Cretensis inter deos est relatus. De cuius stirpe nati sunt uiri dicti dii, ut Saturnus, Iupiter et alii plures. Ideo dictus est pater deorum. Hic genuit tres filias, videlicet deam Clotho et deam Thesis et deam Antropos. Que dicte sunt dee furiarum. Deus autem Demorgegon depingitur habens in manu tria tempora, uidelicet tempus preteritum et tempus presens et tempus futurum. Que tria tempora tribus filiabus eius fuerunt consecrata. Quia postea filia dicta Cloto habuit tempus futurum et de futuris temporibus predicebat. Sed filia dicta Antropos habuit presens et de presentibus et instantibus negotiis predicebat. Tertia filia dicta Thesis habuit tempus preteritum et ydeo de preteritis nuntiabat».

76

Ibid. Fol. 2r–2v: «Finito sacrifitio in Monte Tauri a diis responsum accepit, quod in plano Lombardie in medio duorum fluminum, ubi XII uultures terram rostro fodientes reperiret, ciuitatem construeret, que multarum gentium mater futura foret. Tunc conuocatis cunctis principibus suis et congregato uniuerso populo cum uxoribus et filiis ipsorum et congregatis uniuersis armentis, ouium, bouum, equorum, caprarum, camellorum et seruorum et ancillarum, cum auro, argento et uniuersa sublectuli cum intentione nunquam redeundi de Muntibus Taurinis descendens ad planum Lombardie descendit…».

77

Iacopo da Varagine e la sua «Cronaca di Genova»: dalle origini al MCCXCVII. Vol. 2: Cronaca. Testo critico commentato / A cura di G. Monleone. Roma, 1941. P. 14–31. Данный сюжет рассмотрен в статье: Маслов А.Н. Troiae ab oris? С. 100–101.

78

Milano, Biblioteca Ambrosiana. Ms. A 275 inf. Fol. 7v: «Vbi est sciendum, quod Ianus Subres primus rex ciuitatis Mediolanensis et primus fundator, tamquam uir sapientissimus, philosophus et astrologus, distinxit XII menses anni in quatuor partes equales. Prima pars anni dicitur uer, cui corespondet etas puerilis, et habet tres menses, scilicet Martium, Aprilem et Madium. Secunda pars anni dicitur estas, cui corespondet etas uiri perfecti, et habet tres menses – Iunium, Iullium et Augustum. Tertia pars anni dicitur auptomnus, cui corespondet etas dicta senium, et habet tres menses, scilicet Septembrem, Octubrem et Nouembrem. Quarta pars anni dicitur yems, cui corespondet etas decrepita, et habet tres menses, scilicet Decembrem, Ianuarium et Februarium. Et propter istius regis sapientiam factum fuit et ydolum in ciuitate Mediolani, et ymago equi de cupro. Super equ[u]m erat ymago habens duo corpora ab umbelico supra. In quolibet corpore a collo superius erant duo capita. In uno capite erat facies pueri, et hanc pueri adorabant primo die ueris. In alio capite erat faties hominis perfecti, et hanc adorabant primo die estatis et offerebant uiri completi. In alio capite erat facies senis, et hanc primo die autumni adorabant et sacrificabant uiri antiqui. In quarto capite erat facies hominis decrepiti, et hanc primo die yemis adorabant et sacrificabant uiri decrepiti. Viri xristiani uolentes hanc auferre superstitionem nomen regis Iani dixerunt nomen sancti Iohannis, et remanet cognomen, scilicet ad quatuor facies, usque in presentem diem».

79

Ibid. Fol. 7v–8r: «Item iste rex Subres ex longa consuetudine adorandi deos temporum et deas, ut supra dictum est, et ipse deus temporum dictus est. Et ipso mortuo inter deos relatus fuit. Et dictus deus creator temporum, scilicet temporis preteriti, presentis et futuri, et principium omnium actus humanorum. Vnde si quis uoluisset domum uel castrum uel ciuitatem siue quodcumque aliud opus incipere, fundamentum (quod est principium, quod sit in edifitiis) deo Iano Insubri dedicabat. Similiter quicumque emeret aliquid aut uenderet, primum denarium ipsi consecrabant, et sic de quocumque opere mundi, quod per hominem fieri potest. Et quia ipse erat deus principiorum omnium, primum diem anni dederunt homines et primum mensem, qui dicitur mensis Ianuarius. De quo meminit Papias… Et tantum consuetudo inoleuit, quod quicumque primo die anni, qui dicitur annus nouus, aliquam recipisset embaxiatam seu donationem uel salutationem, quod pro constanti haberet, quod toto anno foret bene fortunatus. Vnde donatio talis dicitur streyna, id est bona fortuna, que per totum deberet esse continua. Vnde [de] imperatore Octauiano legitur, quod prima die Ianuarii ibat per Romam manu aperta mendicans obulos, id est denarios paruos, donec manus fuisset plena numis».

80

Ibid. Fol. 8r: «Primo die anni, qui dicitur annus nouus, factum fuit ydolum hominis habentis duas facies, unam ante et aliam retro, quia illa dies equaliter respondet et resoicit annum preteritum, cuius est finis, et annum futurum, cuius est principium. Et fuit nomen istius ydoli ydolum Iani Bifrontis, id est habentis duos frontes uel faties. Ex hinc Romani suorum ydolorum cultum sumpserunt, sicut et thuscorum consuetudines».

81

Ibid. Fol. 8v: «Vbi est sciendum, quod rex Ianus Subres, qui distinxit annum in quatuor partes…, dixit et pepinxit primum diem ueris portam ueris. Et primum diem estatis dixit portam estatis. Et primum diem auptumni dixit portam auptumni. Et primum diem yemis dixit portam yemis. Et ipse portabat… unam clauam ferream et percutiebat istas portas, quando prima dies occurebat, quasi esset custos omnium portarum ciuitatum, que sunt in mundo. In manu sinistra tenebat uirgam per modum indicantis uias ignorantibus, quasi esset custos uiarum et rector contra omnia pericula, que accidunt itinerantibus et peregrinis et mercatoribus. Et omnis uiator, quando uolebat aliquod iter aripere, isti idolo fatiebat certa sacrifitia. Similiter quilibet, qui portam ciuitatis custodiebat aut de porta domus sue aut hostii (=ostii. – A.M.) dubitabat, ipsius ymaginem super portam depingi fatiebat».

82

Ibid.: «Item istud ydolum habuit in manu dextra numerum CCC et in manu sinistra numerum LXV, qui numerus anno solari competit, quasi diceret se esse deum anni. Et ideo super capud istius ydoli erat depicta ymago solis. Erat autem istud ydolum positum in loco, ubi nunc est ecclesia sancti Dom[n]ini ad Maziam. Vnde usque hodie cognomen retinet».

83

Gesta Abbatum Monasterii Sancti Albani, a Thoma Walsingham, regnante Ricardo Secundo, ejusdem ecclesiæ præcentore, compilata / Ed. by H.T. Riley. L., 1867–1869. Vol. 2. P. 157–158, 162.

84

Ibid. Vol. 3. P. 365–372.

85

Подробнее об этом см.: Анисимова А.А. Время основания города как аргумент в споре о его статусе: пример Сент-Олбанса // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. T. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие | Новая политическая история европейского Средневековья в России. [Эл. ресурс]. URL: https://history.jes.su/ s207987840026927-8-1/. DOI: 10.18254/S207987840026927-8 (дата обращения: 31.05.2024).

86

Biddle M., Lambrick G., Myre J.N.L. The Early History of Abingdon, Berkshire, and its Abbey // Medieval Archaeology. 1968. Vol. 12. P. 34.

87

Stenton F.M. The Early History of The Abbey of Abingdon. Stamford, 1989. P. 31.

88

Chronicon Monasterii de Abingdon / Ed. by J. Stevenson. L., 1858. Vol. 1. P. 6.

89

Cox M. The Story of Abingdon. Part I. 150,000,000 B.C. – 1186 A.D. Abingdon, 1987. P. 62.

90

Biddle M., Lambrick G., Myres J.N.L. The Early History of Abingdon. P. 29.

91

Domesday Book. Vol. 5: Berkshire. Chichester, 1979. 7,6.

92

Biddle M., Lambrick G., Myre J.N.L. The Early History of Abingdon. P. 29; Blair J. Church in Anglo-Saxon England. Oxford, 2005. P. 338; Левицкий Я.А. Город и феодализм в Англии. М., 1987. С. 101.

93

Подробнее про восстание см.: Lambrick G. Abingdon and the Riots of 1327 // Oxoniensia. 1964–1965. Vol. 29/30. P. 129–141.

94

A Chronicle Roll of the Abbots of Abingdon / Ed. by H.E. Salter // English Historical Review. 1911. Vol. 26. P. 731–734; The Lyell Cartulary // Two Cartularies of Abingdon Abbey / Ed. by G. Lambrick, C.F. Slade. Oxford, 1990. Vol. 1. P. 327–329. No. L516.

95

Calendar of Patent Rolls. Edward III. 1327–1330. L., 1891. P. 151, 210.

96

Ibid. P. 222.

97

The Lyell Cartulary P. 327–329. No. L516.

98

Calendar of Patent Rolls. Edward III. 1327–1330. P. 287, 288, 289, 559.

99

Lambrick G. Abingdon and the Riots of 1327. P. 131.

100

The Lyell Cartulary. P. 309–311. No. L506.

101

Calendar of Patent Rolls. Edward III. Vol. 12. 1361–1364. L., 1912. P. 370.

102

Calendar of Patent Rolls. Edward III. Vol. 15. 1370–1374. L., 1914. P. 223–224.

103

Two Cartularies of Abingdon Abbey.

104

The Lyell Cartulary. P. 356–360. No. L546.

105

Ibid. P. 360–367. No. L547.

106

Ibid. P. 367–375. No. L549.

107

Китченер – должностное лицо в монастыре, которое заведовало кухней.

108

Исчитор – королевский чиновник, который описывал конфискованное и выморочное имущество.

109

Любопытно, что еще 8 марта 1364 г. король по просьбе аббата подтвердил ему ряд документов, среди них выписки из «Книги Страшного суда», «Книги феодов» и «Красной книги казначейства» о владениях монастыря (Ibid. P. 321–232. No. L512). Возможно, это была реакция на действия горожан, которые оспаривали право собственности аббатства в Абингдоне. В пользу этого свидетельствует то, что одновременно с этими выписками были также воспроизведены результаты двух расследований о собственности монастыря в городе, где решение было вынесено в его пользу.

110

Calendar of Patent Rolls. Edward III. Vol. 14. 1367–1370. L., 1913. P. 283. Текст также приведен в картулярии: The Lyell Cartulary. P. 401–402. No. L589.

111

The Lyell Cartulary. P. 404–405. No. L593.

112

Ibid. P. 403–404. No. L591.

113

Calendar of Patent Rolls. Edward III. Vol. 15. 1370–1374. P. 223–224; The Lyell Cartulary. P. 402–403. No. L590, L592. Дело подробно обсуждается в: Lambrick G. The Impeachment of the Abbot of Abingdon in 1368 // The English Historical Review. 1967. Vol. 82. No. 323. P. 250–276.

114

The Lyell Cartulary. No. L656. P. 447–448.

115

The Chatsworth Cartulary // Two Cartularies of Abingdon Abbey. No. C403. P. 317.

116

Domesday Book. Vol. 5: Berkshire. 15,2.

117

Freeman A. Reading: its Status and Standing as a Minor Late Anglo-Saxon Mint // Berkshire Archaeological Journal. 1983–1985. Vol. 72. P. 53–58.

118

Annales Radingenses / Ed. F. Liebermann // Ungedruckte anglo-normannische Geschichtsquellen. Strassburg, 1879. P. 11.

119

Reading Abbey Cartularies / Ed. by B.R. Kemp. L., 1986. Vol. 1. P. 33. Хотя исследователи и считают, что данная версия грамоты сомнительна и явно была переработана, по сравнению с первоначальной, в конце XII в., однако возможная подделка затронула перечисленные в ней монастырские привилегии, а не интересующий нас вопрос. В основе же, несомненно, была подлинная грамота (см. комментарии издателя: Ibid. P. 36).

120

Ibid. P. 52–53, 63–64, 66–67.

121

Ibid. P. 76–77.

122

Ibid. P. 85–86.

123

Gross Ch. The Gild Merchant. Oxford, 1890. P. 202.

124

Reading Abbey Cartularies. Vol. 1. P. 86–87.

125

Этот английский перевод опубликован в: Coates Ch. The History and Antiquities of Reading. L., 1802. Appendix V.

126

Reading Records. Diary of the Corporation. Vol. 1. Henry VI to Elizabeth (1431–1602) / Ed. by J.M. Guilding. L., 1892.

127

Coates Ch. The History and Antiquities of Reading. P. 52.

128

Опубликованы в: Reading Records (4): Documents concerning relations between town and abbey c. 1500 A.D. / Ed. by C.F. Slade // Berkshire Archaeological Journal. 1963/64. Vol. 61. P. 48–62.

129

Ibid. P. 52–53.

130

Видимо, речь идет о разбирательстве, результатом которого стало соглашение 1254 г. Со стороны монастыря в нем как раз фигурирует аббат Ричард.

131

Часовня Колни или Колли была основана в церкви св. Марии (старейшей приходской церкви города) в апреле 1371 г. при участии Уильяма Катура, мэра города. 29 апреля 1371 г. король за заслуги Томаса де Колни подарил доход с собственности, принадлежавшей семейству Колни в Рединге, в пользу данной часовни. Священника для часовни назначал мэр Рединга. Священник должен был молиться за души короля, Уильяма Катура и его семьи, а также Джона и Томаса Колни (Calendar of the Patent Rolls. Edward III. 1370–1374. P. 80–81). Согласно «Дневнику корпорации», среди документов, которые хранились в общинной казне Рединга, было соглашение о часовне (запись 1444 г.) и связанные с ней три грамоты (записи 1464 и 1468 гг.) (Diary of Corporation. Vol. 1. P. 20, 58, 61). В 1490/1 г. горожане заплатили 3 шил. 4 пенса за создание копии грамоты об основании часовни (Reading Gild Accounts, 1356–1516 / Ed. by C. Slade. Reading, 2002. Part 2. P. 117).

132

Имеется в виду пожалование 1253 г., которое в дальнейшем было подтверждено различными королями – Эдуардом III в 1344 г., Ричардом II в 1379 г., Генрихом IV в 1401 г., Генрихом V в 1417 г., Генрихом VIII в 1510 и 1542 гг. (British Borough Charters, 1307–1660 / Ed. M. Weinbaum. Cambridge, 1943. P. 5). «Дневник корпорации» содержит текст меморандума 1300 г. о том, что грамота привилегий Рединга (carta libertatis Radingie) была зачитана на заседании полного хастинга (суда) Лондона в присутствии мэра и элдерменов Лондона, а также клерка гильдии и записана в «Черную книгу меморандумов» (Diary of Corporation. Vol. 1. P. 282).

133

Reading records (4). P. 53–55.

134

Ibid. P. 55.

135

Аббат в 1430–1445 гг.

136

Ibid. P. 56.

137

Ibid. P. 58–59.

138

Аббат в 1430–1445 гг. P. 59.

139

Ibid. P. 60–61.

140

Ibid. P. 62.

141

Diary of Corporation. Vol. 1. P. 105–108.

142

Такая же сумма была установлена в соглашении 1254 г., но уточнения про вдов там не было.

143

British Borough Charters 1042–1216 / Ed. by A. Ballard. Cambridge, 1913. P. XXVIII.

144

Gesta Abbatum Monasterii Sancti Albani. Vol. 1. P. 73.

145

Two of the Saxon Chronicles Parallel with Supplementary Extracts from the Others / Ed. by Ch. Plummer. Oxford, 1929. Vol. 1. P. 374.

146

Cartae ad Prioratum de Dunstaple, in agro Bedfordiensi, spectantes //Dugdale W. Monasticon Anglicanum. L., 1830. Vol. 6. Part 1. P. 239–240.

147

Tractatus de Dunstaple et de Haucton / Ed. by G.H. Fowler // Bedfordshire Historical Record Society. Bedford, 1937. Vol. 19. P. 13.

148

Annales Prioratus de Dunstaplia (A.D. 1–1297) // Annales Monastici / Ed. by H.R. Luard. L., 1866. Vol. 3. P. 15.

149

A Digest of the Charters Preserved in the Cartulary of the Priory of Dunstable /Ed. by G.H. Fowler // Bedfordshire Historical Record Society. Bedford, 1926. Vol. 10. P. 240; Regesta Regum Anglo-Normannorum 1066–1154. Vol. 2: Regesta Henrici Primi, 1100–1135 / Ed. by Ch. Johnson, H.A. Cronne, Oxford, 1956. P. 275. № 1827.

150

Carpenter D.X. Dunstable Priory // The Charters of William II and Henry I. [Электронный ресурс]. URL: https://actswilliam2henry1.wordpress.com/about/. P. 19.

151

Annales Prioratus de Dunstaplia. P. 65.

152

Ibid. P. 105.

153

Ibid. P. 105–106.

154

Annales Prioratus de Dunstaplia. P. 106: nec obstet ipsis priori et canonicis quod quocunque casu contingente praedictis auxiliis, misericordiis, sectis, servitiis, consuetudinibus hactenus its plene non sunt usi, quin praedicta habeant sicut nos haberemus, si praedictus burgus et burgenses essent nostri et in manu nostra.

155

Ibid. P. 118–120.

156

Ibid. P. 123: praedicti burgenses et heredes sui de caetero utantur omnibus aliis liberis consuetudinibis quibus usi fuerunt ante placitum motum inter eos sicut eisdem uti solent et debent.

157

Ibid. P. 124.

158

Ibid. P. 173–174.

159

Ibid. P. 271–272.

160

Ibid. P. 329–333.

161

Ibid. P. 333.

162

Ibid. P. 335.

163

Горожане Сент-Олбанса пытались воспользоваться смутой восстания Уота Тайлера, чтобы добиться уступок от своего монастырского сеньора.

164

Видимо, имеется в виду, что много воска было потрачено на печати.

165

Ibid. P. 417–419.

166

A Digest of the Charters… Dunstable. P. 236–238.

167

Jacob Ed. History of Faversham. Faversham, 1991. (1sted. 1774). P. 5; Giraud F.F. Faversham Town Charters // Archaeologia Cantiana. 1875. Vol. 9. P. LXII.

168

Domesday Book. Vol. 1. Kent. Chichester, 1983. 1,4.

169

Annales Monasterii de Bermundescia // Аnnales Мonastici. Vol. 3. Р. 438.

170

Более подробно об этом см.: Анисимова А.А. Членство в Конфедерации Пяти Портов как фактор формирования городской общины в средневековой Англии // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2019. Т. 21. № 4 (193). С. 11–28.

171

The First Town Book of Faversham // The Early Town Books of Faversham, c. 1251–1581 / Ed. by D. Harrington & P. Hyde. Chippenham, 2008. Part 1. Р. 4.

172

Ibid. P. 49–54.

173

Kemble J.M. Codex Diplomaticus Aevi Saxonici. L., 1839. Vol. 1. P. 12.

174

Левицкий Я.А. Города и городское ремесло в Англии X–XII веков. М.; Л., 1960. С. 30.

175

Woodruff C.E. A History of the Town and Port of Fordwich with Transcription of the XVthCentury Copy of the Custumal. Canterbury, 1895. P. 25: ðan hálgan

176

Domesday Book. Vol. 1. Kent. 7, 10.

177

Woodruff C.E. A History of the Town and Port of Fordwich. P. 26.

178

Canterbury Cathedral Archive (далее – CCA). U4/8/86, U4/12/10, U4/17/9; Woodruff C.E. A History of the Town and Port of Fordwich. P. 17–19.

179

Woodruff C.E. A History of the Town and Port of Fordwich. P. 19–22; CCA. U4/8/86, U4/12/11, U4/17/9.

180

Такое название рента получила в народе (vulgarly), как указано в ответе горожан на билль жалоб аббата (ССА. U4/12/11, U4/8/86). Так же рента обозначена и в городской версии обычаев города «siccum redditum» (Custumale Villae de Fordewico // Woodruff C.E. A History of the Town and Port of Fordwich. P. 258). При этом не объясняется, что имеется в виду. Если исходить из существа спора горожан с аббатом, то выходит, что сухая рента означала, что сеньору выплачивалась только ежегодная рента, т. е. ему не принадлежал рельеф (платеж, который следовал сеньору в случае отчуждения держания или при передаче по наследству) или какие-нибудь еще повинности. Горожане никогда не отрицали право аббата на получение ренты, но категорически выступали против его права на рельеф.

181

CCA. U4/4/20.

182

Мазур Л.Н. Образ прошлого: формирование исторической памяти // Известия Уральского федерального университета. Серия 2. Гуманитарные науки. 2013. № 3. С. 247.

183

Чеканцева З.А. Время историческое // Теория и методология исторической науки. Терминологический словарь / Отв. ред. А.О. Чубарьян. М., 2014. С. 59.

184

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975. С. 104.

185

Хмырова С.Р. Историческое сознание русского населения Сибири во второй четверти XVIII – конце XIX вв. Автореф. дисс… к.и.н. Барнаул, 2006. С. 15–16.

186

Данная проблематика также раскрывается автором в статье: Ткаченко В.В. История русских городов в ответах на географические опросы первой половины – середины XVIII века // ЭНОЖ «История». 2023. Т. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие / Отв. ред. Е.Н. Кириллова, А.А. Анисимова. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/s207987840026937-9-1/. DOI: 10.18254/S207987840026937-9 (дата обращения: 23.09.2023).

187

Греков Б.Д. Опыт обследования хозяйственных анкет XVIII века // Летопись занятий Археографической комиссии за 1927–1928 годы. Л., 1929. Вып. 35. С. 39–104; Рубинштейн Н.Л. Топографические описания наместничеств и губерний XVIII века – памятник географического и экономического изучения России // Вопросы географии. 1953. Вып. 31. С. 39–89; Скрыдлов А.Ю. Из истории статистических исследований в Императорской Академии наук (XVIII – первая половина XIX вв.) // Исторический журнал: научные исследования. 2020. № 6. С. 39–50; Миронов Б.Н. Внутренний рынок России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. Л., 1981.

188

Нерсесова Э.А. Экономическое состояние Костромской провинции Московской губернии по хозяйственным анкетам 1760-х годов // Исторические записки. М., 1952. Т. 40. C. 154–185; Иванов А.Г. Материалы анкеты шляхетского корпуса о Марийском крае начала 60-х годов XVIII века // Марийский археографический вестник. 1993. № 3. С. 79–91; Трофимова О.В., Коновалова Е.Н. Топографические описания Сибири XVIII века. Тюмень, 2013; Элерт А.Х. Мангазейский уезд в ответах на анкету Академии наук 1760 г. // Представления о прошлом в памятниках письменности XVI–XX вв.: сборник научных трудов. Новосибирск, 2021. С. 116–128; Ответы Кузнецкой воеводской канцелярии на анкету Г.Ф. Миллера 1760 года // Кузнецкая старина. Новокузнецк, 2006. Вып. 8. C. 112–115.

189

Резун Д.Я. Анкеты 1760-х годов как источник по истории городового летописания Сибири конца XVII – начала XVIII в. // Археография и источниковедение Сибири. Новосибирск, 1979. Вып. 3. С. 58–68.

190

Севастьянова А.А. История и историки в провинции и столицах: Сб. трудов по истории, историографии и регионоведению России XVIII–XX веков. М., 2020. С. 59–62.

191

Шанский Д.Н. Изучение местной истории России до начала XIX века (Краткий очерк). 2010. [Рукопись]. Архив кафедры истории России до начала XIX века исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова.

192

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 6–6 об.

193

Там же.

194

Там же.

195

Бакмейстер Л.И. Топографические известия, служащие для полного географического описания Российской империи. СПб., 1771. Т. 1. Ч. 1. Л. 10–18 об.

196

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377.

197

Ревельская и Рижская.

198

Алатырская, Великолукская, Владимирская, Воронежская, Выборгская, Вятская, Галицкая, Елецкая, Казанская, Киевская, Костромская, Нарвская, Орловская, Пензенская, Переяславль-Залесская, Переяславль-Рязанская, Свияжская, Севская, Симбирская, Соликамская, Тамбовская, Тверская, Углицкая, Устюжская, Шацкая, Юрьево-Польская, Ярославская.

199

Смоленск, Вологда, Бахмут, Суздаль, Уфа, Арзамас, Серпухов, Алексин, Белев, Калуга, Тула.

200

Кирилов И.К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977.

201

Ткаченко В.В. Российский атлас 1760-х гг.: несостоявшееся издание и причины неудачи // История России с древнейших времен до XXI века: проблемы, дискуссии, новые взгляды. М., 2019. С. 57–63.

202

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10. № 18. Л. 35–36 об.

203

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10а.

204

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б.

205

Бакмейстер Л.И. Топографические известия. Ч. 1–4. СПб., 1771–1774.

206

Ткаченко В.В. Допетровская Русь в исторической памяти XVIII века. Дисс… канд. ист. наук. М., 2020. С. 162–205.

207

Пашков А.М. Историческое краеведение Русского Севера в контексте развития российской историографии и культуры конца XVIII – начала ХХ в. // Вестник РГГУ. Серия: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2009. № 17. С. 192; Севастьянова А.А. История и историки в провинции и столицах. С. 41–44.

208

Ткаченко В.В. Допетровская Русь в исторической памяти XVIII века. С. 62–63.

209

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 240.

210

Там же. Л. 15–16 об.

211

Там же.

212

Там же. Л. 252.

213

Там же. Л. 254.

214

Там же. Л. 32–32 об.

215

Там же. Л. 225.

216

Там же. Л. 237.

217

Там же. Л. 249.

218

Там же. Л. 152; СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 1. Л. 3–3 об.

219

Там же.

220

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 232–236.

221

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 236.

222

Там же. Л. 244.

223

Там же. Л. 25.

224

Там же. Л. 253.

225

Там же. Л. 239.

226

Там же. Л. 163.

227

Там же. Л. 25–25 об.

228

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 11. Л. 2 об.

229

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 129.

230

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 127. Л. 2.

231

Там же. Д. 12. Л. 2.

232

Там же. Д. 55. Л. 2 об.

233

Там же. Д. 65. Л. 2.

234

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 215 об.; СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10а. Д. 153. Л. 29.

235

СПФ АРАН. Ф. 3. 10б. Д. 10. Л. 2.

236

Там же. Д. 40. Л. 2.

237

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 276.

238

Там же. Л. 200.

239

СПФ АРАН Ф.3. 10б. Д. 32. Л. 2.

240

Там же. Д. 144. Л. 2 об.

241

Там же. Д. 38. Л. 2 об.

242

Там же. Д. 39. Л. 2.

243

Там же. Д. 66. Л. 2.

244

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 125 об.

245

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 137. Л. 2 об.

246

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 4. Л. 2.

247

Там же. Д. 53. Л. 13, 14 об.

248

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 59. Л. 2 об.

249

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10а. Д. 35. Л. 2.

250

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 101. Л. 2 об.

251

Там же.

252

СПФ АРАН. Ф. 3. 10б. Д. 86. Л. 2.

253

Там же. Д. 3. Л. 2.

254

Ткаченко В.В. История русских городов в ответах на географические опросы первой половины – середины XVIII века.

255

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 113.

256

Там же. Л. 16, 32, 152–152 об., 228 и др.

257

Там же. Л. 71–78 об. Сравн.: Повесть о стране вятской (Памятник вятской письменности XVII–XVIII веков). Вятка, 1905.

258

Резун Д.Я. Анкеты 1760-х годов как источник по истории городового летописания Сибири конца XVII – начала XVIII в. С. 58–68.

259

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 21.

260

Бакмейстер Л.И. Топографические известия. С. 119.

261

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 21–21 об.

262

В СПФ АРАН хранится ответ из Киева только на академическую анкету. Кадетская анкета цитируется по изданию: Описание г. Киева, составленное Киевской губернской канцелярией в 1760 г. // Исторические материалы из архива Киевского губернского правления. Киев, 1888. Вып. 3. С. 117–118.

263

Там же. С. 140.

264

СПФ АРАН. Ф. 3. 10б. Д. 53 Л. 2 об.

265

Там же. Д. 60. Л. 2.

266

Там же. Д. 51. Л. 2 об–3.

267

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 50.

268

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 7. Л. 2–2 об.

269

Там же.

270

РГИА. Ф. 1343. Оп. 15. Д. 377. Л. 186–186 об.

271

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 7. Л. 2–2 об.

272

Там же. Д. 49. Л. 4.

273

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 151. Л. 2 об–3.

274

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 101. Л. 2 об.

275

Там же. Л. 2 об–3.

276

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 101. Л. 1.

277

Там же.

278

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10а. Д. 153. Л. 7 об–8.

279

Бакмейстер Л.И. Топографические известия. C. 116–117.

280

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 49. Л. 2–2 об.

281

Там же. Д. 57. Л. 13 об.

282

Там же. Д. 57.

283

Там же. Д. 153. Л. 7 об–8.

284

Там же. Л. 7 об.

285

Бакмейстер Л.И. Топографические известия. Ч. 1. C. 117.

286

Там же.

287

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 57. Л. 28.

288

«По объявлению тамошних обывателей»: СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10а. Д. 174. Л. 2 об.

289

СПФ АРАН. Ф. 3. Оп. 10б. Д. 49. Л. 4.

290

Там же. Д. 57. Л. 29.

291

Там же. Д. 57. Л. 26.

292

Там же. Д. 37. Л. 2.

293

Там же. Д. 151. Л. 2 об.

294

См.: Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972; Барг М.А. Эпохи и идеи: Становление историзма. М., 1987; Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени / Сост., отв. ред. Л.П. Репина. М., 2003; История и память: историческая культура Европы до начала Нового времени / Отв. ред. Л.П. Репина. М., 2006; Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / Пер. с фр. С.Н. Зенкина. М., 2007; Образы времени и исторические представления: Россия-Восток-Запад / Отв. ред. Л.П. Репина. М., 2010; Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. М., 2011, и др.

295

В данном случае мы оставляем в стороне концепцию линейного времени, свойственную учению отцов церкви (движение времени «до» и «после» воплощения Христа, когда земные судьбы подчиняются идее спасения и трансцендентным Божественным замыслам) и постепенно воспринятую средневековым Западом в связи с его христианизацией. См.: Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 104–105.

296

Жак Ле Гофф, ссылаясь на Марка Блока, упоминает о полном безразличии ко времени человека Средневековья, имея в виду «смешение времен» в массовом сознании того периода, для которого, как считается, было характерно отсутствие дифференциации между прошлым, настоящим и будущим. См.: Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада / Перевод с фр. М., 1992. С. 164.

297

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. С. 130–132; Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. С. 155–183.

298

Borough Customs / Ed. by M. Bateson. (Selden Society. Vol. 18). L., 1904. Vol. I; Borough Customs / Ed. by M. Bateson. (Selden Society. Vol. 21). L., 1906. Vol. II. См. об этой публикации и ее авторе: Винокурова М.В. Обычаи городов средневековой Англии. М.; СПб., 2021. С. 17–116.

299

Этого не требовалось при аресте чужака, его могли арестовать на месте.

300

Указание на это не означало, что городские суды проводились с периодичностью раз в три дня, что было бы трудно представить ввиду непомерной нагрузки на суды и администрацию – и не только по этой причине. Судебные заседания могли проводиться с гораздо большим интервалом между ними; нередко «дела» специально накапливались в администрации с тем, чтобы можно было рассмотреть сразу несколько тяжб. Достаточно распространенным интервалом между заседаниями мог быть срок в неделю (т. н. weekly court) или две недели. Как мы увидим ниже, людям, преступившим закон, обычай предписывал проводить в заключении (в ожидании судебного заседания) именно две недели. Этот срок считался «идеальным» для данных случаев и внутри большинства английских средневековых маноров; хотя и там общего правила все же не существовало – источники иногда показывают нам гораздо более длительные сроки между заседаниями судов: три недели, месяц и даже полгода. Могли быть и экстренные заседания, связанные с особенными происшествиями в городской и манориальной действительности. В таких случаях нередко созывали Hasting – общее собрание горожан. В манорах – особенно до конца XIII в. – такое собрание именовалось «tota curia». Вообще же вопрос о периодичности созыва судов в повседневности Средневековья требует отдельного специального исследования.

301

Так, обычай Уотерфорда (запись 1300 г.) гласил: «Ни один мужчина и ни одна женщина города не вызывается судебной повесткой на следующий день» (…nul homme ne femme de la cité n’aura somonche encontre lendemain). См.: Borough Customs. Vol. I. P. 91. В Ромни начала XIV в. обычай предписывал доставлять повестку за три дня до заседания – вне зависимости от того, адресовалась ли она свободному человеку или нет (…set il fraunk ou nient frank…): Ibid. P. 92.

302

Ibid. P. 94.

303

Затем эта норма предстала воплощенной и в общем праве. Об этом, ссылаясь на Г. Брактона, упоминает Ф. Поллок, который исследовал сферу расширения Common Law of England. В этой связи еще раз отметим, что незапамятность, древность права была одним из критериев основательности Borough law. См.: Pollock F. Expansion of the Common Law. L., 1904. P. 91.

304

Текст записи таков: «Et si burgensis summonitus fuerit ad hundredum et perexerit ad suum negocium extra villam vel fuerit presto recedere, ita quod habeat unum pedem in strepo [курсив мой. – М.В.], et inde habuerit duos vicinos testes quietus erit» – Borough Customs. Vol. I. P. 90. «И если горожанин призван в сотню [имеется в виду суд сотни. – М.В.], но собирается по своему делу за пределы поселения или намерен его вот-вот покинуть, то при наличии двух свидетелей этого, он освобождается [от посещения суда. – М.В.], даже если он имеет [хотя бы] одну ногу в стремени».

305

В тексте записи обычая употреблено выражение «…suum negocium…». Это выражение и наводит на мысль о том, что речь идет не только лишь о занятиях человека некими «делами», а может являться подтверждением того, что он негоциант, то есть лицо, ведущее, чаще всего, оптовую торговлю (иногда даже за пределами страны).

306

Это же название относилось к письменному или устному объяснению причин неявки ответчика или (реже) истца на судебное заседание. Хотя в этом значении в записях обычаев данный термин встречается не столь уж часто. Практику применения правила essoin в городах и манорах уже в XII в. подробно описывает Гленвиль. См.: «О причинах неявки в суд» // Трактат о законах и обычаях королевства Английского, который называется Гленвилевским / Пер. с лат. С.Ю. Хатунова. Ставрополь, 2002. С. 54–62. См. также: Borough Customs. Vol. I. P. 151–152, 155, 189 (обычаи Лестера, Линкольна, Торкси XIIIXIV в.). О практике essoin в манорах средневековой Англии см.: Select Pleas in Manorial and Other Seignorial Courts. Reigns of Henry III and Edward I / Ed. F. Maitland. L., 1889. Vol. 1. (Selden Society; Vol. 2). P. 6–47. В манориальных протоколах практике «essoin» также уделялось много внимания и много места: при проведении заседаний в них прежде всего отмечали отсутствующих, составляли их список и в нем непременно отмечали причины неявки. Чаще всего суды вовремя не посещали ответчики (а не истцы); за неявку без уважительной причины назначались крупные штрафы.

307

Приведем выдержку из документа: «…At which hundryd ordende for the cause the person so indyted… shall appere in proper person. And then ther shalbe a proclamacioun made on the kyng’s behalf that yff there be any probus man will come and sey for the kyng, he shallbe herde in dewe forme. And if there come none at that time, the person indityd shall remytted into the case he was in before, unto the next hundrid holden. And none come the seconde tyme the person indityd shllbe in case as is above rehersed. And if there come [not any to: ommited] the third hundred that will shewe after forme of lawe, the persone indicyd shall goo quyte. Be yit understonde that it be evermore xv. dayes betweyn everye hundred» – Borough Customs. Vol. I. P. 27. «…На этом собрании, созванном по данному случаю, лицо, таким образом обвиняемое… должно появиться собственной персоной. А затем следует провозгласить от имени короля, что если [на собрании. – М.В.] появится некий уважаемый человек, говорящий от имени короля, то его заслушают должным образом. А если никто не придет в нужное время, обвиняемый должен быть переведен в то состояние, в котором пребывал до этого – до созыва следующего собрания. А если никто не придет во второй раз, с обвиняемым следует поступить таким же образом. Если же никого не будет и в третий раз на собрании, проводимом в соответствии с законом, обвиняемый может быть свободен. Да будет учтено, что между созывом собраний должно проходить не более 15 дней».

308

См. обычай Ромни XIV в.: Ibid. P. 27.

309

Borough Customs. Vol. I. P. 65.

310

Биддл (древнеангл. byddel – глашатай, посланник власти; лат. bedellus) в средневековой Англии – должностное лицо в поместье, городе или при дворе короля, выполнявшее вспомогательные функции, связанные с управлением. В средневековых манорах и сотнях их иногда именовали «младшими шерифами». В обязанности биддлов входили такие функции, как созыв населения на собрание или совет, помощь лордам маноров, шерифам графств или мэрам городов в организации судебных заседаний, надзор за преступниками, некоторые церемониальные действия и многое другое. В приходских церквях биддлами именовали помощников священника; в средневековой университетской среде – тех студентов, которые носили книги за преподавателями, а также помогали им следить за посещаемостью и управлять аудиторией.

311

Borough Customs. Vol. I. P. 107.

312

Ibid. P. 143.

313

См., например, обычай Кардиффа XII в.: Borough Customs. Vol. I. P. 135.

314

Borough Customs. Vol. I. P. 148.

315

Ibid. P. 136.

316

Очевидно, «afdif ation» являлась частным случаем более широкого понятия, распространенного в обычном и общем праве средневековой Англии, т. н. «self-pleading», т. е. права апелляции того или иного лица в судебные инстанции.

317

«…if a baron or a knight or other gentleman has villeins and it happens that they are born on the land of said baron or knight or other freeman, and if he comes to the city of Waterford and does what is needful to enable him to be within the city as a bondsman and is in bondage a year and a day without claim or challenge of his lord, his lord shall never be able to have claim. And if the said bondsman wishes to advance himself beyond bondage this is to say [to be] in franchise, then he can consider whether he will be in the franchise as a citizen or [remain] a bondsman» – «…если у барона или рыцаря или иного благородного имеются вилланы, и случится так, что они рождены на земле названных барона или рыцаря или иного свободного, и если он [виллан. – М.В.] придет в город Уотерфорд и как бондмен [будет] делать, что положено для того, чтобы пребывать в городе, и пробудет в нем как бондмен год и день без призывов [о возвращении] со стороны лорда, его лорд никогда более не сможет притязать на него. И если названный бондмен пожелает выйти из своего состояния, то есть приобрести свободу, он может решать, станет ли он свободным горожанином или [останется] зависимым. См.: Borough Customs. Vol. II. P. 89–90; Винокурова М.В. Обычаи городов средневековой Англии. М.; СПб., 2021. С. 287–288. Бондменами (бондами) в средневековой Англии именовали людей, находящихся в поземельной и личной зависимости от манориального лорда; они практически ничем не отличались от вилланов.

318

Borough Customs. Vol. I. P. 25–26. Раздел «Persons who may not appeal» – «Лица, которые не могут вчинять иск».

319

Термин «сейзина» [seisin (seisina: англ.)] ведет свое происхождение от романских глагольных форм sacire, saisire, saisiare, привнесенных в Англию в ходе Нормандского завоевания и обозначающих такое действие, как ввод во владение. Сейзина может рассматриваться как публичный символический акт (или процедура) передачи имущественных прав, а также как особое вещное право, регулирующее отношения между сеньором и вассалом и обеспечивающее возможность его обладателю своими действиями извлекать пользу из вещи в целях удовлетворения собственных потребностей или интересов. В повседневности средневековой Англии сейзина, видимо, постепенно приобретала значение «зримого выражения владельческих прав» (более всего – на недвижимость) и даже непосредственного вещного объекта (например, участка земли), обладатель которого мог владеть, пользоваться и распоряжаться этим объектом. При этом он был обязан определенными службами сеньору, городу или королю. Характерной чертой средневековой городской сейзины как свободного владения Ф.У. Мейтланд считал ее защищенность от захватов специальными постановлениями – королевскими ассизами и потому называл сейзину «seisin in assize-possession». Существовала также и сейзина движимого имущества (seisin of chattles). См.: Касатов А.А. Сейзина. Право, власть и общество в англо-нормандском королевстве XI–XIII веков. СПб., 2019; Винокурова М.В. Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии // Средние века: Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. 2017. Вып. 78 (1–2). С. 115–153.

320

Borough Customs. Vol. I. P. 270–277.

321

См. обычаи Лондона, Тексбери, Престона, Понтекрафта и др. (записи XII в.): Ibid. P. 271–272.

322

Ibid. P. 274.

323

Ibid. P. 276.

324

Ibid. P. 310–311. Stake (англ.) – кол, шест. Термин «stakement» был отражением ритуала, известного еще с англосаксонских времен и означавшего опустошение земли за недоимки вкупе с разрушением жилища должника.

325

Типичные сроки феодальной аренды.

326

Последнее практиковалось в манориальных судах при передаче земли в курии через руки лорда, когда, с целью уточнить обычай, представители жюри присяжных и администрации обращались к архивам и нередко находили в них подтверждение постоянству и нерушимости его норм в пределах трех, а то и четырех предшествующих поколений. См.: Винокурова М.В. Как работали манориальные суды средневековой Англии: становление процедуры // Средние века. 2022. Вып. 83 (1). С. 92–118. Иногда при расследованиях дел жюри могло опираться не только на документы, но и на свидетельства «живой памяти». В протоколах курий одного из маноров (Хемингфорд в Хантингтоншире) Рамсейского аббатства сохранился интересный пример этого. Так, члены жюри присяжных (судя по нижеследующему контексту, некоторые из них могли быть довольно преклонного возраста) по поводу претензий держателя по имени Генри на небольшой участок земли в две руды (половина акра) говорят, что «они никогда не видели никого из предков названного Генри, кто мог бы держать эти земли в течение прошедших 50 лет» – «…the jurors come and say that they never saw any ancestor of the said Henry holding those two rods these fifty years past». См.: Manors of the Abbot of Ramsey, A.D. 1278 // Select Pleas in Manorial and Other Seignorial Courts. Reigns of Henry III and Edward I. Vol. 1. P. 88.

327

См. об этом: Тогоева О.И., Попова Г.А. О дихотомии понятий «норма» и «практика» в средневековом праве // ЭНОЖ «История». 2017. Вып. 6 (60): Европейское право эпохи Средневековья и Нового времени: между нормой и практикой. [Эл. ресурс]. URL: http://history.jes.su/s207987840001918-8-1. DOI: 10.18254/S0001918-8-1 (дата обращения: 22.07.2023).

328

Здесь автор раздела может сослаться на собственный исследовательский опыт. Так, удалось выявить практику сознательного формирования т. н. новых обычаев в конце XVI – первой трети XVII в. на примере создания нового вида держания (ньюгольда) – на традиционном копигольде. Эти действия практиковались на территориях владельческого комплекса графов Пемброков в Уилтшире (в том числе и на городских держаниях центра владений – Уилтона) – с нарушением норм земельного права и с целью получения повышенной ренты. См.: Винокурова М.В. Английское крестьянство в канун буржуазной революции середины XVII века. М., 1992. С. 229–235. Стародавний обычай мог оказаться, говоря словами А.Н. Савина, «не старше вчерашнего дня».

329

Кириллова Е.Н. История ремесла во Франции XIII–XVIII веков: стать мастером. СПб., 2019. С. 66–68, 72–74.

330

Тонлье – основная торговая пошлина, которую платили в зависимости от вида и количества товаров и покупатель, и продавец; пеаж – мостовая или дорожная пошлина; аляж – сбор за право торговать на рынке; эталяж – сбор за право торговать на рынке с прилавка. Подробнее о парижских торговых пошлинах: Кириллова Е.Н. «Пошлины» и «обычаи»: о термине «кутюмы» в парижской «Книге ремесел» // Средние века. 2013. Вып. 74 (1–2). С. 199–235.

331

К концу XIII столетия в городе проживали, как полагают, значительно больше 100 тысяч человек, см.: Lorcin M.-Th. La France au XIIIesiècle. P., 1975. P. 144, 147; Бродель Ф. Что такое Франция? М., 1995. Т. 2.1. С. 134; Bourlet C. Le Livre des métiers dit d’Étienne Boilleau et la lente mise en place d’une législation écrit à Paris (fin XIIIe– début XIVesiècle) // Médiévales. 2015. 69. Travailler à Paris (XIIIe—XVIesiècle). P. 19.

332

Речь идет о некоторых канонических часах: первом – шесть часов утра, третьем – девять часов утра и девятом – два часа дня.

333

См.: Кириллова Е.Н. Час рабочего времени в Париже XIII века // ЭНОЖ «История». 2023. Т. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие / Отв. ред. Е.Н. Кириллова, А.А. Анисимова. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/ s207987840026924-5-1/. DOI: 10.18254/S207987840026924-5 (дата обращения: 23.09.2023).

334

См. далее, прим. 23.

335

Следовало оставлять работу, «…когда прозвонят или еще звонят повечерье. И каждый, кто будет работать позже этого часа, как мастер, так и подмастерье, платит королю 2 су штрафа» (Le Livre des métiers / Publ. par R. de Lespinasse et Fr. Bonnardot. P., 1879. P. 153. XVI ст.). Повечерье – последняя часть церковной службы, которую произносят или поют после вечерни. В русском переводе этого устава ошибочно указаны 5 су штрафа (Регистры ремесел и торговли города Парижа / Пер. Л.И. Киселевой, под ред. А.Д. Люблинской // Средние века. М., 1958. Вып. ХI. С. 187). Уточню, что этот перевод был выполнен не по второму, 1879 г., а по первому, 1837 г., изданию парижских регистров, однако в нем также 2, а не 5 су, см.: Réglements sur les arts et métiers de Paris, rédigés au XIIIesiècle et connus sous le nom du Livre des métiers d’Etienne Boileau / Publ. par G.-B. Depping. P., 1837. P. 187.

336

У изготовителей ламп (XLV): «Никто не может работать в этом ремесле ночью, разве только, когда рассветает, если это не плавка» – «I. Premierement. Que nuls ne nulle ne pourra ouvrer oudit mestier de nuyz, fors tant seulement comme il verra du jour, se ce n’est pour fondre» (Le Livre des métiers. P. 84). Здесь и далее в скобках указаны порядковые номера уставов «Книги ремесел». У волочильщиков проволоки из меди (XXIV): «Никто из волочильщиков проволоки не может работать ночью, ни в праздничные дни, когда весь город празднует, если он не плавит; это дело он может делать ночью и в праздники, так как очень часто бывает, что, когда он начинает плавить, ему может понадобиться целая неделя, прежде чем он может кончить плавку» – «V. Nus Trefilier d’archal ne puet ouvrer de nuiz ne au jour de feste que conmun de vile foire, se n’est fondre; la quele chose il puet faire de nuiz et aus foiriez, quar moult souvient avient quant il conmencent a fondre que il leur convient metre une semeine ançois qu’il puissent lessier le fondre» (Ibid. P. 53).

337

Работать ночью, если работа предназначалась королю, королеве или их детям, могли парижские ювелиры (XI), изготовители шелковых тканей и бархата (XL), плотники (XLVII). Если заказчиком выступал епископ Парижа – ювелиры и плотники, если король, королева, их люди – сапожники (LXXXIV). Сапожники могли нарушать запрет на ночную работу также и в том случае, если делали что-то для себя или своих родственников (Ibid. P. 184). Изготовителям кожаных футляров и ножен (LXV) разрешалось работать для короля, королевы и их детей даже в праздничные дни.

338

Le Livre des métiers. P. 117. IX ст.

339

Они могли работать ночью, если надо было завершить отделку уже проданного изделия (Ibid. P. 179. II ст.). Кольчужники (XXVI) и бочары (XLVI) могли при необходимости работать также и в праздники.

340

Ibid. P. 191. XXIV ст.

341

«…L’uevre qui est fete par nuit n’est ne bone ne leal» (Ibid. P. 134. III ст.).

342

«IV. Nus Serreuriers ne puet ouvrer fors a la veue del jour de chose qui apartiegne au mestier de Serreurie; quar la veue de la nuit n’est pas soufisf ant a faire si soutil oevre come il apartient au mestier de Serreurie, [et pour la souspeçon que il ne facent fause euvre ou mestier]» (Ibid. P. 45). В квадратных скобках приведена фраза, добавленная позднее.

343

Также: «Никто из изготовителей оловянной посуды не может работать ночью… так как ночного освещения недостаточно, чтобы они могли изготовить доброе и надежное изделие их ремесла» – «Nus Potiers d’estain ne puet ouvrer de nuiz… quar la clartez de la nuit n’est si soufifsans que il peussent faire bone oevre et loial de leur mestier» (XII устав; Ibid. P. 34. II ст.).

344

Кроме названных выше замочников (XVIII) также прядильщицы шелка на больших веретенах (XXXV устав: Ibid. P. 68. III ст.); изготовители ламп (XLV): «Никто не может работать в упомянутом ремесле ночью, разве только, когда рассветает, если это не плавка» – «Que nuls ne nulle ne pourra ouvrer oudit mestier de nuyz, fors tant seulement comme il verra du jour, se ce n’est pour fondre» (Ibid. P. 84. I ст.); мастерицы, вышивавшие шляпы золотом и жемчугом (XCV): «Ни мастерицы, ни ученицы не могут работать зимой или летом, ни вечером, ни утром, кроме как при свете дня» – «Nule mestresse ne aparantices ne pueent ouvrer en yver ne en esté, au soir ne au matin, se ce n’est par la clarté du jour» (Ibid. P. 207. IV ст.).

345

В уставе чеканщиков медных листочков (XX) сказано: «Никто из мастеров, подмастерьев и учеников этого ремесла не может работать ночью в этом ремесле; и каждый день они должны оставлять работу в повечерье [до того, как зажигают свечи], так как ремесло слишком трудное, и должны приступать к работе утром» – «Nus maistres, nus vallès, ne nus aprentiz du mestier desus dit, ne pueent ouvrer de nuiz ou mestier desus dit, et il sont tenu a laissier oevre chascun jour a complie [jusques aus chandeles alumanz], pour ce que leur mestiers est trop penibles. Et doivent venir a l’uevre de haut jour» (Ibid. P. 47–48. III ст.). В квадратных скобках приведено позднейшее добавление, записанное между строк.

346

О работе в таком месте говорили, например, изготовители медных пряжек (XXII): «Никто из изготовителей пряжек из латуни и проволоки не может работать ночью, ни во время отдыха; поэтому полагается, чтобы он работал на улице, у открытого окна или у полуоткрытой двери; и так было установлено со времени короля Филиппа из-за вреда, который мог произойти» – «Nus Boucliers de laton ou d’archal ne puet ouvre[r] de nuiz ne en repost; ainçois convient que il oevre seur rue, a fenestre ouverte ou a huis entr’overt. Et ce fu conmendé très le tans le roy Phelippe, por aucuns maus qui en poient avenir» (Ibid. P. 50. III ст.). Определение места работы обеспечивало достаточную для ее качественного выполнения освещенность и позволяло контролировать мастера.

347

Площадь Мобер, название которой представляет собой искаженное имя второго аббата Сен-Женевьев – Обера (Aubert), образовалась в Латинском квартале в начале XIII в. (Lazare F., Lazare L. Dictionnaire administratif et historique des rues de Paris et de ses monuments. P., 1844. P. 427).

348

«VIII. Cel[e] meisme coustume doivent cil qui vendent pain en Garlende en la place Maubert, au diemenche matin» (Le Livre des métiers. P. 257). Речь идет о той же кутюме, что и в предыдущей статье IX статута, где сказано об аляже за хлеб эшоде (см. далее, прим. 23), равный половине такого хлеба.

349

Ibid. P. 257. X ст.

350

Ibid. P. 13.

351

«Et nul autre jour ne a nule autre eure que au samedi et au diemenche a matin, ne puet nul vendre pain a Paris, se ce ne sont Talemelier ou Regratier de Paris, fors eschaudés et gastiaus que on puet vendre tous les jours de la semaine et porter par la vile de Paris a col ou a cheval, par la coustume devan dite paiant» (Ibid. P. 257. IX ст.). Эшоде (eschaudés) – мелкие хлебцы, пироги, треугольные или в форме «сердца»; пироги (gastiaus, gastel), обычно плоские и круглые: Glossaire-index // Le Livre des métiers. P. 324, 335; Furetière A. Dictionnaire universel contenant généralement tous les mots français tant vieux que modernes et les termes de toutes les sciences et des arts. La Haye; Rotherdam, 1703. T. I. P. 798, 996.

352

«XI. Li Poisonniers de Paris doivent delivrer les marcheans dedenz l’endemain vepres qu’il auront acheté le poison; et se il en defaillent, il poieront ii s. de parisis d’amende au Roy toutes les fiz qu’il en seroit repris. [Et se li margeans de hors gist l’endemain que il vendra a Paris par defaute de paiement a l’estallier, li estalier est tenuz a lui rendre ses despens de la nuit ou de plus, se plus demeure]» (Le Livre des métiers. P. 219–220). В квадратных скобках приведена фраза, добавленная в устав позднее.

353

«…Et la veille de la Penthecoste, la veille S. Pierre après la S. Jehan, la veille de la S. Lorent et la veille de la mi Aoust, se tost que li premier crieur de vin vont; et la veille de Pasques, si tost come il oent les sains soner» (Ibid. P. 108–109. XI ст.). Успение Богоматери – 15 августа.

354

См., например: Крапивенский С. Э. Социальная философия. Учебник для студентов вузов. 4-е изд. М., 1998. С. 130; Его же. Социальная философия. Учебник для студ. гуманит. – соц. спец. высш. учеб. заведений. 4-е изд., испр. М., 2003. С. 130.

355

Le Livre des métiers. P. 46. V ст.

356

Ibid. P. 117. IX ст. Утром следующего дня должно было быть готово заказанное платье.

357

Ibid. P. 8. XXIII, XXV ст. Не только следующий, но и еще один день после Рождества был нерабочим.

358

Ibid. P. 23. XI ст.

359

«XII. Item, que chascun du mestier, mestres, vallet, mettre chascune semaine en la boite i d. por garder les profiz du mestier» (Ibid. P. 125). Позднее эту статью вычеркнули из устава.

360

«Три мастера этого ремесла или два, или один должны не менее раза в месяц идти утром по мастерским для наблюдения за ремеслом седельщиков и должны везде забирать плохое изделие там, где найдут, и показывать достойным людям ремесла, а если оно будут сочтено и оценено как плохое, оно должно быть уничтожено парижским прево» – «Li iii mestre du mestier devant dit ou li ii ou li i doivent chascun mois une fois aler au mains par les ostiex pour garder le mestier de Seliers devant dit, et doivent partout prendre les mauveise oevre la ou il la trouveront et monstrer le aus preudeshomes du mestier; et se elle est trouvée et jugiée a mauveise, elle doit estre arse par le prevost de Paris» (Ibid. P. 172. XXVIII ст.).

361

«XVI. Li Drapier de Paris ont leur hales et jetent aus los iii foiz l’an, c’est a savoir a la Saint Jehan, a la Saint Ladre et au Noel» ((Ibid. P. 275). Издатели «Книги ремесел» указали даты: 24 июня, 2 сентября и 25 декабря (Ibid. Not. 2).

362

Ibid. P. 274. XIV ст.

363

«XXXVIII. Quiconques est Toiserans a Paris, se il a estal es hales pour vendre ses dras, il doit chascun an de chascun estal v s. de halage, a paier au Roy: a la mi quaresme ii s. et demi, et ii s. et demi a la S. Remi» (Ibid. P. 99).

364

Соответственно: «et a chascun samedi obole de coutume de chascun estal» (Ibid.) – «et iii oboles d’estalage chascun samedi» (Ibid. P. 274).

365

Ibid. P. 2. В данном разделе не ставится задача соотнести все пошлины, упомянутые в первой и второй частях парижских регистров, хотя существенные различия между уставами и статутами очевидны.

366

Первая редакция: Ibid. P. 141. X–XIII ст. Вторая редакция: «…Il puet revenir en la manniere que il rende les doumages qu’il aura fez a son mestre par l’espace de iii mois ou du tans que il aura demouré» (Ibid. P. 144. XVI ст.).

367

Ibid. P. 16. V ст.: «ne en esté ne en yver».

368

Ibid. P. 58. I ст.: «en nul tans, yver ne esté».

369

Ibid. P. 207. IV ст.: «en yver ne en esté».

370

Ibid. P. 124. I ст.: «que chascun doie lessier euvre a complie, en toute sessons de l’an».

371

Le Livre des métiers. P. 181.

372

Подробнее: Кириллова Е.Н. «Один год и один день» в жизни парижских ремесленников XIII в. // Dísablót. Сборник статей коллег и учеников к юбилею Елены Александровны Мельниковой / Отв. ред. Т.В. Гимон. М., 2021. С. 377–382.

373

Le Livre des métiers. P. 38.

374

Грацианский Н.П. Парижские ремесленные цехи в XIII–XIV столетии. Казань, 1911. С. 263.

375

Об этом возрасте см.: Кириллова Е.Н. Лукавые цифры // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории – 2020. Вып. 15 / Под ред. О.И. Тогоевой и И.Н. Данилевского. М., 2020. С. 164–166. DOI: 10.32608/2306-0638-2020-15-157-170.

376

Le Livre des métiers. P. 74: «un an et un jour».

377

Ibid. P. 124: «une année acomplie».

378

Подробнее: Кириллова Е.Н. История ремесла во Франции XIIIXVIII веков. C. 231–233.

379

Le Livre des métiers. P. 57.

380

Немного позднее, в 1298 г. (Ibid. P. 126).

381

Ibid. P. 181. VIII ст.

382

Ibid. V ст. Если ученика принимали из милости, без платы, его обучение длилось целых 11 лет.

383

Ibid. P. 42. Обучение ремеслу полагалось исключительно непрерывным процессом, любые паузы в котором считались недопустимыми. О разной насыщенности разных лет обучения: Кириллова Е.Н. История ремесла во Франции. С. 174–175, 191.

384

«XXII. Li Mortelier son[t] quite du gueit, et tout Tailleur de pierre, très le tans Charle Martel, si come li preud’ome l’on[t] oï dire de pere a fil» (Le Livre des métiers. P. 91).

385

Ibid. P. 117.

386

«IX. Nus ne puet ne ne doit amener a Paris lin d’Espaingne ne de Noion pour vendre, car telle manniere de lin est fause et mauvese, et a esté esprouvée dès lontans a» (Ibid. P. 118) – «Никто не может и не должен привозить в Париж для продажи лен из Испании и из Нуайона, так как этот вид льна недоброкачественен и плох; это было проверено издавна».

387

«XVI. Se fille a Corroier set le mestier et ele n’est mariée a home qui ne le set, ele puet ouvrer du mestier par la vile en hostel a mestre, se mestiers li est, (ne ele ne puet pas a son seigneur aprendre le mestier, quar ele ne puet estre mestres se ele n’a esté fame a Corroier, ne tenir aprentiz. Et ce establirent li preud’ome ancienement por ce que les garces lesoient leur peres et leur meres, et commençoient leur mestier, et prendoient aprentis, et ne fesoient se ribauderies non; et quant eles avoient ribaudé et guillé ce poi que elles avoient enblé a leur peres et leur meres. eles revenoient avec leur peres et leur meres qui ne les poient faillir, a mains d’avoir et a plus de pechiez) mès ele puet a son seigneur aprendre le mestier; et se son mari a apris le mestier, il ne puet conmencier le mestier en maniere qu’il soit mestre, s’i soit mestre, s’i ne fet autel comme cil qui conmencent leur mestier, si comme devant est dit» (Ibid. P. 190). Фрагмент, приведенный в круглых скобках, был вычеркнут, а следующий за ним далее был добавлен позднее.

388

«VII. Haubans est uns propres nons d’une coustume asise, par la quele il fu establi ancienement que quiconques seroit haubaniers, qu’i seroit plus frans et paieroit mains de droitures et des coustumes de la marchandise de son mestier que cil qui ne seroit pas haubaniers. VIII. Haubanier furent ancienement establi a un mui de vin paier. Et puis mist li bons rois Phelippe cel mui de vin a vi s. de parisis…» (Ibid. P. 4). Мюид вина – ок. 268 л.

389

Ibid. P. 255. XIV–XV ст.

390

«Fame de Polaillier puet tenir le mestier de poulaillerie après la mort son mari ausi franchement comme se ses sires vesquist; et se elle se marie a home qui ne soit du mestier et elle vueille tenir le mestier, il li couvient achater le mestier en la maniere desus devisée; et ensement li convenroit il achater le mestier se ses maris estoit du mestier et il n’eust le mestier achaté: quar li hom n’est pas en la seignorie a la fame, mès la fame est en la seignorie a l’ome» (Ibid. P. 148. VI ст.).

391

«Non enim vir ex muliere est, sed mulier ex viro; etenim non est creatus vir propter mulierem, sed mulier propter virum» (Epistula I ad Corinthios. 11. 8–9).

392

Когда мерщика жидкостей (VI) звали за город, он должен был иметь возможность вовремя вернуться «в пределы стен Парижа» – «pour qu’il soit aisier d’aler et qu’il soit eure et tans, dedens les murs de Paris» (Le Livre des métiers. P. 24. II ст.).

393

Гуревич А.Я. Время // Словарь средневековой культуры. 2-е изд. М., 2007. С. 97, 99; Ястребицкая А.Л. Город // Там же. С. 116–117.

394

Spifame R. Dicaearchiae Henrici Regis Christianissimi Progymnasmata. [Paris, 1556] (далее – Dicaearchiae).

395

Sainte-Marthe A. [II] de. Plaidoyez de Messire Nicolas de Corberon… avec les arrests intervenus sur ces plaidoyez. P., 1693. Р. 502; Brillon P.F. Dictionnaire des arrests ou jurisprudence universelle des parlemens de France, et autres tribunaux… P., 1727. T. III. P. 926–968; Estivals R. Le Dépôt légal sous l’Ancien régime de 1537 à 1791. P., 1961. Р. 108.

396

Secousse D.-F. Notice d’une livre singulier et rare intitulé Dicaearchiae // Histoire de l’Académie royale des inscriptions et belles-lettres avec les mémoires de littérature tirés des registres de cette Académie, depuis l’année M.DCCXLIX, jusques & compris l’année M.DCCLI. P., 1756. T. 23. P. 271–277.

397

Catherinot N. Le Prest gratuit. Bourges, 1679. Mathorez J. Un radical-socialiste sous Henri II: Raoul Spifame // Revue politique et parlementaire. 1914. T. 89. P. 538–559; Jeanclos Y. Les projets de réforme judiciaire de Raoul Spifame. Genève, 1977; Heller H. Labour, Science and Technology in France, 1500–1620. Cambridge, 1998. P. 69–73.

398

В посвящении говорится, что прославление короля свершается «… Раулем Спифамом, галльским поэтом, автором сего сочинения» («Radelpho Spifama poeta Gallo præconii huius authore» – Dicaearchiae. Fol. 3r°).

399

Les Progymnasmata en pratique, de l’Antiquité à nos jours / Éd. par P. Chiron et B. Sans. P., 2020; Chiron P. Manuel de rhétorique ou Comment faire de l’élève un citoyen. P., 2020.

400

[Du Trocy B.] Formulaire fort récréatif de tous contractz, donations, testamens, codicilles et autres actes qui sont faicts et passez par devant notaires et tesmoings, faict par Bredin le Cocu, notaire royal et contreroolleur des basses marches au royaume d’Utopie. Lyon, 1593.

401

Рауль Спифам находился в конфликте со своими могущественными родственниками и их покровителями в Парижском парламенте, ему запретили что-либо публиковать и временно поместили под опеку «по причине помутнения разума и чувств». Вина адвоката, таким образом, заключалась в нарушении дисциплинарного предписания. Подробнее см.: Десимон Р., Мий Э., Уваров П. Ю. Семейные ценности Спифамов (разрыв и преемственность в парижском линьяже в XVI–XVII веках) // Средние века. Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. 2011. Вып. 72 (1–2). С. 274–305.

402

«& encores pis estioit quant le Roy s’estreignoit à vouloir ouyr la deliberation des estatz l’assemblée desquelz estoit fort dangereuse & disposée à sedition populaire oultre l’inconvenient des longueurs remises & surceances qui faisoient perdre toutes bonnes occasions..» (Dicaearchiae, XIX. Fol. 25v°).

403

«Ordonne le Roy que desormais y aura sceel special pour sadicte iustice que l’on appellera son sceel imperial & dictatoire l’execution duquel pource que ses lettres patentes sceelées d’icelluy ne gerront aucunement en cognoissance de cause ne dependeront d’autre chose que de sa propre & expresse volunté, ne pourra estre contredicte ou empeschée par voye d’opposition ne d’appel…» (Dicaearchiae, XIX. Fol. 28 r°).

404

«A iceluy Seigneur proveu & prévoit par sesdictes presentes maistre Raoul Spifame, Chevalier, docteur ès droictz dudict estat de Diсtateur, & garde de sondict sceel dictatoire» (Dicaearchiae, XIX. Fol. 29r°).

405

Дементьева В.В. Государственно-правовое устройство античного Рима. Ярославль, 2004. С. 169–179.

406

Dicaearchiae, XLIX. Fol. 78v°–79v°.

407

Dicaearchiae, LXXV. Fol. 103r°–104r°, CXXXIII. Fol. 190r°–191v°.

408

Адвокат Пьер Нерон, один из издателей сборника королевских эдиктов и ордонансов, ошибочно указал соответствующую статью парижского ордонанса в заголовке к публикации дополнений, подписанных в Русийоне (Recueil d’édits et d’ordonnances royaux… Avec annotations, apostilles, & conferences sous chacun article d’iceux, par maistres Pierre Neron & Estienne Girard. P., 1620. P. 216). Затем эта ошибка повторялась многими издателями, а когда в XIX в. истина была восстановлена, было уже поздно. Термин «Русийонский эдикт» намертво закрепился в лексиконе историков.

409

«pour mieux conformer l’eglise gallicane au sainct siege apostolique tenu a Rome soubz la chaire & primat de monsieur sainct Pier prince des Apostres de nostre saveur» (Dicaearchiae, СXCV. Fol. 255v°).

410

Уже во «Введении» к своей книге Спифам пишет о предпочтительном отправлении должностей по семестрам, ставя его в ряд с другими важнейшими нововведениями: «Les commoditez bien publique qu’apporte semestralité intoduicte en ses cours de Parlement, signamment au parlement de Paris» (Dicaearchiae. Fol. 1v°).

411

Dicaearchiae, CXXIX. Fol. 187v°–188v°.

412

«…& a ce commencement naturel vient devers nous nostre sauveur lequel nous voulant mectre en bon an y a choisi le temps de sa nativité & consequemment le iour de la premiere effusion de son precieux sang par la circoncision, & aussi la vocation des Gentilz appellez a la voye de leur salut que nous commemorerons tous les ans a la feste des Roys escheant au commencement de Ianvier» (Dicaearchiae, СXCV. Fol. 255v°).

413

Dicaearchiae, ССLXXII. Fol. 340 r°.

414

Fournel V. Paris nouvel et Paris future. P., 1868. Р. 398. Not. 4; Defrance E. Histoire de l’éclairage des rues de Paris. P., 1904. P. 22.

415

Ibidem.

416

«…de la mort & deces d’iceux saintz qui est leur nativité en la vie celeste» (Dicaearchiae, XLVIII. Fol. 78r°).

417

«Que l’on apelle le lundy des savetiers» – странным образом во французском языке выражение «работать как сапожник» имело одно из значений «работать спустя рукава, некачественно».

418

«Au grand detriment de la republique & ingratitude des biens quil plaist a dieu le createur nous donner quil fault diligemment recueiller avecque reddition de grace» (Dicaearchiae, CCLXVII. Fol. 332r°).

419

Dicaearchiae, CCLXVII. Fol. 332r°–333v°.

420

«saint Roland & saint Olivier martirs & chevaliers de la table ronde qui moururent a Roncevault pour la deffence de la foy Chrectienne desquelz l’Eglise celebre la passion XVI calendas Iunii…» (Dicaearchiae, CCLXVII. Fol. 333v°).

421

The Pseudo-Turpin, edited from Bibliothèque Nationale, fonds latin, MS. 17656 / Ed. H.M. Smyser. Cambridge (Mass.), 1937. P. 87.

422

«Tous ceux qui ont vaillement deffendu la foy le pays & la coronne de France & y sont morse en la campagne fidellement servantz leur Prince sont Glorieux martirs en Paradis, desquelz la posteritéite doibt faire feste & celebrite sans autre canonisations» (Dicaearchiae, CCLXVII. Fol. 333v°).

423

Dicaearchiae, XIV. Fol. 15v°–16v°.

424

Спифам указывает на трудности и споры по поводу расчета Пасхалии и отмечает, что единственное, в чем мы можем быть уверены, это в том, что Спаситель был распят в пятницу.

425

«…si plus tost ledict tresves finent & se rompent, veult & ordonne ledict seigneur plus tost estre commence par l’inconvenient & malheur de l’infracteur d’icelles dont la malediction retournera sur luy» (Dicaearchiae, CCXVIII. Fol. 283r°). Призывая несчастья на головы клятвопреступников, Спифам еще не знал, что перемирие разорвет именно французская сторона, причем очень скоро – в январе 1557 г.

426

Auffray J. Vues d’un politique de XVIesiécle, sur la legislation de son tems (sic!) également propres à réformer celle de nos jours; ou Choix des arrests qui composent le Recueil de Raoul Spifame, connu sous le titre de «Dicaearchiae Henrici Regis Christianissimi Progymnasmata»; avec des Observations & une Table générale & raisonné de tout l’ouvrage. Amsterdam; P., 1775. P. 266.

427

Archives Nationales. XIa 1589. Fol. 474.

428

Показательно, что и через 50 лет адвокаты вспоминали, как Рауль Спифам являлся на ежегодное торжественное открытие сессии Парламента не в черном, как все адвокаты, а в красном, дабы подчеркнуть достоинство адвокатского звания, см.: Loisel A. Pasquier ou le Dialogue des avocats du Parlement de Paris // Profession d’avocat: Recueil des pièces concernant l’exercice de cette profession / Éd. M. Dupin. P., 1844. P. 102.

429

Barnavie E. Le parti de Dieu: étude sociale et politique des chefs de la ligue parisienne 1585–1594. P., 1980. P 173–180; Boltanski A. L’encadrement religieux des armées associées à la Ligue (1590–1592) // Le soldat face au clerc. Armée et religion en Europe occidentale (XVe—XIXesiècles). Rennes, 2016. P. 111–127.

430

Эта проблематика неоднократно привлекала к себе внимание исследователей. См., например, один из последних трудов бельгийских историков: Haemers J., Dumolyn J. Communes and Conflict: Urban Rebellion in Late Medieval Flanders. Leiden, 2023. В него вошел ряд работ авторов предыдущих лет, во многом существенно переработанных.

431

Ле Гофф Ж. Рабочее время в период «кризиса» XIV века: от средневекового времени к времени современному // Ле Гофф Ж. Другое Средневековье: Время, труд и культура Запада / Пер. с франц. С.В. Чистяковой и Н.В. Шевченко под ред. В.А. Бабинцева. Екатеринбург, 2000. С. 52–53.

432

О восстании 1359–1361 гг. в Ипре см. также: Майзлиш А.А. Больше чем рынок: суконные ряды в политическом, экономическом и социальном пространстве городов Фландрии (на примере Ипра) // Средние века. 2019. Вып. 80 (2). С. 96–98.

433

Révolte des Yprois (1359–1361). Réquisitoire de Martin Hoedins contre les meneurs de cette révolte // Vandenpeereboon A. Ypriana. Notices, études, notes et documents sur Ypres. 7 vols. Bruxelles, 1878–1883. T. 7: Ypres et ses comtes léliaerts. Attaque et défence des institutions comunales. Bruxelles, 1883. P. 432–437; Recueil de documents relatifs à l’histoire de l’industrie drapière en Flandre. Pt. 1: des origines à l’époque bourguignonne / Éd. par G. Espinas, H. Pirenne. 4 t. Bruxelles, 1906–1924 (далее: RDIDF–1). T. 3 (La Gorgue – Ypres). Bruxelles, 1920. № 896. P. 781–786. В начале самого документа его содержание определяется как «…li fait et les causes… à l’encontre…». Впервые опубликовавший этот источник А. Ванденперебом, а затем и включившие его в свое издание документов по истории фламандского сукноделия А. Пиренн и Ж. Эспина использовали в названии документа термин «обвинительная речь» (réquisitoire). А. Ванденперебом предполагал, что содержащий этот рассказ свиток может быть копией черновой записи (минуты) обвинительной речи.

434

Haemers J. A moody community? Emotion and Ritual in Late Medieval Urban Revolts // Haemers J., Dumolyn J. Communes and Conflict… P. 122.

435

Ле Гофф Ж. Рабочее время в период «кризиса» XIV века… С. 53.

436

RDIDF–1. T. 3. № 896. P. 783.

437

Stabel P. Labour Time, Guild Time? Working Hours in the Cloth Industry of Medieval Flanders and Artois (Thirteenth-Fourteenth Centuries) // Tij dschrift voor sociale en economische geschiedenis. 2014. Vol. 11. № 4. P. 39–40, 49.

438

Haemers J. A moody community? P. 118–129.

439

RDIDF–1. T. 3. № 896. P. 785–786.

440

Paix imposée aux Yprois, après la révolt de 1359–1361 // Vandenpeereboon A. Ypriana. T. 7. P. 441–442.

441

Acte de soumission des Yprois, après la révolt de 1359–1361 // Ibid. P. 437–440.

442

RDIDF–1. T. 3. № 896. P. 781.

443

Ibid. № 897. P. 787–788. Имена этих 15 ремесленников опущены в публикации. Эта запись регистра приговоров, как сообщают А. Пиренн и Ж. Эспина, была утрачена во время пожара, уничтожившего ипрский архив в годы Первой мировой войны.

444

См. подробнее: Dumolyn J., Pajic M. Enemies of the Count and of the City: the Collective Exile of Rebels in Fourteenth Century Flanders // Tij dschrift voor rechtsgeschiedenis = Revue d’histoire du droit = The Legal History Review. 2016. Vol. 84 (3–4). P. 461–501.

445

RDIDF–1. T. 3. № 899. P. 788.

446

Registre des plaids du mercredi.

447

Ж. Ле Гофф приводит примеры конфликтов, связанных с недовольством продолжительностью трудового дня ремесленниками и сельскохозяйственными рабочими: Ле Гофф Ж. Рабочее время в период «кризиса» XIV века… С. 52–53.

448

Coutumes de pays et comté de Flandre. Quartier d’Ypres. Registres aux sentences des échevins d’Ypres / Pub. par P. de Pelsmaeker. Bruxelles, 1914. P. 300–302. № 777, 783.

449

Область, известная под этим названием, включала фламандские кастелянства Лилль, Дуэ и Орши. Она перешла под прямое управление французской короны в начале XIV в. и была возвращена под власть графов Фландрии в 1369 г.

450

О контроле времени работы ткачей в Комине см. также: Майзлиш А.А. Время сукноделов и время магистратов в городах Южной Фландрии в XIVXV вв. // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. T. 14. Вып. 7 (129): Время в городе: долгое Средневековье и его наследие. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history. jes.su/s207987840027536-8-1/. DOI: 10.18254/S207987840027536-8 (дата обращения: 28.02.2024).

451

RDIDF–1. T. 1 (Aire-sur-la-Lys – Courtrai). Bruxelles, 1906. № 183. P. 619–621.

452

RDIDF–1. T. 4 (Supplément et tables). Bruxelles, 1924. № 925. P. 40–41.

453

De Pauw N. Cartulaire historique et généalogique des Artevelde. Bruxelles, 1920. № 172. P. 401–402. Not. 4.

454

Филипп Храбрый был женат на наследнице графа Фландрии Людовика Мальского и еще до его смерти участвовал в военных действиях против восставших.

455

См. подробнее: Майзлиш А.А. Время сукноделов…

456

Oeuvres de Froissart. Chroniques / Publ. avec les variantes des divers manuscrits, par M. le baron Kervyn de Lettenhove. Osnabrück, 1967. Т. 10: 1382–1386. (Réimpr. de l’édition 1867–1877). P. 188.

457

Berlin, Staatsbibliothek – Preußischer Kulturbesitz. Ms. Rehdiger 3 (Depot Breslau, 1, Bd. 3). Bd. 2. Fol. 287r. Этот богато иллюстрированный четырехтомный список «Хроник» Фруассара был создан для правнука Филиппа Храброго – Антуана Бургундского, незаконнорожденного сына герцога Бургундского Филиппа Доброго (1419–1467). О рукописи см. подробнее: Zenker N. Der Breslauer Froissart im Spiegel spätmittelalterlicher Geschichtsaufaf ssung. Petersberg, 2018.

458

De Pauw N. Cartulaire historique… № 172. P. 401.

459

Анонимная фламандская хроника, опубликованная Ж.-Б.-М.-К. Кервейном де Леттенхове, повествование которой заканчивается 1396 г., также довольно подробно рассказывает о заключении мира между Филиппом Храбрым и Гентом и упоминает внутреннюю борьбу в городе между его сторонниками и противниками. Тем не менее, она не содержит значительной части подробностей, которые приводит Фруассар, в том числе и рассматриваемую историю с переносом времени заговора. Istore et croniques de Flandre / Éd. J.-B.-M.-С. Kervyn de Lettenhove. Bruxelles, 1880. T. 2. P. 372–378. По всей видимости, Фруассар, хотя нередко и приукрашивал свое повествование, опирался на рассказы очевидцев событий, так как часть приведенных им сведений подтверждается другими источниками. Он более точен и в передаче имен участников событий.

460

Он неоднократно упоминается в городских счетах Гента как Roegier Everwij n. Участвовал во время восстания в походах Гента против других фламандских городов. Избирался эшевеном в 1379 и 1381 гг. В комментариях к публикации счетов Й. Вёйлстеке сообщает, что Рогир Эвервейн являлся деканом гильдии корабельщиков (schiplieden). См.: De Rekeningen der Stad Gent. Tij dvak van Philips van Artevelde 1376–1389 / Uitg. door J. Vuylsteke. Gent, 1893. P. 124, 147–148, 196, 209, 231–232, 251–252, 271–272, 281, 303, 441, 530.

461

В комментированном указателе к «Хроникам» Фруассара Ж.-Б.-М.-К. Кервейн де Леттенхове дает написание его имени как Jaques van Eertbuer и сообщает, что в 1385 г. он являлся главным деканом цехов (grand-doyen des métiers) Гента (Oeuvres de Froissart… Т. 21. P. 134). Сам Фруассар пишет, что после восстания Жак ван Эртбейр стал деканом «младших цехов» (Ibid. Т. 10. P. 441). Они обеспечивали потребности внутреннего рынка города и – за редкими исключениями – играли второстепенную роль в городском управлении Гента, в отличие от доминировавших в нем сукнодельческих цехов. В городских счетах Гента несколько раз встречается имя Jacop/Jacoppe van Hertbuer, но уже в годы после окончания восстания. См.: De Rekeningen der Stad Gent… P. 371, 400, 419, 421.

462

В комментированном указателе к «Хроникам» Фруассара Ж.-Б.-М.-К. Кервейн де Леттенхове приводит написание его фамилии как de Heyle. Oeuvres de Froissart… Т. 21. P. 554–558.

463

Это является переводом имени с нидерландского на французский, как и в случае с французским названием брабантского города Хертогенбоса – Буа-ле-Дюк.

464

Ordonnances de Philippe le Hardi, de Marguerite de Male et de Jean sans Peur. 1381–1419. T. I–II. Bruxelles, 1965–1974. T. I. Ordonnances de Philippe le Hardi et de Marguerite de Male du 16 octobre 1381 au 31 décembre 1393 / Publ. sous la dir. de P. Bonenfant par J. Bartier, A. Van Nieuwenhuysen. Bruxelles, 1965. № 55, 56. P. 69–71.

465

И цех мясников, и гильдия корабельщиков относились к числу «младших цехов». Корабельщики являлись среди них наиболее влиятельными и, по сообщению Фруассара, сыграли ключевую роль в событиях, спровоцировавших начало Гентского восстания 1379–1385 гг. См. подробнее: Майзлиш А.А. Гент 1379-го: к вопросу о городских самоорганизующихся структурах // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2016. Т. 7. Вып. 6 (50): Социальная ткань средневекового города. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/ s207987840001585-2-1 (дата обращения: 10.01.2024).

466

Площадь пятничного рынка (vrij dagmarkt / marchiet des venredi) являлась одной из главных площадей Гента, на которой традиционно собирались горожане как в ходе всякого рода торжественных церемоний, так и во время различных смут и беспорядков в периоды восстаний.

467

Oeuvres de Froissart… Т. 10. P. 409–420.

468

См. подробнее об этих тенденциях: Ле Гофф Ж. Средневековье: время церкви и время купца // Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. С. 41–43; Ле Гофф Ж. Рабочее время в период «кризиса» XIV века… С. 49–57. О различных вариантах установлений в отношении рабочего времени во фламандских городах см.: Stabel P. Labour Time, Guild Time? Working Hours in the Cloth Industry of Medieval Flanders and Artois (Thirteenth – Fourteenth Centuries) // Tij dschrift voor sociale en economische geschiedenis. 2014. Vol. 11. № 4. P. 27–53.

469

Подобное восприятие в положительном ключе прослеживается и в традиционной для бельгийской историографии оценке крупных городских восстаний как этапов борьбы за «демократические свободы» или «городские вольности» (соответствующая лексика варьируется в зависимости от времени написания работ), апогеем которых выступает 80-летняя война (Нидерландская революция XVI в.). См. подробнее: Boone M., Prak M. Patricians and Burghers: the Great and Little Tradition of Urban Revolt in the Low Countries // A Miracle Mirrored. The Dutch Republic in European Perspective / Ed. by K. Davies, J. Lucassen. Cambridge, 1995.

470

«Хроника Фландрии» была написана Фруассаром раньше его «Хроник». Ж.-Б.-М.-К. Кервейн де Леттенхове приводит пассаж из нее в своей публикации «Хроник», чтобы представить читателю другую версию рассказа Фруассара о причинах восстания в Генте.

471

«…li païs estoit si plains et si remplis de tous biens que merveilles seroit à raconter et à considérer et tenoient les gens ens bonnes villes si grans estas que merveilles estoit à regarder… toutes ces guerres et hainnes meurent par orguel et par envie que les bonnes villes de Flandre avoient l’une sus l’autre». Oeuvres de Froissart… Т. 9: 1377–1382. P. 158–160.

472

См. подробнее о заключении мира в Турне и описании событий в разных источниках: Vejrychová V. Conclure la paix avec les révoltés. La paix de Tournai (1385) dans les Chroniques de Jean Froissart // Questes. Revue pluridisciplinaire d’études médiévales. 2013. № 26. P. 57–73.

473

Oeuvres de Froissart… Т. 10. P. 428–438.

474

«…tant de maléfisses en estoient venu et descendu [et par mervilleuses incidenses], que che seroit mervelles à recorde… marcandisses par mer en estoient toutes refroidies et toutes perdues… moult de menu peuple gissoient et estoient en grant povreté en Flandres ens ès bonnes villes et ou plat païs par le fait de la guerre…». Ibid. Т. 10. P. 409–410. Фруассар рассуждает о нарушении торговых связей с Брюгге весьма красочно, утверждая, что из-за этого сокрушаются все многочисленные народы, вплоть до турок, язычников и сарацин.

475

Ordonnances de Philippe le Hardi… T. I. № 27. P. 30–33.

476

Ibid. № 93. P. 130–131. Город дважды осаждали восставшие, захватившие и разрушившие его.

477

«…ville fu toute arse et destruite et perdirent les bonnes gens d’icelle la plus grant partie de leurs biens…». Ordonnances de Philippe le Hardi… T. II. Ordonnances de Philippe le Hardi et de Marguerite de Male du 17 janvier 1394 au 25 février 1405 / Publ. par P. Bonenfant, J. Bartier, A. Van Nieuwenhuysen. Bruxelles, 1974. № 635. P. 581 (документ 1402 г.).

478

Ordonnances de Philippe le Hardi… T. I. № 104. P. 150.

479

Ibid. № 96. P. 134.

480

Ibid. № 356. P. 588–589 (документ 1393 г.).

481

В ордонансе, предоставляющем двухлетнюю отсрочку Кортрейку в 1386 г. в отношении выплат долгов по рентам, говорится о том, что герцог, собрав представителей церкви, знати, Гента, Брюгге, Ипра и Свободного Округа Брюгге, обсуждал с ними меры, которые возможно предпринять для улучшения ситуации («…pour repeupler et faire habiter pluseurs villes qui par les commocions et guerres qui derrenierement ont esté en nostredit païs ont esté arses, gastees et essilliees en tout ou en partie…»). Ibid. № 96. P. 134.

482

Ibid. № 71. P. 92–93 (пункт 1). В публикации ордонансов Филиппа Храброго параллельно приведен текст договора на французском и нидерландском языках, а его пункты пронумерованы.

483

Ibid. № 82. P. 113–114.

484

«…ladicte ville d’Alost par les rebelles de nostredit païs a esté du tout arse, gastee et destruicte, nosdictes bonnes gens ont perdu plusieurs autres de leurs previllieges et franchises a eulx ottroyés de nos predecesseurs…». Ibid. № 104. P. 150. Формулировки в документах, содержащие описания этих бедствий в разных городах, похожи друг на друга, хотя и не идентичны.

485

«…pour le fait des commocions et rebellions qui de pieca ont esté et duré en nostre païs de Flandre nostredicte ville ait esté et soit du tout arse, gastee et destruite, et il soit ensin que, par avant ladicte destruction, nostredicte ville eust pluseurs privileges, franchises, libertéz, coustumes et usaiges, dont pluseurs des lettres que sur ce avaient de noz predecesscurs, auxquelz Diex pardoint, esdides commocions et par la destruction de nostredicte ville ayent esté et soient arses et perdu…». Ibid. № 106. P. 158–159.

486

Ibid. № 105. P. 151–158. Привилегии Кортрейка были восстановлены не в полном объеме и с некоторыми изменениями.

487

Список фламандских городов, которым Филипп Храбрый обещает подтвердить их привилегии, содержится в упомянутом выше первом пункте мира в Турне.

488

«…donnons et rendons les loys, franchises, bonnes coustumes, cores et usages, a eulz donnéz et octroyéz par noz predecesseurs, contes et contesses de Flandres, et desquelz il usoient et ont usé deuement paravant le temps desdictes commocions, conspiracions, desobeïssances, rebellions, malefacons, et mesusances…» (Ibid. № 30–40. P. 42–47). Эта формулировка использовалась герцогской канцелярией при подтверждении и восстановлении привилегий целому ряду городов (Берг, Бурбур, Кассель, Дюнкерк, Вёрне, Ньивпорт, Остенде, Ауденбург) и кастелянств (Берг, Бурбур, Кассель) в мае 1384 г. По всей видимости, хотя восстание завершилось только в декабре 1385 г., Филипп Храбрый предпочел сразу подтвердить привилегии части городов и территорий, которые уже находились под его контролем. Публикаторы приводят полный текст документа только для Берга, указывая, что остальные хартии были идентичны по содержанию. Похожая формулировка использовалась герцогской канцелярией в подобных документах и позднее. См.: Ibid. № 70. P. 88 (Дамме).

489

Ibid. № 100. P. 140–141.

490

«…bons et riches marchans, tant en fait de drapperie, comme en toutes autres manieres de bonnes marchandises, ont ainsi que toutes leurs chevances perdues…». Ibid. № 86. P. 122–123.

491

См. подробнее: Майзлиш А.А. Регламентация места и времени торговли и создание новых ярмарок в городах Фландрии конца XIV века // Средневековый урбанизм, Ренессанс, Реформация / Под ред. Л.Н. Черновой. Саратов, 2024. С. 83–86.

492

Ordonnances de Philippe le Hardi… T. I. № 6. P. 7–8; № 69. P. 87–88.

493

Mus O. L’évolution de la Ville d’Ypres depuis l’origines jusqu’à 1400 // Ypres and the Medieval Cloth Industry in Flanders: Archaeological and Historical Contributions = Ieper en de middeleeuwse lakennij verheid in Vlaanderen: archeologische en historische bij dragen / Ed. M. Dewilde, A. Ervynck, A. Wielemans. Zellik, 1998. P. 51.

494

Stabel P. Dwarfs among Giants: the Flemish Urban Network in the Late Middle Ages. Leuven, 1997. P. 33.

495

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988.

496

«Еще И.Д. Беляев, стремясь воссоздать картину жизни восточных славян в XI–XII вв., писал: “Любой край в Русской земле непременно имел в себе главный город, от которого большею частью получал и свое название, и в каждом краю от главного города зависели тамошние пригороды, т. е. или колонии главного города, или города, построенные на земле, тянувшей к старому городу”. По словам ученого, “целый край, тянувший к своему городу, и при власти княжеской управлялся вечем старого города, от которого веча зависели и пригороды”. И.Д. Беляев, следовательно, подчеркивал государственный характер городских образований на Руси. Отмечал он также их общинную природу: “Городами тогда назывались те главные крупные общины, к которым тянули мелкие общины”»: Там же. С. 8.

497

Там же. С. 11–12.

498

Там же. С. 266.

499

«Появление таких городов-государств ничего общего с феодальной раздробленностью не имело, поскольку генезис феодализма тогда находился лишь в начальной стадии, и древнерусское общество переживало переходный (дофеодальный, по терминологии А.И. Неусыхина) период от доклассового строя к классовому, феодальному»: Там же.

500

Представление о том, что процесс усиления княжеской власти и объединения страны был прерван монгольским нашествием, необоснованно, это ретроспекция «порядков московского периода отечественной истории. Объединение русских земель началось с той поры, когда княжеская власть превратилась в монархическую. Князь же в Древней Руси – не монарх, а представитель высшей общинной власти, подотчетный вечу, верховному органу волости, или города-государства». Там же. С. 252.

501

«Долгое время советские медиевисты, можно сказать, отказывали ему [городу] в феодальности <…> Как и многие ведущие ученые Запада, относящие города к внутрисистемным структурам средневековой эпохи, большинство отечественных медиевистов утвердилось во мнении, что в принципе город того времени был феодальным»: Сванидзе А.А. Средневековые города Западной Европы: некоторые общие проблемы // Город в средневековой цивилизации Западной Европы. М., 1999. Т. 1. Феномен средневекового урбанизма. С. 16–17.

502

Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 267.

503

«Вполне возможно, что прямо в походе… “московляне” собрали вече. Ведь, как свидетельствует пример смоленского города-государства, городские ополчения могли устраивать вечевые сходы непосредственно в походе. Обращает на себя внимание и факт поддержки “московлянами” Владимира. Москва, видимо, входила постепенно в орбиту влияния нового города-государства, рождающегося в недрах Ростовской волости»: Там же. С. 243.

504

См. об этом подробнее: Юсим М.А. «Status rei publicae»: из истории понятий и институтов // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2022. T. 13. Вып. 1 (111): Публичность как фактор в развитии западноевропейской государственности: от Средних веков к раннему Новому времени. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/s207987840018842-5-1/. DOI: 10.18254/S207987840018842-5 (дата обращения: 24.06.2024).

505

См., например: Джаксон Т.Н. «Страна городов» и ее столица: Новгород в картине мира средневековых скандинавов // Slověne = Словѣне. International Journal of Slavic Studies. 2015. № 1. [Эл. ресурс]. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/strana-gorodov-i-ee-stolitsa-novgorod-v-kartine-mira-srednevekovyh-skandinavov (дата обращения: 24.06.2024).

506

Ср. сопоставительное исследование: Лукин П.В. Новгород и Венеция. Сравнительно-исторические очерки политической культуры древнерусской республики. СПб., 2022.

507

Великие собиратели земель не ставили перед собой задачи централизации и национального объединения, если нечто подобное и использовалось для обоснования захвата соседних «политий», то как предлог, позволяющий расширить и округлить семейные владения, вотчину. Феодальное право наследования, сочетавшееся с правом честного завоевания, было в Средние века на первом месте, а идея гражданства, принадлежности к политической корпорации, унаследованная от Античности, если где-то и культивировалась, то в городской среде независимых полисов-государств.

508

Термин «город-государство» сегодня звучит парадоксально, поскольку государство стало рассматриваться как феномен скорее Нового времени, а для Древности и Средних веков предпочитают находить другие слова. Тем не менее, если под «государством» понимать достаточно распространенный исторический институт, политическую организацию публичной власти в широком смысле, то и этот термин можно использовать.

509

Датировка и толкование оспариваются, см. Шалина И. Икона «Благословенно воинство небесного царя…» из Успенского собора Московского Кремля и ее место в искусстве эпохи Василия III // София. 2020. № 4. С. 20–27.

510

Алхименков М.А. Третий Рим и Град на холме // Москва. 2017. Январь. [Эл. ресурс]. https://moskvam.ru/publications/publication_1662.html (дата обращения: 24.06.2024).

511

Макиавелли Н. Государь. Гл. III (любое издание); Machiavelli N. Tutte le opere secondo l’edizione di Mario Martelli (1971). Firenze, 2018. Р. 809.

512

«А стол царской пишется в Новеграде в Нижнем, а Москва стол великому княжеству». Иван Пересветов. Первое предсказание философов и докторов // Сочинения Ивана Пересветова. М.; Л., 1956. С. 162.

513

Сочинения Федора Ивановича Карпова: I Переписка с Максимом Греком. II Послания Федора Карпова: 1. Максиму Греку; 2. Митрополиту Даниилу; 3. Филофею / Подг. текстов, пер. и комм. Д.М. Буланина // Памятники литературы Древней Руси. Кн. 6. Конец XV – 1-я пол. XVI в. / Сост. и общ. ред. Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М., 1984. С. 510.

514

Ср.: Кром М.М. Московские соборы и европейские парламенты. Проблемы сравнительно-исторической типологии // Порядок и смута. Государство, общество, человек на Востоке и Западе Европы в Средние века и раннее Новое время (к 85-летию Владислава Дмитриевича Назарова). Специальные исторические дисциплины. Вып. 3 / Отв. ред. А.А. Фролов. М., 2023. С. 198–210.

515

Джакоббе К. М.М. Булгаков и К. Малапарте: история «невозможной» цитаты в романе «Бал в Кремле» // Михаил Булгаков в потоке российской̆ истории XX–XXI веков. [Эл. ресурс]. https://bulgakovmuseum.ru/wp-content/uploads/ sborniki/sbornik-05/Mihail_Bulgakov_v_potoke_rossij skoj_istorii_vypusk_5_2017_ Giacobbe.pdf (дата обращения: 24.06.2024); Рогозовская Т.А. После «Бала в Кремле» (Булгаков и Малапарте) // Сборник памяти Рашита Янгирова. Работа и служба / Сост. Я. Левченко. СПб., 2011. С. 287–288; Шапошникова Н.В. Михаил Булгаков, выдуманный Курцио Малапарте. М., 2018.

516

Советская империя («Политическое клише, неформальная характеристика влияния Советского Союза на ряд независимых государств, данная его противниками в холодной войне») // Википедия. [Эл. ресурс]. https:// ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%82%D1%81 % D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D0%B8%D0%BC%D0%BF%D0%B5%D1%80%D 0%B8%D1%8F (дата обращения: 24.06.2024).

517

Христианская вера была продуктом античной культуры, точнее, ее позднего эллинистического воплощения, не в меньшей степени, чем производным восточной иудейской религии, в лоне которой она зародилась. Став официальной религией Римской империи, христианство на протяжении десяти веков верой и правдой служило ее восточному продолжению, а на Западе примерно столько же столетий духовно объединяло разрозненные после распада Римской империи земли.

518

Они включают и пласт ренессансной итальянской архитектуры, напоминание о западной и античной традиции. Каменная Москва с конца XV в. и до начала XIX в. строилась итальянцами, хотя городом итальянских зодчих считается Петербург.

519

Волошин М. Россия // Он же. Собрание сочинений. Т. 1: Стихотворения и поэмы 1899–1926. М., 2003. С. 378–379.

520

См.: Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. Время, труд и культура Запада / Пер. с фр. С.В. Чистяковой и Н.В. Шевченко под ред. В.А. Бабинцева. Екатеринбург, 2000. С. 44; Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / Пер. с фр. и вступит. статья С.Н. Зенкина. М., 2007. С. 265–318 (особенно С. 289–290).

521

Анисимова А.А., Сванидзе А.А. Город в Средние века // Всемирная история: В 6 т. / Гл. ред. А.О. Чубарьян. М., 2019. Т. 2. Средневековые цивилизации Запада и Востока / Отв. ред. П.Ю. Уваров. С. 57–73.

522

«…le temps du roi fut un temps urbain» (Chédeville A., Le Goff J., Rossiaud J. La ville en France au Moyen Âge, dès Carolingiens à la Renaissance / Sous la dir. J. Le Gof.f P., 1998. P. 358).

523

Особую ценность в данном контексте имеют размышления М. Вебера о тесной связи этики, образа жизни и профессии в облике чиновничества. См.: Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 644–706.

524

«…tuit vieignent matin et devant heure ne s’en aillent» (Ordonnances des rois de France de la troisième race / Éd. E.J. de Laurière, D.-Fr. Secousse et als. 22 vols. P., 1723–1849 (далее – ORF) T. XI. P. 355). Почти та же норма о графике работы Парламента была повторена в ордонансе 1302 г.: «Il assembleront bien matin, et tendront leur consistoire jusques à midi» (ORF. T. XII. P. 355).

525

«…vendront au matin en la chambre de Parlement, à l’eure que l’en chante la premiere Messe en nostre Chapelle basse de Paris, et demorront illec continuellement jusques au midy sonnant, en nostre dite Chapelle» (ORF. T. I. P. 723, 731). Правило ориентироваться на время работы Парламента повторено в указе о Палате прошений Дворца от 1364 г.: «à l’eure que nos amez et feaulx les Presidens de nostre Parlement viennent et vendront ou dit Parlement» (ORF. T. IV. P. 507).

526

«Que chacun viengne en la chambre matin a heure deüe et y soient continuellement jusqu’à midi» (La Chambre des comptes du roi de France / Éd. É.Lalou // Les Chambres des comptes en France aux XIVeet XVesiècle / Textes et documents réunis par Ph. Contamine et O. Mattéoni. P., 1998. P. 5).

527

Аналогичное несколько расплывчатое определение времени начала работы – «hora debita et sufcif iente», свидетельствующее об установившихся правилах поведения, фигурировало в особом указе от 4 декабря 1359 г., регулирующем службу аудиторов Счетной палаты (ORF. T. I. P. 716; T. III. P. 393).

528

Согласно указу, как только месса будет закончена, аудитор Шатле должен был ударить в колокол, после чего прево или его местоблюститель должны войти в здание (ORF. T. VII. P. 705).

529

Указ от 1370 г., якобы изданный Карлом Мудрым, о чем упоминает только Жан Голен, так и не был найден. О самом «предприятии» по установке часов на башне Дворца в Сите есть лишь одна запись в «Хронографе французских королей» под 1380 г.: «Hic autem Karolus, rex Francie… edificavit… et turrem quadratam que est inter palacium et magnum pontem reparari ac horlogium desuper poni fecit» (Chronographia regum francorum / Éd. H. Moranvillé. 3 vols. P., 1891–1897. T. II. P. 396).

530

Vidier A. Les gouverneurs de l’horloge du Palais // Bulletin de la Société de l’histoire de Paris et de l’Ile-de-France. 1911. P. 95–103.

531

Boudet J.-P. L’apparition des horloges mécaniques en Occident // Revue historique. 1998. T. 298. P. 145–154. Эта статья написана в связи с выходом перевода на французский язык монографии по истории часов и исчисления времени, позволившей прояснить некоторые запутанные или загадочные обстоятельства, связанные с Башней часов во Дворце в Сите. См.: Dohren-van Rossum G. L’histoire de l’heure. L’horlogerie et l’organisation moderne du temps. P., 1997.

532

Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. С. 55.

533

«…pour ce que ladicte horloge est située et assise ou milieu de Paris et sert à toute la ville… et de la chose publique de Paris» (Bossuat A. Documents inédits sur l’horloge du Palais et sur ses gouverneurs au XVesiècle // Bulletin de la Société de l’histoire de Paris et de l’Ile-de-France. 1929. P. 91–102, особенно 98).

534

«…pro decoratione ville nostre Parisius… et ut nostra parlamenti curia et habitantes ipsius ville melius se regerent et regularent secundum horas diei et noctis» (Ibid. P. 101).

535

ORF. T. XIII. P. 473; T. XIV. P. 286, 299.

536

ORF. T. XIV. P. 341–342.

537

ORF. T. VI. P. 302; T. VII. P. 705; T. XIII. P. 89, 92.

538

«…cunctis fere diebus insident viri politici» (Jandun J. de. Tractatus de laudibus Parisius // Le Roux de Lincy A., Tisserand L.-M. Paris et ses historiens aux XIVeet XVesiècle. P., 1864. P. 48).

539

«…n’y a eu aucune personne perillé, Dieu mercy, car ledit cas est venu et a esté puiz viij ou vij heures à matin» (Journal de Nicolas de Baye, grefeif r de Parlement de Paris, 1400–1417 / Éd. A. Tuetey. 2 vols. P., 1885. T. I. P. 211–217.

540

«…ilz yront tart en Parlement, et aussi tost que dix heures sonneront, se il n’y avoit que ung quart de heure pour achefver ung proces, si se leveront ilz et laisseront tout et s’en yront»; «Ou temps passé on commençoit a plaider, fust yver, fust esté, a vij heures au matin» (Juvénal des Ursins J. Écrits politiques / Éd. P.S. Lewis. 2 vols. P., 1978, 1985. T. I. P. 518; T. 2. P. 335).

541

Подробнее см.: Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков. М., 2012. С. 354–376.

542

ORF. T. II. P. 223.

543

ORF. T. I. P. 676, 728, 731; T. II. P. 224 (Et ne se lievent mie si souvent, come en disoit que il le seulent faire); T. XII. P. 355.

544

ORF. T. I. P. 676 (No. 18); Journal de Nicolas de Baye… T. I. P. 90. О буфете в Парламенте см.: Aubert F. Le Parlement de Paris de Philippe le Bel à Charles VII (1314–1422). 2 vols. P., 1887. T. I. P. 157.

545

Эти первые ордонансы о работе Счетной палаты были найдены и опубликованы Э. Лалу: La Chambre des comptes du roi de France. P. 1–18.

546

Guyotjeannin O., Pycke J., Tock B.-M. Diplomatique médiévale. Turnhout, 1993. P. 138–139 (L’Atelier du médiéviste. 2); Fossier R. La société médiévale. P., 1991. P. 355.

547

См.: Lalou É. La Chambre des comptes de Paris: sa mise en place et son fonctionnement (fin XIIIe—XIVesiècle // La France des principautés. Les Chambre des comptes, XIVeet XVesiècles: Actes du Colloque / Éd. Ph. Contamine et O. Mattéoni. P., 1996. P. 3–15; Jassemin H. La chambre des comptes de Paris au XVesiècle. P., 1933; Viard J. La Chambre des comptes sous le règne de Philippe VI de Valois // Bibliothèque de l’École des chartes. 1932. T. 93. P. 331–359.

548

«…laquelle chose est non portable, car homme qui vive ne pourroit pas continuelment ce soufrif ne endurer» (Lalou É. La Chambre des comptes du roi de France. P. 13, 17).

549

См. подробнее: Juges, notaires et policiers délinquants, XIVe—XXesiècles / Sous la dir. de B. Garnot. Dij on, 1997.

550

Journal de Nicolas de Baye… T. I. P. 202–203.

551

Archives Nationales. Grande Chancellerie et Conseil. Répertoire numérique de la Série V. T. I / Éd. par E. Campardon, J.-P. Brunterc’h, Fr. Hildesheimer, G. Jubert. P., 2000. P. 46–47.

552

Guillebert de Metz. Description de la Ville de Paris sous Charles VI (1407–1434) // Le Roux de Lincy A., Tisserand L.-M. Paris et ses historiens. P. 199.

553

Le Goff J. Le travail dans les systèmes de valeur de l’Occident médiéval // Le travail au Moyen âge. Une approche interdisciplinaire. Louvain-la-Neuve, 1990. P. 7–21.

554

«…mon ami n’a voulu quitter le travail, le travail l’a forcé à quitter la vie» (Tuetey A. Notice biographique // Journal de Nicolas de Baye… P., 1888. T. II. P. XXIV).

555

Journal de Nicolas de Baye… T. II. P. 130–131 («…comme Jeremie qui les refusa pour vaquer à contemplation, et Ysaie les receut pour labourer au bien publique»).

556

Имеются в виду 1784, 1785, 1786 годы.

557

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. М., 1974. С. 208.

558

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. М., 1974. С. 318–319.

559

«Журнал» включает также описание событий с момента рождения автора (1754 г.), но, как сам замечает Толченов, «до сего писан журнал сей весьма коротко, потому что в младости лет, не имея ничему записки, и после вспамятовать многих произшествий не мог» (Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 32).

560

Куприянов А.И. Русский горожанин конца XVIII – первой половины XIX в. (по материалам дневников) // Человек в мире чувств. Очерки по истории частной жизни в Европе и некоторых других странах Азии до начала нового времени. М., 2000. С. 120.

561

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 71.

562

Там же. С. 208–209.

563

Там же. С. 148.

564

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 61, 101.

565

См., напр.: Там же. С. 49, 58.

566

Там же. С. 41, 53, 76, 90.

567

Там же. С. 65–66.

568

Там же. С. 78.

569

См. подробнее: Любков В.Д. Детство и дети: опыт анализа текста дмитровского купца И.А. Толченова // Ученичество. Тула, 2023. Вып. 1. С. 15–16.

570

Живов В.М. Время и его собственник в России раннего Нового времени (XVII–XVIII века) // Очерки исторической семантики русского языка раннего Нового времени. М., 2009. С. 37.

571

См. подробнее: Там же. С. 37–38.

572

Религиозные ограничения предписывали резко сократить количество продаваемого товара в праздничные дни, сделав исключение только для продуктов питания: «Также в городах и в селах и в деревнях как в лавках, так и на площадях никаким товаром в помянутые дни не торговать, и того всего командующим смотреть накрепко, под опасением взятья не малаго штрафа» (Полное собрание законов Российской Империи. СПб., Т. 6. 1722. № 4052). См. более подробно: Яковлева Т.Г. Торговля по правилам и без: Власть и торговцы в Енисейской губернии во второй половине XIX – начале XX века. СПб., 2021. С. 257–306.

573

Яковлева Т.Г. Торговля по правилам и без. С. 276–288.

574

Яковлева Т.Г. Торговля по правилам и без. С. 259, 260–261.

575

Такие пособия начнут появляться веком позже, когда развитие рыночных отношений вовлечет в торговлю и предпринимательство большее количество людей. См., например: Как торговать и торговлею честно деньги наживать? Об умении торговать. Пособие и руководство для купцов-приказчиков по ведению ими торговли и коммерческих предприятий / Сост. Ив. Ос. Фесенко. Одесса, 1905.

576

Ransel D.L. A Russian Merchant’s Tale. The life and adventures of Ivan Alekseevich Tolchenov, based on his diary. Bloomington; Indianapolis, 2009. P. 8.

577

Ibid. P. 9.

578

Ibid. P. XIII.

579

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 133.

580

См. более подробно: Любков В.Д. Повседневный досуг дмитровского купца И.А. Толченова // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2023. Т. 14. Вып. 3 (125): История повседневности: Запад и Восток Европы. К юбилею О.Е. Кошелевой. [Эл. ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/s207987840025172-8-1/. DOI: 10.18254/S207987840025172-8 (дата обращения: 30.06.2023).

581

Павленко Н.И. И.А. Толченов и его «Журнал» // Журнал или записка жизни и приключений Ивана Алексеевича Толченова. С. 14–15; Любков В.Д. Повседневный досуг дмитровского купца И.А. Толченова.

582

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 233.

583

Ransel D.L. A Russian Merchant’s Tale. P. 134.

584

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 319.

585

Каменский А.Б. Судьба и труды историографа Герарда Фридриха Миллера (1705–1783) // Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. Избранное. М., 1996. С. 407.

586

Миллер Г.Ф. Сочинения по истории России. С. 307.

587

Павленко Н.И. И.А. Толченов и его «Журнал». С. 3–18.

588

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 132, 178, 189, 198…

589

Кошелева О.Е. Люди Санкт-Петербургского острова Петровского времени. М., 2004. С. 160–161.

590

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 198.

591

Подробнее об отношении российского дворянства в XVIII в. к торговым делам: Кошелева О.Е. «От трудов праведных не наживешь палат каменных» // Отечественные записки. 2003. № 3. C. 333–342.

592

Виртшафтер Э.К. Социальные структуры: разночинцы в Российской империи. М., 2002. С. 61–62, 67.

593

Там же. С. 78–79.

594

Ransel D.L. A Russian Merchant’s Tale. P. XII.

595

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 87, 93, 90.

596

Там же. С. 163, 166.

597

Любков В.Д. Повседневный досуг дмитровского купца И.А. Толченова.

598

Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 219.

599

Там же. С. 208.

600

Кроме постройки колокольни, которое было нормальным явлением благотворительной деятельности русского купечества, чьи немалые деньги шли на церковное строительство.

601

Он стал первым каменным домом, который был построен в Дмитрове (Ransel D.L. A Rus-sian Merchant’s Tale. P. XI).

602

Ibid. P. 10. Более подробный разбор доходов и расходов И.А. Толченова: Павленко Н.И. И.А. Толченов и его «Журнал». С. 16–18.

603

Существуют иные точки зрения на образ жизни купечества в России XVIII века. Об устройстве купеческих усадеб см.: Фомина О.В. Имущественно-демографическая характеристика московской купеческой семьи последней трети XVIII века. Дисс. канд. ист. наук. М., 2003. С. 50–55; в своем исследовании она подвергает критике поиск заимствований планировки купеческих дворов у дворянских усадеб: «…трудно согласиться с бытующим в историографии мнением, о том, что “фабрикантско-купеческая верхушка заимствовала (копировала) свой тип жилища у крупных феодалов” (критика работы: Гольденберг П., Гольденберг Б. Планировка жилого квартала Москвы XVII, XVIII, XIX вв. М.; Л., 1935. С. 76. – В.Л.). Причина частичного созвучия в характере размещения жилых палат и служб, в оформлении внутренней планировки жилья лежит в существовании определенной регламентации со стороны правительства различных параметров сооружаемых жилых комплексов, в архитектурном стиле, имевшем место в ту эпоху. Стоит учитывать и то, что дворы нередко переходили от представителей одного сословия к другому» (Фомина О.В. Имущественно-демографическая характеристика московской купеческой семьи последней трети XVIII века. С. 55).

604

Его полноправное членство в разных дворянских группах подтверждает уже цитированный ранее фрагмент о восстановлении отношений с Юшковым и другими людьми его круга уже после того, как Толченов теряет свой статус богатого купца и вынужден переехать в Москву.

605

Воспитывал, в первую очередь, через собственный пример разумного времяпрепровождения, которое, тем не менее, не исключало общения с представителями дворянского сословия. Так, перед своей смертью отец Толченова совершает поездку на богомолье вместе с князем Голицыным: «В Троицкой лавре нагнал князь Ивана Федоровича Голицына и с ним до Переяславля вместе и ехали и там день Успениа богоматери гостил у преосвященнова все благополучно» (Толченов И.А. Журнал или Записка жизни и приключений И.А. Толченова. С. 146).

606

Ransel D.L. A Russian Merchant’s Tale. P. 23.

607

В «Генеральном регламенте» 1720 г.: «Глава III. О назначенных к сидению днях и часах Коллегиям сидение свое иметь во всякой неделе, кроме воскресных дней, и господских праздников, и государских ангелов, в понедельник, во вторник, в среду, в пятницу, а в четверток обыкновенно президентам в сенатскую палату съезжатся, в самые кратчайшие дни в 6 часу, а в долгие в 8 часу, и быть по 5 часов. А ежели важные дела случатся, которые умедлены быть не имеют, но вскоре окончаны: то долженствует по изобретению дел и обстоятельств, или всему коллегию, или некоторым членам, по определению от коллегий, несмотря на помянутое время и часы, съезжаются, и те дела отправлять; а канцелярским служителям, кроме помянутых воскресных дней и господских праздников, сидеть по вся дни, и съезжаться за час до судей. Приказных же людей приезд и выезд определяются от президента и других членов, смотря по делу, под штрафом, за всякой раз небытия месяц, а за час недосидения, неделя вычета жалованья».

608

ПСЗ РИ – I. Т. 15. 1762. № 11444.

609

В совокупности 3 тома дневника занимают более тысячи страниц (1068). Для сравнения можно обратиться к сочинению его современника А.П. Березина, чья биография была записана с его слов накануне смерти (Березин А.П. Сокращенная жизнь покойного санкт-петербургского купца первой гильдии Александра Петровича Березина, писанная по его воле незадолго до кончины… согласно образу его жизни и деяний вновь сочиненная Н.Н… в 1807 году… // Русский архив. 1879. Кн. 1. Вып. 2. С. 227–235). Или «Сказание о московском 1-ой гильдии купце Семене Прокофьевиче Васильеве Трифона Семеновича Добрякова» (Добряков Т.С. Сказание о московском 1-ой гильдии купце Семене Прокофьевиче Васильеве Трифона Семеновича Добрякова // Душеполезное чтение. 1860. № 8. С. 473–482). В целом биографии Березина и Васильева обладают рядом отличительных черт от мемуаров И.А. Толченова: их герои претерпевали крайнюю нищету и лишения в детстве, но благодаря своему упорному труду достигли высокого общественного положения и были почитаемы в своем кругу. Также практически все они не имеют отрицательных черт – их образы в биографиях наделены только положительными чертами и характеристиками. Возможно, это было связано с тем, что подобные тексты создавались для родственников и близких друзей покойного, которые хотели сохранить в своей памяти светлый образ умершего родственника и друга. Не исключено, что биографии использовались для дидактического прочтения детьми купцов, чтобы воспитать в них правильные (с точки зрения общества, в котором они жили) установки.

610

Шулус И.И., Киприянова Н.В., Мягтина Н.В., Ченичкина В.А. Повседневная жизнь провинциального города Владимира в последней трети XVIII – первой половине XIX в. / Под ред. И.И. Шулус. Владимир, 2009. С. 191.

611

Комиссаренко С.С. Культурные традиции русского общества. СПб., 2003. С. 8.

612

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). М., 2018. С. 11.

613

По мысли П. Бурдьё, например, «право непрерывно связывает настоящее с прошлым и создает гарантии того, что будущее будет создаваться по образу прошлого. Так, действуя в рамках охранительной логики, право является одним из важнейших факторов поддержания порядка»: Бурдьё П. Власть права: основы социологии юридического поля // Социальное пространство: поля и практики. М.; СПб., 2007. С. 112.

614

Сорокин П.А., Мертон Р.К. Социальное время: опыт методологического и функционального анализа // Социологические исследования. 2004. № 6. С. 112–119.

615

См., например, монографию Т.Л. Тениловой: «Правовое время как особая функциональная категория юридической науки и практики выражает начало, длительность и окончание какого-либо правового действия, процесса, нормы, состояния, события. Его уровень и состояние служат основными критериями оценки четкости, организации, регулирования, законности, гуманизма, целесообразности, эффективности, справедливости правовой жизни общества и его граждан, а также являются средствами их достижения». Тенилова Т.Л. Время в праве. Нижний Новгород, 2001.

616

Дворецкий И.Х. Латинско-русский словарь. М., 1976. С. 753.

617

Дыдынский Ф.М. Латинско-русский словарь к источникам римского права. Варшава, 1896. С. 233. В том же ключе этот термин определен в энциклопедии М. Бартошека: Бартошек М. Римское право. Понятия, термины, определения. М., 1989. С. 107.

618

Роландин Пассагерий (ок. 1215–1300), яркий представитель Болонской школы юристов, создатель известного труда «Summa artis notariae», объединившего трактат о нотариальном искусстве с формулярием – образцами составления актов.

619

Atti & formule di Rolandino. XXXVIII Congresso Nazionale del Notariato Bologna 8–11 ottobre 2000. Bologna, 2000. P. 45. Venditio simplex.

620

См. об этом: Срединская Н.Б. Феррара XIV века в отражении актов родового архива Сакрати. М., 2017. С. 48–51.

621

Средневековая латинская юридическая терминология имеет свои отличия, которые необходимо учитывать при изучении и толковании таких текстов. См. Срединская Н.Б. К вопросу об особенностях перевода правовых текстов // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2022. T. 13. Вып. 11 (121): Переводы в деятельности историка | Историческое наследие Средневековья и горизонты европейской цивилизации. [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history. jes.su/s207987840023065-0-1/. DOI: 10.18254/S207987840023065-0 (дата обращения: 15.12.2022).

622

См. Срединская Н.Б. Оформление сделок с недвижимостью в Ферраре XIV века // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2017. T. 8. Вып. 8 (62): Собственность в средневековой Западной Европе (земля – власть – право). [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: https://history.jes.su/s207987840001898-6-1/. DOI: 10.18254/ S0001898-6-1 (дата обращения: 16.07.2017).

623

Научно-исторический архив СПбИИ РАН, Западноевропейская секция (далее – ЗЕС). Коллекция 4. Картон 133. № 4.

624

Там же.

625

Там же. С течением времени состав правомочий, передаваемых покупателю, в актах дополняется и расширяется. См. Срединская Н.Б. Феррара XIV века. С. 50–51.

626

Формула «iure proprio», соединенная с «in perpetuum», присутствует во всех 36 (из 250) феррарских актах купли-продажи из родового архива Сакрати, устанавливавших право собственности на приобретаемую недвижимость. Акты Сакрати хранятся в архивах Санкт-Петербурга и Модены: Научно-исторический архив СПбИИ РАН, ЗЕС. Коллекция 4. Картон 133. № 3, 4, 7, 13, 23–25, 27, 36; Картон 134. № 6; Archivio di Stato di Modena. Archivio privato Fiaschi. Libro 1. № 53; Libro 2. № 16, 23, 26, 30, 33, 40, 50, 59, 60, 62, 72; Libro 3. № 18–21; Libro 4. № 3, 12, 15, 25–26, 41–42; Libro 5. № 1; Libro 6. № 27–28.

627

ЗЕС. Коллекция 4. Картон 133. № 14.

628

Там же.

629

Дигесты Юстиниана. D.6.3; Покровский И.А. История римского права. М., 2004. С. 371–372.

630

Там же. С. 384.

631

Дигесты Юстиниана. D.6.3. Кодекс. C.4.66.1.

632

Novellae, 7.3.2. anno 535; 120.1.2. anno 544.

633

Как было доказано в трудах Л.А. Котельниковой, в VIII в. такие контракты, как ливелл и эмфитевзис, иногда оформляли вступление крестьянина в личную зависимость. См. Котельникова Л.А. Итальянское крестьянство и город XI–XIV вв. М., 1967. С. 188.

634

См. Бернадская Е.В. Феррара и ее сельский округ (по книге нотария Беллино Прегостини) // Итальянские коммуны XIV–XV вв. Сборник документов из Архива ЛОИИ АН СССР / Под ред. В.И. Рутенбурга. М.; Л., 1965. С. 237–255; Феодализм и город в Италии в VIII–XV веках. М., 1987; Zucchini M. L’agricoltura ferrarese attraverso i secoli: lineamenti storici. Roma, 1967; Pasquali G. Economia rurale e rapporti di produzione nelle campagne ferraresi del XII al XIV secolo // Storia di Ferrara. Ferrara, 1987.

635

Theisen F. Studien zur Emphyteuse in ausgewählten italienischen Regionen des 12. Jahrhunderts: Verrechtlichung des Alltags? Vittorio Klostermann. Frankfurt am Main, 2003. S. 513.

636

Archivio di Stato di Modena, Archivio privato Fiaschi. Libro V. № 30.

637

Ibidem.

638

Ibidem.

639

Ibidem.

640

Cencetti G. Il contratto di enfiteusi nella dottrina dei glossatori e dei commentatori. Bologna, 1939. P. 130.

641

Atti & formule di Rolandino. De emphiteoticis contractibus. Rubrica. P. 56. Ссылаясь на это мнение, Франк Тайзен подчеркивает, что Роландин первым и единственным из болонских юристов обратил внимание на региональные различия контрактов средневековой Италии. Theisen F. Studien zur Emphyteuse. S. 291.

642

Акты Кремоны XIII–XVI вв. в собрании АН СССР / Под ред. В.И. Рутенбурга и Е.Ч. Скржинской. М.; Л., 1961. 1). № 68, от 4 апреля 1331 г. С. 165–167. 2). № 71, от 2 февраля 1340 г. С. 165–167. 3). № 81, от 24 июля 1351 г. С. 188–189. 4). № 83, от 20 мая 1369 г. С. 190–193. Все четыре документа определены издателями как Locatio in emphyteosin ad fictum.

643

Бернадская Е.В. Феррара и ее сельский округ (по книге нотария Беллино Прегостини) С. 238–255.

644

Theisen F. Studien zur Emphyteuse. S. 154, 291.

645

Bocchi F. Uomini e terra nei borghi ferraresi. Il catasto parcellare del 1494. Ferrara, 1976. P. 77.

646

ЗЕС. Коллекция 4. Картон 133. № 16. 13 июня 1299 г., Феррара.

647

Дигесты Юстиниана. D. 4.4 tit.; 4.4.1.1; Покровский И.А. История римского права. С. 482–483.

648

Апробация, то есть согласие на продажу лиц, которые, ссылаясь на свои права на отчуждаемое имущество, могли бы опротестовать сделку. Апробация включалась в состав договора купли-продажи или оформлялась отдельным документом.

649

«Ibique Iohannes filius Albrici quondam domini Guillielmi Fave de Solexino dicens se esse annorum viginti et faciens se maiorem annorum viginti quinque, iuravit, corporaliter ad Sancta Dei Evangelia tactis Scripturis, non contravenire huic beneficio racione minoris etatis, nec beneficio restitucionis in integrum, nec alia racione vel causa, de iure vel facto»: Акты Падуи конца XIII–XIV в. в собрании Академии наук СССР / Сост. Е.Ч. Скржинская, А.М. Кононенко, В.И. Мажуга. Л., 1987. Акт № 16. С. 47.

650

«Et ad maiorem firmitatem omnium predictorum predictus Iacobus de Pirandellis quia maior erat quatuordecim annis, minor tamen vigintiquinque sponte, corporaliter tactis scripturis iuravit ad Sancta Dei Euangelia predicta omnia et singula proprio firma et rata habere, tenere, actendere et observare et in aliquo non contrafacere vel venire». ЗЕС. Коллекция 4. Картон 134. № 4.

651

Amador de Los Rios J. Historia social, política y religiosa de los judíos de España y Postugal. Madrid, 1875. Vol. 1. P. 587–588: «mando e tengo por bien que en razon de las usuras, que todos los judios de mio Regno que dan a usuras, que lo den desta guisa: a tress por quatro fata a cabo del año <…> Et esto que sea tambien a cristianos, como a judios, como a moros, como en todos aquellos que dieren a usuras».

652

Cortes de los antiguos reinos de Castilla y Leon. Madrid, 1861. Vol. I. Valladolid, 1258. 29–30. P. 60.

653

См. Ibid. Vol. I. Palencia, 1313. 28. P. 241–242; Vol. III. Madrid, 1435. 35. P. 233–234; Madrigal, 1438. 10. P. 319–320.

654

Письменная фиксация условий долговой сделки в соответствии с королевской грамотой 1260 г. была обязательной для кредитов стоимостью свыше 8 мараведи.

655

Opusculos legales del rey don Alfonso el Sabio. Madrid, 1836. T. II. P. 182.

656

Ibid.

657

Cortes… Vol. I. Jeres, 1268. 44. P. 82.

658

Ibid. Valladolid, 1293. 24. P. 115.

659

Ibid. 23. P. 114–115.

660

Ibid. Tit. XX, ley I.

661

Partida V. Tit. I, ley IX; Fuero Real. Libro II. Tit. VIII, ley VII; Leyes Nuevas. Ley XX.

662

Fuero Real. Tit. XX, ley IX.

663

Ibid. Libro III. Tit. XVI, ley IV.

664

Ibid. Tit. I, ley X.

665

Fuero Real. Libro III. Tit. XVI, ley IV, Tit. XX, ley IX.

666

Opusculos legales …T. II. P. 182: «Et el escribano desfaga luego la nota de su libro, e rompa la carta si la pagare toda, e si pagare ende alguna cosa, fagan otra carta nueva de aquelo que finca, e metalo en su libro, e rematen la carta que fue fuecha primerarnientre, e aquelo que paguare que sea descontado del cabdal que sacó, e de las osoras que crescieron fasta aquel dia, e delo que fincare por pagare, cresca la husura segun la quantia que finca, asi como sobredicho es».

667

Fuero Real. Libro III. Tit. XX, ley IX: «Todo ome que fuer tenido de pagar debda a plazo so pena, si pagare alguna parte del debdo ante del plazo o en el plazo, nol pueda despues demandar aquel a qui avíe de pagar toda la pena por lo que fincó de pagara; mas puedal demandar la pena a la razon de lo que fincó por pagar del debdo».

668

Cortes… Vol. I. Valladolid, 1293. 24. P. 115.

669

Ibid. Valladolid, 1299. 13. P. 144.

670

Ibid. Zamora, 1301. 10. P. 154.

671

Ibid. Palencia, 1313. 30. P. 229.

672

Ibid. Vol. II. Valladolid, 1351. 64. P. 38; Valladolid, 1385. 10. P. 327.

673

Ibid. Vol. I. Burgos, 1315. 27. P. 284.

674

Ibid. Carrion, 1317. 30. P. 312; Madrid, 1318. 4. P. 331; Valladolid, 1322. 53. P. 351–352; Valladolid, 1325. 14. P. 378; Madrid, 1329. 52. P. 422; Burgos, 1338. 13. P. 464–465; Alcala de Henares, 1345. 4. P. 479; Alcala de Henares, 1348. 55. P. 613; Vol. II. Valladolid, 1385. 10. P. 326.

675

Ibid. Vol. I. Madrid, 1329. 52. P. 422–423.

676

Ibid. Burgos, 1338. 13. P. 465; Alcala de Henares, 1345. 4. P. 479.

677

Ibid. Vol. II. Valladolid, 1385. 10. P. 326.

678

Ibid. Valladolid, 1325. 14. P. 379.

679

Ibid. Burgos, 1315. 27. P. 284.

680

Ibid. Vol. II. Valladolid, 1351. 64. P. 38.

681

Ibid. Vol. I. Alcala de Henarez, 1348. 22. P. 600.

682

Ibid. Vol. II. Valladolid, 1351. 64. P. 38.

683

Cortes… Vol. II. Alcala de Henares, 1348. (I). LV, LVII. P. 531–534.

684

Ibid. Vol. I. Carrion, 1317. 30. P. 312.

685

Ibid. Madrid, 1318. 4. P. 331.

686

Ibid. Vol. II. Valladolid, 1405. 7. P. 550–551.

687

Cantera Montenegro E. Pleitos de usura en la diócesis de Osma en el ultimo tercio del siglo XV // Anuario de Estudios Medievales. 1982. № 12. P. 620.

688

Suarez Fernandez L. Documentos acerca de la espulsión de los judios. Valladolid, 1964. Doc. 28. P. 139–140.

689

Ibid. Vol. III. Toledo, 1462. 23. P. 719.

690

Ibid.: «…contrato de enprestido, aver seydo e ser asy segund que enel dicho contrato se contyene, sy la parte obligada opusyere lo contenido enel tal contrato non le aver seydo dado nin lo aver rrescebido rreal mente».

691

Ibid. Vol. II. Burgos, 1377. 3. P. 277–278.

692

Suárez Bilbao F. El fuero judiego en la España Cristiana. Las fuentes jurídicas. Siglos V–XV. Dykinson, 2000. P. 425–430; Castaño González J. Las aljamas judías de Castilla a mediados del siglo XV: la Carta Real de 1450 // En la España Medieval. № 18. 1995. P. 181–203; Amador de Los Rios J. Historia social, política y religiosa de los judíos de España y Postugal. Vol. III. P. 583–589.

693

Cortes… Vol. IV. Madrigal, 1476. 36. P. 103.

694

Suárez Bilbao F. El fuero judiego en la España Cristiana. Las fuentes jurídicas. P. 424–425.

695

Suarez Fernandez L. Documentos acerca de la expulsion de los judios. Doc. 36. P. 151–152.

696

Ibid. P. 152.

697

Ibid. P. 153–154.

698

Ibid. P. 154, 158.

699

Ibid. P. 159: «E porque si en esto se oviese de guardar el rigor del derecho e los dichos judios oviesen de perder lo que asi prestaron los dichos años pasados».

700

Ibid. P. 158–160.

701

Ibid. Doc. 67. P. 221–222.

702

Ibid. P. 222.

703

Cortes… Alcala de Henares, 1348 (I). LVII. P. 532: «Por que se falla que el logro es muy grant pecado e vedado asy en ley de natura commo en ley de escriptura e de gracia, et cosa que pesa mucho a Dios et por que vienen dannos e tribulaciones alas tierras do se vsa, et consentir lo e julgar lo o mandar lo entregar es muy grane pecado».

704

Ibid. Vol. III. Madrid, 1435. 35. P. 233–234.

Content

Время в средневековом городе

Город и его время

Раздел 1 Историческая память средневекового города

1.1. Время, пространство, история и память в раннесредневековом городе: казус Меца

1.2. Древнейшее прошлое Милана в сочинении Гальвано Фьяммы «Politia novella»

1.3. Апелляция к старине в спорах с сеньором в английских монастырских городах

1.4. Три времени городского прошлого: историческое, фольклорное, христианское (по материалам географических анкет XVIII века)

Раздел 2 Измерение времени в средневековом городе

2.1. Время в записях городских обычаев средневековой Англии

2.2. От малого до великого: меры времени в жизни парижских ремесленников XIII века

Раздел 3 Право управлять временем: средневековый город и государство

3.1. Диктатор времени. Парижанин середины XVI века и проекты календарных реформ

3.2. Время восстаний и время восставших в городах Фландрии XIV в

3.3. Московское время, время московское

Раздел 4 Времяпрепровождение горожан

4.1. «Эта работа очень утомляет и вызывает меланхолию». Время чиновников в Париже XIII–XV вв

4.2. Время купца или время дворянина? Время и его «хозяин» в русском провинциальном городе второй половины XVIII века

Раздел 5 Правовое время средневекового города

5.1. Правовое значение времени в средневековых актах Северной Италии

5.2. «Оставшееся время»: правовые характеристики времени в контексте кредитных отношений иудеев и христиан в Кастилии середины XIII–XV вв

Список сокращений

Сведения об авторах

Примечания