Александр Иличевский

Элегии для N.

* * *

© А. Иличевский, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

I

У человека есть сознание. У храма или корабля его, вероятно, нет, но хотелось бы, чтобы было. Если со временем заменять в храме камни, а в корабле доски, то храм и корабль все равно пребудут – первый простоит тысячелетия, второй наконец вернется в Итаку.

С телом примерно то же: клетки регенерируются, как доски и камни.

А вот аксоны, дендриты и т. д. в мозге либо обновляются, либо сменяют свои потенциалы-функции, но остается главное: связи между ними – память и опыт.

Отсюда приходим к выводу, что сознание – сущность виртуальная: оно есть и его материально нет.

И уж тем более виртуален и потому только нерушим смысл храма или корабля, то есть культура. При остающейся функциональности всех трех – человека, корабля и храма.

Итак, нейроны обновляются, но связи остаются.

Цивилизации отмирают, но смыслы пребывают и прорастают верой в слова: верой и смыслом.

Эта проблематика большей своей частью сводится к фразе: «Мир – это лишь кем-то рассказанная история».

Это очень глубокая фраза.

В ней – понимание того, как мироздание творится с помощью слов, чисел и речений.

История рождается сном, оплодотворенным словами и действительностью.

Когда-то в детстве я был впечатлен четырехпалубным теплоходом «Шота Руставели», стоявшим у причала в Сочи. Черно-белая громадина и синее-синее море.

С тех пор корабль этот существовал словно бы во сне – внутри меня глубоко-глубоко: мне года четыре, и в целом я едва себя помню; но корабль прямо передо мной у причала и сейчас – и высокие потолки стеклянного морвокзала, и крики чаек, пересекающих огромные, в пол, окна, и дышащий парус тюля, и бутылка восхитительного пенного «Байкала» на столике между мной и отцом, и стук маминых каблуков по мрамору, и ее платье.

А потом я вырос, жил, жил, соскучился – и вдруг в Феодосии увидел, как швартуется ровно тот же корабль, – сон материализовался.

Сохранился «Шота Руставели» в точности: будто с иголочки, ибо его подновляли, начищали и драили. Таков морской порядок: корабли должны стареть медленно.

И это было настолько точное совпадение реальности и сна, что ничего более пронзительного со мной в портах не приключалось.

На этом корабле мне довелось в ту пору отправиться в путешествие с N., которой и посвящены эти строки памяти.

II

Лето начинается медленно, словно не решаясь вступить в полную силу. Кажется, что воздух на самом деле дрожит под светом солнца, что сам мир ждет чего-то, хотя и не знает, чего именно. Тот, кто сидит в одиночестве на скамейке среди аллеи лип, может уловить в этом легком ожидании странную гармонию – баланс между тем, что произошло, и тем, что еще не случилось. Солнце вращает ось дня, лица прохожих светлы.

Мир обнажен перед наблюдателем, но чем больше наблюдатель на него смотрит, тем более неуловимым кажется мироздание. В этих тонких линиях света и тени – весь смысл лета, вся его праздность. Но где-то в глубине, на краю реальности, всегда остается место для тех, кто наблюдает, кто не просто проходит мимо, а по-настоящему вглядывается в его суть. И так рождаются истории, которые останутся незавершенными.

Этот мир – не тот, который можно удержать в ладонях, его нельзя уловить в словах. Он словно призрак, восходящий в воздухе летнего дня, легкий и неприметный, но с каждым шагом все больше заполняет твою жизнь. Это мир, в котором живут и уходят люди, как тени, которые трепещут на фоне нагретых солнцем плоскостей домов. И каждый раз они оставляют за собой легкий след – неуловимую тень, призрак прикосновения, который уже никогда не вернется.

Женщины N. Те, кто скрывался в этом брезжащем танце лета, на границе между реальностью и сном. Иногда они уходили в тишине, оставляя за собой лишь тонкий аромат духов, который еще долго держался в воздухе. Иногда их лица запоминались, словно яркие мгновения, а порой они исчезали так, что казалось, что их и не было вовсе. Но каждое из этих исчезновений оставляло в сердце звездочку – память, которая становилась частью тебя, независимо от того, хотел ты этого или нет.

Теперь они появляются в снах, в мыслях, в рефлексиях – как что-то, что невозможно удержать, но при этом невозможно и забыть. В каждой из них – собственная тайна, которую нельзя постичь до конца. Может, в этом и заключается суть любви: в попытке понять, прочувствовать и сохранить то, что изначально не поддается определению. Каждый раз, когда ты приближаешься к ответу, он ускользает, и ты снова остаешься с вопросами.

Любовь – это, наверное, самое древнее противоречие, заложенное в сердце человека. Она обжигает и исцеляет одновременно, тянет к себе и отталкивает, соединяет и разрушает. В N., как в загадке бытия, заключена эта двойственность – красивая и жестокая, далекая и близкая. Она всегда больше, чем просто любовь; она – сама суть стремления, желание достичь невозможного. И каждая попытка любить – это шаг к моменту, когда сердце едва может выдержать всю полноту переживаний.

Случай, этот тихий собеседник в наших головах, часто решает за нас, что будет дальше. Он соединяет нас и разводит, заставляет делать то, о чем мы порой даже не задумывались. Случай – это невидимая рука, играющая на струнах жизни. И каждая, связанная с ним женщина N. – отдельная вселенная, как танец на фоне заката, как призрачный город, в котором ты однажды бывал, но в который никогда не сможешь вернуться. И каждый мужчина – корабль, дрейфующий по этому океану, не зная, куда приведет его судьба. В этих встречах нет правил, как нет их и в любви. Только чувства, бури и затишья, тени и свет, переплетающиеся в игре судьбы.

Скамейка на бульваре, липы, закат, ветерок, наполняющий особый световой прах танцем на пустынных улицах, – все это часть того мира, в который ты возвращаешься снова и снова. Не ради ответов, а ради того, чтобы еще раз почувствовать этот легкий, призрачный трепет мира, который всегда с тобой.

III

Белых цапель гранатовый купол. Ритм и скрежет товарняка по насыпи Казанской железной дороги. У моей бабушки имелись золотые серьги с капельками граната. Она носила их всегда, чтобы мочки не зарастали. Как ни вспомнишь ее – она так и сидит у заиндевевшего окна. Днем, и ночью часто. Днем – поджидая, когда дочь, моя мать, вернется с работы или я из школы. Ночью – не ожидая никого, кроме отсутствия Бога, кроме того, чтобы память освободилась от наваждений – смерти детей, мужа, всей семьи в голод. Богоборцем она не стала, потому что знала, что Сталин убийца. Что зло есть, есть зло, и творится оно людьми. Мне приходилось знать то, что она забыла. «Саш, можно я расскажу?» – иногда спрашивала она, в то время как я читал книгу. Обыкновенно это были какие-нибудь приключения, или детская энциклопедия, или «Книга юных командиров», где рассказывалось о Ганнибале и Спартаке. Я перелистывал страницы и погружался в еще одну жизнь. С тех пор я так и не научился жить на поверхности, все время тянет где глубже, в зимнюю сомовью яму. Ночью морозный хвощ затягивал окно все гуще. Ртутные лампы фонарей высвечивали бетонку под окнами. По ней спешили замерзшие и все более одинокие пассажиры последней электрички. Осенью можно было на ней застать конокрадов – раскатистый топот, восторг и ужас, всхрапывают загнанные бесседельные кони. Бабушка сидела против всей жизни, насыпь Казанской дороги служила плотиной. Серьги драгоценно тускнели, полз товарняк, и чернильно блестел гранат.

Эти серьги бабушка незадолго до смерти подарила N. Так они и пропали из моей жизни.

IV

Назовем эту главку «Тележка». Впервые я оказался в Сан-Диего в тот день, когда Ицхак прославился окончательно. У него родился третий ребенок – и снова девочка. Первые два раза были еще туда-сюда. Но три – и снова принцесса Савская! Слава – клуб фанов моего лучшего друга состоял почти из меня одного. Этот арап – эфиоп, ста шестидесяти трех сантиметров роста, программист уровня Бог – заключил сделку с украинкой Галей из Бет Шеана, состоящую в том, что Галя станет за плату рожать ему непорочно детей, пока не родится мальчик. Дети, за которых, согласно договору, Ицик платил тридцать тысяч долларов за роды, оставались на воспитании у Гали, в то время как их биологический отец получал право на свободное общение с ними три дня в неделю.

Бет Шеан – одна из многочисленных трущоб Израиля, и я вспомнил его песчаные пыльные улицы и похожие на глинобитные домишки с рухлядью во дворах и на крышах, когда подключился к бортовой сети Боинга–777, направлявшегося из Лондона в Калифорнию. Среди загруженных новых сообщений было одно с фотографией Ицхака в медицинском чепчике на его пушкинской шевелюре и с новорожденной мулаткой на руках. Имелась приписка: «Познакомься – это Эсфирь». Я послал ему смайлик и попросил у стюардессы еще Heineken'а, чтобы отпраздновать очередное счастье человечества.

Легенда сообщает, что моя бабушка встретила невестку из роддома со мною на руках словами: «Вот еще один мученик народился». Тогда мама первый и последний раз поссорилась со свекровью, но разве бабушка так уж была не права? В самом деле, почему личики всех младенцев так похожи друг на друга, будто сморщились одинаково в предвкушении какой-то гадости? Еще я помню, бабушка людей не слишком любила и, когда они отвечали ей взаимностью, говорила со вздохом: «Счастье всегда краденое…».

В Сан-Диего я приехал, чтобы апробировать аппаратуру, которую планировал закупить наш госпиталь. Одна из секретарш нашего отделения – француженка Ривка – поселила меня не в отеле, а в квартирке, занимавшей четверть дома, который стоял между пляжами Пасифик и Мишен. Домик был выкрашен густо-синей краской, сезон только начинался, и над полупустынным променадом зорко барражировали треугольные эскадрильи пеликанов. Чайки отгоняли от помоек ворон, прохладный бриз остужал уже сильное солнце, колоссальный объем рассеянного солнечного света реял веером над океаном, над полоской берега, уставленного бунгалами баров, кофеен, лавок спорттоваров, над свайным пирсом – на нем впритык друг к другу стояли лачуги для серфингистов, которые были не против день и ночь слушать раскатистый гул океана.

Сан-Диего пах жареной рыбой, кофе и гнилыми водорослями.

Вечером я шел по набережной и наткнулся на тележку бомжа. Это была обыкновенная тележка из супермаркета, наполненная всяческим хламом. Я собрался рядом с ней постоять покурить – незаметно, в кулак, потому что видел надписи на бетонном парапете – No Alcohol, No Smoking. Чего только не было в этой тележке! И обрывок рыболовной сети, и обломок серфинговой доски, спортивная сумка и совсем новенькие кроссовки – черные Brooks. Пряча сигарету и украдкой затягиваясь, я снова огляделся в поисках владельца этого добра. И снова никого не увидел – кроме туристов, спешивших в бары или вальяжно идущих домой после еды и выпивки.

И тут что-то случилось со мной – что-то повернулось во мне. Теперь я не стал оглядываться, а скинул сандалии, натянул кроссовки и был таков.

Очнулся я только за порогом своего убежища. И лишь тогда понял, что натворил. Дело в том, что я никогда ничего не крал. Даже батон, который кто-нибудь из нас, студентов Физтеха, в перестроечной Москве, засовывал в рукав куртки вместе с банкой кабачковой икры, перед тем как подойти к кассе… Даже этого я не делал – не столько из брезгливости, сколько из принципиальных соображений, понимая, что рискну сдохнуть с голодухи, но не украду…

Хозяин моей квартирки запрещал курить везде – и на крыльце, и в патио, и мне не хотелось нарушать правила, особенно после того, как я стал обладателем кроссовок Brooks, абсолютно моего размера. Вот почему однажды глубокой ночью, проснувшись от кошмара, где я на Манхэттене пытался выбраться из аквариума-небоскреба, в котором плавал кит и грозил прихлопнуть меня ударом огромного, как небо, хвоста, – я вышел на улицу и стал прохаживаться по тротуару с самокруткой в зубах. Как вдруг на пустынной улице я услышал дребезг. Сильный пронзительный звук приближался ко мне рывками. И тут я увидел тележку, груженную каким-то скарбом, которая двигалась прямо на меня. Накатит, почти остановится – и снова накатит. У меня заняло всего доли секунды сообразить, в чем дело, но почему-то меня охватил ужас. Кто-то толкал тележку снизу, такой небольшой, что его не было видно. Я посторонился. Я сделал шаг в сторону и увидел, как карлик, ковыляя вразвалку, проворно толкает тележку со всяким барахлом, сверху которого лежат мои сандалии.

Донесся запах мочи. Заросший до бровей бородой, с волосами, связанными в хвост, человечек, с широким добрым лицом, подмигнул мне в свете фонаря и, одним рывком догнав снова мою судьбу, растворился во тьме переулка.

V

В некоторых из нас божество. Влечение – первый его признак. Божество излучает притяжение, магический магнетизм. В этом смысле оно больше, чем человек. Жадность и несокрушимость – тоже признаки божества.

Да, теперь она любит ткани. Ездит в Сан-Франциско, город моей юности, на улицу Клемент выбирать в китайских лавочках шелк. Так повелось, что она живет там, где я жил какое-то время когда-то, будто разведчик ее полка.

Вечерами она медитирует в саду на развешанное полотнище.

Забивает косяк и постепенно переселяется в узоры. Такая забава на холмах Беркли – сквозь акации и олеандры блещет закат над заливом, небоскребы Сан-Франциско пылают отраженным солнцем вдалеке, сутулятся портовые краны Окленда.

Любимый ее сорт – Soft Amnesia. Так растет наша с ней безучастность.

Жила она в Сокольниках, на десятом этаже, окнами на парк. Глаза ее меняли цвет в зависимости от времени суток – от александрита до аметиста.

Она красиво курила, держа сигарету на отлете.

Сидела на стуле, поджимая ноги к груди.

Еще одна, о юность, промолчит. Твердила «нет», зачем слова, бери как есть. Хотела белой скатерти, свечей, фарфора, теперь всего хватает. В то же время она лишь кальций под лужайками Коннектикута, Новой Англии, Уэльса. И Калифорнии. Как много чаек мертвых хранит твое дыхание над Беркли.

Как долог взгляд через залив, как много вспомнится, пока достигнет небоскребов.

Как мало знания в нашем разделенном – историей и океаном, бездна – дитя обоих. Да, моря слагаются из течей. История – из праха, в этом суть.

Любовь скатерку стелет простыней, двумя руками приближая песни. Нам нашу наготу нельзя сносить. Так много сложено в одном объятии, здесь столько солнца, зелени и ягод, подземных льдов и рек, несущих этих слепых щенят, какими были мы на кончике луча, в руке судьбы или чего-то больше, бессмысленного, как все наше время.

Двоих тебе родить, троих. Отныне шум океана станет лучшей колыбельной для наших нерожденных, для меня.

Пересекая небо мерзлотой, когда решишь мне отогреть свой поцелуй, вместе с империей, отыгранной у стали, я здесь, я на лужайке камень твой.

VI

Одна всегда молчала, как судьба, курила, думала, два слова иногда обронит, неизменна, как расплавленная вода.

Звезда ее отлита из свинца. Беременна, встает у зеркала и зажигает огненные горы. И горькую улыбку свирепой рабыни. В Сокольниках еще звенят ее коньки, скрежещет тормоз зубчатый и пируэт.

Где истина? В лыжне, бегущей вдоль сожженных взрывом газопровода берез.

В путях Казанского и Ярославского, в хорьковой жаркой шубе Москвы палатной, по бульварам родным раскиданной. Сережка отцветшей липы за виском, столь близко нагота и песнь спартанки. Как я рубился за тебя, один Господь, один.

В Томилине заборы дачные сиренью сломлены. Теперь я далеко, где и мечтал, на самом краю пустыни, лишь я прикоснулся: «Такая клятва разрывает сердце».

И солнце в волосах, и эта стать, любовь, колени, плечи, бедра, этот шелк.

Здесь горизонт пробит закатом. Здесь Нил течет, а я на дне, здесь Троя.

Здесь духов больше, чем людей. Здесь жернова смололи вечность.

VII

Тридцать лет назад я хотел только одного – писать, и все свое существо посвятил этому делу. Я и помыслить не мог, чтобы с кем-то сойтись на этой почве, кроме N. Все детство и юность я занимался физикой и математикой, был в них неплох и даже привык в своей окрестности обитать на локальных вершинах. Литература мне казалась новым нешуточным делом, к которому можно было применить свои способности. Тем более мне казалось интересным попробовать себя в незнакомой области. Интуитивно я был убежден, что даже через заблуждения появляется в мире что-то существенное. И не задумываясь пустил научную карьеру под откос – бросился с головой в новые смыслы. Единственное, в чем я был уверен, – так это в том, что хочу заниматься только тем, что мне нравится больше всего. Я вовремя осознал, что в пучине словесности – среди слов мне лично ясней видится замысел мира, чем внутри дебрей научных моделей. Наука неизбежно ощущалась более старой и изношенной, чем язык. Время было такое – время перемен. С помощью новой литературы должны были создаваться новая страна, новый народ, общество, государство. Честно говоря, я не сильно промахнулся в своем восприятии мироздания – ибо в теорфизике за тридцать лет мало что сдвинулось в сторону мощных откровений. Ожидаемое вот-вот открытие теории единого поля так и не состоялось – и сейчас эта проблематика рождает скорее кризисное состояние, чем ожидание прорыва. С точки зрения Эйнштейна и Ньютона, теоретическая физика вообще сто лет стоит на месте. Программа создания глубинной аксиоматики всей математики оказалась даже вредной (исходя из эксперимента Бурбаки). Математика и физика сейчас рассматриваются принципиально, как набор не связанных «идеей Бога» (идеей единства) областей. Теоретическая физика, если поместить ее на шкалу открытий начала двадцатого века, оказалась в глубоком кризисе – ничего подобного ОТО и квантовой механике не открыто, хотя завершилась первая четверть двадцать первого века. Вот разве только искусственный интеллект подоспел на помощь – и становится серьезным орудием размышлений, которые, вероятно, как раз и приведут к прорыву. Зато литература стала сильней – взять хотя бы русский сегмент: в сравнении с убитой двадцатым веком великой русской литературой девятнадцатого века. Вероятно, словесность – это новая теория относительности. Недаром искусственный интеллект – языковая модель мира, а не какая-нибудь еще. Каким-то совершенно чудесным способом язык оказался вершиной, где сходятся тропки многих, если не всех, наук. Таким образом, интуиция, подставившая когда-то для меня вместо теорфизики литературу, оказалась довольно правильной. Можно ли этим утешиться? Нет.

VIII

Да, я никого не подпускал к своим занятиям литературой, кроме N. Она училась на историческом факультете Московского университета. Я познакомился с ней на «сачке» Первого гуманитарного корпуса МГУ: так называлась площадка в фойе за гардеробом, где у окон курили и общались (часто сачковали, прогуливали лекции) студенты. Неподалеку располагались книжные лотки, и вправо и влево тянулись коридоры, ведшие в аудитории. Лишь однажды в то время я обрел случайно человека, кроме N., способного говорить о литературе так, чтобы не оставался осадок досады. Я встретил его в книжном магазине на Остоженке – и был он похож на поэта Эдуарда Багрицкого, иными словами, я запомнил густую шевелюру с челкой и полные губы. Я подошел к нему, потому что видел, как он с прилавка букинистического отдела взял и долго рассматривал томик Витезслава Незвала. Этого поэта я знал и помнил некоторые стихотворения. Мы сели на скамейку и разговорились. Незнакомец оказался поклонником Ильи Сельвинского и сообщил, что был недавно в Польше и поражен тем, насколько поляки чтут женщин: «У них культ Богоматери: в каждой деревне перед костелом стоит статуя Святой Марии».

Это я запомнил, потому что в то время меня особенно интересовала метафизика женского образа. Мне было непонятно, почему человек может влюбиться именно в ту особу, а не в эту, и каким образом влюбленность становится взрывом новой вселенной, ничуть не менее богатой, чем та, в которой изначально рождены.

Красота мерцает в провале между доступностью и недостижимостью: ибо она должна обучать метафизике, теории необретаемого, и вместе с тем не переводить человека в область абстракции. Стерильность категории отсутствия убивает многое живое, хотя это и есть непременная черта эроса, не способного обойтись без смерти. В то же время желание, влечение – основа, конечно, красоты, но в этом устремлении всегда обретается печаль недоступности. Люди, подверженные красоте, в каком-то смысле поэты, со всей их – и ее, красоты – невыносимостью. Примерно так можно объяснить, например, Кавафиса.

N. была коренной москвичкой в многих прошлых поколениях и училась в университете. Кроме того, она была неизъяснимо красива, как античная богиня, и этого оказалось достаточно, чтобы я утратил робость и устремился к ней, как к новой воздушной вершине.

IX

Москва и университет в моем подмосковном детстве, обладавшем единственной религией, которая называлась будущностью, были чем-то вроде Земли Обетованной и Синайской горы откровения одновременно. Впервые я увидел громаду МГУ, когда отец привез меня в столицу для участия в областной математической олимпиаде. Стоял оттепельно-туманный март, мы вышли из метро и направились к пирамидальной горе, проглядывавшей сквозь низкую облачность. Была гололедица, каркали протяжно умные московские вороны, и мы шли вдоль чугунного высоченного забора, за которым лежало заповедное пространство науки. Тот день стал истинным началом, благодаря которому я шагнул в будущее, свободное от ужаса серединной унылости, каковому вроде бы был обречен по рождению. Результаты, показанные на олимпиаде, позволили мне поступить в физмат-интернат при МГУ, созданный А. Н. Колмогоровым. Интернат располагался в Кунцеве, и уже следующей осенью я с новыми друзьями шел напрямик к университету, пересекая пустыри и стройки под тяжелой пасмурностью Москвы. Громада МГУ высилась на горизонте, мы были уже по уши в грязи, выдохлись и застряли где-то близ Кутузовского проспекта, но само желание взойти на вершину – знаний, шпиля, в Храм науки – оно на многие годы стало управлять нами, как пчелами овладевает навигационный инстинкт стремления к солнечному диску.

Впоследствии однажды мне довелось провести ночь в самом шпиле главного здания – там оказался музей Земли, и знакомый аспирант-смотритель удосужился устроить вечеринку среди экспонатов, напоминавших декорации фильма Кубрика «Одиссея».

X

Я привык с малых лет быть один. Так себе привычка, но охота пуще неволи. Ходил в леса и поля один. Ездил на велосипеде к черту на кулички – один. Сейчас понимаю, что такое одиночество – отчасти для того, чтобы ни с кем не делиться. Вдруг в полях и лесах, за деревнями Губастово и Чуркино, я встречу какое-нибудь откровение. Так любимую книгу никогда не отнимают от сердца. Так не откладывают от сердца реку, море, облака. И плывут вместе с ними, вглядываясь в незримость. В то влекущее будущее, которое неизвестно когда наступит.

В те самые времена, когда я изобрел одиночество, ко мне как-то после уроков подошла девочка, сидевшая сзади меня, начиная с первого класса. Моя парта была вторая, а ее третья, мы оба носили очки. Однажды Ирка подошла ко мне и сказала: пойдем в кино на пятичасовой сеанс, фильм называется «Парад планет». И мы пошли. До сих пор это мой любимый фильм, такой загадочный и такой обычный. Помню из него многое – дом для престарелых, где старики играют в юность, камыши, речной остров и то, как герои заблудились среди лесов, полей и рек.

После кино мы вернулись домой, мы жили по соседству. Так одиночество дало течь, я что-то стал понимать о теплоте. А еще понял, что вырасти кем-то – так трудно. Такие мысли возникли у меня вместо холодящего ужаса, с которым я вглядывался во время своих одиноких походов – ночью у костра – в звездные потемки. Спасибо Ирке.

XI

Семья N. владела старинной дачей в Томилине. Когда-то дом и участок подверглись социалистическому дележу, и то, что оставалось во владении, представляло собой веранду с круглым столом под абажуром, проваленным топчаном и буфетом, а также две небольшие комнатки с годящимся в музей платяным шкафом, где висели платья, в которых могли стремиться в Москву героини Чехова, с настоящими брюссельскими кружевами, воспетыми Осипом Мандельштамом. По ночам половицы скрипели под осторожной поступью призраков; запевала по осени свою вьюжную песню печка; сортир находился в дальнем конце сада и именовался Иван Иваныч. У соседей имелась коварная собачонка – прыгучий пудель Флик, от которого полагалось прятать со стола все съестное, необыкновенно ценное в те скудные провизией времена. Еще вспоминаются заросли чубушника – этого подмосковного ароматного «жасмина», а также белоснежные ряды вдоль Рязанского шоссе, составленные из горок яиц: в те времена работникам птицефабрик зарплата выдавалась продукцией, которой они торговали на обочинах, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Построил некогда эту дачу Феликс Бальсон, инженер паровых машин.

Что может быть романтичнее ангельского голоса, поющего на языке, который невозможно понять, но от которого ощущаешь каждое слово? Cocteau Twins – как раз об этом. Это не просто музыка, а целый внутренний мир, где вместо слов – невидимые связи, ощущение интуитивного понимания и что-то невыразимое, но такое близкое. Эти треки были словно Пандора, скрывавшая внутри себя вселенную чувственности и тоски, не связанной с реальностью, но полностью вписанной в состояние души. Голос Элизабет Фрейзер – он как перешептывание сна, в который влюбленность погружает без остатка. Этот голос будто выходит за пределы слов и звуков, создавая нечто вроде нового языка, который на самом деле не требует перевода.

Мелодии Cocteau Twins преломляются на грани реальности и фантазии, как если бы где-то между этим всем был тот тайный, но интуитивно понятный нам язык, на котором говорит голос влюбленной в вас вселенной.

XII

Достаточно было родиться не там, где полагалось, расти не там, где хотелось бы, жить не там, где надо, жениться не на той и не на этой, – чтобы в сорок три года подсесть в баре к ней, сумочка Fendi, черное платье в обтяжку, ноги, удлиненные каблуками лодочек, русые волосы и витающий тревожный запах камфоры – чуть обморочный, – когда он его расчувствовал, тогда-то, почти всегда руководимый ароматами уверенней, чем зрением, он и предложил заказать еще бурбона, получил улыбку и кивок в ответ, а через час вышел с ней, мечтательной, веселой и шаткой – под руку на дорожку, ведшую в сторону главного корпуса отеля, где они оба поселились, и окунулся головой в бездонное и такое близкое одновременно звездное небо – здесь, на севере Израиля, в курортном местечке а-Гошрим, где в начале августа круглосуточно влажно и жарко, как у черта под мышкой, а метеориты начинают сыпаться, будто мелочь в карман нищего после прожитого дня, – он под звездным дождем привел ее в свой номер. В а-Гошрим они оба были ради одной и той же ежегодной конференции, оба присматривались друг к другу не первый раз, оба лечили рак протонным излучением, работали в госпиталях в разных концах страны, и оба, одинокие на данный момент, приехали заблаговременно, прихватив выходные. Он неловко, смущенно опустился в кресло, прошли те времена, когда он заваливал девушек поцелуем, а она милостиво достала из сумочки косметичку, оттуда две таблетки и пакетик травы, смастерила джойнт, и, сглотнув по допингу, они раскурили трубку мира, распахнув окно настежь во тьму, то и дело вспыхивающую гаснущими метеоритами, поцокивающую вскриками цикад и украшенную журчанием невысоких водопадов – со скалы, увитой лианами, мимо которой они только что шли.

– Как думаешь, почему в Израиле никогда не было серийных убийц? – продолжил он начатый в баре разговор. – Маньяков тут еще не было. Другие жанры исчерпывают это дело…

– Слишком тесно, все на виду. И есть шанс угробить родственника. Эволюция диктует приличия.

– Каин и Авель – близнецы. Но ведь были нераскрытые дела?

– Были. Например, убийство Арлозорова. Или Рабина.

– Фу, это политика.

– А у нас все убийства политические. Если даже чистый криминал или бытовуха. Господь найдет, как это применить к системе ненависти, жадности и бесчестия, которая называется политикой.

– Мы не на митинге. Ты уже хочешь меня?

Она скинула туфли и забралась на кровать, выдирая из-под простыней подушку.

– Мы можем еще немного побыть друзьями? – спросил он робко.

– Конечно, милый, не торопись.

– Я в порядке, просто устал жить против воли.

– Понимаю. А что тебе сейчас шепчет желание?

– Ничего особенного… Мне хочется тебя обнять. Честно говоря, я очень тебя хочу.

– И это правильно. Хорошее желание.

– Но еще я думаю… Вот представь себе – тут неподалеку, у Баниаса, почти на самой границе с Ливаном, стоит дворец Агриппы. В отличной сохранности – будто его только что построили. Когда-то дворец не стали разрушать, когда пришли сюда персы, а просто засыпали землей. И он стоит, как новенький, – ни единой выщерблинки. Тогда не было еще огнестрельного оружия. Щербатые руины – удел новейших времен. Самый главный серийный убийца – это история. Все подчистую чешет – люди, звери, города, страны, ей все равно.

– Говоришь, дворец стоит, как новенький? Так это машина времени. Так хочу туда попасть…

– Завтра можно прокатиться, – неуверенно сказал он и продолжил: – Все, что касается убийства, почему-то увлекает человека. И дело не в том, что никто не знает, что с нами произойдет, когда мы умрем. Очень хочется знать, да? Точней, не только в этом. Есть некий врожденный азарт – вырвать кусок плоти из оскала дьявола. Человек протестует против белых пятен. Расскажу тебе… Когда-то я жил в Калифорнии, в Сан-Франциско. Многие знают этот случай – маньяка Зодиака. Он переписывался с полицией с помощью объявлений в газете. Его так и не нашли. Никто не ведает, не стал ли он убивать снова, но втихую. Одно из первых его немотивированных убийств произошло на берегу озера Берееса. Это озеро – водохранилище, запруженное в конце 1940-х в русле речки. Кстати, в той долине находился один из лагерей, где содержали во время войны японцев. В конце 1960-х парень с девушкой приехали сюда загорать и устроили на берегу пикник. В сумерках стали было собираться обратно. Вдруг от дороги появился человек – худощавый, в плаще, в очках и шляпе. Он набросился на них и нанес несколько ножевых ранений обоим. Девушка выжила, парень умер.

– В бой идут одни мужики. Хотя, судя по описанию, убийцей могла быть и женщина. Плащ, шляпа и очки – посреди пляжного сезона. Я похожа на убийцу?

– Похожа. Кто тебя знает.

– А ты – нет. Иди ко мне.

Он смотрел на нее и вдруг почувствовал влечение, от которого у него забилось сердце.

– С того случая и берут отсчет злодеяния Зодиака, – заговорил он снова. – Продолжалось это несколько лет – маньяк даже просил выкуп у полиции. А то, мол, не остановится.

– Брось, все смотрели Dirty Harry, даже я.

– А потом в какой-то момент все прекратилось. Он куда-то канул, этот Зодиак. Не то помер. Не то раскаялся. С тех пор прошло полвека. А этот новый Джек Потрошитель так и не раскрыт.

– Я вижу, тебя завораживает принцип безнаказанности.

– Ты права. Но кто историю накажет?

– У каждой цепочки следствий есть первое звено – причина. И обычно оно, это звено, создано не провидением, а человеком. Значит, у каждой катастрофы есть тот, кого можно наказать.

– А кто накажет виновного в гибели «Титаника»? Кто там вообще обвиняемый? Айсберг? Морские течения? Смотровой? Капитан?.. Я, как завороженный, в день первого преступления Зодиака – 26 августа, к вечеру отправлялся на то самое место на берегу Береесы и ждал, когда появится Зодиак, – согласно заповеди, что преступника влечет место преступления. Особенно маньяков…

– И однажды встретил там странную старуху…

– Как ты догадалась?

Она пожала плечами.

– Мне не трудно. Старуха эта стояла на обочине дороги у своего какого-нибудь древнего «бьюика» и смотрела на озеро. Увидев тебя, она просто села за руль и тихонько тронулась с места.

– Почти все так и было. Только не «бьюик», а «шеви».

Она привстала и улыбнулась, с озорством глядя ему в глаза.

– Так вот почему я похожа на Зодиака – я умная, – рассмеялась она. – Ты меня боишься?

– Нисколько.

– Милый, ты чокнутый, но я придумала, – сказала она, вдруг посерьезнев.

– Давай, докладывай, – сказал он, перестав, стоя на кровати на коленях, бороться с брючным ремнем.

Она привлекла его к себе и горячо зашептала что-то на ухо.

Езды до Баниаса оказалось минут десять. К моменту, когда они приблизились ко дворцу, взошла луна. Они бродили по сводчатым переходам, невольно замирая от звука собственных шагов. Она то и дело оборачивалась на него – не то всматриваясь в его реакцию, не то подставляя лицо поцелуям.

Вдруг она кинулась по одной из улочек, подсвечивая себе фонариком телефона, и наклонилась, сунув голову в нишу зарешеченного окошка.

– Зо-ди-а-ак! – прошептала она громко, приложив руку ко рту. – Зо-ди-а-ак, мы пришли тебя искать!

Дальше с ним произошло слабо объяснимое. Он задрал ей платье, рванул на себе ремень и овладел ею так грубо, как только хватило ему на это сил.

Что он помнил с тех пор?

Постукивание каблуков и невозмутимый сначала, но потом срывающийся голос:

– Зо-ди-ак! Зодиак, мы тебя нашли!

XIII

Назовем эту главку «Роден и Рильке».

Однажды второго мая, четырнадцати лет от роду, я сошел с перрона Московского вокзала и выбрался по Невскому к реке. Прогулка эта была одним из самых сильных впечатлений в моей жизни. Для человека, родившегося в полупустыне Апшерона и проведшего отрочество в промышленном Подмосковье, Ленинград предстал баснословным и неведомым – это был первый оклик цивилизации.

Сначала была поездка в Петергоф, где я шел от станции по лесу и видел, как деревья постепенно выстраиваются в парк, показываются дворцовые постройки, каскады фонтанов – и вдруг, за Монплезиром, всего через шаг распахнулась слившаяся с небом бесконечность Финского залива, от вида которой в восторге замерло сердце: дворец на берегу моря – разве не из «Аленького цветочка» образ?

Когда я шел в сумерках мимо горок переживших зиму листьев, по выметенной дорожке, мимо сбросивших часть досочных своих доспехов статуй, то увидел вдруг прозрачного великана в треуголке, вышагивавшего навстречу: дух Петра Великого обходил после зимы свои владения.

В Зимнем дворце я искал камею Гонзага (марка с ее изображением была у меня в альбоме). В конце концов выяснил, что камею забрали на реставрацию, и, довольный хотя бы тем, что подтвердилось ее существование, счастливо заплутал. Уже без сил я выбрался к выставке Матисса. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что эта вспышка света была сокровищем; что солнечные пятна Матисса реальнее окружающего мира.

Вторую половину дня Эрмитаж бесконечно плыл мимо анфиладными внутренностями. Каждая картина, статуя, лестница – уводили в потустороннее пространство. На следующий день я пришел смотреть только Матисса, но все равно заблудился по пути к нему, как муравей в шкатулке сокровищ.

В результате я оказался у статуи «Спящий Гермафродит» и долго ходил вокруг, не веря своим глазам.

Так я потом и ходил по Петербургу – не доверяя зрению, и до сих пор я не вполне верю, что этот город существует: настолько он вычеркнут из ментальности страны и вместе с тем некогда создан для решительного формирования ее, ментальности, стиля. Странное соположение жилого и нежилого, не предназначенного для жизни и тем не менее населенного, слишком немыслимого и доступного – как некогда в Аничковом дворце герою Бабеля оказался доступен халат Александра III, рукава до полу, – странное замешательство от неуместности и красоты, понимание того, что красота умерщвляет желание, простую жизнь, – вот это все сложилось и выровнялось в образ великого города.

Нельзя сказать, что, глядя на «Спящего Гермафродита», уже тогда я это отчетливо понял, – но ощущение подлинности образа, чья суть была в совмещении влечения и недоступности, возникло в тот момент точной рифмой…

И вот – в связи с Ленинградом – особенно мне запомнился мой двадцать пятый день рождения. Вечер его я провел наедине с собой на съемной квартире в Бибиреве. Работал я тогда в Москве на «Войковской», в конторе, торговавшей компьютерами и «балалайками» – так назывались всяческие бумбоксы, которые нам из Сингапура контейнерами отправляли два моих однокурсника. Контейнеры с мониторами и прочей оргтехникой, прибывавшие из Хельсинки, надо было растаможивать и сопровождать со стоянки, которая находилась на Левобережной. Дальнобойщики, как правило, были уже на излете сил и, пожарив на паяльной лампе картошку с колбасой и уговорив пол-литра, спали в запертой кабине настолько беспробудно, что я их поднимал бейсбольной битой по капоту. В Бибирево я возвращался без чувств и ужинал обычно крабовыми палочками, банкой кукурузы и пакетиком майонеза, – все это я покупал вместе с солдатским Camel'ом (без фильтра) на выходе из метро у теток, торговавших разной снедью, разложенной на ящиках из-под овощей.

В тот свой день рождения я вернулся с мыслью о том, что пора кончать эти приключения с «балалайками» и возвращаться в Калифорнию. Настроение было так себе, я лег на тахту и обдумал свою скудную успехом жизнь. Мне она показалась ничтожной. Двадцать пять лет! Четверть века! А результатов – ноль. Ничего нет отвратительней, чем наличие амбиций, не подкрепленных достижениями.

Квартиру я снимал у молодой пары, которой почему-то заплатил за полгода вперед. Заплатил вместе с телефонными долгами сотрудника, сосланного директоратом в Сингапур, в наследство от которого мне и досталась эта квартира. Счета были астрономические, отражавшие расстояние между Малайзией и Москвой. Надо сказать, что – не знаю, как сейчас, но тогда Бибирево – это был вариант края света, то есть Москвы. И вот, лежа на обрыве реальности, я услышал напористый стук в дверь. Я открыл. На пороге стоял пьяный владелец квартиры и держал в руках кожаный футляр.

– Купи бинокль! – прохрипел он.

– Мне не надо.

– Офицерский! – надвинулся на меня хозяин. – Купи, догнаться хочу!

Я задумался и полез в карман. Так я снова совершил один из бессмысленных поступков, которыми была полна моя жизнь. Я стал владельцем прекрасного, можно сказать драгоценного оптического прибора, через который множество созвездий в ночном Крыму просыпались в мою жизнь…

У той отчасти балалаечной конторы имелся в Питере филиал. По долгу службы я часто общался с его сотрудниками, координируя доставку грузов. Разумеется, чаще всего мне приходилось разговаривать с секретаршами. Их было две. Ту, что обладала звонким вежливым голосом, звали Алла. Через некоторое время мы с ней стали болтать на отвлеченные темы и договорились, что я приеду в Питер познакомиться. Алла жила в новостройке близ Смоленского кладбища. Стоял декабрь, наполненный тьмой и морозной влажностью, пронизывающей все тело до последней клеточки. Смеркалось сразу после обеда, и едва проступившие к полудню кресты за кладбищенской оградой снова погружались во тьму. Мы с Аллой отправились в джазовый клуб, где выступал диксиленд Давида Голощекина, и потом увлеченно обнимались в какой-то подворотне, в которой, возможно, Акакий Акакиевич когда-то лишился шинели. Одет я был не по погоде – на мне был тренч Burberry (в сущности, шинель), купленный в Калифорнии на первую зарплату, и, хотя и с подкладкой и дополнительным суконным воротником, спасал он от промозглости не сильно. Гораздо слабее, чем объятия Аллы, которая скоро проводила меня на вокзал и, поцеловав на прощание, обещала приехать в следующие выходные. Так и случилось.

Я встречал ее у вагона, с Ленинградского вокзала мы отправились в Бибирево на такси. Усевшись на заднее сиденье, мы едва сдерживали себя, чтобы не показаться дикарями водителю. И вот мы ворвались в квартиру. Нижним бельем Аллы оказался какой-то новомодный кружевной комбинезон, и, судя по всему, она хотела, чтобы я овладел ею стоя. Но я подхватил ее на тахту и медленно раздел. И тут увидел, что у нее нет одной груди и большой шрам рассекает левую часть ее сломленной грудной клетки. Я опешил, но виду не показал. Так случилось со мной наслаждение барочным телом и поразительное впечатление – усекновенная грудь.

Барочное тело – наслаждение особенное: «никогда еще тело не было так изогнуто своей душой», – писал Рильке о работе Родена «Муза», о скульптуре, изображающей прекрасную девушку-калеку.

На следующее утро я проснулся с чувством неопределенности. Алла, еще спящая рядом, выглядела спокойной, но в ее лице читалась усталость. Я сидел на краю тахты, размышляя о случившемся. Мысли путались, но одно было ясно: за ночь она стала мне ближе. Вспоминались ее прикосновения, ее смелость. Это не просто привлекло меня – это задело что-то внутри. Все эти бессмысленные дни, крабовые палочки, планы вернуться в Калифорнию – все казалось пустым на фоне ее истории, ее шрама. Мы не говорили об этом. И не было нужды. Все и так было понятно.

После завтрака, состоящего из кислого кофе Pele, я проводил ее до метро. Мы разговаривали о мелочах, как будто ночь осталась за гранью реальности. Но в голове крутились вопросы. Что дальше? Вернется ли она? И хочу ли я этого?

На следующий день все сошло на круги своя. Работа, Левобережная, дальнобойщики, сорокафутовые контейнеры, пятнадцатидюймовые мониторы. Вроде бы ничего не изменилось, но я был уже не тот. Мысль об Алле сидела в голове, мешая сосредоточиться. Я решил ничего не форсировать, но понимал, что эти встречи будут продолжаться.

Так и вышло. Она приехала через неделю. Я встретил ее у метро, вручил букет белых лилий. Мы снова поехали в Бибирево, где провели вечер, почти не касаясь того, что произошло в первую ночь. Мы болтали о жизни, о работе, о сотрудниках, о Ленинграде.

Эти встречи стали частью моей жизни. Бибирево, казавшееся мне раньше краем света, пропастью, стало местом, где я мог быть собой. Каждый раз, возвращаясь домой, я мысленно ждал Аллу. Это было странное чувство, не похожее на привычные амбиции и планы.

Однажды, в очередной приезд, сидя на кухне с бокалом вина, Алла сказала: «Жизнь не всегда дает то, что мы хотим, но дает то, что нужно». Я задумался. Может, в этих простых словах и был ответ на мои вопросы. Не в достижениях, не в Калифорнии, а в чем-то более простом и важном. Но эта простота оказалась особой. Получилось так, что я ищу ее всю жизнь.

XIV

Назовем эту главку «Письмо Москва». Невыдуманные города строятся не по плану, а согласно рельефу: подобно тому как пчелы осваивают остов павшего животного, желательно крупного, например льва: тазовая и черепная кости содержат просторные сводчатые поверхности, чтоб укрыться от дождя, – и удобные отверстия-летки: пасть, глаза и уши. Пролетное пространство ребер преодолимо с помощью подвесных смычек, которые прямокрылые возводят, пользуясь вощиной еще виртуозней, чем человек – асфальтом и бетоном. Так, например, оказалась преодолима лесистая пустошь между Пресненским валом и Грузинами – перемычками сначала безымянных тупиков, затем поименованных переулков – Расторгуевским, Курбатовским, Тишинским… Так что в конце концов так и получилось, что «из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое». Хотя любой рельеф медленно хищен по определению и склонен превратить все живущее в чернозем или осадочные породы, тем не менее нынче и на Эвересте возможны подвесные сады.

Пчелы – умные, они не только изобрели самый экономный способ строительства (соты потому шестигранные, что только такая организация пространства позволяет при наименьших затратах строительного материала охватить максимальный объем), но еще и умеют разговаривать: путем своеобразного танца, бесконечной восьмеркой наворачивая петли по улью.

Москва – простейший, но древний улей, медленно расходящийся кругами от замысла – Кремля, опущенного в застывающий воск времени. Улью этому свойственна концентрическая застройка, следование естественному ландшафту – речкам, просекам. Чтобы понять, сколь бурная была речка Пресня, следует выйти на угол Грузинской слободы (совр. Грузинская площадь) и Зоологического переулка: уклон, который в этом месте набирает асфальт Большой Грузинской улицы, отлично объяснит, отчего здесь строились водяные мельницы. Дальше, у впадения в Москву-реку, как раз на месте Дома правительства, мы имеем кожевенные зловонные производства и шалманы злачных мест. Тут к тому же удобное место сброса трупа – жмурика сразу выносит на большую воду, работа для приставов нешуточная: пробагрить версты три-четыре – пока еще там к берегу где-то у Потылихи прибьет страдальца…

Так как же почуять тот естественный рельеф, что скрывается пленкой цивилизации у нас под ногами? Для этого достаточно оказаться где-нибудь в переулках Неглинки, встать в подворотне, скрываясь от ливня, с грозой и шалями потоков по-над крышами, швыряемых внахлест порывами ветра, – и вдруг увидеть, как вспухают из люков подземные токи замурованной речки, сначала пластиковые бутылки пляшут и кланяются в воронках над решеткой, но потом их сносит цельное полотно наводнения, и вы уже не острите и не ужасаетесь, а молча стоите по колено в воде, распластываясь вдоль стены для большей устойчивости… По грудь затопленные участки улиц, захлебнувшийся «жигуль», вода врывается в приоткрытую дверь, заталкивая матерящегося водителя обратно за руль, охрана на крыльце банка увлеченно курит… Что ж, судя по архивным фотографиям наводнения 1909 года, тогда Москва-река и притоки захлестнули город так, что по большей части центральных улиц и площадей вместо извозчиков двигались перегруженные лодки.

С чего вообще может начаться страсть по городу? В моем случае – с узнавания. Однажды я вдруг понял, что город – живое существо, что он дышит и мыслит и что, возможно, я сам и есть одна из его мыслей, впрочем, не слишком удачных… И тут я вдруг понял, что сейчас я не сижу на стуле, а плыву в брюхе Левиафана…

Все началось с того, что однажды месяца три я отсидел в полуподвале одной конторы, арендовавшей офис в здании Радиотехнического НИИ в Большом Трехсвятительском переулке. Сводчатые двухметровые стены этого векового здания усугубляли непонятный клаустрофобический трепет, порой охватывавший сотрудников, и жизнь офиса часто выплескивалась в ближайшие переулки, скверы, на Покровский бульвар. Иногда работать там было совсем невозможно, и загадка этого морока приоткрылась в одно из воскресений, когда я пришел доделать кое-какую бодягу и столкнулся в курилке с рабочим, заканчивавшим ремонт в соседнем помещении. Я посетовал ему на свою непонятную клаустрофобию, в ответ он сунул руку в ведро со строительным мусором и достал горсть штукатурного крошева. Среди которого я и разобрал несколько расплющенных пуль…

Никаких иных подробностей, кроме той, что в этом здании в 1940-х годах располагалось одно из управлений МГБ, узнать не удалось, зато понемногу выяснились кое-какие подробности этой местности. Так, я узнал, что зелененький двухэтажный детский сад, стоявший выгодно на макушке парковой горки, на которую взбирался к Покровскому бульвару наш переулок (и где приятно было просто посидеть – так широко дышалось там – над Солянкой, Хитровкой, за крышами проглядывал речной простор, разлетавшийся над Котельнической набережной), – усадьба Сергея Тимофеевича Морозова, известного мецената, художника-любителя, в 1889 году приютившего во дворовом флигеле Исаака Ильича Левитана. Выйдя прошвырнуться во время обеденного перерыва, на обратном пути я часто подходил к покосившемуся двухэтажному домику с угрожающе нависшей мемориальной доской и пытался разглядеть в этой лачуге реторту демиурга, в которой был взращен русский пейзаж. Летом 1918 года сюда переместился штаб восстания левых эсеров, сигналом к которому 7 июля прозвучал взрыв бомбы, брошенной Блюмкиным в германского посла графа Мирбаха. Отряд под командованием Попова (восемьсот человек под ружьем, восемь орудий, два броневика и десяток пулеметов) занял Трехсвятительский переулок, телефонную станцию, находившуюся на другой стороне Покровского бульвара, арестовал прибывшего на переговоры Феликса Дзержинского, обстрелял из орудий Кремль и разослал телеграммы с призывом к восстанию. Подавлением мятежа руководил лично Ленин, операцию провели латышские стрелки. А с 1919 года здесь располагался Покровский концлагерь, где содержались бывшие царские офицеры и белогвардейцы.

В начале переулка справа стоит облицованный гранитом компьютерный салон «Формоза», интернет-кафе при нем отделано иероглифами майя, выгравированными на здоровенных гипсовых плитах, отливать которые я помогал своему другу-художнику (с ног до головы белые, морщась от ожогов свежезамешанного гипса, два дня подряд мы ползали с ним на карачках в подземелье этого здания). «Формоза» расположилась в бывшей институтской столовке, примкнувшей к главному зданию Радиотехнического НИИ. В 1850–1860-х годах здесь размещалась редакция журнала «Русский вестник», и на крыльце редакции можно было встретить Аксакова, Достоевского, Островского, Толстого, здесь были зачаты «Русские ведомости», а в советское время заседали кукушкинды Центрального статистического управления.

Сводчатые подвалы древней Москвы дышали сыростью. В них витало ощущение, что стены помнят шепоты, стоны и, возможно, что-то куда более мрачное. Камень словно впитал в себя давние тайны, которые никто не раскроет, но они остаются там, под сводами.

Таня из отдела маркетинга отличалась очаровательной легкостью. На корпоративных вечеринках, когда все расслаблялись, ее женственность проявлялась особенно тонко. В тот вечер на Покровке, после бокалов вина и множества неуместных шуток коллег, она стояла под фонарем, словно замерла в свете. Теплая для зимы ночь, мягкий снег, который таял под ногами, и норковая шубка, обнимающая ее хрупкую фигуру, немного кружилась голова. Таня словно нарочно прикасалась к меху, как будто бы ее кожа продолжала его шелковистую мягкость. Шубка касалась изгибов ее тела, свет фонаря и капли, падающие с крыш…

После этого вечера стало ясно: все неизбежно движется к концу. Покинуть Москву казалось невыносимо. Но и оставаться было нельзя. Время толкало меня в спину.

Под сводчатыми потолками здания радиотехнического института, где когда-то допрашивали людей, жизнь казалась замороженной. Но стоило Тане снова оказаться рядом, как холодный камень и тяжесть пространства исчезали. Под норковой шубкой скрывалась та самая теплая и шелковистая плоть, которая осталась загадкой того вечера. Ее пальцы мягко касались меха, словно продолжали те мимолетные прикосновения, которые давали понять, что там, за поверхностью реальности, скрывалось нечто большее. Ее шубка и то, что под ней, стало образом прощания с Москвой, с последними мгновениями, когда все еще можно было сделать шаг навстречу, но было решено иначе…

Однако прежде, выше по переулку, ближе к бульвару, сразу за школой, я обнаружил дом, поглотивший надстройками здание воспетой Гиляровским ночлежки братьев Ляпиных. Далее открылось существование картины В. Маковского «Ночлежный дом», на первом плане которой изображен учитель Левитана Саврасов, горький пьяница, иногда расплачивавшийся за опохмельный постой у своих почитателей копией «Грачей».

Далее вниз, к реке, открывались хляби Хитровки, кишащие вшами и клопами полати горьковской пьесы «На дне», но вскоре я вновь уехал на полгода в Калифорнию, и фокус внимания к этой местности надолго размылся, так что сейчас воображение легко обогащает действительность, имевшую место в тех краях: вот маузер на столе, эсеры предлагают железному Феликсу селедку с пареной репой; вот Борис Годунов, опиваясь винищем, прячется от воли народа в палатах Шуйских, вот флигель, откуда выносят гроб Левитана, вот Пушкин выходит из здания Архива коллегии иностранных дел в Хохловом переулке, где писал «Историю Пугачева», вот Толстой поднимается на крыльцо «Русского вестника» и не раскланивается, столкнувшись с Достоевским; вот Марина Цветаева, держа за руку сына, переходит Покровский бульвар, чтобы сесть в трамвай, – ее ждет Елабуга.

Я не краевед, но люблю всматриваться в город, распознавать его образ… Что еще порой остается человеку, кроме прогулок? Что еще может создать область дома, воздушную родную улитку, в которую бы вписывалось понимание себя, – хотя бы совокупностью кинетических весов, приобретенных поворотами направо, налево, ломаной взгляда, – впрочем, не слишком путаной: в Москве нет точек, из которых бы зрение замешкалось в роскоши предпочтения, как то бывает в Питере. Москва или обтекает вас бульварами, набережными, скверами, двориками, – или бросается в лоб кривляющейся лошадью – не то пегасом, не то горбунком, привскакивает галопом пустырей, припускает иноходью новостроек – и все норовит отпечатать на сознании – подковой – взгляд, свой личный, сложный, грязный след, так похожий на покривившуюся карту, – с зрачком Кремля, кривой радужкой реки, орбитами кольцевых, прорехами промзон, зеленями лесопарков.

Взять, к примеру, Пресненский вал – вполне гиблое место: толчея у пешеходного перехода к метро, цветочный рынок – торговцы-горлопаны, зазывалы у букетных фонтанов на обочине, автомобили покупателей припаркованы небрежно наискось – не пройти, не то что проехать. Это место, где Грузины, Белка и Ямские сталкиваются с Беговой и 1905 года – клин с клином, суши весла, иди пешим. Пресня, Грузины, Ямские, сходясь, образуют своего рода городской омут, некое зияние. Неспроста именно здесь, на Пресненских прудах, где так любили гулять москвичи, стояли таборы цыган, летние рестораны, сюда съезжались на лихачах послушать гитарный хор Катюш и Оленек, а цыганские медведи-плясуны отлично рифмовались с обитателями Зоосада. Наследия разудалого забытья и сейчас сколько угодно в этом треугольнике, как нигде в Москве. Только здесь можно наткнуться на ласвегасовские театры, с золочеными слонами в натуральную величину напротив входа. И конечно, Зоопарк – островок, провал, на дне которого, как в калейдоскопе, сгрудились осколки обитателей всего земного шара. Гам, стенанье павианов, всхлипы выпи и рыдание павлина, уханье шимпанзе, иканье лам и тигриный рык несколько лет сопровождали меня во время вечерних прогулок по Зоологическому переулку, до тех пор пока животных не поместили в новые закрытые вольеры.

Грузины замечательны двумя домами. Один – усадьба Багратиони, откуда по всему городу расползаются бронзовые чудища. Другой – Дом Агаларова, один из самых красивых новостроев в Москве, чем-то напоминающий дома, обступившие Австрийскую площадь в Питере. Выгуливая себя в той местности, я непременно оказывался у этого дома, чтобы пройти мимо парадного, отделанного искристым лабрадоритом. Пренебрегая крупнокалиберными взглядами охраны, я вышагивал вдоль сквера, вдоль парковки, где можно было увидеть и Rolls Royce, и Ferrari, и Lamborghini, и коллекционный «Мерседес»-купе 1962 года, – пока еще не переведенных «валетами» в стойло подземного гаража, спуск по спирали с торца, из-под самоцветного фонтана, – вышагивал прямехонько на двух бронзовых гигантов: в объятья расписных клоунов верхом на колесе, кулачищем способных зашибить и слона.

Еще этот район замечателен Белорусским вокзалом – подлинным символом истории страны, всех войн XX века. Но его суть приоткрывается не с фасада. На Пресненском валу есть ход, откуда можно попасть на товарные платформы и куда я случайно проник, заехав однажды поздно вечером на автомойку… С вала я зарулил под ржавую вывеску «Мойка кузовная» – в какой-то невозвратный темный желоб. Шуганув стаю дворняг, сходствующих с лемурами, покатил, постепенно погружаясь выше крыши в железобетонный бруствер. Застигнутая крыса бежала по обочине с машиной наравне; я сбавил ход, чтобы не обагрить протектор, однако и пасюк перешел на шаг…

Далее какие-то бушлатные ханыги пустили меня под шлагбаум, затем я двинул чуть не по шпалам, пересек бесчисленные пути. Вагоны стояли безбрежно, цистерны, платформы, контейнеры – все это громоздилось, накатывало.

Неисчислимые ряды составов, свитых в клубок разъездными стрелками и запасными путями, наставленных в отстойниках, ремонтах, карго-складах, – приводили не то что в трепет, но в возбужденное уныние. Их лабиринт, текший извилисто по ходу, пугал и влек. Привлекал властно и взволнованно. И я отворачивал прочь – в сторону протяженных складских ангаров… Редкие, словно пустынники, безрукавные фигуры путейцев – призраки в лунной мгле – растворялись, сгущались, плыли; заслоняли синий фонарь вдалеке, пропадали. Фонарь оставался. Пронзительный, немигающий его взгляд из невообразимой дали – утягивая душу в огромный простор страны, наводил ужас. Точно такой же синий глазок небытия смотрел на меня в больнице в детстве. Я лежал в карантине и ночами не спал от неизвестной тоски – и этот синий стерилизующий помещение фонарь на всю жизнь тавром впился мне в сетчатку.

И это – всего в пяти километрах от Кремля. На вокзалах вся страна видна хорошо. Любой вокзал – воронка в омуте пространства. На вокзале всегда чувствуется дрожь, тревога, словно бы на краю пропасти. Огромная неисповедимая страна вглядывается в тебя поверх путеводных лесенок, карабкающихся на полюс, уносящихся в Европу, в Сибирь, на Кавказ – в разлив далей, безвестности, исчезновения, напасти… Ужас перед простором неодолим, как бы мы его ни перепрятывали по городам и весям.

Сколько раз я испытывал на вокзале эту сосущую тревогу, неподотчетное волнение, накатывающее исподволь… Стоит ведь только кинуться к проводнику – как на следующий день третья полка тихо толкнет и упокоит тебя влет, – и ты очнешься от тишины: степь под Оренбургом, кузнечики, трубачи, кобылки – стрекочут, нагнетая во всю ширь густые волны трезвона, будто бьют прозрачной мощью в тугой бубен горизонта; солнце садится в кровавую лужу далеких перистых облаков; стреноженные кони, утопая по холку в цветистых травах, переступают, вскидывают хвосты, взмахивают гривами; поезд медленно, беззвучно отплывает, вкрадчиво вступают постуком колеса – и ты вновь отлетаешь в путевую дрему, как больной в морфийное забытье. Дня через три, сойдя на рассвете с поезда где-нибудь в Абакане, ты отправишься отлить в пристанционный сортир, задохнешься, зажмуришься от аммиачной рези и, обезоруженный, с занятыми руками, – получишь сзади по темечку кастетом, очнешься в склизкой кислой темноте за мусорным контейнером, раскроенный, обобранный, без ботинок, в одной майке, – а через месяц на вокзале в Хабаровске будешь не против за стакан клопомора и пару сигарет рассказать для знакомства, для смеху новым корешам, какой ты был в Москве справный, как ездил в лифте и машине, какая была жена, какая работа и собака…

Москва ускользает и возрождается, город почти в одночасье под общим наркозом тотальных перемен был разрушен и отстроен заново, так что стоит начать масштабное культурологическое осмысление современности города, преломленной в будущее через исторические его ландшафты. Это должна быть не простая описательная функция краеведения, но экзистенциальное усилие по вживанию и удержанию города в интеллигибельной области бытия. Требуется создать путеводную энциклопедию по времени и месту столицы.

Тем более что столько произошло разрушений – и не меньше уже произошло строительства, что город ускользает от нас – его недавний образ растворился, и новая существенность его уже создана, но за ней почти не поспеть, не угнаться, нужна чертова дюжина гиляровских-скороходов, с репортерской мертвой хваткой и зорким умозрением, чтобы собрать и взрастить образ царского улья…

И что такое вообще литература, как не путеводитель по мысли, сюжету, наконец, по языку? Литература – это не просто рассказ о событиях, о героях или их переживаниях. Это попытка проникнуть в глубь вещей, туда, где мысль соединяется с реальностью. Каждая строчка, каждая метафора – это нить, протягиваемая через ткань времени и пространства. Если время – это мысль о вещи, то пространство – это мысль о месте вещи, о ее топосе. В этом скрыта глубинная взаимосвязь между вещами и их окружением, между действиями и местами, в которых они происходят.

В литературе пространство – не просто фон для событий, а живое существо, влияющее на судьбы персонажей. Пространство задает правила игры, оно диктует, где и как должны разворачиваться мысли и поступки. Москва, с ее старыми подвалами, снежными переулками и сводчатыми потолками, здесь становится не просто городом, а проводником мысли, направляющим читателя через лабиринты воспоминаний и чувств. Пространство города не случайно: оно усиливает и подчеркивает то, что скрыто под поверхностью жизни.

Экзистенциальное обращение вещества – это тот момент, когда вещь, будь то шубка, касание, свет фонаря или даже сами стены, перестает быть просто объектом в мире. Она становится чем-то большим, превращается в символ, в знак, на котором пересекаются время и пространство. Топос девичьей шубки – это не просто ее физическое присутствие в Москве, в тот вечер, когда снег таял под ногами, а метафизическая точка, где тело, мех и свет сливаются в одно целое. Это мгновение, когда мысль о вещи становится неразрывной с мыслью о месте, где она находится.

Литература, таким образом, оказывается не просто рассказом о людях или событиях. Это попытка создания мира, где мысли и вещи взаимодействуют на другом уровне – на уровне символов, на уровне топоса, где пространство и время сливаются в одно целое. Экзистенциальное обращение вещества – это способ связать жизнь человека с пространством вокруг него, показать, как каждое движение, каждое касание, каждый миг переплетается с миром, в котором оно происходит.

Город – зеркало, и человеку трудно и боязно вглядываться и не видеть в нем себя. И теперь, как и в старинное время, должна существовать путеводная разносортица – ведь существовал же «Путеводитель для ходоков» с подробным описанием, как добраться от того или иного вокзала до Мавзолея, как найти на Воздвиженке приемную «всесоюзного старосты», с приложением – образцом формуляра, согласно которому следует писать прошение.

Ландшафт всегда надежнее государства. Он фундаментальнее и не менее сакрален. И вот почему. То, что человеческий глаз наслаждается пейзажем, – это абсолютно иррациональное событие. Наслаждение зрительного нерва женским телом вполне объяснимо рационально. В то время как в запредельном для разума удовольствии от созерцания ландшафта кроется подлинная природа искусства, чей главный признак – бескорыстность.

И не в том ли любовь к Родине и состоит, что и город, и пейзаж – отражают и формируют строй души, развивая ее взаимностью?

Но это уже из космической темы «Истинного себялюбия», и мы оставим ее автору – Циолковскому.

Эпилог. Симферопольское шоссе. Июльская ночь духотой затопляет столицу. Лица синевеют в полях неона. Пылающая лисица – перистый облак – тает в золе над МКАДом. Стада блеющих дачников растекаются по радиальным ада. Светотоки шоссе воздуху видятся как взорванная река, после битвы несущая сонм погребальных чаек (вид лодки). Похоронных костров полные чаши фар, их лучей снопы, словно астра салюта, распускают цветок пустоты, венчая область тьмы. Страда недельной тщеты позади. По лицу Творца от виска Млечный Путь стекает струйкою пота. И в хоровод созвездий, как под корону, вступает Суббота. Смятение души, рвущейся прочь из руки хирурга, схоже с чувством увязшего в пробке. Человек в авто – лишь десятая часть человека. Наконец скорость – сто тридцать. Обрывается стая огней Подольска, и стрелка спидометра, переваливая через полюс циферблата, играет с попутной стрелкой в «царя горы», при обгоне слева, обходя на волос. Столица пустеет лишь за полночь: как река, центробежной разметанная в рукава; или – как огнерукий, безумный от боли Шива. И пилот вертолета, зависший над этой прорвой, бормочет в эфир: «Глянь, Витек, как красиво!»

XV

Назовем эту главку «Хвала женскому телу». На Чистых прудах вечер был свеж и тих, взошла луна над крышами домов, еще летали стрижи, свет фонарей дорожками отражался в пруду. Я сидел на скамье и что-то писал в блокноте, когда ко мне подошел мужчина и вежливо заговорил. Его речь была плавной, обволакивающей, словно сам свет луны, о котором он загадочно стал рассказывать. Люди лунного света – так он назвал тех, чьи жизни проходят в мягкой тени ночи, в стороне от ослепительных яркостей дня. Это звучало поэтически, было наполнено смыслом, который не сразу раскрывался.

Он говорил так, будто каждое слово было частью какой-то древней, давно забытой книги. Именно тогда я впервые услышал имя Василия Розанова. Его слова, пронизанные философскими рассуждениями, казалось, выплывали из теней. Розанов, как его описывал этот человек, был философом сумерек, между светом и тенью, между миром дня и ночи. Но вместе с этим постепенно возникало ощущение, что за этим разговором кроется нечто большее.

Я был в шортах и с каждым новым словом собеседника начинал все сильнее ощущать странное стеснение, будто шорты превращались в короткую юбку. Все в целом было как-то неуместно, словно меня застали в неподобающей ситуации. Философские размышления незнакомца переплетались с чем-то личным, с чем-то, что начинало вызывать во мне неуверенность. Я сидел рядом с ним, слушая, но постепенно что-то меняло характер разговора, как будто он говорил уже не просто о лунных людях или Розанове, а о чем-то более интимном, направленном прямо на меня.

Он предложил продолжить разговор в кафе на улице Чернышевского, где, по его словам, подавали отличный горячий шоколад. Мы сели за столик, и первые минуты все еще казались наполненными смыслом. Его слова текли, как густой горячий шоколад в моей чашечке, продолжая ту же тему, что и на Чистых прудах. Он говорил о скрытых аспектах жизни, о темных сторонах существования, словно приглашая меня в мир, о котором я раньше не задумывался.

Но с каждой минутой я все больше терял интерес. Изначально завораживающая беседа начала казаться пустой, его философия – натянутой, как струна, которой не хватало резонанса. Шорты, которые вначале вызывали у меня дискомфорт, перестали быть важными. Теперь я понимал, что это не мои шорты или его разговор касались сути. Просто за словами не стояло ничего, что могло бы затронуть меня. Философия перетекала в личное, но вместо откровений я ощутил только нарастающую скуку.

Я не сбежал. Он, возможно, заметил мое охлаждение, но не подал вида. Просто в какой-то момент все стало неинтересным. Мысли о лунных людях, о тени и светах ночи, вначале заманчивые, стали казаться чем-то надуманным. Горячий шоколад остыл, как и разговор. Вопрос гомосексуальности был поднят тогда впервые, но ответ был дан немедленно: девушки прекрасней.

XVI

Назовем эту главку «Грузди и кузов».

Однажды я оказался в Витебске в командировке с товарищем, Борькой.

Мы приехали на рабочей машине, со всем оборудованием и инструментами, набрав по дороге у обочины багажник груздей.

Четыре дня мы устанавливали в новой синагоге систему безопасности производства нашей фирмы: видеокамеры, сигнализация, досмотровый сканер.

Раввин Гуревич попросил нас работать в головных уборах.

Я отказался.

Борька послушно нацепил на лысеющий затылок кипу из лотка у входа.

Спали мы в молельном зале на столах.

За все время в синагоге я не видел никого, кроме раввина и его жены, беременной бледной женщины в парике, с коляской, которая приносила нам еду и наставляла, как кошерно солить грузди: в подвале имелась небольшая кухня.

Борька пробовал молиться по сидуру, который дал ему Гуревич.

Я вечерами ходил на реку.

В последний день мы решили отпраздновать командировку. Зашли в пустой ресторан «Орбита» на берегу Двины.

Я раскрыл меню толщиной с «Анну Каренину».

Разнообразие состояло в основном из водки и салатов. Подошла симпатичная официантка лет сорока.

Борька поправил кипу и спросил:

– У вас есть кошерное?

– Ты спятил, – прошипел я. – Сними шапку хотя бы.

Официантка покачала головой.

– Тогда дайте мне ненарезанных огурцов, помидоров и вареных яиц в скорлупе.

Так раввин Гуревич учил Борьку быть евреем в безвыходной ситуации.

Наконец, я добрался до приложения: «Прейскурант на бой посуды» и посмотрел в глаза официантки:

– Два стакана водки, пожалуйста.

– «Пшеничная», «Праздничная», «Столичная»?

– «Житня».

– Закуска?

– Мне большую пива.

– Я обойдусь, – ерзнул на стуле Борька и снова поправил кипу.

– Люблю евреев, – вдруг сказала официантка.

– Какая связь?

– Тихие вы.

– Когда как, – защитил я Борьку.

– Не станете же посуду бить?

– Как знать, как знать.

– Меню оставить?

– Там скидка на полный сервиз есть?

– Нет.

– Тогда забирайте.

Через полчаса мы расплатились и вышли постоять над рекой.

Когда в первый день мы въехали в город, в нем почти ничего не угадывалось из картин Шагала: сплошь панельные и кирпичные дома советской застройки. Но мы выбрались к реке, и город покатился по ее берегам, вдоль плавной излучины, по изломам оврагов, заросших облетевшими уже, мокрыми липами. И тут я понял, что знаменитые летящие любовники Шагала в точности повторяют изогнутый рекой и оврагами рельеф города. Тела их, сошедшиеся в объятиях, вторят береговой линии. Любовники словно поднялись в высоту из своего отражения во времени-реке.

– Ты когда-нибудь бил посуду? – вдруг я спросил Борьку.

– Только случайно. Какой странный обычай: разбитый стакан – это счастье.

– Ты ей понравился, кстати.

– Кому? – робко поинтересовался Борька.

– Официантке.

– Так считаешь? – Борька потрогал кипу.

– Убей бог меня из пистолета.

Борька остановился.

– Думаешь, стоит вернуться?

– Немедленно.

– Интересно, сколько ей лет?

– Тридцать пять. Ну, тридцать семь.

– Да, зря я пиво не взял.

Мы вернулись в ресторан и уселись за тот же столик. Официантка принимала заказ у компании, явившейся в наше отсутствие.

– Скоро же вы соскучились, мальчики, – подошла она к нам и направила карандаш в блокнот.

Как только заказ был принесен, к нам подсел худенький паренек в спортивном костюме.

– Извиняюсь, вы чьи будете?

Борька кисло посмотрел на меня.

– По национальности? – спросил я.

Парень задумался. Кивнул.

– Евреи, – вдруг сказал я.

Паренек пересел обратно. Раздался громкий шепот. Борька махнул пиво залпом. Паренек снова присел.

– Это – моя девушка, – он сделал жест в сторону официантки, у барного «гусака» наливавшей пиво.

– Поздравляю, – сказал Борька.

Парень застегнул олимпийку до горла, привстал, развернул стул и оперся локтями на спинку.

– А хули тогда вы ее лапали?

– Мы? – поморщившись, спросил Борька.

– Моя Галка, – парень вытянул из-за уха сигарету и погрозил нам ею. Он прикурил. – Значит, с Израиля?

– Нам еще водочки, Галя, по сто пятьдесят, пожалуйста, – сказал я официантке, когда она обеспокоенно приблизилась к нашему столику.

Парень с ухмылкой потянулся приобнять ее за талию.

Женщина отшатнулась и ударила его по голове пивной кружкой, которую только что прибрала с соседнего стола.

Парень упал навзничь, застонал не сразу.

– Сережа! – бросилась к нему официантка Галя.

Лужица крови, алый ее глянец казался украшением на плиточном полу. Компания за соседним столом тоже бросилась ухаживать за раненым.

Мы помогли Гале отвезти Сережу на такси в травмпункт. Швы накладывал фельдшер, пузатый, небритый, в черной водолазке под халатом. Хотели уже ехать обратно.

Сережа сидел на койке в шапке из бинтов и ощупывал голову.

Фельдшер закончил писать в журнале, достал из тумбочки бутылку коньяка «Шамиль», стаканчики, разлил.

– За Израиль, – торжественно произнес он.

Мы переглянулись. Фельдшер выпил. Галя чокнулась с Борькой, потом со мной, многозначительно взглянув в глаза.

– Уважаю я вашу нацию, – сказал фельдшер, выдохнув и хрустнув яблоком.

– Спасибо, – сказал я.

– Игорь Матвеевич меня звать, – сказал фельдшер и снова разлил. – Как артиста Костолевского, легко запомнить.

– Ну, со свиданьицем, что ли, – выдохнула официантка Галя и выпила.

С койки раздался стон.

– Пошел на хуй, – отозвалась на выдохе Галя.

Сережа улегся и закрыл лицо руками.

Фельдшер рассказал, что в молодости работал в госпитале в Сирии во время войны с Израилем.

– Так что арабы боялись евреев, как собака палку, – подытожил фельдшер.

– Нас тогда еще на свете не было, – вздохнул Борька и переполз со стула на смотровую койку, где приладился валетом к Сереже.

– Очень уважаю вашу нацию, – покачал головой фельдшер.

– Пойдем, – встала Галя.

Я поднялся, обрел равновесие и кивнул.

Утром я спустил ноги на дощатый пол, который видел впервые. Крашеные доски пересекал лоскутный половичок. Рама окошка была переложена сугробами старой ваты. За тюлем появлялись и пропадали прохожие.

Галя вошла и протянула две бутылки пива.

Я открыл одну о другую и сорвал пробку второй о спинку кровати.

– Самостоятельно живешь? – спросил я, глотнув и снова чувствуя позыв тошноты.

– А тебе-то что?

– В туалет сходить можно?

Галя презрительно пожала плечами.

Кое-как я нашел в темном коридоре туалет и вернулся.

– Я сейчас умру, – произнес я, допив пиво.

– Да помирай, не жалко, – хохотнула Галя. – Не умеешь – не берись.

– Строгая какая, – пробормотал я.

– Уж какая есть. Тебе замуж меня не брать.

– А собирался? – удивился я с опаской.

Взмаха руки с бутылкой я не заметил. Просто что-то лопнуло у меня над головой, и я провалился в темноту.

Очнулся на стуле. Надо мной стоял фельдшер Игорь Матвеевич и дрожащими толстыми пальцами поднимал вверх блестевшую нитку. Борька тревожно заглядывал мне в глаза. Галя ревела, сидя на кушетке. Игорь Матвеевич шил молча, похрипывая одышкой.

– Я кипу потерял, – прошептал Борька, когда мы вышли и наобум двинулись по улице. – Нигде нету.

– Я сейчас умру, – тупо сказал я, чувствуя, как темнеет в глазах.

Я взял Борьку под руку, и мы побрели дальше.

Раввин Гуревич стоял на крыльце и менял лампочку. Он заметил нас и застыл, с закопченной перегоревшей колбой в пальцах.

Мы остановились.

– Вот, Соломон Маркович, – доложил Борька, – привел пострадавшего.

Я смущенно потрогал бинты на голове.

Гуревич прищурился, и, ни слова не говоря, стал довинчивать лампочку.

Наконец, опустив руки, он снова посмотрел на меня и вздохнул:

– Говорил тебе: куда ж ты без шапки?

XVII

Вот что такое творческие способности? – подумал я, вдруг отчетливо поняв, что все значительное, относящееся к созданию нового смысла, оно словно бы элементарно, очень просто устроено. Однако для того, чтобы поднять эту лежащую у всех на виду монету, требуется прежде стать внутренне сложным. Иными словами, охота на такие «самородки смысла» связана порой с нетривиальной внутренней (да и внешней) траекторией поиска. Следовательно, в процессе производства смысла происходит обмен сложностями. Ты свою сложность обмениваешь на простоту решения. Отсюда можно догадаться, что при попытке взаимодействия меньшего с большим (например, очередная попытка «доказательства Бога») – это меньшее обязано быть сложным, чтобы случился захват простоты из большего. Хотя и невозможно проглотить яблоко, которое крупней твоей головы, откусить от него тоже бывает непросто. Так в чем состоит эта интуиция? Она в том, что при творческом процессе субъект становится хотя бы на время объектом – происходит уподобление сложному познаваемому. Да, это отчасти значит, что при изучении астрофизики человек становится отчасти нейтронной звездой. И не только метафорически. Примерно то же происходит при влюбленности. Влюбленность – это точно совершенно творческий акт выбора: из огромного количества вариантов, отягченных обстоятельствами. При этом осуществляется та самая двойственность – не то ты выбираешь из арсенала Всевышнего, не то тебя Всевышний отбирает из арсенала простоты. И конечно, при влюбленности субъект-объектные отношения размывают свои границы с помощью обмена сложности. Что и требовалось доказать.

XVIII

Назовем эту главку «Обмен сложностями: поиски простоты». Творчество всегда было чем-то, что, казалось бы, требует сложности. Но, как ни парадоксально, конечный продукт часто представляется удивительно простым. Великие произведения искусства, гениальные научные теории, даже отношения между людьми кажутся элементарными и легко понимаемыми, когда их суть раскрыта. Каков же процесс, который приводит к этому чудесному результату? Почему для того, чтобы создать нечто простое, требуется столь сложное внутреннее движение?

Весь процесс творческого поиска можно сравнить с охотой за самородками смысла. Эти самородки – нечто доступное каждому, они как будто лежат на поверхности, видимые всем, но мало кто может их «поднять». Как подступиться к этим истинам, понятным и всеобъемлющим, так, чтобы действительно уловить их? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сначала понять природу сложности, которую каждый из нас приносит в процесс творчества.

Внутренняя сложность – это тот багаж опыта, знаний, рефлексии, который мы несем с собой на пути к открытию. Это то, что делает нас уникальными, и, по сути, именно она, эта сложность, готовит нас к встрече с простотой решения. Простой смысл, как монета, лежит у всех на виду, но, чтобы разглядеть его, требуется глубинная работа над собой. Это и есть обмен сложностями: чем более мы усложняем себя, чем более многослойными становимся, тем легче нам будет воспринять и воплотить простоту.

Когда мы говорим о творческих способностях, то, по сути, говорим о способности к этому обмену. Простота не дается даром – за нее нужно заплатить своей сложностью, своей внутренней многосоставностью. В этом смысле творчество – это всегда баланс между сложностью и простотой, постоянная попытка достичь простого через сложное.

Эта динамика становится особенно ясной, когда речь заходит о великих вопросах – таких, как попытка постичь Бога. Бог, как символ всеобъемлющего и абсолютного, всегда кажется чем-то недосягаемым, как яблоко, которое невозможно съесть, если оно больше твоей головы. Но сам процесс попытки постижения – это уже акт творчества. Чтобы взаимодействовать с чем-то столь великим, как Бог, нужно самому стать более сложным, усложнить себя до такой степени, чтобы хоть частично уловить эту простоту, которую Он представляет. Процесс постижения чего-то большего всегда требует, чтобы мы увеличивали собственную сложность.

И здесь вступает в игру интуиция, которая приходит к нам в моменты глубокого творчества. Когда мы погружаемся в изучение чего-то по-настоящему сложного, будь то наука, искусство или любовь, мы становимся частью этого объекта. Изучающий астрофизику в какой-то момент становится «нейтронной звездой» не только метафорически – его сознание, его сущность начинает уподобляться тем феноменам, которые он пытается понять. Это нечто большее, чем просто рациональное постижение, – это эмпатия, это уподобление, это взаимодействие на уровне сущности.

То же самое происходит и в любви. Влюбленность – это творческий акт выбора. Из множества возможных вариантов мы выбираем одного человека, одного из миллионов, и это выбор, безусловно, творческий, но одновременно и случайный, и предопределенный. Как и в процессе творчества, здесь происходит обмен сложностями. Ты выбираешь из «арсенала Всевышнего», но и Всевышний выбирает тебя, отбирает из арсенала простоты, отнимает твою сложность, делая тебя частью чего-то большего.

Любовь – это сложность, которая постепенно упрощается. Вначале она кажется хаотичной, полной противоречий и непонимания, но со временем, через взаимодействие, приходит к простоте. Субъект и объект в процессе любви меняются местами, размываются. Ты не просто любишь другого – ты сам становишься частью этого другого, выстраивая общую реальность, в которой сложность вашей отдельной жизни уступает место простой истине: «мы вместе». Эта истина, как и всякая великая простота, оказывается плодом длительного обмена сложностями.

Творчество и любовь, как проявления человеческого взаимодействия с миром, основаны на одном и том же принципе – на способности усложняться ради постижения простого. Этот обмен – залог прогресса, залог раскрытия новых смыслов. Важно не бояться усложнять себя, не бояться впитывать в себя новые идеи, опыты, знания. Потому что в конце этого пути всегда лежит простота – но не та простота, что существует на поверхности, а та, что рождается через преодоление сложности.

Таким образом, что бы мы ни делали – создавали произведение искусства, решали научную задачу или влюблялись, – мы всегда участвуем в этом великом обмене. Мы превращаем свою сложность в простоту, позволяя миру раскрывать перед нами свои глубинные истины. И каждый раз, когда это происходит, мы хотя бы на миг становимся тем, что познаем.

XIX

Назовем эту главку «Эрос как теодицея». Любовь – это легкая, но постоянная работа, которая отстоит от труда и находится на шкале усилий ближе к озарению. Но ни одно пророчество не дается бесплатно, даже если тебе кажется, что ты не заплатил за него ни гроша. Оплата происходит в нездешних областях. Иногда это бартер, где товарообмен похож на покупку Прометеева огня за набор ракушек. Иногда любовь одна на двоих, иногда она для одного, а иногда несчастье для обоих. Часто любят не за что-то, а вопреки. Но иногда можно обретать уверенность в глубокой укорененности в другом человеке благодаря одной только внешности. Вторая жена Дмитрия Шостаковича была почти точной копией той первой, что умерла. Анна Ахматова обожала тип мужской красоты, который напоминал ей об Амедео Модильяни. Или, например, просыпается субъект с привычной мыслью, что выход из этой комнаты один – через окно, и вдруг видит рядом с собой милый профиль античной чеканки – и как-то его снова отпускает, снова можно немного жить. И так далее, сколько угодно можно говорить о том, как человек совершает творческий выбор влюбленности, любви. А если вам кажется, что вы никого не выбирали, а влюбились просто так, случайно – знайте, что выбор все равно совершен – богами вместо вас. Привязанность часто ни к чему не ведет. В любви ненависть порой не отличается от восторга, смех от ужаса – гримаса богов при этом одна и та же. Медея до сих пор царит в той или иной мере в женских пристрастиях к миру мужчин. Не так уж редко современная Дидона без ума влюбляется в могущественного Энея, чтобы защитить свой маленький Карфаген.

Античность много сделала для того, чтобы объяснить нам что-то о любви. Трубадурное и куртуазное, варварское и кровожадное – явление это, замешанное на основе божественной случайности и закономерности естественного отбора, все еще способно нас удивить. Но каким образом случайность становится одновременно и закономерностью? Любовь сущность трансцендентная – она не очень-то принадлежит миру. Однако без незримого в принципе наш мир не продержался бы ни секунды. Взять только культуру – самую эфемерную субстанцию, без которой цивилизация не выстояла бы ни дня. Я не говорю о том, что культура есть побочное явление открытого человечеством способа накопления знаний. Я говорю о том, что система знаков, которая управляет нашим воображением в самом широком смысле – от ничтожных расстояний порядка планковской длины до астрофизической бездны Вселенной, – все это возникло лишь благодаря тончайшим хрустальным крылышкам культуры, с помощью которых человек привык продвигаться по шкале смысла существования.

Так что же такое незримое? Прежде всего это – смысл, однако не обладающий носителем. Мы привыкли, что информация содержится в человеческой памяти, опыте, книгах, серверах. Но представить себе смысл без физического его воплощения довольно трудно. Примерно так же, как и душу вне тела, без его, тела, музыки, без его свободы выбора. Так при чем же здесь любовь? Но познание незримого как раз и состоит в любви – в страсти к тайнам мироздания. Иными словами, просыпаясь каждое утро рядом с любимым телом, лицом, занимаясь любовью, мы уподобляемся богам – этим небожителям царства незримого. И занятия эти – метафизика высшей пробы, той, при которой как раз и происходит преобразование случайности в таинственный закон. Ибо нет ничего более эротичного на свете, чем тайна.

Тайна управляет нашим наслаждением, нашим овеществлением мира, нашей страстью к пониманию того, как устроено мироздание. Когда-то библейский герой Енох был живым взят архангелом Метатроном в небесные сферы, чтобы показать смертному тайны Вселенной. В сущности, Енох был первым ученым – он совершенно безвозмездно испытывал страсть к познанию и был потому удостоен великой чести еще в допотопные времена узнать о том, что звезды на небе – это огненные горы, то есть не просто отверстия в небосводе, но обладают протяженностью и объемом (без телескопа Хаббла такое знание в общем-то немыслимо). Причем Енох называл свою любознательность любовью: «По любви своей великой я оказался удостоен…». Так вот, вывод отсюда можно сделать нетривиальный, но он в принципе может трактоваться как еще одно «доказательство Бога»: любовь к человеку настолько уникальна, что она и есть в пределе любовь к Всевышнему.

Да, самое эротичное, что я в своей жизни встречал, – это тайна. Смысл есть понимание в ауре загадки, в протуберанцевом свечении силуэта вестника. Помню, в детстве иду по краю заснеженного поля и всматриваюсь в звездное небо. И от этого сердце бьется. Звездное небо было моей детской библией. Астрофизика – само слово влекло так, как только может влечь самая восхитительная особа. Мне и сейчас доставляет удовольствие представлять, что некогда весь мир в окрестностях Большого взрыва помещался в буквальном смысле на кончике пера.

Например, я увидел однажды на рынке в Сан-Матье девчушку с корзинкой в руке, из которой показывались зелень и багет, она покупала четверть круга старого канталя: немного долговязая, с удлиненными ступнями в сандалиях и с округло весомой уже грудью, с двойными сережками – маленькими в самых мочках ушей и большими кольцами во второй паре дырочек, будто только что вышедшая из виноградника «Песни песней».

Тогда я проводил осень в Лангедоке и впервые увидел, как ухаживают за виноградниками – на какой каменистой суровой почве растут лозы. Это меня поразило, напомнив, что вино сочетает в себе силу опьянения и отчетливость вкуса, происходя из нежной мякоти. Тогда я писал книгу о гениальном, но непутевом математике. Я жил в гостях у друга-художника, который каждый день рисовал бесконечный цикл картин про Красную Шапочку – страшные, кровавые холсты полуабстракций, где волк скорее жертва, чем обидчик, до сих пор стоят у меня перед глазами. Мы ездили по винодельням, и художник ящиками скупал молодое вино в надежде, что оно, созрев, подорожает кратно. В сосновом лесу, в котором я иногда гулял, имелись щиты с предупреждениями, что здесь опасно находиться, поскольку сейчас сезон охоты. И я представлял себе охотников из сказки про Красную Шапочку. Неподалеку от Сан-Матье высится замковая гора, на вершине которой я иногда медитировал среди руин крепостных укреплений. Мой друг-художник был последователем Нерваля и Конте – иными словами, его романтизм обладал четкими чертами позитивизма.

По субботам толпы велосипедистов выкатывали на узкие дороги окрестностей. Кое-как их обогнав, мы приезжали на рынок и успевали застать, как хозяева лавочек, облачившись в фартуки и натянув строительные перчатки, скрипуче раскрывают ножами корявые раковины устриц. Мы присаживались за один из грубых деревянных столов и заказывали две дюжины моллюсков, сыр и белое вино. Тогда я однажды и увидел ее. Устриц я называл: «море во рту». Вдобавок перезревший канталь и козий сыр были нашим пайком по субботам. Мы пили поздним утром белое ледяное вино, и я рассказывал художнику о том, как устроены звезды и глубины Вселенной; говорил о том, что мы немыслимо одиноки в галактической бездне. А вечером мы запекали на углях рыбу с чабрецом и лимоном, пили теперь красное и молча разглядывали в бинокль крупные слезящиеся звезды сентября.

XX

Назовем эту главку «Взлетевшие пробки». Когда вылетают электрические пробки, что можно об этом написать? Звук короткого замыкания – резкий, как удар хлыста, – мгновенно сотрясает воздух, напоминая, что вот оно, ничтожное мгновение между светом и тьмой. Реальность обрывается, и ты понимаешь, что существование твое – это всего лишь последовательность таких вот проблесков, погруженных в непрерывную темноту. Но что, если реальность, которую ты видишь, не совсем истинна? Как зафиксировать ее, если сама она питается через короткое замыкание, через мгновения хаоса, когда ты едва ощущаешь свое присутствие в этом мире?

В 1991 году, когда пробки в моей жизни вылетали чаще всего, я был голоден – в буквальном смысле этого слова. Мир вокруг рушился, погружаясь в хаос, как и моя жизнь, зависевшая от мелочей, вроде случайно добытых пакетов лимонных долек или четвертушек водки. С продуктами в стране было худо, и не только с продуктами – воздух был пропитан тревогой, будто все мы стояли на краю бездны, откуда виднелось нечто большое, но пока неуловимое.

В тот день я договорился встретить одну милую особу на станции метро «Севастопольская». N. жила в Сокольниках, а я – нигде. Точнее, был у меня временный уголок в аспирантском общежитии МФТИ, ключи от которого доверил мне друг перед отъездом в Новую Англию. И вот, поджидая N. на станции, я понимал, что между мной и нормальной жизнью – лишь пакетик лимонных долек и четвертушка водки, которые лежали у меня в кармане, как единственное подспорье на ближайшие несколько дней.

Она прибыла с очередным поездом, улыбаясь, с тем видом, который был у всех нас: легкая задумчивость и надежда на что-то, что должно прийти, но еще не пришло. Мы отправились в то аспирантское общежитие, закрыли за собой дверь комнаты, включили катушечный магнитофон «Нота», на котором звучали то Pink Floyd, то Porgy & Bess, и как-то незаметно начали выживать. Лимонные дольки мы растянули на двое суток, но на третьи осталась только водка.

Мы спали едва ли несколько часов в день, просыпаясь от того, что желание заставляло нас вновь находить друг друга в объятиях, забывая о голоде. Временами, переворачивая бобину на магнитофоне, я начинал ощущать, что реальность утрачивает контуры – что-то внутри напоминало короткое замыкание, когда свет гаснет, но ты еще продолжаешь идти на ощупь, надеясь, что пробки не вылетят окончательно.

К третьему дню стало ясно: так долго не продержаться. Голод, от которого мы стали просыпаться чаще, чем от желания, постепенно превратил нас в тени самих себя. Мы с трудом выбрались из общежития и обнялись в ближайшей телефонной будке, как два пьяных от истощения человека, которые внезапно поняли, что жизнь – это больше, чем водка и лимонные дольки. Поцелуи смешивались с отчаянными звонками друзьям, которых мы спрашивали прямо: «Можно ли к вам приехать и что-нибудь перекусить?» В Москве это было время карточек и табачных бунтов, и каждый знал, что даже простой ужин – это роскошь.

Наконец мы нашли тех, кто согласился нас приютить. Выйдя из телефонной будки, мы шли по дороге, поддерживая друг друга, как старик со старухой. Наши тела были так истощены, что голодный обморок настиг нас уже в вагоне метро. Как мы добрались до «Кропоткинской», я не помню, – возможно, кто-то из пассажиров помог нам выбраться на станцию.

Вечером того же дня мы вернулись обратно уже с добычей. В руках мы несли корзинку с яблоками, пузырек с подсолнечным маслом, буханку черного хлеба и спичечный коробок с перцем. Но главное – это пакет сублимированного картофельного пюре. Эту субстанцию нам подарили друзья – она была частью гуманитарной помощи, которую страна НАТО выделила для голодающей России. Пюре из него было пищей богов. С тех пор его вкус вызывает у меня странные чувства – смесь стыда и благодарности, как воспоминание о том, как легко может человек лишиться всего и быть благодарным за возможность быть накормленным и выжить.

XXI

Назовем эту главку «Из Проперция». Не вспомню, прилетел я тогда сразу в Гамбург или сначала в Берлин, – ясно лишь, что добирался до моря в одиночестве. Как только оказался на берегу, на полосе широченного пляжа длиной на многие километры – на меня обрушился грохот ветра, песок сек скулы. Но в глубине городка еще можно было дышать, так что, когда после ужина пришла пора прогуляться, я мог спокойно рассмотреть, как в проулках между одно-двухэтажных кирпичных домов понемногу сгущаются сумерки. Я остерегался оказаться на пляже, чтобы не испытать опять удар ветра.

Я прибыл в этот городок на берегу Северного моря, чтобы дождаться одну девушку, и волновался перед встречей, снова предчувствуя, что она может оказаться последней; ветер, еще более чем мысли, обрекал меня на тревожность. Все было серо вокруг – песок, кусты, сосны, облака, и даже закат мне показался пепельным. Я рассмотрел его, когда все-таки случайно вышел на берег и, чтобы спрятаться от ветра, уселся в одну из плетеных раковин, которыми в некоторых местах был уставлен пляж. Море бескрайней равниной изо всех сил неслось на меня.

Мы практически ничего друг о друге не знали. В этом была необычность наших отношений – молчаливый договор, не позволявший нам обсуждать ничего из того, что одолевало нас в повседневной жизни. Мы вели себя так, как общались бы, наверное, бесплотные души, встреться они где-нибудь в межзвездном пространстве. Я уже год не знал, кто она и чего желает. Знал только, что работает в хосписе медсестрой. В последнюю встречу вдруг обмолвилась, объясняя свое встревоженное настроение: недавно один из больных, за которыми она ухаживала, покончил с собой в подвале, в прачечной. О себе я тоже помалкивал и находил в этом удовольствие, поскольку это помогало на время забыться. Я испытывал странное умиротворение от такого забвения, будто реальные проблемы, оставленные мною вместе с телесной жизнью, действительно отныне не имеют власти надо мной. Сейчас, бродя по улочкам нанизанного на стрелы ветра приморского городка, я думал об этом и немного горевал, так как в результате моих выводов выходило, что мы все удивительным образом не существуем. Раз уж так легко у меня получилось, пусть и в результате любовной игры, позабыть о себе, то почему я должен всерьез относиться к существованию, ежедневное поддержание которого отнимает столько сил: помнить, кто я, что я долженствую, чем намерен сегодня заняться, чем занимался, – слишком много черного огня тратится только на поддержание тления того, что называют жизнью.

Почти уже стемнело, улицы опустели, но кое-где я видел выходивших теперь на тротуары жителей. В подслеповатых сумерках вдруг почудилось, что я нахожусь глубоко под водой, и обитатели городка – это не кто иные, как утонувшие когда-то вблизи от этого берега моряки.

Иногда мне казалось, что причина того, что она затеяла эту игру, – и я не был против – в том, что, будучи патронажной сестрой в хосписе, она привыкла не умножать привязанности. Ей так было, наверное, привычней – знать о человеке ровно то, что полагается знать тому, кто не хотел бы испытать слишком большую боль при расставании. Не знаю, во всяком случае, мне хотелось так думать, потому что лучшего объяснения я пока не находил. И вместе с тем в таких отношениях было что-то странно влекущее. Мы охотно прятали, стирали память, и эта стерильность невольно придавала нашему положению тел смысл присутствия смерти. Вот почему желание приобретало особую остроту, а таинственность, с которой все это происходило, заволакивала глаза дымкой, обладавшей особой оптикой, благодаря которой приоткрывались детали мира, каковой я лично видел впервые.

Мне нравилось на нее смотреть. Она знала это и садилась в позу лотоса: так я мог лучше видеть, будто там у нее, на месте лона, – было еще одно, главное лицо.

Я зашел в кафе, чье деревянное строение сотрясалось от порывов ветра, заказал грог и стал вспоминать нашу первую встречу.

Это произошло в октябре, во время поездки: у меня вышел перевод книги на немецкий, и издательство настояло на промотуре. Проснувшись в Инсбруке и заглянув в гугл-карты, решил прошвырнуться и уже через пять минут, преодолев небольшой парк и площадь у Музея искусств, я протянул нищему мальчишке-сирийцу пять евро. Потом я зашел в привокзальный «Макдоналдс». Там встретил этого же замерзшего, с синими губами, пацана, впившегося в гамбургер. Мы переглянулись. Набычившийся мальчишка с хлюпом вытянул остатки кока-колы, а я шагнул к свободной кассе.

В Эльмау, в холле гостиницы, я сразу увидел ее – такую долгую, нога на ногу, отвесно сидевшую на оттоманке над чашкой кофе… Потом я заметил ее на презентации книги, в заднем ряду. А потом были два дня прогулок в горах и две ночи, в течение которых мы говорили только о том, что вокруг и сейчас, ни слова о прошлом, ни слова о будущем. Так был заключен уговор. Лишь однажды она обмолвилась о себе. Встала покурить у открытого окна в пол, переминаясь на захрустевшей ледком лужице, набежавшей днем с карниза, посмотрела на освещенные луной лесистые склоны… и засмеялась.

Я подошел к ней.

«Ничего особенного. Просто вспомнила… Мне было тринадцать, когда мы эмигрировали в Германию. Мать скоро вышла замуж за немца. Он был добряк и пьяница. Все время дул пиво и, когда напивался, орал на нас, что мы ни черта не понимаем по-немецки».

Утром мы прошлись в последний раз вокруг озера. Снежный накат поскрипывал под подошвами. Проезжали навстречу сани. Лошадь с заиндевевшей мордой позвякивала бубенцами на сбруе. Лес, засыпанный ночным снегопадом, поднимался и высился по склонам причудливыми, как в оперных декорациях, фигурами… Все было залито светом, иногда смеркавшимся из-за набегающих облаков.

Возвращаясь из аэропорта, снова запрещал себе думать. Была ли замужем? Есть ли дети? Или у нее счастливая семья? Эти знания были лишними.

Перед тем как уснуть, я стоял у открытого окна, курил и допивал бутылку Laphroaig, ополовиненную с ней накануне. Под ногами похрустывал лед, а над головой призрачно белели горные склоны.

За ужином в этом замученном штормом городке я не заметил, как крепко выпил. Оказавшись в номере гостиницы, прилег и тут же задремал.

Но вскоре проснулся от жажды.

Кто-то заглянул в окно, я не успел рассмотреть…

И вот дверь отворилась, она вошла. Вика показалась мне в лунном свете бледно-больной и как будто бежала откуда-то, так мне привиделось, потому что она поспешила выглянуть в коридор и закрыть дверь.

Я обрадовался, встал, двинулся к бару и налил виски. Она взяла стакан, и мне показалось, что его содержимое тут же замерзло, стекло заиндевело.

Она прилегла на кровать.

Та же прическа, с какою ушла прошлый раз. Порвана юбка сбоку. Огонь еще тлел на ее кольцах. Что-то странное виделось в ее лице, какая-то утрата…

Вздохнула, заговорила: «Сволочь ты… жалко ту, кто тебе поверит. Быстро же ты уснул. Быстро же ты забыл номер в Эльмау. Как мы стояли у открытого окна, курили, смотрели на горы. И снова ныряли под одеяло. Помнишь, как занимались любовью в парке у Рейхстага? Роман на обочинах. Как бежали под дождем, укрывшись твоим плащом… Больше не поверю ни одной твоей клятве. Нисколько не горевал обо мне. Разве не так? А где цветы? Не вижу, чтоб ты приготовился к встрече. С кем же ты спишь теперь? С кем анатомию изучаешь? Я-то, поди, покрасивей? Ладно, больше не буду ругать. Все-таки я была царицей в стране твоих книг. И, видят боги, я любила только тебя. Так вот: я честна. Ты мне веришь? Мы там лечим любовь. А я молчу о твоих изменах. Скоро пора уходить. Вот тебе порученье, если ты не совсем ошалел от новой своей пассии. Не смейся надо мной. Будь покуда чей хочешь: скоро достанешься мне».

Не успел я опомниться, как она выскользнула за дверь. Я хотел ее удержать, но понял – напрасно. И тем более – против правил игры.

Стал было я грустить на следующий день, но ветер внезапно стих. После обеда, дойдя до пляжа, я уселся в плетенку, надвинув козырек, и там потихоньку уснул. Я проспал до самого заката, слыша сквозь сон шум моря, сновидчески понимая каждое немецкое слово, доносившееся от гулявших по берегу. Чуть ли не впервые во взрослой жизни я чувствовал себя в безопасности. Я не сразу открыл глаза и еще какое-то время жмурился на низкое спокойное солнце, от которого уже тянулась по волнам световая дорожка. Море успокаивает не только размеренностью шума. При всей его дикости – в море есть нечто, что позволяет видеть в нем что-то очень непреложное, вечное, включая возможность бегства.

Когда-то я оказался в Вальпараисо, в порту. Огромные корабли после разгрузки высились суриковыми ватерлиниями, а на оконечностях подводной части корпусов или на валких буях можно было видеть раскачивавшиеся туши морских слонов. Двигаясь по набережной, я дошел до того места, где на огромных стальных столах рыбаки потрошили кальмаров. С деловитым стуком, несколькими ударами и полосованиями они отрезали моллюскам головы, выпускали внутренности, вытягивали жилы и, прежде чем вывалить на стол новую порцию улова, сгребали ошметки в жерло тачки, которую тут же толкал один из рыбаков к краю пирса, где кипели пеликаны и морские львы, набрасывавшиеся на корм с жадностью находящихся на грани выживания существ. Меня тогда поразила обыденность населенности океанских вод. Водные просторы – параллельная цивилизация. Если взять в руки глобус, выяснится, что Тихий океан занимает едва ли не половину планеты. Есть люди, которые живут на яхтах и всю жизнь раздвигают неведомые смертным горизонты. Их мало что беспокоит, кроме погоды и расценок за стоянку в портах… Все это я припомнил, когда дремал на берегу Северного моря.

Больше я никогда ее не видел. Осенью, представляясь частным детективом, я написал во все хосписы Гамбурга, и из одного пришел странный ответ: «Согласно описаниям, речь идет о нашей сотруднице Виктории M. Она проработала у нас пять лет. В июне 20** Виктория M. умерла».

Я перечитал письмо. Получалось, она умерла за девять месяцев до нашей первой встречи.

XXII

Назовем эту главку «Аннет». Давным-давно, несколько жизней назад, в свой первый долгосрочный приезд в Израиль, я поселился в полузаброшенном доме в Иерусалиме. Этот дом был странным, как и его хозяйка, подруга моих друзей Аннет – высокая, русоволосая, тонкокостная женщина, которая, по слухам, была каббалисткой и целительницей. Она принимала пациентов и жила в особняке на углу Дороги на Хеврон и Спуска Розмарин. В те дни, когда ее развод с мужем в Париже стал неизбежным, она попросила меня пожить в ее доме и присмотреть за ним. Я, бездомный странник в чужой стране, охотно согласился, не представляя, что мне предстоит пережить.

Дом Аннет стоял в примечательном месте – неподалеку от греческого монастыря Пророка Элиягу. На закате холмы вокруг покрывались пепельным золотом, а вдали призрачно проступали плечистые горы Моава, окутанные дымкой библейской вечности. В этом доме царила таинственная атмосфера, что-то древнее и мистическое стыло в пыльном воздухе. Может, дело было в антикварных шкафах, полных старых, забытых книг по каббале и эзотерике. Эти книги я находил повсюду, в каждой комнате дома, даже в кухне. Страницы их были пожелтевшими от времени, буквы на них выцвели, словно их давно никто не читал. Я то и дело пытался окунуться в эти древние знания, пытаясь понять, кто же на самом деле была Аннет и какой силой она обладала. Главным моим томом стало исследование Арье Каплана. Написанная по-английски, эта книга рассказывала о том, как мир был создан из чисел, букв и речений. От глубины этой мудрой книги у меня вскоре начинала кружиться голова. Я вообще не слишком был с юности приготовлен к мистическим штудиям – помню, как я не смог от волнения прочитать ни одного сочинения Майринка. Все предначертано в природе личности, и мое существо было таково, что упреждало меня от слишком глубокого погружения в миры, благодаря которым можно было сойти с ума. Вероятно, судьба уготовила мне иные приключения…

Дни и ночи текли медленно, будто вязли в древнем времени, отмеряемом беспрестанным чтением Чехова и попытками раскрыть фабулу моего второго романа. Второй роман – самый трудный для писателя. С одной стороны, тебе кажется, что ты уже что-то умеешь. С другой – твое умение ничего не стоит. Я редко покидал дом, иногда все-таки погружаясь в загадочные тексты и записывая свои мысли. Но постепенно начал замечать странные вещи. На кухне, где я готовил себе скромные обеды, стали появляться открытые банки с консервами, в которых явно кто-то копался ножом. Стали исчезать вилки, тарелки оказывались не на своем месте. Сначала я испугался, подумав, что мои дни слились в одну нескончаемую череду и я просто забываю, что делал ранее. Но вскоре пришло понимание, что все сложнее. Однажды глубокой ночью я услышал в столовой голоса.

Сначала я подумал, что это воображение, ведь в этом доме ничего не происходило в привычных рамках реальности. Но голоса не исчезли. Я тихо подошел к двери столовой и, затаив дыхание, стал слушать. Люди за дверью говорили о странных событиях, о том, что в доме, возможно, живет призрак. Эти люди казались мне настоящими, живыми, но их слова унесли меня в другое время. Их речь была архаичной, и я не мог понять все, что они говорили, но кое-что вскоре стало мне ясным. Эти люди жили в другом слое времени, словно этот дом был переплетением эпох, слоеным пирогом, где каждая прослойка существовала в своем собственном времени.

Я не выдержал и осторожно вошел в зал, пытаясь разглядеть тех, кто говорил. Но как только я шагнул за порог, их голоса замерли, и мне показалось, что они – тени – меня не заметили. Тогда я понял – увидел каким-то особенным зрением, что оказался в другом времени, среди странных фигур, одетых в доспехи крестоносцев. Они обсуждали судьбу реликвий, исчезнувших много веков назад. Один из них рассказывал о копье, которым был пронзен солдатом Христос, о Святом Граале и еще о какой-то древней и страшной вещи, захваченной персами и спрятанной в сокровищнице их шахов.

Эти люди существовали в параллельной реальности, в мире, где время и пространство переплетались странными орнаментами. Я понял, что Иерусалим – это место, где не существует линейного времени, где разные эпохи сосуществуют рядом, не касаясь друг друга. Но в этом доме границы между временами оказались размытыми, и я стал свидетелем чего-то невероятного.

Все это время меня не покидало ощущение, что дом полон странной энергии. В некоторых углах стояли горшки с мандрагорами – ядовитыми растениями, которые в древности считались могущественными магическими артефактами. Я старался не забывать их поливать. Аннет, должно быть, знала о них больше, чем обычный человек. Эти растения иногда казались живыми, источая тонкий терпкий запах, испуская в сумерках слабый фосфорический свет из цветков.

Однажды ночью я проснулся от прикосновения. Я открыл глаза и увидел перед собой Аннет. Она была бледной, как призрак, и едва уловимая улыбка играла на ее губах. Ее руки скользили по моей коже, она шептала что-то на древнем, неразборчивом языке. В ту ночь я осознал, что Аннет никогда не уезжала в Париж. Она осталась здесь, чтобы присматривать за домом и мандрагорами. Но как? Она существовала на границе между мирами, между жизнью и смертью, между прошлым и настоящим. И я оказался втянутым в этот мир.

Эти ночи с Аннет были странными, почти ирреальными. Я не мог понять, были ли они настоящими или плодом моего разыгравшегося воображения. Однако каждое утро я просыпался с ощущением странной усталости, как будто моя энергия утекала куда-то бесследно. Иногда мне казалось, что я становлюсь частью этого дома, его пленником.

С течением времени границы между моей реальностью и призрачным существованием дома стали все более размытыми. Голоса крестоносцев становились все более частыми, их призрачные разговоры эхом отдавались по древним каменным стенам. Они говорили о тайных ритуалах, о потерянных сокровищах, спрятанных в глубинах земли, и о карте, которая могла бы привести их к этим забытым реликвиям. Чем больше я слушал, тем сильнее чувствовал непонятную связь с этими призрачными фигурами, словно их поиски каким-то образом стали и моими.

Я начал тщательно исследовать дом, пытаясь найти подсказки, которые могли бы объяснить странные события. Библиотека, с пыльными томами и пожелтевшими манускриптами, стала моим запретным убежищем. Однажды вечером, копаясь в старом сундуке, я обнаружил маленькую, искусно вырезанную шкатулку. Внутри лежал ломкий пергамент, покрытый древним письмом, и выцветшая карта. Пергамент, очевидно, содержал легенду карты.

Вдохновленный новым решением, я стал следовать подсказкам карты. Когда я изучал древние пути, шел по верной дороге, дом казался ожившим. Стены гудели энергией, а воздух становился густым от запаха мандрагор. Карта привела меня в скрытую комнату под домом, место, где само время, казалось, остановилось. Комната была заполнена древними реликвиями, теми самыми, которые искали крестоносцы. Но среди них я нашел нечто неожиданное – зеркало, его поверхность была темная и непрозрачная, отражающая не настоящее, а прошлое.

Когда я взглянул в зеркало, то увидел дом таким, каким он был века назад, живым от присутствия тех, кто когда-то здесь обитал. Я увидел Аннет не как призрачную фигуру, а как яркую женщину, глубоко вовлеченную в мистические практики своего времени. Я видел, как она ухаживает за мандрагорами, проводит ритуалы и общается с духами дома. А затем я увидел себя, стоящего рядом с ней, не как посетителя из будущего, а как того, кто всегда был там, связанный с домом и его тайнами.

Откровение потрясло меня. Дом, мандрагоры, голоса крестоносцев – все это было связано, было частью большого целого, которое превосходило время. Я понял, что стал неотъемлемой частью этого места, что мое появление не было случайным. Дом звал меня через века, втягивая в паутину истории и магии. И теперь пути назад уже не было.

В последующие дни грань между реальностью и иллюзией размывалась все сильнее. Я уже не мог отличить живых от мертвых, прошлое от настоящего. Аннет, или дух, которым она стала, навещала меня каждую ночь, ее прикосновение было холодным, но утешительным. Она шептала мне секреты, тайны дома, его прошлых жителей и той силы, которая жила в его стенах.

Чем больше я узнавал, тем сильнее чувствовал тяжесть истории дома, давящую на меня. Я осознал, что стал новым хранителем его секретов. Дом принял меня в свои объятия, связав мою судьбу с судьбами тех, кто жил здесь до меня. Я стал частью этого живого, дышащего существа, этой машины смысла, застрявшей между мирами.

Теперь я живу в этом доме, как жил и тогда, несколько жизней назад, когда впервые переступил его порог. Время больше не имеет значения, дни сливаются в бесконечное настоящее. Я стал частью его истории, его духом, связанным с вечностью. И я знаю, что никогда не смогу уйти, потому что дом, этот узел времени и пространства, не отпускает тех, кого однажды принял.

Тот мой приезд стал последним, потому что я нашел здесь не просто место для жизни, но и пристанище. И теперь, когда дни проходят как мгновения, я понимаю, что Иерусалим – это не просто город. Это место, где венчаются прошлое и будущее, где живут и переплетаются судьбы, где речения прошлого и будущего никогда не покидают нас – своих духов.

XXIII

А эту главку назовем «Райх». Было время, когда всем дырам Москвы я предпочитал бар «Хемингуэй» напротив кинотеатра «Новороссийск». Кто жил в то время, помнит это примечательное место. А кто не помнит, тот не жил.

В этом баре можно было надраться «пина коладой», хотя никакого отношения к Хемингуэю это пойло не имело. Мы называли его «блевонтина».

Обретался я тогда в сквоте на Цветном. Это был клоповник в общежитии МВД. В конце девятнадцатого века здесь размещалась гостиница, а теперь дом подлежал капитальному ремонту, так что жильцы оказались выселены.

Народ в сквоте был разный. «Наркомов» хватало. Иных выносили от передоза. Появлялся там и Летов, а в комнате напротив нашей обитал бешеный художник Беня, обклеивавший коридор своими коллажами. Коридор был такой длинный, что изгибался в перспективе вниз и вправо, следуя за просевшим за столетие фундаментом.

В «Хемингуэй» я заявлялся в сумерках. Я и сейчас обожаю московские закаты, а тогда каждый день выходил на «Боровицкой», перелезал через строительные щиты и пробирался в разрушенный реставрацией Пашков дом. Опасаясь сторожей с собаками, я вскарабкивался на антресоли, а оттуда потихоньку вылезал на купол. С макушки этого холма открывался лучший вид на закат над нашим таинственным городом. Огненные облака затапливали излучину реки, кирпичное барокко Замоскворечья, скаты крыш и карнизы, пыльные окна впитывали солнечные лучи, и город представал словно в царском облачении.

В тот вечер я познакомился с девушкой, которую оставил кавалер. Сначала они о чем-то долго говорили, сидя за стойкой. Пили водку. Я рассматривал его мокасины, прислушивался к изысканному запаху мужского парфюма. Как вдруг она говорит:

– Пошел вон, Сережа. Читай по губам: «Пошел вон».

Оставшись одна, девушка – хрупкая, в шелковой тесной блузке, с золотыми часиками на запястье, – заказала «пина коладу» и пересела на освободившийся стул.

В «Хемингуэе» народ куролесил чуть не до рассвета. Но мы ушли раньше и быстрым шагом добрались до Цветного.

Утром, широко раскрыв глаза, она в ужасе разглядывала мой закуток, пока я на спиртовке варил кофе.

Накануне я узнал, что она окончила иняз, свободно читала Маркеса, зарабатывала синхронным переводом и планировала с торговым атташе Сережей перебраться в Аргентину. Она еще раз оглядела мое бедное жилище, посмотрела себе на руку и тихо, с ненавистью, произнесла:

– Где часы?

– Какие часы?

– Ночью я сняла часы и положила их в темноте куда-то.

В комнате из мебели имелись только этажерка и кресло, в которое я брезговал садиться.

Часы нашлись на этажерке.

– А я думала, с ворьем связалась.

– Фамильные? – спросил я.

– Фамильные. Зинаиду Райх знаешь?

Больше я никогда не видел ту девушку. Она так и не узнала, что Зинаида Райх и Карл Мейерхольд были не просто именами из учебников – они реально существовали в моей жизни. Дом-музей в Балашихе, где мы проводили вечера на крыльце, был больше чем местом встреч: он стал для нас символом. Мы – друзья, молодые и жаждущие открытий, – погружались в атмосферу, где романтика прошлого переплеталась с нашими мечтами и поисками смысла. Для нас это место стало легендой, окруженной ореолом трагедии, живой историей драматических судеб.

Среди нас был мой друг Д., правнук Есенина, который как раз и владел ключами от дачи Мейерхольда и Райх. Он был особенным, словно не он наследовал известное имя, а имя требовало от него быть другим, выше, ярче. Эта наследственность, будто обремененная значимостью, требовала не просто жизни, а жизни, полной парадоксов и внутренней борьбы. Д. старался доказать себе и миру, что способен нести это бремя истории, но чем дальше он продвигался, тем тяжелее оно становилось.

Порой мне казалось, что сама Зинаида Райх оставила на этом доме свой отпечаток – некую тень неразгаданной трагедии, что так или иначе касалась каждого, кто ступал на это крыльцо. Д. же искал свое место, постоянно мигрируя между разными мирами – от хасидских общин Иерусалима до американских университетов и до Сеула. Его идеалы колебались от крайности к крайности, от стремления стать хасидом до увлечения теориями евразийства, но эти поиски лишь обостряли его внутреннее смятение. Его история казалась безнадежной попыткой освободиться от тяжести прошлого, и, возможно, это его и надломило.

Все это переплелось с моими воспоминаниями о Балашихе и наших полуночных беседах, где мы чувствовали дыхание прошлого, как будто оно разговаривало с нами сквозь винные туманы и тишину ночи. Казалось, что мы – продолжение тех великих, мучительных судеб, которым не удалось обойтись без жертв и страданий. Воспоминания о том доме постепенно наполнялись тенями тех, чья жизнь была подчинена какому-то неуловимому предначертанию.

N. была чем-то большим, чем просто спутницей или женщиной. Она связывала меня с тем, что я чувствовал своим внутренним ядром, с чем-то глубоко личным и недосказанным. Через нее я словно касался чего-то важного, близкого к тому, что люди называют судьбой. Она стала частью моего внутреннего мифа, символом многих вопросов и тревог, с которыми я вступил в жизнь. Но позже ее мать, умная и прозорливая женщина, настояла на нашем разрыве. Хотя сначала это казалось предательством, я понял, что это, возможно, спасло нас обоих от чего-то, что могло разрушить нас.

Иногда, возвращаясь мыслями к тем дням, я чувствую, как образы и воспоминания переплетаются, становясь частью того сложного узора, что сопровождал нас. N., с ее глубокими, словно александрит, глазами и молчаливым пониманием, вписывалась в этот контекст – в круг великих имен и трагических судеб, наш мир, который сам по себе разрывался на куски от противоречий. Казалось, что мы тоже часть этого замкнутого круга поколений, живущих на пике противоречий, словно на грани между даром и проклятием.

Годы проходят, и я начинаю понимать, что наши стремления, попытки найти истину и трагедии, отразившиеся на нас, были частью общего пути, предопределенного изначально. Мне горько думать, что все эти поиски, и даже расставание с N., привели не к освобождению, а к утрате.

Эти мысли возвращают меня к балашихинскому крыльцу, к тем ночам, когда мы искали смысл, пытались осознать тяжесть наследия, которое не позволяло нам быть просто собой. N. была частью этого наследия – не в буквальном смысле, но своим присутствием, она была связующим звеном между моими поисками и тем вопросом, который стоит перед каждым, кто осмеливается задуматься о своей жизни.

Возможно, наши истории в самом деле были предопределены, но это не отменяет печали, которая осталась во мне. Этот след, оставленный ее уходом и всей нашей историей, напоминает, что любая утрата – это не просто потеря, а знак того, что в жизни есть что-то большее, что-то, что стоит искать, даже когда путь кажется ведущим в невозможное.

Иногда мне кажется, что мои друзья – и N., и Д., и та девушка с золотыми часиками, и все, кто мелькал на пути, – были не более чем персонажами некоего спектакля. Мы все, словно в пьесе, играли свои роли, не догадываясь, что тексты их давно написаны божеством по имени Необходимость. Кто-то, возможно, был трагикомическим героем, кто-то – лишь фоном, но в этом хаосе наших судеб была закономерность. Мы, каждый по отдельности, искали смысл, находили его в тех, кто был рядом, в тех, чьи имена звучали как отголоски значительного прошлого.

N., конечно, была связана со мной гораздо глубже, чем я тогда понимал. Она была, как корабль, что тихо проплывает вдоль берега, но на своем пути несет шторм. Я бросил тогда физику, думая, что настоящая любовь, что искусство и литература – единственный возможный способ выразить ту бурю, что бушевала в душе. Но теперь я знаю, что это был не выбор, а неизбежность. Мы все пытаемся ускользнуть от своей судьбы, только чтобы встретиться с ней снова.

Иногда я думаю, как все могло сложиться иначе, если бы я остался верен науке, первой своей любви ко Вселенной. Но тут же осознаю, что для меня не было другого пути. Литература стала моим убежищем, моим способом лучше объяснить себе этот мир, где случайности переплетаются с историей, где за каждым углом ждет прошлое, тени великих людей, их ошибок и побед. И только так я смог продолжить жить – через эти метафоры, через строки, которые я писал, даже когда все вокруг рушилось.

XXIV

Иногда кажется, что душа нуждается в покое и простоте, как земля нуждается в заботе и уходе. Я все чаще думаю, что по своей природе я помещик. Не тот помещик, который возит шерсть или пашет огромные поля, как это было у Левина в романах Толстого, а скорее человек, живущий на небольшом клочке земли, с грядками и теплицами, где можно вырастить свои дыни и тюльпаны. Мой масштаб – это два гектара, самое большее.

Данные два гектара земли – это не просто пространство для работы. Это укромное место, где можно обрести покой, возможность жить раздумчиво. Здесь есть время и для экспериментов, и для наблюдений, и для того, чтобы просто быть. Каждый сезон приносит свои заботы и радости: весной гадаешь, какие тюльпаны взойдут, летом растут дыни, осенью собираешь урожай, а зимой думаешь, что посадить в следующем году. Это и есть моя крестьянская натура – делать что-то своими руками, следить за ростом и видеть в этом смысл.

Дом, который я себе представляю, – тоже не огромный. Двухэтажный сруб на двести квадратов, с просторными комнатами и теплыми полами. Не роскошь, но уют. И самое главное – вокруг земли достаточно для того, чтобы выращивать что-то свое, экспериментировать. Вот мой прадед, например, был настоящим экспериментатором: у него были козы, он гонял их по крыше мазанки, выращивал и селекционировал мак. Никто точно не знал, зачем он это делал – возможно, ради любопытства, а может, просто чтобы жизнь была интереснее. Он не был ученым или философом, но в его жизни было что-то настоящее, простое и заслуженное.

И вот я думаю: устал от всего того, что происходит вокруг. Тьма, которая охватывает Ближний Восток и весь современный мир, отталкивает. Здесь нет ни внутреннего света, ни внешнего. Все это напоминает бесконечный круговорот проблем и конфликтов, из которого, кажется, нет выхода. А что нужно, чтобы что-то изменилось, чтобы «ангельское воинство» сдвинулось с места?

Наверное, не так уж много. Просто вернуться к основам, к простой жизни. Взять те же два гектара земли и начать с малого. Уход за землей, выращивание чего-то своими руками – это не просто труд. Это возможность сосредоточиться, уйти от суеты, найти что-то важное для себя. Простота дает возможность быть настоящим, а не постоянно гнаться за чем-то недостижимым.

Мне кажется, что в этом и кроется ответ на вопрос, что нужно, чтобы что-то в мире изменилось. Мы слишком усложнили свои жизни, свои проблемы. Все становится сложным, запутанным, и в этом хаосе трудно найти смысл. А смысл, как ни странно, часто скрывается в самых простых вещах. В заботе о земле, в желании вырастить что-то своими руками, в небольшом доме и грядке за окном. В этом есть что-то настоящее, то, что возвращает тебя к самому себе.

Может быть, я и крестьянин по натуре, но это не значит, что нужно возвращаться к прошлому или уходить в уединение. Это лишь способ жить проще и видеть в жизни то, что действительно имеет значение. Ведь два гектара земли – это не только про сельское хозяйство. Это про выбор в пользу простоты, в пользу жизни, в которой можно найти гармонию, даже когда вокруг хаос.

XXV

Назовем эту главку «Хвала тени». Жизнь в пустыне – это искусство обитания в тени. Тень, эта краткая передышка от беспощадных лучей, делает возможным существование на краю небытия. Даже слабая тень клещевины, под которой нашел укрытие пророк Иона, становится символом спасения. В пространстве, где царствует суровое солнце, даже крохотный проблеск тенистого покрова обретает божественный смысл. Свет, способный зародиться в таком месте, должен быть особенным, а тьма, в которой он явится, – сверхъестественной.

Восток – это не просто географический пункт на карте. Это метафизическая граница, где рождаются явления, порой неподвластные объяснению. Ничто не случайно в том, что именно в этом пространстве тьмы и света зародились две великие религии – иудаизм и христианство. Древний Восток оказался местом, где столкновение тьмы и света породило нечто сверхчеловеческое, инопланетное. Как метеориты, пророки несли свет истины, вырванный из непостижимого мира. Они не принадлежали этому миру, как не принадлежит свет своей тени. Пророки были проводниками света, пришедшего из неизвестного источника, подобно тому, как лучи солнца могут пронзать самую густую тьму.

Это столкновение света и тьмы на Востоке – не плод человеческой мудрости, не результат философских исканий. Пророки не создавали свет, они его не излучали. Они лишь были носителями откровения, которое им было дано извне, из мира, неподвластного нашему пониманию. И именно поэтому Восток, как место встречи света и тьмы, стал колыбелью для религий, которые преобразили западную цивилизацию. Но Восток, как мы его понимаем, не был источником этого света, он был лишь сценой, на которой разыгрывалось великое откровение.

Запад впоследствии взял на себя задачу распространить этот свет по всему миру, но нигде никогда не повторялась эпоха пророков, тех рыцарей истины, которые шли против течения тьмы, бросая вызов всему привычному. Мудрость Востока, о которой так много говорят, – это миф, романтизация того особого мрака, который скрывал в себе свет откровений. Восток сам по себе был всегда лишь тенью светочей, а пророки, иудаизм и христианство – это метеориты, которые несли с собой свет, не имеющий никакой связи с самим Востоком. Это откровение пришло извне, из другого, потустороннего мира, и принесло свет в мир кочевников и оседлых народов.

Но что же тогда представляет собой эта тьма Востока, о которой мы говорим? Чем она отличается от других видов тьмы, почему именно она стала тем местом, где свет истины проявил себя столь ярко? Здесь начинается наша сложная задача – осмыслить границы между логикой и метафизикой. Чтобы объяснить этот феномен, мы должны выйти за пределы привычных рациональных построений и обратиться к интуитивному, к тому, что ускользает от привычного анализа.

Тьма Востока – это не просто отсутствие света. Это нечто живое, бездонное, порожденное ошибкой и ложью. В этом мраке скрыты силы, которые олицетворяют собой нечто более глубокое, чем просто отсутствие знаний или истины. Это тьма, которая породила не только пророков, но и дьявола. Восток, который принес в мир свет и откровение, стал также источником самого великого зла, из тех же пустынных просторов, что и светоч человечества.

Мир привык умиляться тем фактом, что пророки, Богоматерь, Христос родом с Востока, будто бы этот регион таил в себе особую мудрость, которая наконец раскрылась в лице этих святых. Однако редко кто задумывается, что и дьявол, воплощение лжи и греха, тоже с Востока. Мы забываем о том, что в этих краях свет и тьма не просто сосуществовали, они находились в постоянной борьбе. Именно в этом дуализме – в противостоянии света и тьмы – рождаются смысл и духовная глубина. Восток как метафизическая арена был не просто местом обитания пророков, но местом, где тьма развивалась параллельно со светом.

Дьявол, это создание Востока, олицетворяет собой ту бездонную пропасть, которую трудно постичь или объяснить логически. Тьма, которая породила его, – это не просто отсутствие света, это активное зло, таящее в себе силы, способные разрушать истину. Это плод ошибки, заблуждения, которое стало маскироваться в этом мире с помощью романтики.

Однако Восток не просто пребывает в тени светочей. Он сам по себе – тень, готовая поглотить свет, как только тот уходит из поля зрения. Мусор, который кочевники бросают под ноги, символизирует не просто физическую грязь, а моральное разложение, небрежность к собственной душе. Оседлые цивилизации научились складировать свои отходы, как учатся складировать свои грехи и рефлексировать над ними. Но кочевники, странствуя по пустыне, не нуждаются в исповедании или рефлексии. Для них важно лишь одно – выживание. Животные инстинкты выстраивают прочную защиту против любой рефлексии, не позволяя личности даже на шаг отойти от своего животного начала.

Но именно это бесплодие кочевой жизни стало контрастом для света, который явился в пустыне. Свет пророков, как инопланетное явление, был настолько чужд тьме, что его невозможно было не заметить. И это столкновение света и тьмы стало тем самым моментом, который навсегда изменил историю человечества.

XXVI

Это была осень, и день кончился внезапно. После занятий в университете, где я добирал нужные курсы по математике для теорфизики, путь домой в Долгопрудный, в общагу МФТИ, казался особенно длинным. Учеба была насыщенной, но голова от всех теорий и доказательств уже просто гудела. Встав в набитый вагон, я подумал, как хорошо было бы сейчас просто рухнуть в кровать.

Люди набились плотной массой, поезд дернулся, и нас понесло по кольцу. Каждый толчок приближал меня к концу этого дня и к конечной цели – пересадке на Савеловский вокзал, электричке и, наконец, тихой комнате. Но, пока я стоял, втиснутый между пассажирами, почувствовал, как чьи-то пальцы коснулись моих. Я скосил глаза: девушка рядом стояла, как и все, смотря перед собой. Ее рука не отстранилась.

Наши пальцы чуть скользнули друг по другу и, не разжимаясь, переплелись. Мы стояли молча, просто чувствуя тепло рук, сжатых вместе, как будто они сами, без слов, нашли друг друга в этой давке. Вагон мотался на поворотах, и с каждым рывком наши пальцы сплетались крепче.

Когда поезд остановился на «Боровицкой», я понял, что нужно выходить, и решился первым разомкнуть наши пальцы. Я шагнул из вагона, чувствуя, что это миг расставания, но вдруг заметил, что она тоже вышла, будто следуя за мной. Мы оказались рядом на платформе. Можно было бы обернуться, сказать что-то, сделать паузу, но я лишь на миг задержался, а потом быстрым шагом ушел в переходы, растворившись в потоке людей, зная, что через секунду мы оба станем снова двумя незнакомцами в этой огромной Москве.

XXVII

Литература вдруг стала стеклянным воздухом – без нее нет зрения, с ней невозможно дотронуться до вещи. Как если бы весь мир превратился в архив, разложенный по листочкам, видимый в отдельности и сразу, однако под толстым стеклом, оптика которого безупречна, но неудобно рукам – им недоступна вещность, нет контакта кожи с происходящим. Скорее всего, это случается в момент взросления – так отодвигается в недоступность Вселенная, и ничего тут не поделаешь – приходится разбивать и перемалывать стекло в песок впечатлений, вновь насыпать слой размышлений и насаживать ростки младенческих идей, которым еще неоткуда браться, потому что идет война, и время буксует, и будет буксовать еще, потому что определение мира, мирного состояния Вселенной исчезло – и тоже снова полагается его сформулировать.

В самом деле, что такое мир в новом понимании? Ложь войны разъела слова, а истина не из чего другого, помимо слов, не способна обрести будущее. Проблема снова в языке – нам необходим новый язык мира, новый язык мирного существования. Без него будущее неопределимо, это хуже того, что оно неопределенно. Легче легкого описать постапокалиптическое состояние Вселенной, потому что оно давно не отличается от того, что мы видим вокруг. В качестве таких полярных видений можно привести двух авторов – Юнгера и Маккарти. Эрнст Юнгер писал о желанном вдумчивом будущем, в то время как Кормак Маккарти апеллировал к настоящему, лежащему в сердце тьмы, которым обладает напрашивающийся мир будущий. Иными словами, нам нужны новый сочинитель и его сочинения, новая эпоха воображения, которое в данный момент покуда невычислимо, то есть не поддается ни одному из существующих языковых алгоритмов.

В начале главы я говорил о раскаленном стекле недоступности, залившем нынешнее состояние мироздания, отменившем его. Скорее всего, новое воображение, новый язык будет обладать поэтическими качествами, произойдет это где-то на слиянии поэзии и прозы, где-то на вершине абсолютной точности. В новом языке поначалу слов будет немного, подобно той ситуации, когда Вселенная исчислялась Словом, в его единственном числе. Таким образом, я говорю здесь об одном – о тотальном провале футурологии вообще. О том, что, если не изобрести будущее, оно не настанет. В этом смысле изобретение нового языка становится важнейшей антропологической задачей, ничуть не менее важной, чем установление мира на планете.

XXVIII

Писательство в целом дикое дело, однако без него далеко не уедешь. Кафка знал это хорошо, потому и писал: «Сегодня ночью я нырну в свою новеллу, хотя и порежу себе лицо». Сравните с тем, что писал Хармс примерно в это время: «Стихи надо писать так, чтобы ими можно было, как камнем, разбить окно». Или: «Книга должна быть ледорубом для замерзшего моря внутри нас», – это снова Кафка. Иными словами, случается так, что отдельному человеку без литературы не обойтись. Этому можно предъявлять какие угодно натуралистические объяснения, но метафизика словесности все равно их перекроет. Словесность – это возможность побега не столько туда, сколько прочь, из невыносимого отсюда. Есть ирония в том, что знаковые системы зародились из нужды бухгалтерского учета. Как люди раньше обходились без них – не очень понятно, наверное, пели или слагали былины километрами, что-то такое должно было происходить – то, что отдает дань логосу в целом. В самом деле, каким еще образом люди разбивают свои внутренние замерзшие моря? Семейные альбомы, шкатулки с письмами, фамильный хрусталь, посуда, драгоценности, фарфор… Все это – та или иная форма учета человеческого вещества. Ибо мы стоим лицом к лицу с небытием и вечностью – и в такой ситуации годится любой подручный материал. Вернувшись после трудового дня из страховой конторы, Кафка отправлялся в свои новеллы, как полночный маг – за тридевять земель ради одной сверх тысячи ночи. Царство вымысла парадоксально обладает тем значением, что расширяет саму реальность. Откуда следует нехитрый вывод: когда-то реальности просто не существовало. Вот почему все вокруг есть вымысел, воплощенный не столько в камне, сколько в факте искусства. Разумеется, это еще не теодицея. Но лично меня эта мысль утешает.

XXIX

Почему поэзия иногда похожа на математику? Вспомнил, как с Алешей Парщиковым на Покровском бульваре в кофейне обсуждали образ из «Гелиополя» Юнгера: прозрачные пчелы, становящиеся зримыми лишь под определенным углом солнечного света. Мы вспомнили образ пчел Тайгета у Мандельштама: мед превративших в солнце; у Ивана Жданова: пчела сама через себя перелетела. Но все равно возвращались к Юнгеру и пытались понять, что означает метафора мерцающих в медовом солнце пчел, замкнувших свой полет через желтоватые кольца окраски. Почему нас это интересовало? Что за пчелы Персефоны? Я предположил, что жрица потому пчелиная, что медовая – melitodes, а здесь недалеко и до Мелисы и Мелоса, иными словами – просодии, превращающей сгущенное пространством солнце в мед. Все это мне потом напомнило некую математику – что-то из теории категорий, где, как я полагаю, ученые разговаривают не столько формулами, сколько с помощью математических образов.

XXX

Боттичелли, Кранах, Боккаччо, Пушкин, Бунин, Лермонтов – вешки эротического просвещения моей юности. Причем выходит так, что Лермонтов – самый, что ли, черствый, если не сказать, грубый из всех («Не робей, краса младая, хоть со мной наедине» и так далее). Пушкин при всем озорстве не способен был к небрежению объектом страсти.

Уничижающая печоринская холодность отчего-то явилась новым достижением романтизма, совершенно бестолковым, как мне кажется. Хотя коварство ундины из «Тамани» вполне может оказаться оборотной стороной, причиной печоринского «мачизма».

Почему так?

С одной стороны, я где-то читал, что Лермонтов был незаконнорожденным сыном горца. Кажется, это писал в «Новом мире» директор Лермонтовского музея в Пятигорске.

И тогда стойкий мотив Лермонтова – «украсть на забаву и бросить» прекрасную чужеземку («Бэла», «Русалка») – объясним желанием погрузиться в наследие крови – своей, но постыдно тайной и потому враждебной.

«Стать горцем» он не мог, конечно, потому что незаконнорожденность есть клеймо позора.

С другой стороны, Лермонтов, как писал Тынянов – «гнилостное брожение», дурная кровь, зерно романтизма, готового все порушить неизвестно для чего, как ребенок ломает игрушку.

Момент насилия и грубости в этом очевиден.

Конечно, это только то, что на поверхности.

Как бы то ни было, дерзновение (а Лермонтов, по сути, служитель культа именно дерзновения) все-таки должно быть созидательным.

Что не отменяет, конечно, величия «Героя нашего времени».

Хотя вполне ясное развитие той же темы (погружения в чужой мир, но бережного) – «Казаки» Толстого – не менее великий текст.

XXXI

Покой детства – это солнечный зной середины дня, аромат кипарисовой и сосновой хвои, настоянный жарой, гуканье горлицы, потрескивание цикад, запах нефти от размягченного палящим солнцем асфальта. Запах углекислого газа, утекшего от автоматов с газировкой или из короба мороженщицы, торгующей эскимо, переложенным кусками сухого дымящегося льда. Зашторенные окна квартирки в доме из известнякового кубика, запах жареного лука и кипящего бульона. Послеобеденный сон – и облегчение, каковое наступает после заката, в густых мгновенных сумерках. Если жить так, чтобы уловить именно этот ритм растворения очередных суток в забвении, есть шанс, что отголосок райского времени посетит вас, пусть и мельком.

XXXII

Все детство зимой я болел так, что сейчас трудно представить, как можно было перенести все эти бронхиты, ларингиты, фарингиты, раствор Люголя, банки, горчичники, йодовые клетки, молоко с боржоми или прополисом. А осенью второго класса у меня случилась пневмония. И тут я загремел в стационар под карантином, и для меня, изнеженного любовью матери и книгами, это стало испытанием. Честно говоря, мне трудно припомнить, когда бы мне еще приходилось так невыносимо. Для начала я отказался от еды. Затем я столкнулся с такой вещью, как социализация подростков разных возрастов, обитающих в одной больничной палате. Впервые я видел перед собой уродливый пубертатный мир, полный сумбура и зла, вольного и невольного. Ночами я не спал от тоски. Я лежал, глядя на ртутный фонарь за окном, и прислушивался к хрипу в легких. Мама тогда научила меня началам аутотренинга – и я послушно вытягивался от макушки до кончиков пальцев, уговаривая себя и влажные хрипы в груди: «Я здоров, я совершенно здоров».

Через две недели главврач вызвала родителей и заставила их подписать бумагу, в которой они поручались за то, что принимают меня на домашнее лечение, поскольку я отказался от пищи. Помню из того времени, как я ждал мать, стоя у окна. Стоял со свинцом в груди, и слезы лились на подоконник. Помню, как какая-то бусинка цокала у мамы в каблуке, когда она шла по коридору с сумкой, чтобы, несмотря на карантин, подкормить меня картофельным пюре с котлетой. Помню, как попугай вылетел из клетки, и дети бежали за ним, а он атаковал их на бреющем. Помню, как по больничному мокрому парку носились ночью конокрады на взмыленных, оглушительно галопирующих совхозных лошадях… И помню медсестру – бесконечной красоты белокурую девушку со стальным подносом в руках, на котором позвякивали шприцы в кюветах. У нее не было под халатиком ничего, кроме нижнего белья, и я осознал эту женскость – не материнскую – впервые в жизни.

XXXIII

Есть один метод, когда ты в транспорте, в баре или в кино встречаешь странного человека: вместо того чтобы гадать о его странности и воображать его профессию и обстоятельства жизни, самое честное – это признаться себе в том, что ты видишь сейчас выходца с того света.

Это, поверьте, решает множество вопросов и снимает с вас целый ряд обязательств: вы перестаете нервничать, как быть с таким человеком, если он, например, сядет в кинозале в тот же ряд, что и вы, и вам придется столкнуться коленками или если он заденет вас локтем во время рывка троллейбуса на зажегшийся желтый.

Однажды я встретил такого странного человека, от которого никак нельзя было отделаться – точней, от взгляда его огромных печальных глаз.

Дело было в баре под открытым небом на севере Израиля, вокруг произрастали тростники стеной, журчали там и здесь водопады – и было душно, даже сейчас, около полуночи, когда приближалось время моей первой порции рома.

– Сегодня я в печали, – сказал грустноглазый человек, – потому что утром я запер свою голову в облако, а оно уплыло в сторону пустыни и там, над ней, растаяло.

– Мне грустно сегодня, – сказал он мне, – потому что в здешних водопадах живут слепые рыбки, которым мне иногда приходится сниться.

– Я рад видеть тебя, Иона, – произнес я, так наконец узнав пророка.

Он посмотрел на меня красными, как земля, из которой был сделан, глазами.

Адам и «адом» («красный» на иврите) – одного корня.

– Прости, я не выспался, плохо соображаю, – так как ты меня назвал?

А ведь память – это прощение, доброта – тоже прощение.

А ну-ка попробуй простить стену немоты, из которой мы пришли и в которую войдем снова без спросу.

Слепые рыбки Верхней Галилеи, которым иногда снится проглоченный левиафаном пророк Иона, – их мне подали во фритюре горкой на блюде цвета туркис, бирюзы.

И весь вечер я после третьей порции рома слушал какую-то милую мелодию, инкрустированную гонгом и молчанием.

XXXIV

Вопрос, который занимает в последнее время: возможна ли математика без самого мироздания? Догадка в том, что проблема эта напоминает другую задачу: существует ли душа (сознание) без связи с телом? Оставим второй вопрос за скобками, а с первым интересно было бы повозиться. Мне кажется, что – нет, нет математики без мироздания. Это довольно парадоксально, но это мне кажется истиной, и не только в рамках веры. Дело в том, что математические образы лежат в корне творения Вселенной, и как-то «непрерывно» из них проистекают формы физического (субстанциального) существования. Иными словами, категория математики «гомеоморфна» категории физического мира. То есть – каким-то образом математика рождает энергию. Вот это – загадочный момент. Каким образом математические объекты становятся стихиями? Платон верил, что мировые стихии (огонь, земля, вода, воздух, эфир) находятся в соответствии с пятью Платоновыми телами, которые суть правильные многогранники. Но мне не нравится в этой Платоновой идее разорванность образа и тела. Где-то они – образ и материя – крепятся друг к другу, как душа к телу, и на разрыве этой связи, возможно, как раз и рождается энергия творения.

XXXV

Я думал, что все происходящее можно найти в книге «История мотыльков», но я ошибался. Я считал, что мотыльки принимают свечу или лампу за свет яркой звезды – Антареса или какой-то другой, с помощью которой они миллионы лет ориентировались в пространстве до нас – и вернутся к звездам, когда нас не станет. Представьте только, какова величина ошибки ночной бабочки, рожденной эволюцией еще до возникновения источников света. Еще до костров, очагов и факелов. Что, если все мы и все нами произведенное как раз и есть та ошибка, которую совершают мотыльки? Что, если мы привлечены светом не истины, а чего-то другого – светом некой лампы, некой затерянной свечи, зажженной для того, чтобы скоротать бессонное одиночество, или – ради чтения какой-нибудь, пусть и удивительной, книги – например, той самой «Истории мотыльков», где описано, как крохотные ночные бабочки стремятся покинуть наделы рождения, стремятся покорить межзвездное пространство.

Я еще вспоминаю, как однажды в прикаспийской степи взорвалась газовая скважина Тенгизского месторождения – и километровый столб огня с оглушительным ревом вонзался в небо в течение года. Потушить огонь никак не удавалось, вокруг степь пеклась, сплавляя глину в кремниевое зеркало. Рассчитывали погасить опасный факел с помощью ядерного взрыва, но как-то обошлось. Так вот птицы в течение года сбивались с перелетных путей и летели навстречу смертельному пламени – подобно мотылькам.

Иными словами, все дело в величине и смертоносности свечи, способной увлечь тебя прочь от слабого звездного мерцания истины. Откуда следует, что самое слабое и призрачное свечение с большей вероятностью приведет вас на верный путь и, может быть, оставит в живых – даже в межзвездном пространстве.

Окна текста, гиперболические ночи и улыбка солнца, всматривающегося в нашу компанию мотыльков.

Может ли другой мотылек услышать меня во сне, который называется «Улицы бедняков», – в нем взгляд ребенка останавливается на столбе огня. Останавливается затем на трупе женщины, выброшенном ударной волной из автомобиля, на немоте, убеждающей нас, мотыльков, что мы обязаны лететь дальше, что мы не должны медлить, не должны смотреть. Но смотрит ребенок.

И мы идем дальше, чтобы запечатлеть сливовый оттенок вспаханного взрывом чернозема. Запомнить изгиб тела женщины, то, как над ним медлит рассеянный свет заката, как звучит еще радио в машине – словами популярной песни. Так мы оглядываемся – и последнее, что видим в гаснущем сознании беглецов, – это конусы терриконов, это разложенная по склонам холмов толща света, и облака проплывают и тянутся к горизонту на запад.

XXXVI

Сознание – это тень, обратная проекция обетования, отбрасываемая на нас самих, на нашу ось боли и наслаждения, которая пришпиливает нас на мировом листе существования. Но давайте задумаемся, например, вот о чем – столько красивых мест в мире: ничего не надо душе так, как то, чем можно восхититься. В восхищении много от творческого начала – стала бы Вселенная тем, что она есть, если бы в ней нечему было удивляться? Устройство Вселенной порой загадочней самого себя, устройства. Пожалуй, здесь мы не сможем обойтись без отражений вещи на экран, которым она, вещь, сама является. Проблема темной материи напоминает проблему человеческого сознания. Настораживает то, что модели, описывающие Вселенную, совсем не включают в себя проблематику темной материи. Ну вот как это – быть частью мира и никак с этим миром не взаимодействовать? С другой стороны, принцип такого несмешения, но при этом невероятно активного сотворчества демонстрирует естественный язык. Слова не имеют вообще ничего общего с миром, который описывают. Тем не менее только благодаря языку мы обладаем такой сущностью, как цивилизация – культура, впрочем, самое эфемерное, но и самое мощное, чем обладает человечество. Темная материя – это нечто непроницаемое для познания, но обладающее массой, то есть – неосознаваемая существенность. Так почему бы не приписать этому объекту, по принципу подобия, точно такую непроницаемую существенность, которой является наше сознание? Поэт сказал бы – темная материя есть сознание Творца, у которого мы берем понемногу взаймы. В самом деле, раз сознание – это такая тень, обратная проекция существования, отбрасываемая на нас самих, – то где же источник света? Он растворен? Он скрывается где-то позади нас? Где тот центр сферического света, что везде и нигде? В самом деле, мы никогда самих себя не видим целиком, в каком бы фильме мы ни снимались, какие бы множественные зеркала ни использовали, чтобы рассмотреть себя в амальгаме, смешанной из тьмы и света. Кажется, темная материя – это тоже некая не смешиваемая с мирозданием тень мира, отброшенная на него самого.

XXXVII

А вот Андрей Белый – молодой совсем и с ницшеанскими пышными усами, мрачный и неразговорчивый. Мы играли с ним в Берлине в каком-то курзале в карты: белое пиво, внизу под верандой по озеру скользили лодки с барышнями, тут же могила Клейста на берегу, окруженная липами… И как раз подходят к нам Клейст с Ходасевичем и садятся играть – причем в преферанс, не знаю, во что именно играл в Берлине Ходасевич, он был картежник, это хорошо известно. А барышни всё скользят, солнце в озере всё слепит, я выигрываю 137 вистов, и Ходасевич мрачнеет, а Клейст уже прилично навеселе и сходил отлить на свою могилку. Так, по-хозяйски, без тени сомнения в том, что у барышень на озере и в курзале никаких по этому поводу вопросов. И тут Андрей Белый поднимает разгорающийся взор от карт и читает: «Была жара. Леса горели. Нудно / Тянулось время. На соседней даче / Кричал петух. Я вышел за калитку. / Там, прислонясь к забору, на скамейке / Дремал бродячий серб, худой и черный. / Серебряный тяжелый крест висел / На груди полуголой. Капли пота / По ней катились. Выше, на заборе, / Сидела обезьяна в красной юбке / И пыльные листы сирени / Жевала жадно…»

И тут Ходасевич: «Ну все, все, Борис Николаевич, достаточно. Война уже идет…»

Клейст: «Да, война. Смотрите, сколько раненых уже перевезли…»

И тут я присмотрелся к этим лодкам на озере, а они все груженные телами тяжелораненых, и никакие это не барышни, а сестры милосердия, и парасольки – это сплетение бинтов и накрахмаленных куколей.

И я тут же стал проигрывать.

Разошлись по нулям.

Я все ждал, когда Клейст спустится к себе в могилку, но тот махнул рукой и пошел по воде к проплывавшей лодке, забрался в нее и пропал.

Все бы ничего, сон как сон. Если б только могила Клейста не находилась через озеро напротив от виллы Марлир, где 20 января 1942 года произошло одно из самых страшных событий в истории человечества.

XXXVIII

Что делать с тонкою тоской – звенящей где-то в области сердца: тонкой, потому что приходится прислушиваться к ней, как к призраку, вдруг шепчущему, – облака на рассвете бегут низко-низко, туман их впитывается горами, солнце на уклоне, и декабрь так похож на самую жизнь с ее причудливостью слабого света и сильной тени. Где-то я читал, что новое поколение анальгетиков будет способно бороться с хандрой. А ведь верно – любая грусть есть осажденный центр боли и наслаждения, так что болеутоляющее способно утишить и утешить. Проблема душевного упадка стала важной в масштабах выживания популяции, вот почему появляются медикаментозные костыли; вот почему существуют религия и культура: все самое лучшее в этом мире создано слабыми грустными людьми. Весельчаки отчасти бесполезны, как трутни: у Метерлинка трутни своего рода рыцари стратосферы – несутся, поднимаются за сильной маткой все выше и выше, стремятся в смертельном соревновании достичь ее, подобно поэту, устремленному к Белой богине. И – ради Дарвина – побеждает сильнейший. Милость же, обращенная к слабому, обладает волшебной сущностью спасения мира в принципе. Взять Кафку – певца слабости и уныния, всесильного абсурда и непреложной необходимости: ведь сколько важного удалось ему сказать об ужасе, и это, сказанное, ставит его в один ряд, например, с Иеремией. Сколько важных проблем было поставлено Кафкой – и ничегошеньки не решено, конечно, но сама по себе формулировка вопроса – уже три четверти спасения. Бедный, бедный Кафка обладал стойкостью пророка: безумие, выраженное в том, чтобы каждое утро просыпаться и понимать, что единственный выход из комнаты – через окно, чтобы возвращаться каждый день из конторы и усаживаться за письменный стол – дорогого стоит для цивилизации. Я бы сказал, что Кафка – это такой библейского уровня писатель, заставивший цивилизацию обратить внимание на разлом в реальности, в адском зиянии которого она преломляется и сущностно, и нравственно. Кафка, в общем-то, жертвенный зачинщик новой этики, к которой всерьез стали прислушиваться только полвека спустя, после явления века двадцатого, ад которого никак не закончится и сейчас. Так что еще мы можем сказать о милости к падшим, помимо того, что слабые должны выжить? Вероятно, все дело в красоте: спасение как таковое недостаточно, спастись надо для красоты – ее лицезрения и, если повезет, сотворения. Культура – это хрустальные костыли человечества. Иными словами, Перголези написал Stabat Mater не только для того, чтобы выжить… От кого-то я слышал легенду о том, что часть архива Кафки затерялась вместе с выжившей в катастрофе родственницей писателя где-то в Иерусалиме. Мне эта история нравится, ибо Кафке самое место в вечном городе, осмысленность которого можно почерпнуть в его текстах ничуть не в меньшей степени, чем в библейском своде.

XXXIX

Я ищу дом посреди мира, но здание выстраивается так: огненная сложность и взрыв углов, лишающий надежды.

Бог тянет нас на привязи воздушных следов от ракет.

Дом, посреди которого растет рожковое дерево, ждет тебя меж двух холмов.

Я вижу в его окна море, в его кроне несколько городов, населенных пчелами и птицами.

Три дома отняло у меня время. Дважды оно отняло у меня море.

Я не обязан сгущать пространство в мед, чтобы существовать.

Некоторые сущности – например, женщины и империи – выглядят привлекательней лишь с определенного расстояния.

Иногда не хватает и трех парсеков.

Дом и пространство отрицают друг друга.

Вот почему не принято приносить ковыль в дом: символ простора есть угроза уюту.

Вот почему фотография – история мгновений – стала искусством: как раз где-то среди долей секунд спрятана вечность.

Мы превратимся когда-нибудь в серию снимков.

Производители фотокамер – строители новых руин.

Дождь свивается нитями вокруг дерева посреди столовой.

Дождь льет безостановочно, поддерживает небеса.

Утраченные дома не способны присниться – вещество сна состоит из разлуки.

Вот почему во сне не остается ничего, кроме возвращения.

Сквозь комнату я смотрю на затихающий ливень.

Становятся слышны голоса птиц, прочистивших горло каплями потопа.

Кому нужна свобода, кроме бездомных?

Однажды я стоял на вершине прибрежного холма, за ним начиналось поле, вдоль прибоя тянулись скалы и над ними дюны.

Свет и воздух словно бы продолжали, наполняли тело.

На одной из фотографий я стоял точно так же у самого моря, наполненный светом и воздухом, и медленно вращался вокруг засветившего пленку солнца.

XL

Друзья умирают.

Враги умирают.

Корифеи уехали вместе с цирком.

Герои превратились в мышей.

Кошки перебрались на другую планету.

Мир меняется с быстротой проносящегося над головой поезда.

Что еще сказать собаке, сидящей на ветке?

«Чир-чир-чир» теперь не проканает.

Раньше войны кончались.

Нынче мир заключать не с кем.

Линия фронта проходит большей частью меж двух полушарий.

Ничего не получается у народа с вырванным языком.

Язык еще трепещет, болтается в эмиграции, но скоро он замрет.

Многие устроятся на работу.

Некоторые сойдут с ума.

А иные отправятся еще дальше.

Некоторые ждут кометы.

Некоторые ждут своей победы над собой.

Чем станет завтракать собака, управляемая собственным хвостом?

Когда-то я стоял над заливом на крутом обрыве в Беркли.

И щурился от блеска заходящего солнца, отраженного в океане.

Это долгий просторный залив, уснащенный лучшими в мире мостами – и на том берегу высотками Сан-Франциско.

Тогда я стоял над своей юностью и вдыхал аромат свободы.

Я плохая собака, я ничего тогда не учуял – ни вони ракетного топлива, ни рези бездымного пороха.

Так и стоит призрак юности сейчас – как стоял я тогда, озаренный воображением ничуть не меньше, чем солнцем.

Я беру его тихонько под локоть и наконец увожу пройтись по студенческим барам.

Что я ему скажу?

Чтобы был осторожней?

Чтоб хоть по копейке, но скопил бы немного денег?

Чтобы меньше любил и побольше валял дурака?

Нет, не скажу ничего, буду нем как рыба.

Будем говорить о стишках, о том, что прозе конец.

О рыбалке, конечно, о тачках.

Не знаю, вернется ли он обратно – стоять над обрывом каждый закат.

Я бы вернулся.

XLI

Читаю переводы этих стихов, и меня снова настигает в них Лондон, его городское море.

В Лондоне жил старый внимательный поэт, когда-то пропитавшийся солью Средиземноморья настолько, что, переехав, никогда не покупал в лавке соли.

Обычно я приходил к нему на закате.

Сизое небо, свинцовые облака, холод – вот то, что я брал с собой.

Старый поэт брал эти краски и приносил их в дар солнцу, благодаря чему наконец на закате проступал на горизонте город.

Так писал старый поэт – небо расступалось от одной его мысли о родине, где солнце и лунные рыбы плели его сны.

Мы почти не разговаривали, мне достаточно было просто быть рядом. Мне нравилось сознавать его верность, ибо вера – это то, что способно вызвать во мне преклонение.

Старый поэт был верен ослепительной тьме моря.

Риф, пена, звезда диктовали ему главное – о смерти.

Старый поэт был дважды изгнанником – испытывая чужое ремесло и живя в другой стране.

Яснее всего его можно представить на иллюстрации в средневековой книге, изображающей распятого на мосту от Солнца до Луны человека, растворившего свое страдание в космических стихиях.

Старый поэт писал особыми чернилами – сухим пером.

XLII

Велосипеды – это каемки небесных цирков.

Целое труднее части, часть великолепней целого.

Писатель сидит на подоконнике в хостеле, а на улице идет ноябрь.

Писатель курит в приоткрытое окно и рассматривает себя как часть исчезнувшего целого.

Осенние розы мокры от слез и податливы, как материнская щека.

Поздние цветы – в них столько стойкости и слабости одновременно.

Осень – это пора азбуки и алфавита, который я отыскиваю повсюду – в каждой трещинке на асфальте, в каждом пересечении прожилок на опавшем листе.

Странная таинственная жизнь, в которой меня не узнает даже моя собака.

Облака, как и сны, подозрительны и прекрасны.

Когда провожаешь взглядом облако, уходящее в море, когда взгляд скользит по его клубящимся краям, оно становится похоже на часы, особенно когда начинает таять.

Я приехал из Иерусалима, с небольшого острова безумия и волшебства.

Пролив забвения замерз, и люди ходят по нему – некоторые катаются на коньках.

На полумесяце берега – на подоконнике сидит писатель.

Скоро зеленоглазая женщина придет и обхватит его руками.

Мир – это все, что относится к темной материи, не способной излиться даже в звезды.

В детстве любимыми яблоками были те, что назывались «джонатан».

Они глянцево багровели в витринных вазах, в то время как приходилось скользить по карамели тротуара, по свежему снегу на льду.

Дальше память молчит и отмалчивается.

Писатель слышит свое собственное дыхание, отражающееся испариной от оконного стекла.

Воля – это то, что относится только к звездам, думает он и оборачивается.

Писатель оборачивается и видит мать, освещенную луной, внутри которой катится ее маленький сын на велосипеде.

XLIII

Есть книги, над которыми мироздание размышляло слишком долго.

Есть поезда, число вагонов которых увеличивается по мере их движения.

Постепенно такие поезда и книги превращаются в гигантские тени.

Так изнашиваются воображение, пространство и время.

Постепенно в пальцах моих цветочная пыльца заменяется звездной пылью.

Когда-то я пришел на кладбище и нашел могилу своего деда.

В детстве мы с отцом приходили к ней каждое лето, приносили розы и подновляли черной краской надпись, вырывали верблюжью колючку, солодку, снимали улиток с мрамора.

Солодка – «сладкий корень»: однажды я по привычке очистил ее корень и хотел разжевать, но отец меня остановил: «Только не на кладбище».

И вот спустя двадцать лет я снова здесь.

Я снова выдираю кусты солодки, на которых крепится новый прах – истлевшие пластиковые пакеты, рассыпающиеся в пальцах, их нельзя поэтому снять целиком.

Они треплются на ветру – прах новейшего времени, – в моем детстве его еще не было.

Да, самое неустранимое во Вселенной – то, что нельзя уловить, но то, что обладает сознанием.

Как, например, книги, о которых Вселенная думала веками.

Или – поезда, полные золота мыслей о пространстве.

Уходя от деда, я снял с руки и закопал на его могиле свои часы.

Что может быть прекрасней такого подарка археологу, такой законсервированной эпохи.

Когда-то императоры уносили в свои могилы жен, солдат, коней, вино и масло.

Но я подумал тогда, что время – самый нужный припас, который понадобится деду, когда он воскреснет.

XLIV

Станем, подруга, жить.

Пусть люди нас осуждают,

пусть завистники лопнут.

Пусть звезды кружатся и исчезают.

Ночь скоро наступит без конца и без края.

И нам проспать придется ее.

Так давай же скорей целоваться!

Пусть любовь нас затопит,

как муравья смола, и запечатлеет навеки.

XLV

Перевезем язык через забвение.

Я давно пишу на мертвом языке.

Читаю сейчас «Анну Каренину» на бортике миквы среди руин на окраине Иерусалима.

Да, в жарком июле есть особенная святость – не та, когда кутаешься от зноя в чернозем.

Свои мосты мы сожгли.

А некоторые остаются на этих пылающих синусоидах меж берегов.

Мне поздно перенимать обычаи и манеру одеваться.

Поэтому я предпочитаю писать на мертвом языке.

Тем более на нем писали так много моих героев.

Они исчезли, но их воображение осталось.

В него помещаются эти буквы и слова.

Все в языке подчинено поэзии, включая суффиксы и знаки препинания.

Так странно сознавать это, будто в языке есть своя лестница к Богу.

Есть в языке и война: напиши это.

Что есть поэт, как не пчела-царица, привлекшая к себе рабочих пчел, которые собирают для нее библиотечный нектар?

В лесу поэзии есть дрозд, чья трель делает вас слепым внезапно.

И тогда вам начинают сниться сны китов.

В лесу поэзии есть дрозд, чья трель выбрасывает вас на берег озера Ванзее под окна виллы «Марлир».

В лесу поэзии есть дрозд, чья трель переводит вашу жизнь в разряд страницы.

Каково это – говорить всю жизнь на языке, в котором нет буквы «м»?

А ведь некоторые из тех, что были встречены в жизни, находились под этим заклятием.

Каково жить чучелом языка?

Все в той или иной мере родились на острове, который еще не был открыт.

Единственное, что о нем известно: на клочке этой земли растут деревья, плоды которых излучают тьму таинственного стихотворения.

Многие пытались подобрать к нему ключ.

Только не все возвращались, объевшись этих плодов.

Однажды и я откусил кусочек.

В результате я написал книгу о музыкальных инструментах, в которых вместо струн были натянуты человеческие жилы.

Костры мыслей наполняли звуки этих инструментов.

Сегодня четверг в буковом лесу, где каждый лист – страница «Анны Карениной».

Мне каждый придется прочесть.

XLVI

Слабость человека может сравниться только с его алчностью.

Когда приходит время отдавать, он удивляется так, будто только что родился.

И тогда он кричит, но другие слышат лишь шепот.

Но и шепотом можно заклясть полмира.

Однажды так и случилось.

Однажды я проснулся в Риме после долгого-долгого сна.

Еще не вполне понимая, где нахожусь, спустился на улицу в кафешку, чтобы выпить доппио с сигаретой.

И вот когда я вглядывался вниз по улице, ведущей к Колизею, после первого глотка кофе, после первой затяжки, – я вдруг прошептал одно тайное заклятие, суть которого: «Все дело в красоте».

И это сработало.

Потом я бродил по городу, рассматривая то и это, заходил в церкви, бросал монеты в светильник, возвращался за полночь по старым трамвайным путям, озираясь на остывающий город, дивясь силуэтам пиний и триумфальных арок, каким-то руинам, сквозь которые виднелась взошедшая над горизонтом Венера.

Немота – вот так бы я назвал главное свойство мироздания, пустившего меня заново поозираться на звезды, на то, что впереди и позади.

Помню, как под аркой Тита утром я наблюдал дорожку муравьев – на булыжнике мостовой, видавшей колесницы и сандалии легионов.

Муравьи спешили куда-то в свое очередное миллионолетие.

И конечно, точно так же ползли и трудились над плевелами еще при Тите, эпоху которого не заметили подобно тому, как не замечают мои подошвы сейчас.

«Все дело в красоте», – снова мелькнуло у меня в мозгу, прежде чем мой взгляд перешел с муравьев на человека, протягивавшего мне запотевшую бутылку воды: «One Euro!»

XLVII

В такие времена у многих вместо сердца печень.

В такие времена кровопийцы выходят на дорогу, выживают те, кто опасней.

Сколько помню себя, я всегда ценил способность пойти в отказ и оказаться там, куда зовет открытая страница, например в капле дождя над иерусалимским июнем.

Еще мне нравится алхимия – она приучает видеть вещи нагими, приучает к терпению, с каким рождается будущее из сплава прошлого и настоящего.

Если бы мне пришлось разговаривать с духами и быть услышанным, я бы спросил духа Льва Толстого, в самом ли деле литература существует.

Иногда мне представляется, что кто-то в зимнюю блокаду мог бы согреться у печки, где горят мои книги, и от этого мне становится тепло.

Однажды я плыл на байдарке по Оке, и на середине реки лодка дала течь.

В байдарке лежал рюкзак с черновиком одного романа, который я собирался завершить на речном острове.

Но мы с литературой добрались до берега.

Потом мне иногда снилась река, полная чернил забвения.

Я бросил на полдороге тот роман, после потопа, и не жалею.

Та забытая книга мне тоже иногда снится.

В ней так много персонажей, что она иногда зовется театром.

Иногда во сне я вижу себя подметающим подмостки.

На них много чего можно найти – монеты из будущего, осколки настоящего, будто разбилась чаша с цикутой.

Иногда я нахожу письма – и тогда замираю над ними, не решаясь прочитать.

Письма написаны химическим карандашом, и там, куда капнули слезы, я вижу расплывшиеся чернильные пятна.

А иногда за окном разворачивается буро-стальная река, по которой плывут слова.

Больше всего я люблю оставаться на холме, полном вывернутого наизнанку воздуха.

К вечеру хор кузнечиков звучит стройней.

Изредка я спускаюсь с холма, чтобы прикупить в соседнем поселке бутылку кефира, полбуханки черного и горсть фруктового сахара.

В остальном – обычные радости, заботы и тоска.

Все это поглощает мои дни, как огонь в буржуйке – страницы.

Наверное, это все, что я могу сказать.

Кроме того, что река иногда говорит со мной.

Она говорит: «Никогда не забывай, помни изо всех сил».

Она говорит: «Внимай каждой детали».

Сегодня утром я слышал щегла.

Нет голоса птицы, с которым можно сравнить его пение.

XLVIII

Пусть алфавит продолжит восприниматься ступенями выхода.

Линии на руке пусть исчисляют послание к бессмысленным звездам.

Только небу приходится его видеть, точно оно видит георисунки Наски.

Ни одна гадалка еще не сумела мне завести ладонь под очи.

– Одка, одка, цигареты, цигареты, – кричали цыганки на платформе станции Бельцы в 1993 году.

Тогда мосты через Днестр перестали восприниматься как средства переноса тел над временем.

Тогда дорога равнялась дождю и жемчужному свету над ней после ливня.

Кадр за кадром тогда я шагал по грунтовкам, вдыхая утяжеленный пылью воздух, помещаясь в проект видения вещей, внимая исподволь логике руки, которая держала над горизонтом валдайский колокольчик святой коровы, заблудившейся в пагоде своего позвоночника.

Дожди и тучи в те времена составляли помутневшую линзу – чашу пророчеств, стоящую на самом краю зрачка.

От некоторых встречных я слышал: «Да, это возможно».

Иногда эти слова и сейчас повторяются эхом.

А иногда стоишь растерзанный, с альпийской палкой в руке, и не знаешь, куда дальше идти или спускаться.

И стоит только всерьез задаться вопросом, как сонмы эриний слетаются, чтобы отговорить.

Как же прихотливо и вкрадчиво звучит призыв снова научиться жить.

Судьба напоминает замкнутую кривую, сквозь которую проходит солнце.

Стол покрыт камчатной тканью, на нем бокал вина, чаша с виноградом.

Окно, распахнутое в сад, только что омытый ливнем.

Первые птицы, отряхнувшись от капель, подают голоса.

Ее лицо, наклоненное влево, она рассеянно смотрит на мокрые яблони, вишни.

Нет ничего того, о чем мечталось, есть только покой.

Все начала приводят по той линии судьбы к началу.

Будущее не существует, если его назвать.

На столе появляется гранат шаровой молнии и выплывает в окно, чтобы исчезнуть.

От калитки слышатся детские голоса, и ее лицо просыпается.

Бесстрашно.

XLIX

Недавно я закончил книгу об иной вселенной.

Она оказалась настолько неподъемной, что я не могу от нее никуда двинуться.

Смысл тоже обладает гравитационными свойствами – книга легко может искривлять не только луч света, но и мировые линии истории.

В этой новой книге тоже есть Транссибирская магистраль – мой позвоночник, в котором растворились поезда веков.

Еще в той вселенной есть город, по которому бродит рыжий лев, загоняющий прохожих на ограды.

И кружат над головой тучи чаек, роняющих помет и облака перьев.

Что касается войн, мне хватило одного льва, шатающегося по полупустынному городу.

Что касается философии, то ее образовалось пока немного – все тот же океан, все тот же дух, носящийся над водами в поисках спасительного слова.

Что до образов – их тоже нехватка, во всяком случае, они не толпятся в моей голове, их зверинец мне известен поголовно.

Разумеется, и ковчег был мной построен на всякий случай.

Проблема разума и тела в этой вселенной решена – многие в ней думают руками.

Музыка? Ею полна стратосфера.

В этом новом мире ноты разноцветные, так что всё вокруг – играющая радуга.

Алфавит? Он придуман, но все еще больше подходит для напева, а не для романов.

Времена года? Их два покуда – осень и весна, в которых палая листва укрывает появившиеся подснежники.

Одна из мелодий осени – посвистывание ветра в кронах сосен.

В общем, все более или менее прорастает.

Вот только философ устал бегать от льва, устал бросаться на ограды.

Но ничего, скоро придет зима, и тогда льва можно будет заметить по следам на свежем снегу.

Что касается кладбищ, то их пока тоже немного.

Для кладбищ полагается множество свадеб, а с ними негусто.

А еще в моей новой вселенной возможны горы.

И памятников нет совсем, потому что нет войн.

L

Земля урчала, как младенец, когда рождался океан, и Дух Святой не знал, что делать над водою.

От скуки и забвения происходят вещи.

От подлинного белого листа.

Любая космогония способна приземлиться – в какой-нибудь уютный городок, наполненный покоем в той же мере, что и запустением.

Лесистых гор долина и река, дома-скворечники, балконы, дворики, толстенные и рослые кипарисы, роща пиний.

Все это уцелело только потому, что полно жизни.

Здесь вырастают, здесь занимаются любовью, здесь птицы вкрадчиво поют.

Облака скользят, по мере сил скрывая этот воздух от звездной бездны.

Здесь жарко, влажно, и к вечеру грядет всенепременный дождь.

Какая это радость – услышать гром и звуки первых капель, залепетавших по мансарде серебряными гвоздиками брызг.

И снова вслушаться в урчанье звезд – хотелось бы верить, что они живут в таком же славном городке, как этот.

А не исполнены огня и леденящей пустоты.

Так пусть же мы останемся в обшитом изнутри вагонкой мире мансард, балконов, лестничек и парапетов.

Пусть звезды остаются далеки.

Кому нужна такая даль, кроме крамольной мысли?

Спиноза, Енох, Кьеркегор теперь живут здесь вместе с нами и пьют вино покоя.

Чернила больше не вбирают белизну.

LI

Самых красивых женщин в моей жизни звали Киса, или N., или Алена.

Я не забыл цвета их глаз, то, как они курили, как прикладывали к губам бокалы, как отпивали волшебный напиток, извлеченный из моего венозного тока.

Теперь, когда Бог спросит с меня за них, я отвечу, что на обратной стороне слов нет письменности.

Скажу, что зазор между словесностью и молчанием помещается там, где я был последние несколько месяцев, скрываясь листком лавра между страниц затмения и солнцестояния на небосводе собственных мыслей.

Возможно, тьма ослепила нас, или мы слишком долго смотрели в белесые глаза тирана.

Забыв инструкции, полученные еще Персеем, как и многие другие.

Или щит потускнел.

Печаль теперь вновь приобретает звучание.

Мрамор снова холодит предплечье.

Герои элегий ступают на край бассейна.

Но не все обречены присоединиться к влаге.

Те, кто остался, жмурятся на рассвете.

Постепенно согреваясь, приобретая разумность статуй, некогда окаменевших от горя.

LII

Отправиться бомжом в Тоскану.

Луга, поля, кипарисы, пинии, расчерченные Возрождением склоны.

На площади какого-нибудь городка, пребывающего в том же виде, что и тысячелетие назад, прилечь бы навзничь и назначить себе столб света в виде исцеления, чтобы на зрачках луч постарался сбалансировать – и час, и два, как бестелесный дух, полный прозрения.

Вокруг мы видим булыжник вечности и стены, фасады, ступени, витрину парикмахерской.

Такой вот Амаркорд.

Однако море зевает где-то на востоке.

Ах, море, прими мою волну, сотри ее.

Пусть разберусь покоем на молекулы, пусть звезды затоскуют надо мной, в руках моих бутыль и хлеб – о, кьянти, ты молоко для взрослых.

О, Тоскана.

Ты и не рай, не лимб, не пища камеры великого Феллини, но что-то близко.

Прими глоток, еще один, о бедный, бедный Бертолуччи – «XX век» его, он полон страсти, с какой крестьянин вдруг серпом срезает себе ухо, протестуя против бесчувствия.

А нам бы лишь подальше брести от городка, от фермы к ферме, в надежде, что приют дарует нам судьба на сеновале легкого покоя.

Какое счастье затеряться на заднем плане, когда увидел, что на небосводе над тобой мадонна и младенец.

LIII

Я родился на углу улиц Дружбы и Ленина – так именовались стороны кварталов полупустыни на Апшероне – немногими выжившими, которых власть завербовала на стройку для того, чтобы продолжить мучить.

У некоторых из моих предков не было рук. У других – сердца. Третьи жили с зашитыми суровой ниткой ртами.

Некоторые из моих предков использовали свои зрачки для того, чтобы разглядеть будущее. У многих из них глаза стали выплаканными, как слабое весеннее небо.

Ребенком семи лет я молился о том, чтобы никогда не умирать. Разность между мной тогдашним и нынешним способна преодолеть Тихий океан своей мощью.

Каждый день в детстве я проходил через игольное ушко, в котором торчали обломки зеркал, отражающих скулы звезд.

Помню, несколько минут я жил в капле дождя, прибившего уличную пыль, жил под ногами счастливых прохожих.

И что странно – я никогда не жалел о том, что родился. Более того, мои крылья – это благодарность.

Хотя я был терпелив, как камень, мне не удалось выучить русский.

Однажды я купил старую лодку, потому что мне надоело тонуть в озере своих снов.

Вот синяя лодка посреди Финского залива, напротив Петергофа, и в ней я один – и блокнот.

Мое время – это время между слез, и оно заканчивается, – где билетик продлить? Ветер приносит его, и пятипалый кленовый лист пожимает мне руку. Как сладко быть тленом.

Я подписываю билетик-лист – «Искренне ваш», «С теплыми пожеланиями», «Думаю о вас» или «Глубочайшие сожаления».

Нет, последнее не для меня: нельзя вырубить лес, если не взять для топорища полено из того же леса.

Больше всего я люблю оставаться в своей лодке.

Такова моя жизнь, очищенная от привязанностей.

Изредка я выхожу на улицу, чтобы посмотреть на милонгу.

В остальном – обычные радости, заботы, скорбь и память.

Сны поглощают дни. Наверное, это все, что я могу сказать.

Если не считать того, что сердце способно вспомнить слабую лампочку в кухоньке утлой квартирки на углу Дружбы и Ленина – нить накала, согревающую меня еще сегодня.

LIV

Все часы – это изнанки лиц, они мучаются в лимбе.

Бунт части против целого затмевает облачность, философ выглядывает с подоконника ночлежки, всматриваясь в густые плети дождя, шатрами падающего на улицы. Он смотрит и думает о том, что язык не имеет ничего общего с мирозданием.

Расцветает миндаль храмами цвета. Остистый дрок, охапками спадающий с подпорных стен, покрывается мелкими желтыми цветами. Медовое благоухание весны распространяется трудящимися пчелами. Собака перестает узнавать владельца – так много запахов вокруг, от которых она слепнет.

Сны наполнены скрипичным стоном. Я недавно прибыл с Патмоса – острова, похожего на ящерицу. Я стоял на ее зрачке, закругляя под подошвой хрустальную толщу воздуха. И видел, как над морской пучиной брели люди с альпийскими палками, будто на лыжах. Я видел оленя, несущего луну в рогах. И любимая женщина скользила по мне, будто по карте.

Мир – это все, что принесено в жертву солнцу. Память – это все, что принесено в жертву забвению. О, как тело жаждет горячего пота и жаркого дыхания, питающего лето.

Забраться бы на вершину горы, посмотреть, как там живет философ. Так хочется отдать свое «я» добрым людям. Пусть разнесут по клочкам в красивые места – насладиться жертвенным солнцем.

Я сижу сейчас на стуле в центре комнаты, прислушиваюсь к тому, что происходит у соседей. Я сижу в комнате, в которой вращается черная звезда. Когда-то я был влюблен в девушку, у которой не было левой части лица. Когда-то я видел, как прозрачный великан, распустив полы плаща, заслонил головой солнце над морем в Крыму, – так узрел я затмение.

Философ лежит на теплом камне и чувствует, как цветы и трава прорастают сквозь его череп.

Я сижу в комнате и вижу отдельные кварки, лептоны, атомы, сгустки молекул.

Мои зрение и ум ненасытны. Как только вещество ускользает от меня, я его расщепляю и снова вижу.

Почему сейчас этот алмазный дым поднимается из горла? Что за пламя объяло предсердие?

Там два ангела на крохотной планете – ангел света и ангел тьмы – оба греются у костерка холодной пасхальной ночью. Планета закругляется сразу за стенами небольшого городка, чья суть – золотая теснота сердца.

LV

Передо мной снова книга.

Книга, которую мне не поднять, не перенести, только переписать и захлопнуть.

Но, открытая сразу на всех страницах, книга слепит своими чистыми листами.

Транссибирская магистраль составляет мой позвоночник.

Поезда, наполненные тенями, следуют по ней.

На полустанках никого, только шныряют росомахи по заснеженному перрону.

В одном из поездов следует ее тело с гребнем, выточенным из моего черепа.

В пустых глазницах проплывают сны, нарядные, как цветущий прах весенних садов.

Львиное кладбище, Львиный мост.

Дети и путешественники больше не взойдут по ступеням этих вагонов.

Так требует философ на далекой заимке.

К нему прошлой ночью приходил медведь, и он говорил с медведем, представляя, что тот Платон.

Отныне нет никаких образов, нет теплоты, больше на полустанке не дымится паром вывеска «Кипяток».

Этот философ – в огне своих видений.

Заслышав стук тронувшегося поезда, он шепчет: «Возможные миры пожрали намерения».

Разум пожирает тело.

Я сажусь за клавесин, чьи клавиши раскрашены всеми цветами радуги, и мои пальцы ловко бегут по ним, вышибая из струн стоны и дребезг, будто раненое животное обкусывает свои нервные окончания.

Скелет древнейшей в мире лошади скачет через кольцо моего удивления.

Опускаются руки вместе с кнутом.

Арена превращается в колосистое поле хлебного золота.

Я иду искать в нем васильки – глаза надежды.

Весна пожирает снег.

И за каждым окном под теплым мартовским ветром покачиваются сосны.

Философ, увязающий в снегу, протягивает медведю свою молитву в тряпице, как сахар. Росомахи окружают хижину.

Платон шепчет: надо заклясть войну, превратить ее в фотографию звездной бездны – и сжечь.

Мир – молочное дно забытого географами озера за Тунгуской.

Принцесса всматривается в сны сквозь ракушки моих глазниц.

Близнец Платона нападает на росомах с тылу.

Где-то на востоке океан призывно бьет в берега, облизывая обледенелые камни.

Философ снова прислушивается к посыпавшемуся стуку вагонных стыков.

Моя дорогая дорога!

Когда мое сознание занимает хорошую позицию среди звезд, я изучаю сквозь дымку тьмы лица святых.

Дорогая дорога, не раздражайся, пожалуйста, на эти отступления.

Они припаивают звезды, чтобы философу было что видеть ночью.

LVI

Что важного в устройстве пространства? Оно подчас интересней времени, поскольку ощутимей, чем абстрактное движение через последовательность событий. Время, как бы оно ни было значимо для нашего восприятия, все же остается мимолетным, ускользающим. Пространство же – это то, что мы можем переживать напрямую, это то, что окружает нас, включает в себя. Пространство можно чувствовать телом, и в этом его магическая сила – оно формирует нас через свою материальность. Здесь каждая точка пространства становится местом пересечения энергий, влияющих на наше сознание и восприятие реальности.

Тайна пространства – в его масштабах. Открывая для себя звездные парсеки и микромиры атомных ядер, мы начинаем постигать, что маленькое и великое связаны более тесно, чем мы могли бы представить. Между мельчайшими частицами материи и гигантскими расстояниями Вселенной существует скрытая взаимосвязь, словно один элемент непрерывно перетекает в другой, формируя бесконечный цикл, где пределы малости и величины исчезают.

Эта связь между далеким и близким приводит нас к поразительному осознанию: мир строится на принципе соразмерности. Но мерой близкого для нас всегда остается человек – наше тело и органы чувств определяют границы того, что мы можем воспринимать. Отсюда и наши единицы измерения – сантиметры, вершки, пяди, которыми мы очерчиваем пространство вокруг себя. Мы стараемся познать его, наделяя понятиями, созидая реальность через оптику нашей телесности.

Однако, несмотря на этот кажущийся контроль над близким, внутри него таятся огромные «слепые пятна», прорехи в понимании. Они намекают на то, что сознание, которое мы применяем для изучения мира, само по себе остается наименее изученным явлением. Мы больше понимаем, как работает Вселенная, чем как устроено наше собственное сознание, через которое эту Вселенную осмысляем. В этом парадокс: мы стремимся понять далекие звезды, но не до конца понимаем, как возникают наши мысли и образы. Здесь и кроется глубокая связь: Вселенная и сознание – две взаимодополняющие загадки.

Создание Вселенной и происхождение сознания – две стороны одной медали. Оба явления остаются в высшей степени загадочными, и, возможно, их разгадка приведет нас к пониманию того, как далекое действительно связано с близким. Если малое и великое пересекаются не только на уровне чисел, но и в глубинных структурах бытия, то выходит, что наше сознание тоже каким-то образом участвует в создании самой картины мироздания.

Теории, которые мы разрабатываем, чтобы понять устройство Вселенной, – это не просто абстрактные схемы. Они, как ни удивительно, часто оказываются точным отражением реальности. Каким образом сложнейшие системы образов, рожденные в нашем сознании, могут предсказывать законы физики? Здесь мы сталкиваемся с вопросом о том, не существует ли взаимосоответствия между устройством мира и устройством нашего разума. Не является ли сама Вселенная своего рода зеркалом, отражающим наше духовное устройство, наши способности к пониманию и непониманию?

Может быть, будущее человечества лежит в том, чтобы создать еще одну, не менее богатую физическую реальность. И только тогда, сопоставив эту новую реальность с нашей текущей, мы сможем по-настоящему постичь природу сознания и, возможно, раскрыть тайну создания Вселенной. Ведь мы в конечном счете лишь продолжаем играть в эту древнюю игру – игру разума и пространства, где далекое и близкое связаны более тесно, чем мы могли бы предположить.

LVII

Назовем эту главку «Топливо». Возможно, мы действительно заменим вирус смерти на вирус любви. Это звучит как шутка или утопия, но почему-то кажется правдой – ведь никто никогда не пытался жить по таким правилам. История всегда приходит оттуда, откуда ее не ждали, и если она способна нас чему-то научить, то тому, что человек всегда оказывается беспомощен перед малейшей угрозой. Нас может стереть с лица земли крошечная горстка молекул. Человек ничтожен – это не новость. Его молекулы хрупки, как стекло. Но самое стойкое в человеке – это его низость. Странное сочетание, не правда ли? Мы смертны, хрупки, но почему-то выживаем, даже не понимая до конца как. Быть может, секрет в том, что мы способны на такую чудовищную низость, которая и позволяет нам сквозь все пройти, как бы жалко это ни звучало.

Время сейчас раздолье для памяти, но эта память странно избирательна. Что вспоминается в такие дни? Самый забавный, безумный способ заняться любовью, который был в твоей жизни? Человек противопоставляет дар жизни этому пылающему жерлу мира, как может. У меня была девушка, которая беззаветно любила заниматься любовью в машине. Она выбирала для этого места, которые казались нам тогда странно захватывающими – на грани между жизнью и смертью, между реальностью и безумием.

Помню ее Range Rover Vogue. Машина вместительная, массивная, словно специально созданная для того, чтобы скрывать нас от мира, чтобы мы могли потеряться в этом железном коконе. Мы носились на нем по Москве, не замечая города, как будто Москва была всего лишь декорацией для нашего спектакля. N. нравилось забираться в странные места, темные уголки жизни, где между страстью и страхом почти не было разницы. Подмосковные кладбища на закате – это было ее любимое место. Покой умерших окружал нас, но что нам до смерти, когда мы были живы, когда наши тела кричали, противостоя времени и безжалостной тишине мраморных плит?

Мы были бесстрашными. Глупыми, да, но бесстрашными. Иногда парковались у самого въезда в Лужники. Люди, проходившие мимо, ничего не подозревали. Их равнодушие было частью нашей игры. Нам было плевать, как и на Москву, на весь этот город – полон ли он людей или пуст. Все вокруг было сценой для нашего безумного танца, в котором мы искали спасение от ежедневной тоски. Мир вокруг рушился, но в ее машине, в этот момент, существовали только мы. Город оставался где-то позади, тонул в грязной реке воспоминаний.

Прошло много лет. N. больше нет. Но этот Range Rover все еще едет по дорогам, если не в реальности, то в моей памяти точно. Где-то он все еще крутится, катится по серым трассам с этикеткой на бампере: «Fuck Fuel Economy». Эта надпись вызывала у нас смех. Наша жизнь тоже была наплевательски расточительна. Мы не думали о завтрашнем дне. Нам казалось, что топливо у нас бесконечно, что можно сжигать его без остановки, мчаться на всех парах и не думать о том, что однажды оно кончится.

Но топливо кончается. Так же, как и любовь, страсть, безумие. Осталась лишь память, размытая, но живая, словно тлеющий уголь под пеплом. И каждый раз, когда я вижу на дорогах Москву, этот рев больших машин, эта мощь двигателей возвращают меня туда – в тот самый вечер на кладбище или у въезда в парк. Я снова чувствую запах кожи сидений, слышу ее смех, ощущаю ее горячие пальцы на своем затылке.

И тогда возникает мысль: а что, если действительно заменить вирус смерти на вирус любви? Что, если научиться беречь это топливо, расходовать его с умом, чтобы хватило на дольше? Но ответ всегда один: это невозможно. Человек не умеет действовать иначе. Его природа – уничтожать, как и создавать. Жить, пока топливо не иссякнет. И даже тогда, когда последняя капля будет сожжена, останется лишь эхо: звук мотора, разогревающегося перед очередным броском, и рев – Fuck Fuel Economy.

LVIII

В сущности, писать стоит хотя бы для того, чтобы показать, чем человек отличается от животного. Если вдуматься, эта формулировка исключает тему лишнего человека. Где-то на этой грани находится разность между Достоевским и Толстым. У последнего все люди нужные. А у первого герои постоянно совершают необязательные деяния. В принципе, Раскольников женщин мог бы и не убивать. Но тогда бы не было романа, не было бы Достоевского, у которого все время герои западают в животно-варварское состояние, и на этом строится конфликт необязательных поступков и слов. Толстой же нам говорит о необходимом и долженствующем мире, и в этом его торжество, хотя и исполненное трагедии. У Толстого Каренина жертва необходимости, в то время как Раскольников жертва никчемности. Это два настолько разнесенных полюса смыслов, что между ними помещается пропасть, в которой затерялся этический левиафан.

LIX

Самые странные облака – в Сан-Франциско. Из-за разницы температур холодного течения, льнущего к тихоокеанскому побережью, и теплых воздушных масс над континентом, стелющихся над прогретым мелким заливом, густые молочные реки устремляются утром и вечером к береговой кромке. В самом городе, стоящем на множестве холмов, низины, ложбины, улицы и тупики заполняются густой пеленой. Где-то вверху глохнут фонари и зажженные окна. Туман тучнеет и, постепенно нагреваясь, превращается в облако: великий слепец поднимается, всматривается бельмами в верхние этажи, оставляя проходимыми переулки. Машины опускаются по авеню Калифорния в озеро тумана и на склоне другого холма выныривают, чтобы снова зарыться у светофора рубинами стоп-огней.

Точка росы – температура воздуха, при которой начинает конденсироваться роса – царит над городом. Когда облако уходит в полет – с вершины холма это ни с чем не сравнимое зрелище. Гигантский, размером с сотню парфенонов, дряблый дирижабль с подсвеченным жемчужным подбрюшьем понемногу оставляет внизу центр города. Темный пирамидальный силуэт небоскреба Трансамериканской корпорации чудится швартовной мачтой. Происходит это уже в полной тишине – в поздний час, когда светофоры отключены и мигают, и лишь желтые такси с рекламными гребнями, как у игуан, обшаривая фарами обочины, ныряют по холмам.

Есть тайна у этого города. Какая-то древняя заклятость, сохранившаяся еще со времен, когда здесь обитали индейские племена. Наверняка на вершинах лесистых тогда холмов, с которых открывалась долина океанского размашистого прибоя, они содержали при сторожевых сигнальных кострах тотемные алтари, к которым привязывали прекрасных пленниц. И верили, что душа жертвы уносится вместе с туманом к божеству облаков, представляли, как где-то далеко вверху среди звезд обитают все хранящиеся в нем, облаке, образы и обличья.

Никогда не знаешь, что могут выдумать варвары.

По дороге я часто сворачивал к причалам, надеясь еще застать припозднившихся рыбаков, достающих из лодок разнообразный улов: серебряные слитки тунца, лежавшие плашмя поверх сетей, крабов, копошившихся в ловушках…

Я приходил к ней в то самое время, когда облако поднималось до верхних этажей небоскребов и готово было ползти в сторону Беркли, чтобы, настигнув россыпь домишек, университетскую башню, а следом – прогретые наделы континента, – растаять.

Она была хрупкой, вечно мерзнущей девочкой. Она боялась сырости и мечтала летом перебраться в теплый Сан-Диего, к школьной подруге, получавшей там в университете степень по биологии.

Я почти ничего не знал о ее жизни, понимая, что знать особенно нечего, но не поэтому все время, что мы проводили вместе, большей частью молчал. Это были очень странные ощущения, ибо любовные дела часто многословны.

Так мне вышибало пробки, что я едва умел сдернуть себя с нее или отстраниться, чтобы дождаться, когда, очнувшись, она протянет руку и вырубит меня окончательно несколькими хищными движениями.

Однажды мы услышали странный душераздирающий звук за стеной. Жила она в дешевом отеле, в старом здании, одном из немногих выживших после землетрясения и пожара 1905 года, – тогда чуть ли не весь город был отстроен заново. Винтовая узкая лестница с этажа на этаж, стертое малиновое сукно дорожек, пыль и истонченные ладонями перила. Хриплый предсмертный крик, какой-то булькающий ужасающий звук выбросил нас в реальность.

«У соседа астма», – сказала она. Я натянул джинсы, вышел наружу и шагнул к приоткрытой двери в соседний номер. За ней, привалившись к косяку, стоял человек с кислородным баллоном в руке, другой он прижимал к подбородку маску. Когда он отнял ее, чтобы что-то сказать, я заметил родинку, большие губы, дубленую кожу, высокие скулы; лицо человека лет пятидесяти. Через мгновение я понял, что это слепец: темные очки, неосвещенная комната, за пространством которой жемчужный туман, шевелясь, льнул к окну. Человек гортанно хрипел и не отвечал на мои вопросы, а затем сполз на пол.

Я зажег зачем-то свет, кинулся вниз к портье, он вызвал скорую, и, пока не прибыли фельдшеры, я стоял на коленях, одной рукой прижимая к его рту маску, другой надавливая судорожно на грудь. Как вдруг мой взгляд упал на журнальный столик – на стопку пухлых книг Брайля, на женскую голову из пластилина цвета сепии, стоявшую на блюде. Нельзя было в этом скульптурном лице не узнать ту, что осталась в постели за стеной.

Я услышал шаги на лестнице и поспешно встал, протянул руку, чтобы ощутить то, что некогда ощущали пальцы слепца, лежавшего сейчас на полу, что ощущал не так давно мой скользящий внимательный язык.

Больше я никогда ту девочку не видел.

LX

Я ухожу в книги, как уходят в ночное море, растворяясь в его темноте и обрывая нити, связывающие с берегом. В книгах я стремлюсь найти спасение, но они же и толкают меня прочь от всего, что вокруг. Чтение – это апофеоз одиночества, и в то же время – единственный акт протеста, на который я способен, когда мир не оставляет мне иного выбора.

Читать – это каждый раз уходить, покидая себя прежнего и возвращаясь новым, будто обгоревшим под палящим солнцем чужих вселенных, побитым штормом чужих историй. Я устал от этого мира и его огненного дерьма, от вечного грохота политических лозунгов и возгорающихся на горизонте ожиданий. Тоска по иной жизни, без притворства и тяжелых воспоминаний, засела в каждой клетке, в каждом уголке сознания. И, устав от этой цивилизации, я хочу одного – отправиться в поход туда, где не будет ни войн, ни полюсов, ни амбиций.

Я мечтаю о Бразилии, о береге какого-нибудь забытого притока Амазонии, где под бледной луной плещутся воды, размывая границы моего разочарования и тоски. Я представляю, как ловлю фруктовых лещей, существ с мудрыми глазами, медитативно поедающих упавшие с веток плоды. Как они один за другим чавкают в воде, едва прикасаясь к поверхности, как будто бы ритуально вкушая невидимые соки земли. И в их ритме – покой, непостижимый мне как вечному человеку города, а мне лишь бы раствориться в этом звуке.

Меня достало все. Я устал. Сил нет нести мирские тревоги и участвовать в этой ярмарке горькой суеты. Господь не создавал меня для военной мощи, для силы и жестокости. Я пацифист, но не тот, кто делает заявления. Я пацифист в той глубокой простоте, что мне важно просто жить, сажать, а не рушить, но не быть при этом и жертвой. Моя душа – это участок земли, на котором хорошо бы выращивать психоделические кактусы, пусть они цветут в жерлах бывших орудий, поднимаясь из металла, превращенного в теплый прах. Чтение научило меня: всякая бомба, всякий ревущий пулемет когда-то были железом, спокойно лежавшим в недрах, не зная, что станет чьей-то смертью. Но кто-то это преобразовал, вывел из покоя, кто-то добавил ненависть и расчеты – и превратил в оружие.

О, как скучна смерть. Во мне уже почти умер интерес к жизни, всякий раз, когда она превращается в схему, в исполнение чьей-то чужой воли. Все чудовищное в моей жизни происходило под напором скуки, под воздействием тех страстей, которые идут рука об руку с утратой смысла. И в этом отчаянии я не прошу ни поддержки, ни сочувствия, я прошу лишь одного – оставить меня с удочкой на берегу затерянной реки, забыть на долгое время и не нарушать покой. Мне не нужно больше забивать гвозди в крест своей головой. Я протестую.

Я, крестьянин – в душе, в правах и обязанностях перед землей и садом, – не способен даже свернуть голову петуху. Не способен переступить ту черту, где насилие становится частью естественного хода жизни. Я, беспомощный садовод, не могу уберечь свои деревья от заморозков или от опьяненных городами барышень, которые проходят мимо, оставляя за собой след обожженных веток и разбитых плодов. Все, что остается, – это стоять, как дерево среди других, молчаливое и упорное, пока его корни тянутся вглубь, а ветви раскрываются в небо.

Я протестую – как библейская пыль, выброшенная из-под копыт коня Саладина в битве за Иерусалим, как прах праотцов, что застыл среди пыльных бурь. Мой протест – это жажда покоя, жажда свободы от навязанных ритмов и схем. Я плуг, вырезанный из лопатки турбины истребителя, обветренный и заостренный, но направленный не против, а внутрь, чтобы копать, пахать, сеять. А рядом со мной – ягненок, тихий и добрый, словно символ верности всему живому, и лев, подслеповатый от времени и усталости, но все еще в силах читать, разбирать слова, сложенные на страницах желтой книги.

И вот, когда я смотрю на них, на этот метафорический образ, я понимаю: чтение – это то, что оставляет тебя наедине с собой, и в этой уединенности тебе видны лишь твои собственные слабости и мечты. Нет места более одинокого, чем страницы, обращенные к тебе одному. И пока я могу возвращаться в этот мир, полный символов, образов, метафор и снов, в то пространство, где пристальность разъедает боль, как вода размывает берег, – я буду жить.

LXI

Да, Москва – таинственный город, в нем есть Воробьевы горы, есть Нескучный сад, дом Пашкова, Трехгорка – пьедесталы некой древней силы. Есть загадочно необъяснимое в этом запечатанном кольцами бульваров, дорог, шоссе, автострад, будто штемпелями эпох, влекущем городе. Москва – стихия роскоши и нищеты, власти и трепета, уюта и потерянности; все есть в этом городе – и удобство, и непригодность, и буддийское лето, и тягостный ноябрь, и воспоминания, и забвение. Москва не всегда обладает необщим выраженьем и обретает истинный свой облик в безлюдье, например ранним воскресным утром или летней теплой ночью, когда забредешь в какой-нибудь проулок на Рождественке, а он пересечен выстиранным бельем, благоухающим холодной вишней, и бродишь в этом просвечивающем простынном лабиринте, пока вдруг не спросишь себя: что это за город – женский он или мужской, как Рим или Флоренция, Берлин или Вена? Но Москва город женский. Его женственность мерцает загадочно, изгибаясь Арбатом или излучиной реки, не только скрываясь, но и вырываясь из-под пелены событий, в определенное время откровения, когда понимаешь всю ее утробную жестокость.

Московская осень бывает прекрасна. Многое вдруг трогается с места, но прежде воздух наполняется рассеянным на частичках отмиранья светом, в нем тянутся парусные паутинные нити, серебро становится цветом поры прощания, печальный вид городских холмов, парков, рябь на стремнине реки – приметы этой наполняющей воздух грусти. Полощутся стаи скворцов, собираясь в перелет, и нищая сырость октября подступает к глазам. Есть в осени тональность прощения. Осенью любовь прощает расставание.

И вот память встречает декабрь, облачность сковывает Москву, сыплет снег и в сумерках становится источником света.

Тогда, в декабре, это и случилось.

Первые три года я учился хорошо, теорию групп сдал даже экстерном, но больше ничем особым на курсе не выделялся. Разве что участием в безумных водных походах. Но слава рисковых путешествий на мехмате ценилась невысоко.

На четвертом курсе охота учиться у меня пропала, поскольку я влюбился в студентку исторического факультета и стал жить с ней в Сокольниках. Так что теперь мне приходилось работать на двух работах и учебу я почти забросил.

Тот день начался, как всякий зимний день, – с сумерек, криков галок за открытой форточкой, шкрябанья лопаты дворника; окно в кухне запотело от вскипевшего чайника. Голые кроны парка, сугробы у парковой решетки, низкие облака, поглотившие Останкинскую башню. Завтрак – растворимый кофе, бутерброд с маслом, посыпанный сахарным песком.

Утром N. не произнесла ни слова, только курила, глядя в окно. Наконец я погладил ее по плечу. Она встала, оделась и, выйдя из подъезда, зашагала к Стромынке. Я нагнал ее и пошел рядом.

В Москве бывают зимние дни, когда ни солнца, ни неба, ни теней, и весь воздух наполнен слегка покаркивающей воронами тоской, отчего кажется, что время настоящее пропало, и шаг еще больше вязнет в слякоти и в старом купеческом городе, ветшающем в этих кварталах не первое столетие, все более обнажая под крошащейся штукатуркой свое «кирпичное барокко». Может быть, поэтому однажды, выйдя к парку, я оглянулся окрест, и мне показалось, что вместе с серебряно-чернеными сугробами город уплывает в безвестность и само имя его постепенно стирается, тает в белесом непроглядном небе. В тот же день, чуть позже, я стоял где-то в переулках и смотрел, как ворона, сидевшая на проводе, вдруг кивала и делала сальто – переворачивалась полным оборотом, сцепив лапками воздушную линию. И снова замирала над Москвой. Не было сомнений, что я единственный во всем городе вижу, как эта ворона развлекается. Я не сразу поверил своим глазам. И продолжал следить. Ворона точно так же сидела какое-то время неподвижно и потом переворачивалась через голову. Так неотрывно смотрят на часовую стрелку, чтобы заметить малейшее движение. Через какое-то время взгляд мой и взгляд вороны совместились, и я не заметил различия, только в какое-то мгновение город перебрасывался через темя и смеркалось на секунду в глазах.

Когда мы приблизились к главному входу в парк, мимо проковыляла женщина, тянувшая за собой санки, груженные мешками. Она остановилась над урной и стала вынимать из нее вчерашний мусор. Наконец извлекла бутылку, звякнула ею в пакет, уложила часть мусора обратно, побрела к другой урне наперекор спешившим к метро людям, которым приходилось обгонять ее или ждать, когда мимо них проволокутся санки. Мы тоже приостановились, потом пересекли бульвар у метро и вошли в сквер, тянувшийся в направлении к Стромынке.

Здесь вчера мы встретились, когда N. возвращалась от врача. Здесь я услышал слово «аборт». Мы долго ходили в этом сквере взад и вперед, сторонясь проходящего трамвая, все не шли домой. Я пробовал убедить, говорил, что обнищание страны, обстоятельства вообще не должны влиять на судьбу отдельного человека. «В конце концов, рожали и в блокадном Ленинграде», – повторил я когда-то услышанные слова. N. плакала беззвучно и не вымолвила ни слова. Наконец она отвернулась и зашагала к дому.

В приемном покое N. переоделась в больничный халат, отдала мне сумку с вещами и пошла вслед за санитаркой, открывшей ей дверь в коридор, из которого донесся смертный запах карболки и хозяйственного мыла.

На пути к метро пришлось прибавить шагу – сегодня я решил не опаздывать на лекцию. Этот день я хотел провести с полной загрузкой, чтобы не думать ни о чем. После семинара мне предстояло отправиться к букинистам – забрать заказы клиентов. Кроме расклейки объявлений, я зарабатывал еще продажей книг с лотка – лавку эту во Втором гуманитарном корпусе держали два моих однокурсника, к которым я нанялся после того, как сам скупил у них и поглотил массу книг. Я читал все подряд: «На весах беспочвенности», «Страх и трепет», романы Кафки, Камю, Дос Пассоса… Я был членом факультетского философского кружка. Сегодня там планировалось выступление некоего экономиста из правительства, собиравшегося разъяснить студентам сущность предстоящих реформ. Но на заседание кружка я не попаду, потому что надо будет расклеивать рекламные объявления вдоль Бульварного кольца.

После занятий я помчался на Калининский проспект в Дом книги, где набил рюкзак заказанными томами. Но старика Кондратьева, обещавшего достать Майринка, снова не было. Заведующая букинистическим отделом посоветовала заехать к нему домой: «Я прямо сама волнуюсь, не могу дозвониться». На всякий случай я взял адрес.

Объявления я расклеивал по специальным маршрутам: например, вдоль той или иной ветки метро, поднимаясь на каждой станции на поверхность, или в направлении движения электрички, сходя на каждой платформе и обклеивая столбы на ней. В основном это была реклама ручных бетономешалок для строительства дач. Я начал с Яузского бульвара, добравшись от метро на трамвае и обклеив листками с изображением веселого гуся, крутящего рукоятку бетономешалки, газетный стенд. Идти по нечищеным дорожкам было непросто: слякоть оттепели откатывала шаг назад. За каждое объявление мне платили по два цента, за один маршрут мой заработок доходил до семи долларов. Летом мы с N. вместе ездили по Казанскому направлению – я вспоминал тишину в ожидании электрички, полуденный жар шел с полей, стрекотали кузнечики, и внезапный порыв горячего ветра склонял кусты и березу над ограждением платформы. В июле Сахнов, владелец рекламного бюро, расплатился со мной за два маршрута мешком сублимированного картофельного пюре из немецкой гуманитарной помощи, которого нам хватило до ноября. Наукой я занимался в университете на лотке, разбираясь с конспектами лекций. А в метро и в электричках постоянно читал, и читал после маршрута, когда дом засыпал и густая темень парка льнула вплотную к окнам. Читал «Римские элегии», «Набережную неисцелимых», читал я и Мейстера Экхарта, и Блаженного Августина, иногда по утрам за кофе пересказывал N. что-нибудь интересное из прочитанного накануне. Как-то мы стали обсуждать последнюю часть сентенции из Экхарта и едва не поссорились: «Писание постоянно призывает к уходу из этого мира, к уходу от самого себя, к оставлению своей страны и своей семьи, дабы вырасти в великий народ, в котором были бы благословенны все роды; а лучшее место этому – царство мыслящего ума, где, несомненно, все – в той мере, в какой сами есть мыслящие умы, а не другое – во всех». N. считала, что в последней части смысл затемнен без нужды. Я полагал, что Экхарт призывал читателя стать ребенком собственной мысли.

Я любил Москву, мне нравились мои маршруты, было в них что-то познавательное, устанавливалась загадочная связь с городом. Казалось, я читаю город как книгу, а каждое наклеенное объявление – это что-то вроде поставленного знака препинания. На бульварах фонари едва тускнели, и слабый свет от снега прибавлял таинственности изогнутому пространству посреди оживленного, почти никогда не спящего города. Клей, охлаждаясь, загустевал, приходилось его хорошенько размешивать, растирая комочки. Я отработал горку Рождественского бульвара, Петровский, Сретенский, Тверской и порядком взмок, когда вспомнил, что во дворах Кисловских переулков живет Кондратьев.

Ах, N., что вспомнить вместе с шелком твоей кожи? Разве те несколько писем, оставшихся вместе с полуистлевшими платьями в брюссельских кружевах на старой, постройки 1880-х годов, даче в Томилине. Одичавший тенистый сад, тропинка к нужнику по прозвищу «Иван Иваныч», сосны, березы, сирень, сливы, заросли ревеня, крыжовник, райские яблочки, веранда с певучими половицами, дом с призраками и печкой, за которой глаз да глаз, чтоб не задвинуть вьюшку. В старинном рассохшемся шкафу действительно висели парадные женские платья времен Распутина, их надевали только для домашнего театра. Дача когда-то принадлежала прадеду N., инженеру паровых котлов, обрусевшему в трех поколениях немцу. В резной шкатулке хранились фотографии его свадебного путешествия по Швейцарии – и с ними те самые письма весны – лета 1917 года: переписка дочери инженера, которой тогда было восемнадцать лет, с влюбленным в нее юношей. В письмах ничего особенного вроде и не было, только каникулярное путешествие на поезде в деревню и потом за границу на воды, клятвы в вечной любви и планы в сентябре увидеться в Петербурге; пейзаж посланий – виды убранных полей со стогами, погрузка сена вилами на возы, полустанки с буфетами, сдержанные сетования на маменьку… Ординарные, в общем-то, письма, написанные некрупным мужским почерком. Но главное – главное то, что в них не было ни слова о революции, никакого предчувствия провала эпохи. Я вчитывался в эти письма много раз – в поисках хоть какого-то холодка Коцита, адски веявшего меж строк, – тщетно.

Кондратьева не было дома. Мне открыла Ксюша, его внучка, легконогая девчушка, с копной соломенных волос, собранных в узел на затылке. Я часто видел ее у прилавка, когда Кондратьев отлучался на закупки и оставлял ее торговать.

– Дед запил в голубятне, если хочешь, можешь навестить.

Я вспомнил, что Кондратьев не только продавал книги, увлекался он и разведением голубей.

Я замешкался, прислушиваясь. Из глубины квартиры, заваленной горами книг, доносились звуки бамбуковой флейты и барабанов, постукивавших вкрадчиво, словно из зарослей. Ксюша была поддатой, румяной. Она держала в руке бокал. Я различил запах расколотой абрикосовой косточки – тревожный аромат ликера «Амаретто». Я кивнул и повернулся идти.

– Постой, – сказала Ксюша. – А ты смешной. Я так давно не трахалась, что кончаю даже от чиха. Если хочешь, можем оттопыриться.

Я почувствовал, что покраснел. Но тут комок подкатил к горлу, и я повернулся к двери, обшарпанной собачьими когтями. Медленно открыл ее и, как во сне, спустился во двор.

Скоро я рухнул в метро, заскочил в Сокольники, вскипятил чайник, выпил кофе и покурил в темной спальне в форточку, глядя сверху на парковые деревья, на соседа, гулявшего со своей московской сторожевой, флегматично-злобной псиной по кличке Альма. В свете фонарей собака брела вдоль решетки парка, безразлично подтягивая на поводке за собой соседа. Дом стоял у конечной остановки автобусного маршрута, перед ледовым дворцом, пассажиры высаживались и разбредались вдоль сугробов. Уже не сдерживаясь, я упал на тахту лицом в подушку.

Потом я умылся, в кухне снова сварил клей, закупорил банку, промыл кисточку, опять набил пакет рекламными объявлениями и поспешил в Русаковскую больницу. Обошел корпус, бросил в окно снежок. Женщины повыглядывали, всматриваясь, кто там. Появилась и N. Я помахал ей рукой, она застыла, глядя в окно. Я хотел снова бросить снежок, но передумал и побрел прочь, ощущая за пазухой теплоту банки с клеем.

LXII

В эпоху механических зеркал, когда наши мысли и действия все больше отражаются в бездушных экранах и алгоритмах, почти любой ручной труд приобретает оттенок искусства. Возвращение к созданию собственными руками становится не только актом созерцания, но и способом приобщения к древним навыкам, через которые наши предки строили цивилизации. Я часто смотрю китайские зарисовки, где юноша со сверхчеловеческим терпением и мастерством занимается делами, кажущимися бесконечно далекими от мира современных технологий: он бережно собирает листья, ферментирует чай, отбирает крошечных насекомых, чтобы добыть из них магический краситель, который потом нанесет на бумагу, создавая мистические знаки, не нуждающиеся в словах. Все это – детали, кажущиеся лишенными конкретной цели, но вместе образующие гармонию, которая обретает свой смысл лишь в момент завершения.

Есть нечто гипнотическое в повторении этих действий, в кропотливом труде, где руки и разум движутся синхронно. Так, труд, который начинается с сосредоточенности на материале, постепенно захватывает сознание, превращая рутину в трансформирующее действие, изменяющее и исполнителя, и наблюдателя. Мозг словно перерождается от взаимодействия с физическими предметами. Он обретает новый ритм, новый порядок, который существует не в потоках информации, а в постоянном и тесном контакте с реальностью. Ручной труд требует, чтобы человек полностью присутствовал, и потому он становится своего рода медитацией – процессом, через который теряются границы между физическим и духовным, между задачей и творчеством.

Как будто иллюстрируя эту мысль, юноша в китайских зарисовках спокойно трудится под сменяющимися облаками и движением солнечных теней. Кажется, что его кропотливый процесс – эта «абракадабра» рецептов и техник – сам по себе бесконечен и свободен от цели. В какой-то момент можно ощутить потерю связи между причиной и следствием, и это, может быть, самое ценное: труд становится бытием. Он не стремится к эффективности или скорости, он не поддается нажиму времени, а лишь идет своим чередом, находя завершение только в звуке флейты с тончайшими серебряными инкрустациями, которую мастер создает после многих дней труда. Этот нежный звук становится символом изменившегося мира – мира, обретшего глубину и смысл за счет долгих, как будто бесцельных действий.

Именно так создаются книги – с той же дотошностью, требующей глубокого погружения, терпения, внимания к мелочам. В этом процессе возникает некая связь с миром древних, с их ритмами, пропитанными уважением к каждому моменту, каждой детали. Ручной труд – это своего рода мост, соединяющий нас с прошлым и устремляющий к звездам, позволяющий шаг за шагом сокращать расстояние до них. Он требует полного погружения и самозабвения, но зато дарит ощущение вечности.

Этот древний, почти шаманский процесс работает как трансформирующая сила. Наблюдая за мастером, я представляю себе, как мозг начинает перестраиваться, как каждая клетка разума сонастраивается с физическим ритмом. Недаром в Китае говорят, что выращивание риса способствует развитию математических способностей: каждая рисинка требует внимания и умения, каждый квадратный метр поля – терпения и расчета, но за этим стоит не только тренировка логического мышления. В действительности ручной труд развивает нас намного глубже – проникает в сознание и заставляет нас постигать мир на интуитивном уровне, обретать навык измерять и упорядочивать космос вокруг, не прибегая к сложным теориям или искусственным правилам.

В конечном счете процесс ручного труда – это созерцание. Здесь нет места спешке и мгновенным результатам, столь привычным нашему времени. В этой работе есть спокойствие, даже в постоянстве усилий. Мастер движется в унисон с ритмами природы, его руки превращаются в инструмент, его сознание – в созерцающий ум, а труд – в искусство. Лежащие рядом собаки – лабрадор и овчарка – подтверждают это бесконечное спокойствие. Они спокойно ждут, словно чувствуя, что вечность – это радость неторопливого труда, того глубинного созидания, которое охватывает все пространство вокруг.

Таким образом, в ручном труде оживают тысячелетние навыки, он позволяет мозгу измениться и обрести новые перспективы, дарит возможность почувствовать себя частью огромной, бескрайней Вселенной, где каждый звук и каждый жест вносят свой вклад в гармонию мироздания.

LXIII

Речной загар крепче морского – спокойная гладь реки удваивает солнце, в то время как море разбивает второе солнце в осколки по волнам.

Однажды я провел месяц на речном острове в дельте Волги.

На отмели стояла палатка, во время грозы освещаясь и дрожа, как неисправная лампочка.

В качестве громоотвода я втыкал удилища в сырой песок.

Утром, когда умывался, ждал, что белоголовый орел бесшумно слетит из-за спины, обмакнет плюсну в воду, выпростает из воды окунька и удалится на другой берег, присядет гордо на леваду.

Строй пирамидальных серебристых тополей украшал берега.

В меню входила овсянка с помидорами, луком и вяленой рыбой.

По ночам иногда снился ледяной дом, в котором было заморожено мое сердце.

Дни сокращались, приближаясь к августу, окрашивая закат в смесь цвета сена, кармина и голубоватого льда.

На мокром песке я набрасывал черновики, которые долго не таяли, так что я успевал перенести их в беловик тетради.

Вокруг было так много уединения, то тревожной, то благостной пустоты, что казалось, будто ангелы куролесят вместе с чайками над облаком мальков, собранным жереховой охотой.

Двойное солнце указывало мне, как писать, как переносить то, что вижу, на страницу водной глади.

Когда я сейчас закрываю глаза, мне снова видится изгиб протоки, проходимые только кабанами заросли тальника, сменяющиеся широкими пляжами, на которых так славно загорать, раскинув руки и ноги, подобно Адаму в колесе горизонта.

Будущее тогда еще было так далеко, что как будто не существовало.

Сейчас хорошо вспомнить то время – оно уничтожает войну.

Вот только замурованное в лед сердце из сна говорит мне, что мы накрепко заморожены Коцитом.

LXIII

Назовем эту главку «Путь Ионы». «Если долго ловить рыбу, то когда-нибудь и она поймает тебя», – так сформулировал Иона свое предсказание.

Он говорил это руками, иссеченными лесой при вытаскивании улова, – тяжелые пальцы прощупывают воздух, в котором теперь находятся слова.

Забвение – это зло, чистое зло, не поддающееся словам.

Мы помним и благодарны, – помним котлеты тети Светы, помним остроумие дяди Миши на пикнике на берегу Каспийского моря, помним, как моя мать отвела встреченного на улице мальчишку-сироту в магазин и купила ему карандаши и альбом.

Такие события позволяют бороться со злом, значит – нужно быть добрым, нужно хорошо готовить и просто хорошо делать свое дело.

Например, помнить.

Память – это нежность.

В порту Яффо лодки ждали прилива, чтобы перескочить на волне рифы и доставить пассажиров на корабль.

Одна женщина рядом с Ионой заметила, что пророк подавлен и никому не смотрит в глаза.

Она испугалась его молчания.

Но вдруг осознала, что из молчания состоит вся ее жизнь.

Она смотрела на пророка и понимала, что рассказ – это разновидность рая, что она должна знать много слов, дать им быть произнесенными, родить их, как родят детей – чтобы хоть что-то получить от солнечной радости.

А так вся жизнь – это перехваченное письмо, возможно, написанное слезами, так что внутри нее, жизни, все время идет дождь – зима внутри, снаружи пустыня.

Разными бывают слова.

Например, кассета с лекциями Мамардашвили о Прусте.

Или кассета с чтением Бродским «Римских элегий», которую я слушал на повторе через наушники плеера отчаянной зимней ночью на площади Трех вокзалов.

Порой жизнь так трудно отличить от слов.

Но лучше уж путать жизнь и письмо – и среди ночи в пустыне проснуться у источника от рева верблюдов, и потом еще проснуться от звездного огня.

Правда, есть люди, которые шагают смело среди огня созвездий.

Иона мог так – и он отправился в путешествие по морям, чтобы все-таки прийти в Ниневию и сесть под куст клещевины во славу звездного огня, устанавливающего справедливость.

Но вместо Ионы мне почему-то снова видится девушка перед зеркалом.

В простом платье и крахмальном чепце, с письмом в руках, она покуда безъязыка, – девушка пока не знает, что она вся целиком – слово.

LXIV

Эйн-Керем – одно из таинственных мест Иерусалима и окрестностей. Со мной не раз случались там и загадочные события, и что-то вроде воздушных откровений. Вот и вчера мы заплутали в очередной раз по многоярусным темным улочкам османской застройки, среди задичавших садов и отделанных, ухоженных, но непросветно заросших зеленью особняков. И вышли на улицу Hagat (Маслодавильня), где вошли в открытые ворота на довольно запущенную монастырскую территорию. Дорога привела нас мимо округлых построек типа юрты с панорамными окнами, уютно светившимися в темноте, к усадьбе, во дворе которой мы обнаружили множество людей, сидевших в ожидании исполнения оперы. Вышел человек в облачении францисканского монаха и на хорошем иврите прочитал либретто. Партию Анны – скорее провозвестницы рождения у ее дочери Марии Христа, чем Анны Пророчицы, присутствовавшей при Сретении Господнем в Храме – исполнял бородатый мужчина в парике, яростно месивший в миске небутафорское тесто и рвавший его на клочки. Музыка была вполне профессиональной, пели по-английски, голоса были любительскими, но старательными. Сумерки, фонарики, собрание загадочно вслушивавшихся людей. Немного напомнило словно бы первое черновое исполнение Jesus Christ Super Star. И при этом ни одной афиши я не увидел. Собрание напоминало масонское действо, куда мы попали по негласной случайности. Я полагаю, что в Эйн-Кереме есть свой культурный герметический облак, рождающий иногда примечательные явления. Вот за что я люблю Иерусалим – в нем непременно отыщется какая-нибудь герменевтика, вскормленная веками уединенности, что при нашем социальном глобализме почти невозможно, – и герменевтика эта окажется, вероятно, чем-то уникальным.

LXV

Когда-то давно, на заре его впечатляющей карьеры, я задал известному богослову простой вопрос: «Зло существует?» Ответ был решительным и кратким: «Зло не субстанциально». Тогда это заявление, с одной стороны, вселило в меня определенную уверенность: я думал, что зло – это просто отсутствие добра, как тьма – это отсутствие света. Но с тех пор прошло три десятилетия, и теперь, глядя на то, что разворачивается вокруг, на этот почти апокалиптический мир, я не могу удержаться от мысли: зло есть. Более того, я чувствую, что зло субстанциально и что это осознание выходит далеко за пределы качества моей веры.

Тридцать лет назад я был согласен с мыслью, что зло не обладает собственной сущностью, что оно – не более чем нарушение божественного порядка, что это как бы тень, которая исчезает, стоит лишь пролить на нее свет. Я видел его как побочный продукт свободы воли, как нечто призрачное, лишенное своего независимого бытия. Но сейчас, спустя годы опыта, встреч с человеческими трагедиями, наблюдая за массовыми катастрофами и намеренными актами агрессии, я все больше ощущаю зло как нечто большее, чем просто отсутствие. Теперь оно для меня обретает форму, структуру и, возможно, даже волю. Оно не безвольно и не пассивно; это настоящая, ощутимая субстанция, и эта мысль кажется одновременно пугающей и освобождающей.

Признание зла как субстанции для меня стало поворотным моментом. Это означает, что зло не просто дефицит света, который можно восполнить. Нет, оно уже нечто, имеющее собственное бытие, свое место в мире, и, значит, бороться с ним нужно иначе. Это как встреча с противником, имеющим собственную стратегию, действующую во всех областях жизни – в культуре, политике, в самом сознании. Зло больше нельзя объяснить только нехваткой добродетели или отсутствием Бога. Оно стало, как бы это сказать, активной силой, действующим агентом, реальной «темной материей», и именно это меня тревожит.

Я все еще задаюсь вопросом, откуда это субстанциальное зло исходит. Возможно ли, что оно находится вне человеческого сознания? Могу ли я рассматривать его как независимое от моей веры? Ранее я думал, что зло просто исчезнет, стоит проявить достаточно веры. Однако теперь я чувствую, что это убеждение больше не соответствует тому, что я вижу вокруг. Мое осознание субстанциального зла не связано с утратой веры, но оно меняет ее характер. Сейчас мне все труднее принимать те утешительные объяснения, которые обещают, что тьма исчезнет, стоит только впустить свет. Я вижу, что религиозные представления, которые когда-то казались столь ясными, теперь выглядят недостаточными, чтобы объяснить, почему зло здесь, повсюду, и почему оно, похоже, сопротивляется даже свету.

Зло не изменить одной лишь верой в абсолютную истину, и борьба с ним потребует чего-то большего, чем раньше. Это трудный вывод.

LXVI

Москва укрыта слоями эпох и символов. Ее облик постоянно меняется, при этом оставаясь неизменным. На Воробьевых горах и в Нескучном саду, у стен дома Пашкова и в окружении фабрик Трехгорки чувствуется тайна, отголосок древней силы, словно город хранит в себе секреты, давно запечатанные в его кольцах. Каждое шоссе и бульвар – как штемпель, запечатлевший эпоху, оставивший на теле города знаки, понятные только ему самому. Здесь сплетаются роскошь и нищета, власть и трепет, уют и потерянность, создавая образ многослойный и противоречивый.

Москва – стихия, не поддающаяся единому описанию. Она укрыта роскошью, и в то же время ощущается ее потрепанность и заброшенность, как в каком-нибудь старом переулке, где вдруг обрываются тротуары и стены домов уходят в забвение. Она бывает дружелюбной и утомительной одновременно. В ней есть не только удобство, но и абсолютная непригодность для человеческой жизни. Ее лето – буддийское, умиротворяющее и словно бы напоминающее о временности всего, а ноябрь – тяжелый, как будто сгусток серой туманной тоски, который тянет к себе все, что живет.

Этот город обретает свой истинный облик, когда остается наедине с собой. Москва становится собой ранним воскресным утром или теплой летней ночью, когда в пустых переулках обнажается – едва уловимо, но в этих моментах уличная тишина наполняет ее откровенной женственностью. Летом здесь пахнет холодной вишней, осенью – сыростью и увяданием. Летом Москва – как женщина, окутанная светлой невесомостью, а осенью – прощается с чем-то, обретая мягкую тональность прощения, словно прощает и отпускает все, что нужно отпустить.

В такие моменты появляется чувство, что город наделен женской сущностью, со всеми ее потаенными страстями и нежной жестокостью. Это не открытая, не простая женственность, как у Флоренции, – она напоминает природу речной излучины, которая изгибается, словно прячась, но и вырывается наружу, показывая свою силу, как Арбат, как обнаженные под снегом линии ее старых бульваров. В Москве ощущается неразрывность времени и пространства, неразрывность истории и повседневности. Она и скрывается, и раскрывается, и из-под слоя обыденности ее магия проступает неожиданно и в полной мере.

Осенью Москва наполняется особым светом, который словно рассеян на частицах отмирания. В воздухе висят парусные нити паутины, обнимающие город, и серебристый блеск, похожий на предвестие прощания, заполняет собой каждый уголок, придавая и бульварам, и деревьям у дорог, и холмам особую печальную красоту. Здесь, на осеннем переломе, любовь становится готовой к прощению. Стаи скворцов кружат, собираясь на перелет, но перед этим остаются на подольше, позволяя октябрьской влаге и сырости подступить к глазам. В осени есть особая интонация, в которой заключено прощение и предчувствие потерь, которое примиряет нас с уходящим.

И вот приходит декабрь, и вместе с ним приходит долгое мгновение замирания. Снег начинает сыпаться с небес, и сумеречная Москва будто бы сама становится источником света – этот свет преломляется через снежные хлопья, превращая их в сияние, которое обнимает улицы, дворы, проулки и затихшие пруды. В эти моменты город словно замирает, обретая черты, которые проявляются только под покровом снежных сумерек.

LXVII

Эта главка называется «У самаритян».

Вся точеная, изящная, как хрупкий весенний бутон, с тонкими чертами и чуть опущенными ресницами, она властно говорит, как будто с этой земли уже века не сходила:

– Хочешь, я покажу тебе тайное место?

Ее глаза блестят почти торжественно, будто сама природа ей что-то шепчет. Мы идем по узким коридорам госпиталя в Иудейских горах, где работаем. День выдается долгим, тусклым, как будто солнце завязло за далекими вершинами. Она уводит меня на вертолетную площадку, откуда открывается дикий, первозданный вид на ярусы склонов, заросших инжиром и дроком. Горы простираются вдаль, утопая в дымке, и кажется, что за ними нет ничего, только забвение.

Мы спускаемся на маленький выступ под площадкой, укрывшись от всех взглядов, словно дети, спрятавшиеся под столом на празднике. Она, прищурившись, смотрит на меня и смеется – искренне, как будто в нас нет ни возраста, ни долгих будничных дней, только этот момент, когда солнце медленно скрывается за горизонтом, оставляя бронзовые отблески на ее коже. Она закрывает глаза, и я чувствую, как в тишине вокруг будто бы звучит какая-то древняя мелодия, отзвуки которой не слышны, но ощущаются кожей.

Проходит время, и однажды она говорит:

– Поехали завтра посмотрим, как самаритяне празднуют Пасху.

Она говорит так, как будто это должно случиться неизбежно, словно нас тянет неведомая сила, и я не могу сопротивляться. Завтра пятница, и после полудня мы пускаемся в долгую дорогу, которая ведет нас сквозь холмы, и не успеваем заметить, как случайно забредаем к окраинам Наблуса. Дорога теряется в раннем вечернем сумраке, и она шутит, что меня отпустят, если поймают, ведь я выгляжу как турист. «А меня сожрут», – смеется она, и ее смех звучит непринужденно, но в нем слышится что-то тревожное.

– Я тебя спасу, – говорю я.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем обычно, и говорит:

– Правда?

На самой границе Наблуса, чуть задержавшись, мы все-таки отыскиваем дорогу к самаритянам. У подножия изумрудной горы, где в сумраке вырисовываются руины древнего храма, теснится их поселок. С приближением сумерек толпа туристов медленно поднимается вместе с нами к этому таинственному месту. Белые свечи какого-то растения странно поблескивают вдоль обочин, словно ведущие по невидимой тропе, как в старинной легенде.

Место празднества огорожено, и самаритяне, сурово просеивая толпу, пропускают лишь своих. Мне невольно вспоминаются детские походы за чужие ограды в Подмосковье, когда с мальчишками мы крались, чтобы взглянуть на танцы взрослых. Те же решетки, тот же азарт тайного зрелища, что открывается лишь на мгновение.

Овцы, пригнанные со всех сторон, топчутся вокруг костров. На площадке собираются нарядные люди, женщины с детьми, мужчины, давно занявшие свои места. Старцы в фесках и белых одеждах, похожие на магрибских чародеев, деловито возятся у костров. Они размахивают посохами, кидают в огонь дрова, точат длинные ножи, готовясь к таинству, давно утраченному нашим временем.

Она шепчет мне на ухо, заставляя мурашки пробегать вдоль позвоночника:

– Смотри внимательно.

Я не отрываю взгляда от происходящего. Все вокруг – ограждение, толпа, сумеречный свет – становится плотнее, как будто нас всех затягивает в эту мистерию. Пламя костров разрастается, искры взлетают в небо, заслоняя звезды. Смешение звуков – блеяние овец, многоголосие толпы – заволакивает сознание, как дурман.

Внезапно все обрывается. Разом стихает гомон, меркнет огонь. Тишина тяжело обрушивается на нас, заполняя пространство, приглушая даже шепот.

Смерть множества агнцев вмиг повисает в воздухе, как тень невидимого дирижера, коснувшегося ее волшебной палочкой. Ощущение священного ужасает, как бы невыносимо ни было это зрелище. Мужчины в белых одеяниях с тихим достоинством кладут тела агнцев на огромные блюда, опуская в горячие угли, словно возвращая прах к праху.

Она прижимается ко мне, ее рука слегка дрожит, но глаза смотрят прямо, с напряженной, будто бы холодной твердостью. И вдруг почти шепотом она говорит:

– Это не мой Бог.

Ее слова остаются в наступившей тишине, просто и отчетливо, как тень, затаившаяся в сумраке, оставляя после себя тревожное, неясное чувство.

LXVIII

Когда мы пробуждаемся, кажется, что сон отступает, оставляя лишь иллюзию, мгновенную и эфемерную, словно вода, стекшая с пальцев. Но что, если пробуждение – не конец сна, а его продолжение? Что, если то, что мы называем «реальностью», лишь один из слоев сложного сновидческого лабиринта? Этот вопрос подводит нас к мысли, что реальность и сон существуют не в противопоставлении, а в замкнутом контуре, подобно листу Мебиуса. Они взаимопроникают и, как волны на тихом озере, образуют линии пересечения, где вспышки памяти и предчувствия грядущего сплетаются в один сложный узел.

Существуют мгновения, когда сон охватывает целую жизнь, а пробуждение открывает не просто новую страницу, а целую неизведанную главу, – такие точки можно назвать точками выхода из привычного течения времени. Они складываются, как параллельные ветви повествования, которые, казалось бы, не встречаются, но в какой-то момент пересекаются. Кажется, что прошлое и будущее здесь совсем не те, какими их принято считать. В эти мгновения наше восприятие словно ломается, позволяя нам почувствовать себя в иных временах, увидеть вдруг дорогу, ведущую не вперед, а назад, туда, где хранится начало смысла.

Что, если пробуждение – это не просто возврат к «настоящему», а проход через сжатое время, которое, подобно туннелю, тянется в далекое, забытое прошлое, замкнувшееся на будущее? Если сон устроен так, чтобы разорвать цепь логической последовательности, дать шанс душе видеть в обратной перспективе, то, возможно, каждая наша жизнь – это череда снов, где каждая новая реальность – новая метаморфоза времени. И тут приходит мысль: а что если во сне мы открываем дверь в свою же, уже прожитую жизнь, и вместо будущего видим отголоски тех выборов, что остались за гранью забытых возможностей?

Вероятно, таким образом наше бессознательное открывает доступ к неким «потерянным временам», где сохраняется все, что мы уже когда-то пережили. Это и называется судьбой, когда через сон к нам приходят призраки не только прошлого, но и будущего. Эти образы, мелькнувшие в подсознании, превращаются в предвестники событий, которые с точки зрения линейного времени мы только предвкушаем, а с точки зрения сна уже пережили. Это путешествие по лабиринтам сознания, будто скитание по тайным закоулкам судьбы, где будущее западает в прошлое, оставляя тонкие следы.

Возможно, чувство дежавю – это не просто случайное совпадение или ошибка памяти, а своего рода топологический знак того, что мы уже пережили этот момент во сне, в одной из множества реальностей, скрученных и уплотненных в нашем сознании. Дежавю кажется кратким воспоминанием, когда мы как бы «проваливаемся» в незримое прошлое. Может быть, во сне мы находимся в особой точке восприятия, из которой уже видим наше будущее как нечто свершившееся, как предвкушение тех возможностей, которые лишь ждут своего часа.

Когда мы возвращаемся из сна в реальность, это состояние распадается, оставляя лишь фрагменты, впечатления, которые и дают нам эту иллюзию знания – будто каждый момент дежавю говорит нам, что когда-то мы были здесь, переживали это мгновение в одном из забытых снов. И если так, то, вероятно, в каждом сновидении скрыта тайна: оно не просто воспоминание, а окно в наши возможные судьбы. Сон становится не просто ретроспективой, а еще и некоей «проспекцией», погружением в одну из возможных линий времени, которая, наверное, и является той самой драмой, к какой многое подводит нас на ленте Мебиуса.

Сон не просто проецирует нас в другое состояние реальности, он, возможно, меняет ее – меняет перспективу на то, что было, и на то, что будет. Если прошлое и будущее складываются в одну точку, если сон позволяет пройти сквозь эту точку и пережить возможное прошлое как будущее, то что мы знаем о судьбе? Может быть, судьба – это не «то, что должно произойти», а бесконечный танец зеркал, где каждый следующий шаг существует лишь благодаря тому, что когда-то было или могло быть.

Таким образом, пробуждение становится таинственным моментом, когда цепи привычного распадаются, и мы видим себя на ленте сна и реальности, в точке, где прошлое и будущее сливаются. В этом и состоит драма, поджидающая нас в зеркале ночи, – осознать, что время не прямолинейно и наша жизнь не просто цепь событий, а множество сновидческих реальностей, раскрывающих перед нами целую топологию судьбы, в которую вплетено не только то, что было, но и то, что еще предстоит понять.

Представим себе литературу не как линейный рассказ, а как своеобразный контролируемый сон, где каждая строчка, каждый поворот сюжета подчиняются невидимой логике сна, но вместе с тем осознаются и направляются автором. Литература – это сон, который с намерением оживляет миры, а читатель, погружаясь в него, становится соучастником этого сна, добровольно соглашаясь на временное отстранение от реальности. И, как в сновидении, читатель переживает другую жизнь, ощущая события, не принадлежащие его опыту, но обретая в них столь же реальный смысл, что и в действительности.

Контролируемый сон литературы создает иллюзию, что сюжет развивается по законам логики, но на самом деле он следует правилам, более похожим на внутреннюю динамику сна. В этих правилах главное – не последовательность причин и следствий, а создание точек пересечения, загадок и открытий. Ретроспективность литературы сродни парадоксу сна: как сны подводят к моменту пробуждения, раскрывая в этой точке смысл целого, так и литературное произведение подводит к катарсису – моменту, когда иллюзорная, контролируемая реальность текста становится основой для понимания чего-то, возможно, более настоящего, чем сама жизнь.

Каждое произведение искусства создает свою топологию времени, и литература, как искусство управляемого сна, прокладывает путь через мнимую поверхность, создавая иллюзию единой линии, где один эпизод вытекает из другого. И если сон подводит нас к точке пробуждения, а в реальности мы можем проснуться, то в литературе финал – это не столько пробуждение, сколько возвращение к началу сна. Лента Мебиуса здесь сворачивает не только историю, но и сам процесс восприятия, превращая чтение в путешествие по спирали, где каждый виток не столько отдаляется от центра, сколько приближается к нему.

Таким образом, литература как контролируемый сон не просто создает иллюзию прошлого или будущего, она подстраивает нас к восприятию этих событий, как если бы мы сами участвовали в их рождении. Прочитав роман, рассказ, поэму, мы словно переживаем эту жизнь заново, даже если она никогда не принадлежала нам. Как и в сновидении, литература стирает границы между «я» и «другим», превращая наш опыт в нечто более объемное. В каждом читателе текст раскрывается заново, и не важно, что читатель не переживал ничего из описанного – как во сне, события становятся частью его сознания, погружают в ту самую «точку пробуждения», где смысл обретается.

Если сон – это парадоксальное пространство, где сливаются воедино разные времена, места, состояния, то литература – это сознательный выбор удерживать их вместе, не нарушая целостности повествования. Подобно тому, как во сне возможны нелепые, алогичные переходы, в литературе эти же переходы приобретают обоснованность. Литература, подобно контролируемому сну, творит реальность, где соединяются несоединимые миры, как будто события и персонажи заключены в единое пространство, даже если это противоречит привычной логике. В этом и кроется ее тайна – возможность создать пространство, где будущее подчинено прошлому, где персонажи говорят голосами не своего времени, где одно мгновение может вместить в себя целую вечность.

Так литература, как контролируемый сон, становится способом исследовать не только внешние события, но и глубины сознания, которые во многом остаются неведомы даже нам самим. В художественном тексте возникает пространство, где встречаются самые глубинные, скрытые силы, стремления, страхи – то, что во сне мы переживаем бессознательно, но что в литературе предстает перед нами осознанно, открывая скрытые аспекты и истины.

LXIX

Я не помню не только где это произошло, но и откуда я возвращался. Точно известно лишь, что в конечном счете я прилетел в Тель-Авив, а вот где была пересадка – память не просто молчит, а слепит забвением.

Я знал, что опаздываю вместе с задержавшимся рейсом, – и опоздал. К стойке регистрации примчался, когда стюард кокетничал с офисной работницей авиакомпании, сворачивавшей дела. Им обоим явно было не до меня; они равнодушно выдали мне купон на ужин, купон на отель и посадочный билет на утренний рейс. Я и рта не успел открыть, как они грациозно исчезли. Но почему я не помню ни названия авиалиний, ни города, в котором это произошло?

Желания отправиться погулять не возникло, и, перейдя в сумерках через асфальтированное бескрайнее поле парковки, я погрузился в унылый мир опоздавших на пересадку пассажиров. Они за талоны получали ужин, затем долго от нечего делать потягивали пиво и с неизбежностью поднимались к себе в номер. Аккуратный, с минимальным набором удобств и взлетающими самолетами, пересекающими окно по диагонали. Я чувствовал, как эта казенная комната все сильнее давит на меня.

Я не избалован комфортом: жил по общагам, сквотам, чужим дачам, переживал и бездомность, и неустроенность. Но тогда в этом отеле было нечто большее, чем просто неуют. Гостиничный номер с его стерильной пустотой напоминал мне больничную палату или мертвецкую. Эти казенные интерьеры будто бы лишали смысла само пребывание. Казалось, все вокруг – бесконечные коридоры, одинаковые двери – претендует на лоск, но едва ли может оправдать его. Пустота эта была пронзительной, как ноющая точка боли, от которой хочется бежать.

Я переключал каналы и наткнулся на безмолвный фильм: китобойное судно везло на палубе бассейн ворвани, которая в арктических водах застывала в белую парафиновую массу. В этом бассейне, медленно извиваясь, сражались девушка и самурай – они терзали друг друга кинжалами, но не оставляли ран, и я смотрел на это без звука, завороженный. В какой-то момент из бездны с помощью лебедок подняли тушу кита, и его тело поглотило весь экран.

Я ощутил, будто угодил в ловушку, в провал пространства, пророческое видение, пробудившее во мне мучительные воспоминания. Я был готов выбежать из комнаты, но ноги не слушались. Перед глазами всплыли образы людей, которых я знал, их страдания, мои собственные ошибки. Все это казалось готовым материализоваться, поглотить меня. И я действительно бежал. Остаток ночи я должен был провести в аэропорту, лежа на неудобных креслах и чувствуя, как ускользаю от чего-то важного.

Но я подумал и решился вернуться. Эта гостиница, казалось, вобрала в себя весь страх, на который способен мой разум. Я ощущал, что часть меня просто ушла в вытеснение, чтобы забыть это. Место как будто исчезло – может быть, это были Афины, Стамбул, Белград или Рим. Чистое забвение – так стирается память о тенях, которые мы встречаем по дороге в ином мире.

Среди этого блеклого опыта оставалось одно: мучительность припоминания и странное отсутствие вкуса к еде, словно в призрачном мире, где пища – лишь воск.

Вернувшись в отель, я поднялся в номер и, оглядев пустую комнату, почувствовал непреодолимое желание выйти. Тишина давила, темнота за окном казалась безжизненной. Я направился вниз в бар, надеясь, что звуки там хоть немного разгонят это удушье.

Бар был почти пуст, лишь несколько фигур на дальнем конце, бесцветные тени. За стойкой стояла женщина, барменша, полирующая бокал, будто не замечая гостей. Я сел за стойку, и только тогда она подняла на меня взгляд.

На ней была светло-голубая блузка, изящно сидевшая на ее фигуре, почти как у N., и этот едва заметный жест – откинутые за ухо волосы, легкий наклон головы – напомнил мне ее с болезненной точностью.

– Что налить? – голос звучал мягко, но в нем слышался оттенок чего-то знакомого, почти близкого.

– Виски, – ответил я, стараясь скрыть замешательство, но чувство дежавю росло. Она наливала бокал, и в этом движении было что-то пугающе безмятежное. Я сделал глоток, ощущая, как тепло разливается по телу, но оно не помогало.

– Долго в пути? – спросила она, просто так, как будто ее действительно интересовал мой ответ.

– Да, – кивнул я, – пересадка затянулась. Оказалось, рейс только завтра.

Она посмотрела чуть пристальнее, чем следовало, будто что-то искала в моем лице. Ее взгляд, полный внимания, тревожил, вызывая отголосок забытой боли.

– Знакомое чувство, – сказала она с легкой улыбкой. – У всех бывают такие перелеты.

Ее слова проникли в меня так глубоко, что мне вдруг захотелось отвернуться. И внезапно, в какой-то вспышке, всплыли строки, которые я давно забыл: «Смерть придет, у нее будут твои глаза».

Эти слова – спасительный голос Чезаре Павезе – звучали в голове четко, как будто я услышал их в первый раз. Теперь все, что она говорила, как она смотрела на меня, вдруг обернулось жуткой, мучительной ясностью. Словно она действительно стояла передо мной, чтобы напомнить о чем-то неотвратимом, о том, что мне не удалось оставить позади.

– Думаю, иногда мы видим то, что хотим видеть, – сказала она, снова улыбнувшись, но ее улыбка стала серьезнее, почти жестокой.

Я почувствовал, как холодеют руки. «Смерть придет, у нее будут твои глаза…» Слова Павезе снова ударили меня, словно предостережение. Это был не просто человек напротив меня. Казалось, что за ней стоит вся моя история, со всеми ее тенями и нераскаянными моментами. Она все знала – я видел это в ее взгляде.

– Ты знаешь, – сказала она тихо, как будто отвечая на мой немой вопрос. – Это ты сам все еще ищешь ее.

LXX

Я был так счастлив однажды в Берлине. Тогда я забрел на берегу Ванзее на могилу Клейста. Текло осеннее солнце между ветвей, я был словно все озеро – с отверстой глубиной. Мой ад куда-то подевался. Тени тоже текли вслед за солнцем, покачиваясь, пританцовывая в медленном спиричуэле. У меня было множество глаз – по числу световых ручьев, наполнивших кроны деревьев. Книга Иоанна Богослова тогда сжалась до размеров просфоры, и я сумел ее проглотить. Причина счастья состояла в том, что я превратился в полотно Караваджо. Я еще слышал запах красок, исходивший от поверхности моего мира. Лазурь просыхала и напитывалась светом. Комната, в которой плыла девушка над кроватью, девушка, неотличимая от юноши – от меня, – я ощущал все в той комнате отраженным в серебряном кофейнике: рама солнца, крылья ангела на пути в Египет, лютня, букетик цветов и ваза с фруктами – все эти предметы когда-то были созданы художником и теперь стали планетой. Просфора последней книги отчаяния под языком потеплела, стала собираться вокруг слюна. Но вдруг я подумал: раз я картина, значит, мне служить и служить, быть использованным. Но все равно наслаждаться, – решил я и немного успокоился. В этом осеннем лесу по тропинкам скользили волчки отмершей пыльцы. Посетители уже вздыхали от изумления перед бронированным стеклом, за которым я распластался и шатался, как бабочка, как раскрытая с помощью чресл книга – иногда я заглядывал в нее, чтобы освободиться от мыслей: ведь книги для того и существуют, чтобы избавить нас от себя. Преображенная бабочка с минеральной пыльцой на крылышках, отражающая пейзажи, насыщенные рудой и светом – так же, как и потемками чернил, в которых неопределенный взмах закладывал закорючку почерка, букву, запятую. Они смотрели, как я лежу на палитре ландшафта: ее слои накладывались сквозь меня горой Синай, Иудейскими холмами, летевшими в Иерусалим, зависший между образами себя – между небесным и земным. Вот откуда тоска этого города, испещренного взглядами и стрелами тоски, наполненного ожиданиями – радостью и грустью. Пришло время, и я расколол свое имя – раскрылся гранат, и просыпались простые слова – вот и все мое богатство. Ах, как я хотел быть незамеченным! Хотел, чтобы меня вынесли украдкой через все сигнализации, через пасти стражей – мне так претит открытость – я и так разверст бабочкой, страницей, обнимающей лютню. «Неприлично», – сказала женщина, глядя, как я пытаюсь украдкой проникнуть сквозь стены и вернуться восвояси спиричуэлом – вновь возникнуть над Ванзее, разглядывая меж стволов деревьев лодки, вытащенные уже на стапеля, протекая медленно последним солнцем меж листвы горчичной и медовой, свиваясь дымком тления в призрак тепла.

Content

Александр Иличевский
Элегии для N.

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX