Дмитрий Ольшанский

Крест, орел и полумесяц. Обманчивый рай

Глава 1

Что скрывает ночной Константинополь?

Хесам, словно тень, скользил по улицам спящего Константинополя. Он удостоился великой чести – первым из учеников лицезрел Верховного учителя, наследника истинного имама, который призвал его для исполнения своей воли. Для Хесама это задание стало первым, и в глубине души он испытывал легкое волнение, хотя фидаинам вроде него такие чувства непозволительны – он должен быть хладнокровен, как змея, быстр, как антилопа, и бесстрашен, как лев. Хорошо, что об этой его слабости не узнает никто, иначе пришлось бы навсегда позабыть о тех чудесных садах, про которые им часто рассказывали наставники.

Вечнозеленые рощи, где поют райские птицы, журчат ручьи и бьют фонтаны. Здесь выстроен золотой дворец, в котором танцуют и веселятся пышногрудые красавицы-гурии, что потворствуют любому желанию праведника. Запретное на земле вино тут течет в изобилии, а серебряные блюда ломятся от изысканных угощений.

Этот чудесный сад находится в тени сабель, ибо только тот, кто служит священному делу последнего имама, может вкушать все прелести запретного рая.

Но Хесам знал об этом месте не только из рассказов учителей. Однажды ему повезло и врата Аль-Джаннат[1] ненадолго раскрылись и для него, сына пастуха, что вырос в убогой, пропахшей навозом хижине.

Хесам невольно улыбнулся своим воспоминаниям. Целый день – от рассвета и до заката, он предавался невиданным наслаждениям, а когда наутро он очнулся в своей маленькой келье, то осознал: жизнь на земле – вот истинный ад. С тех самых пор он неустанно трудился, терпеливо переносил побои и окрики учителей, выполнял самую грязную работу, мечтая только о том, чтобы ворота запретного рая открылись для него снова.

Да, Хесам стал прилежным учеником, по правде сказать, одним из лучших. Старый Рахим не раз ставил его в пример остальным, и сегодня он докажет, что достоин столь высокой похвалы.

В конце концов, поручение казалось несложным: нужно лишь пробраться в покои греческого вельможи и оставить заранее приготовленное послание. Поначалу Хесам даже немного жалел, что ему поручили столь легкое дело, но он понимал – это очередная проверка его способностей и, справившись с заданием, он, несомненно, перейдет на следующую, более высокую ступень в братстве.

Его не зря обучали лучшие мастера со всего света. Изнурительные и порой весьма жестокие тренировки закалили тело, отточили реакцию, сделали сильнее и выносливее. Он обучился рукопашному бою, умел управляться со всевозможным оружием, впрочем, в его умелых руках любая неприметная вещица могла стать весьма действенным средством как нападения, так и защиты. Ловкости и бесшумной походке Хесама могли позавидовать кошки, взирающие сейчас на него с окрестных крыш, познаниям в области медицины – многие блистательные целители, ну а во владении языками и диалектами он бы превзошел самых сведущих драгоманов[2].

Помимо всех этих талантов, Хесам располагал достаточным временем для тщательной подготовки своей миссии.

Несколько недель он внимательно следил за своим «объектом», изучал его привычки, расписание дня, знал о том, с кем он общается и кого принимает у себя. Если бы понадобилось убить этого человека прямо сейчас, Хесам сделал бы это без труда и лишнего шума, но задание требовало особого мастерства: никто не должен был заметить фидаина, это было главным условием.

Миновав последний переулок, юноша очень скоро добрался до нужного ему дома. Ловко взобравшись по стене, он проник в сад, где затаился в зарослях крыжовника. Кусты представляли собой надежное укрытие и позволяли наблюдать за всем, что происходит вокруг. Ни единого звука не доносилось до уха Хесама, а слабый свет полумесяца едва освещал белесые стены дома, куда лежал его путь.

Выждав еще немного, наемник покинул свое убежище и короткими перебежками достиг усадьбы. Пройдя вдоль нее, Хесам обнаружил небольшой выступ, но шаги за его спиной заставили фидаина прильнуть к стене и раствориться во мраке ночи. Какой-то человек прошел всего в шаге от него, беззаботно наблюдая за звездами и что-то бормоча себе под нос.

Хесам затаил дыхание, этот мужчина не должен его заметить, иначе все усилия напрасны! Однако незнакомец, похоже, был слишком поглощен своими мыслями и вскоре скрылся в глубине сада. Когда угроза миновала, фидаин встал на выступ и, цепляясь сильными пальцами за трещины и углубления, быстро вскарабкался по стене. Добравшись до вершины, он ухватился за парапет, подтянулся и спрыгнул на каменный пол балкона. Прислушался… В доме было тихо, лишь из сада доносился слабый шелест листвы. Юноша осторожно вышел в коридор и направился к интересующей его комнате. Ее расположение он успел изучить заранее и теперь, даже несмотря на кромешную тьму, без труда добрался до цели. Оказавшись перед дверью, ночной гость аккуратно потянул за ручку – петли оказались хорошо смазаны и не производили лишнего шума. Хесам проник в темное помещение и прикрыл за собой дверь. Ставни здесь были плотно затворены, и в сгустившемся мраке он с трудом различал окружающие его предметы. Когда глаза немного привыкли к темноте, Хесам направился к большому письменному столу. Достав запечатанное послание, он аккуратно положил его рядом с другими бумагами и уже собирался уходить, когда услышал тихий, шелестящий голос позади себя:

– Я ждал, что ты придешь.

По телу Хесама пробежала дрожь, но не от страха, а от стыда и злости. Его заметили! Как такое возможно, ведь он предпринял все меры предосторожности! Хесам медленно обернулся и посмотрел в дальний угол комнаты, откуда раздался голос. В этот момент слабый свет огня прорезал тьму, так что можно было разглядеть лицо мужчины. Да, это был он, тот, для кого и предназначалось послание.

– Быть может, нам стоит поговорить? – предложил хозяин дома. – У меня к тебе много вопросов…

«Его нельзя оставлять в живых», – лихорадочно пронеслось в голове у Хесама. Выхватив кинжал, он резким движением метнул его в сидящего человека. Джамбия[3] с глухим стуком вонзилась во что-то твердое.

– Неплохо, – голос во тьме прозвучал все так же спокойно. – Я знал, что буду иметь дело не с обычным посланником, а с хорошо обученным головорезом. И успел подготовиться к встрече.

Едва он договорил, как вся комната наполнилась движением. Хесам почувствовал, тяжелую руку на своем плече, а в следующую секунду кто-то пытался набросить на него тугую веревку. Но он не зря столько лет обучался своему ремеслу, и его натренированное тело отреагировало моментально. Сбросив с себя путы, фидаин схватил первого нападавшего за запястье и одним движением выкрутив ему руку, перекувырнулся через врага, уловил слабый блеск меча и в последнюю секунду ушел от нацеленного в голову удара. Выскочивший из тьмы громила получил удар в челюсть, другой – откатился в угол комнаты, скуля и зажимая кровоточащую рану на бедре. Однако помещение было слишком тесным, а противников слишком много, чтобы сладить со всеми разом. Хесам решил пробиваться к выходу, но не заметил в темноте упавший табурет и, оступившись, потерял равновесие. Тут же на него налетели трое соперников и крепко прижали к полу, не позволяя фидаину сделать ни единого движения. Хесам рычал и извивался в бессильной злобе, но сделать ничего уже не мог.

В этот момент к нему приблизился мужчина. Слабые всполохи свечи, которую он держал в руке, выхватывали отдельные его черты – уже не молодой, но и далеко не старый, темные волосы на голове и бороде едва тронуты сединой. Что касается лица, то оно было до крайности неприметно. Обращал на себя внимание лишь холодный и цепкий взгляд голубых глаз, который, казалось, проникал в самую душу.

– Учат вас и вправду отменно, – произнес человек. – Мне приходилось слышать об ордене хашишинов на Востоке, но с тех пор прошло столько лет… я думал с вами уже давно покончено.

Хесам не отвечал, а лишь угрюмо уставился перед собой.

– Знаю, что разговорить тебя будет непросто, – продолжал свою речь хозяин дома. – Но ничего, у нас впереди еще много времени…

– Не так много, как ты думаешь, – вдруг усмехнулся Хесам, вскидывая голову.

Около секунды человек смотрел на связанного посланника, затем его глаза расширились от осознания, и он крикнул своим людям:

– Скорее! Вставляйте кляп!

Но было уже поздно. Хесам раскусил ампулу, и яд быстро делал свое дело. Смерть – лучший выход для него, он провалил задание, пусть так, но зато теперь его душа отправится прямиком в райские сады, о которых им не раз рассказывал учитель и где однажды ему повезло очутиться самому…

Глава 2

Рангави

Фивы

Calamitas virtutis occasion.

(Бедствие – пробный камень доблести.)

Сенека

Рангави вошел в большой просторный зал, который освещался десятком факелов вдоль стен. Неровное, подергивающееся от сквозняка пламя наполняло комнату причудливыми бликами. В глубине этого помещения на высоком троне восседал Константин Палеолог, деспот Мореи, а перед ним – опустив голову, словно провинившийся ребенок, стоял герцог Афин Нерио Аччиайоли. Рангави быстрым шагом пересек залу, и, даже не взглянув на герцога, подошел к трону и протянул Палеологу измятый лист бумаги. Деспот быстро пробежался по нему глазами.

– Вот, значит, как, – произнес деспот, поднимая глаза на потупившегося Нерио. – Решил запросить у султана помощи против меня? Достойно ли это христианского владыки: использовать магометанские сабли против своих же братьев по вере?

– У меня не было иного выбора, – мрачно произнес герцог. – Султан уже выслал сюда свои войска, а я не хочу, чтобы мое княжество погибло. Это не моя война.

– Турки не пощадят и твои города! – гневно воскликнул Константин Палеолог. – Только в союзе со мной у тебя есть шанс сохранить власть над ними.

– Как я могу доверять тебе? – резко вскинул голову Нерио. – Ведь однажды ты уже лишил меня всего, что я имел. Мне пришлось бежать из страны, и только благодаря поддержке султана я смог вернуть себе свой трон!

Деспот хмуро взглянул на собеседника.

– Ты не понимаешь, – вздохнул он. – Война, которая сейчас идет, гораздо важнее наших с тобой разногласий. Это схватка за будущее всего христианского мира! Король Владислав сражается в Болгарии, Скандербег борется за независимость Албании, я отвоевал у турок Пелопоннес. Сейчас самое время объединиться, сплотить силы против общей угрозы, но ты ставишь свои интересы выше этого и тем самым создаешь опасность не только для меня, но и для всех, кто сражается против мусульман.

Константин Палеолог поднялся, звеня кольчугой.

– Я не могу этого допустить, – громовым голосом произнес деспот. Подойдя вплотную к герцогу, он объявил: – Отныне ты станешь моим вассалом, твои войска будут выполнять мои приказы, а в городах я назначу своих архонтов. Можешь оставить себе свой дворец, и свое имущество, но власти над страной у тебя больше нет! На этом все, ступай!

Несколько секунд Нерио колебался, возможно, желая что-то возразить, но, мельком заглянув в суровые глаза Константина Палеолога, поспешил выйти из зала.

– Что же это за человек? – с грустью промолвил деспот, обращаясь к Рангави. – Совсем недавно я уж было поверил, что он изменился, стал нашим другом, но он продолжает злоумышлять, как и прежде.

– Лиса меняет шкуру, но не нрав[4], – отозвался Рангави. – Тебе следует всегда об этом помнить. Однако решение было верным. Если вырвать жало у осы, она больше не опасна, а ты лишил его всего, что могло бы нам угрожать.

– Нерио не оставит попыток вернуть себе трон, – задумчиво произнес Константин Палеолог. – Если султан окажется под стенами Фив, его рыцари сдадут столицу без боя, то же самое будет и в Афинах, и в других городах, где заправляют латиняне.

– Рыцари, быть может, и сложат оружие, – сказал Рангави, – но не забывай, что есть еще простой народ, которому не по вкусу ни власть султанов, ни власть латинских князей. Они будут сражаться за тебя!

– Я не хочу напрасных жертв, – покачал головой Константин Палеолог. – Эти люди – земледельцы, торговцы, ремесленники. Война совсем не их дело.

– Когда в дом приходит враг, война становится делом каждого, – возразил Рангави. – Ты недооцениваешь своих подданных, деспот. Поверь, эти простые с виду люди способны на великие подвиги, и если все они возьмутся за оружие, тогда ни туркам, ни латинянам нас не одолеть.

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – задумчиво ответил Константин Палеолог, обернувшись на позолоченный трон латинского герцога. – Однако рано или поздно султан ответит на брошенный ему вызов, и к этому нужно подготовиться. Я должен проследить за укреплением Гексамилиона, а ты возьми своих бравых молодцов и отправляйся в Афины. Нужно подготовить почву для дальнейшего наступления.

Рангави помолчал несколько секунд, а затем произнес:

– Позволь мне задержаться здесь еще хотя бы на пару дней.

– Разумеется, – живо отозвался Константин Палеолог. – Ведь Фивы – твой родной город.

– Когда-то он действительно им был, – задумчиво проронил Рангави. – Но мою хижину давно отобрали, а отца сгноили в темнице. С тех самых пор я скитаюсь по свету, словно одинокий волк, отбившийся от стаи.

– Твоим скитаниям пришел конец, – решительно произнес деспот, опуская руку на плечо воина. – Иди проведай своих родных, если они еще живы. Появятся просьбы – обращайся ко мне, отныне все здесь будет вершиться по справедливости.

Рангави коротко кивнул и растворился в темноте зала.

* * *

«Все осталось точно таким же, как и тогда», – подумал Рангави, осматриваясь по сторонам длинной, густо заросшей деревьями улицы. Его душа наполнилась невыразимой тоской, а к горлу подступил комок. Подгоняемый воспоминаниями, он направился вдоль каменного забора и без труда нашел низкую деревянную калитку, которая когда-то вела к его старой хижине. Из-за ограды, как и много лет назад, к аллее спускались вьющиеся лозы дикого винограда, только листва его стала еще гуще, а стебли ползли уже по самой земле. Рангави вскинул руку, чтобы постучать, но что-то остановило его.

«И зачем я это делаю? – подумал он. – Там уже давно живут другие люди, и вряд ли они вспомнят меня. А если и вспомнят, то какой в этом толк?» В последний раз взглянув на родное жилище, воин пошел дальше, стараясь не думать о прошлом.

Вскоре он вышел на широкую и оживленную площадь в самом центре Фив. Здесь вовсю шла бойкая торговля: крестьяне продавали свежие овощи и зерно, рыбаки – утренний улов, многочисленные мастерские выставляли на продажу глиняную посуду, одежду, ювелирные украшения. На самом проходном и удобном месте располагались ряды торговцев шелком – именно за этим товаром выстраивались очереди из местных дворян и иностранных купцов, ибо только у фиванских мастеров получалось делать атласные ткани невиданной легкости, так что многие короли и императоры были готов заплатить высокую цену за обладание подобным сокровищем.

Чуть поодаль от прочих, у полуразрушенной стены располагалось несколько кузниц, откуда доносился лязг железа и звон кувалд. Рангави улыбнулся – все здесь оставалось именно таким, как во времена его отца.

Многие жители Фив и теперь вспоминали могучего кузнеца Никифора, ведь никто лучше него не умел обращаться с раскаленным докрасна металлом. Из-под тяжелого молота выходили сошники, косы, замки, кресала, поясные кольца, шпоры, всевозможные доспехи и оружие. С бедняков за свою работу Никифор брал символическую плату, а вот богатым купцам и архонтам приходилось раскошеливаться, хотя и от них не было отбоя, так что стук кузнечного молота не стихал порой до самой глубокой ночи.

Однажды к нему в мастерскую пожаловал латинский князь, предложив хорошую плату, если Никифор согласится изготовить доспехи для его рыцарей.

– Для чего вам мои доспехи? – усмехался кузнец, отирая пот со лба. – Вы же, кроме безоружных крестьян, ни с кем и не воюете!

– Ты с кем говоришь, собака! – рявкнул кто-то из свиты князя. – Перед тобой владыка этого города и окрестных земель.

– А хоть бы и так, – продолжая работу, ответил Никифор. – О его деяниях я хорошо наслышан и ковать рабские ошейники да цепи для своих земляков не желаю.

Дерзкие слова кузнеца разозлили князя. В тот же день он приказал своим рыцарям снести кузницу, а самого Никифора бросить в самую глубокую яму. Прознав об этом, другие мастера возмутились не на шутку и все как один встали на защиту собрата.

– Вы к нам лучше не лезьте! – кричали они, поигрывая увесистыми кувалдами. – Не то бока вам так намнем, что еще не скоро опомнитесь!

Рыцари не стали испытывать судьбу и отступили. Тогда князь задумал хитрость.

Как-то раз, поздним вечером, в дом Никифора постучал незнакомец. Он уверял, что спешит по важному поручению, но его лошадь сломала подкову и не может двигаться дальше. Коваль решил помочь бедолаге и вместе с ним направился в кузню. Однако в одном из переулков его уже поджидали головорезы с дубинами и веревками. Они вылетели из темноты разом со всех сторон, стараясь оглушить Никифора и набросить на него тугие арканы. Кузнец яростно отбивался, опрокидывая противников наземь и проламывая им головы своими пудовыми кулаками. Понимая, что иначе совладать с разбушевавшимся великаном не получится, один из нападавших выхватил арбалет, и два стальных болта угодили в плечо и бедро Никифора. Лишь тогда удалось, наконец, связать ему руки.

Строптивого кузнеца доставили прямо в замок к князю. Раны его оказались не смертельны, однако правитель строго запретил лекарям приближаться к кузнецу до тех пор, пока тот не согласится служить у него. Но Никифор повторял вновь и вновь:

– Не стану я служить тебе.

Разозленный таким упрямством, князь приказал бросить раненого в темницу и держать его там без воды и пищи до тех пор, пока он не образумится.

На следующее утро жители города узнали о случившемся. С возмущением бросились они в замок, повсюду избивая латинских рыцарей. Испугавшись народного гнева, князь хотел было отпустить несговорчивого кузнеца, но один из баронов посоветовал призвать на помощь епископа Афинской диоцезии[5], который давно был известен своим изрядным рвением в деле насаждения латинских порядков и католической веры. Получив весть о народных волнениях, епископ быстро собрал войска и двинулся на город. Восстание жестоко подавили, многих бросили в тюрьмы, других пытали, третьих, в назидание остальным, живьем сожгли на кострах как еретиков и схизматиков.

Крови пролилось так много, что все быстро позабыли о Никифоре, который по-прежнему томился в подземелье. Позабыл о нем и сам князь, а когда хватился, было уже поздно – кузнец умер от ран.

Бессильный теперь что-либо сделать с непокорным ковалем, князь решил выместить свой гнев на его семье, изъяв в пользу казны их дом и все имущество. Оказавшись на улице, без кормильца и средств к существованию, семья Никифора: жена и двое маленьких детей, поселились у Петра, старого друга погибшего кузнеца.

Его-то и искал сейчас Рангави, желая отблагодарить за кров и пищу, которую он и его семья получали в течение многих лет, пока дети не подросли и не покинули Фивы.

Старая, хорошо знакомая кузница осталась на своем месте. Полуголые, вспотевшие подмастерья сновали туда-сюда с ведрами, наполненными водой. Другие стояли возле мехов, раздувая в горнах угли, остальные трудились около наковален, выбивая искры из раскаленных докрасна железных полос.

Рангави осмотрелся. Возле одного из мехов, нещадно браня своих помощников, стоял широкоплечий кузнец. Его всклокоченная рыжая с проседью борода спускалась на могучую грудь, на голове же, наоборот – не осталось ни единого волоска.

– Как поживаешь, Петр? – громко крикнул Рангави. – Вижу, годы обходят тебя стороной!

Кузнец вздрогнул от неожиданности и недобро уставился на посетителя. Только приглядевшись и узнав в госте своего давнего воспитанника, он, наконец, просветлел.

– А, стервец! Вернулся-таки домой! – воскликнул Петр и, проковыляв через кузню на своих коротких ногах, заключил Рангави в стальные объятия.

– Смотрю, сила в тебе все та же, – улыбнулся воин, не без труда высвобождаясь из железной хватки.

– Да и ты, поди, окреп, – сказал Петр, оглядывая собеседника с головы до ног. – Вон каким богатырем сделался. Эх, видел бы тебя сейчас твой отец.

Лицо кузнеца погрустнело, было видно, что в смерти Никифора он до сих пор винит только себя…

– Не будем о прошлом, – предложил Рангави, оглядывая людную площадь. – Лучше скажи, как тут у вас дела идут?

– Мне не на что жаловаться, – пожал плечами Петр. – Кузница моя процветает как никогда. Вот война началась, и нам работы прибавилось.

– А латиняне не притесняют?

– Куда им! Их самих, не ровен час, отсюда турки погонят. Казна опустела, солдатам платить нечем, с населения пытаются содрать последнее, ну а где сейчас по-другому? Всюду господа простых людей притесняют.

– А что говорят о Константине Палеологе? Я слышал, он справедлив к своим подданным и к тому же беззаветно храбр.

– О его храбрости известно многим, – кивнул кузнец. – Но знаешь, перемены, которые он задумал, не принесут нам добра.

– Но ведь люди недовольны существующим порядком! – возразил ему Рангави, на что Петр лишь усмехнулся.

– Порядок на то и порядок. Он либо есть, либо его нет.

Рангави пристально посмотрел на человека, который столько лет воспитывал его в ненависти к латинянам и царящей вокруг несправедливости.

– Я вижу, что долгие годы спокойствия подточили твою волю и омрачили взор, – горько промолвил воин. – Народ Фив забыл, что такое свобода, забыл, что он единственный господин и хозяин на этой земле. Что эти дома, замки, дворцы и пашни, строили и возделывали их предки! Неужели вы не готовы вернуть себе то, что ваше по праву?

Петр стыдливо опустил глаза.

– Конечно, ты прав, – примирительно сказал он. – Но вспомни, что случилось с твоим отцом! Вспомни, сколько детей остались сиротами, когда их родителей живьем приколачивали к крестам. Почему ты думаешь, что ненависть должна заменить нам разум? Разве мы, в конце концов, не заслужили право на спокойную жизнь!

– Это рабская жизнь, Петр! – воскликнул Рангави. – Когда-то и ты сам это понимал. Когда моего отца бросили в темницу, ты первым кинулся ему на выручку. А что с тобой стало теперь? Руки твои по-прежнему полны сил, но дух ослаб, пропал и огонь в глазах. Я не узнаю тебя!

Кузнец положит свою тяжелую руку на плечо воина.

– Ты правильно сделал, что уехал отсюда, Рангави. Благодаря этому дух твой тверд, как и прежде. Помнишь, как говорил Никифор: «Раб не тот, кто в оковах…»

– «… а кто соглашается быть рабом!» – воин закончил выученную с детства фразу. – Именно поэтому я пришел к тебе. Мне нужна помощь в одном деле.

– Излагай, – кивнул кузнец, радуясь, что этот тяжелый разговор остался позади.

Рангави шепнул ему что-то на ухо. Петр заулыбался, подозвал мальчишку-подмастерья и отдал тому нужные распоряжения.

– Что же ты задумал? – ухмыльнулся кузнец сквозь свою медную бороду.

– Скоро увидишь.

Через несколько часов сотни зевак столпились у небольшого помоста, на котором стоял коренастый воин, облаченный в бригантину из металлических полос. Мужчина молчал, окидывая собравшихся внимательным взором, и его освещенное внутренней силой лицо всем показалось знакомым.

– Эй вы, жители и ремесленники славных Фив! – крикнул воин так, чтобы его голос был хорошо услышан всеми. – Узнаете ли вы меня?

– Как же не узнать? – отозвался какой-то старик из толпы. – Ты – один из сыновей Никифора-кузнеца.

– Правильно говоришь, Василий, – кивнул Рангави, улыбнувшись своему старому знакомцу. – Он самый!

В толпе зашумели – все были рады возвращению земляка.

– А хорошо ли вы помните моего отца и то, какую смерть он принял от латинян? – вновь возвысив голос, обратился к людям Рангави.

– Помним! Хорошо помним! – закричали горожане. – В тот день много наших полегло. Прокопия убили! И Евстафия моего! И Исаака-плотника! И Тимофея!

Народ загудел, давая волю нахлынувшим чувствам, которые копились все эти долгие годы.

– Потому-то я и созвал вас всех сюда, – вновь заговорил Рангави, когда шум немного поутих. – Я знаю, что вы устали от несправедливости и вероломства ваших хозяев. Устали от бесконечных поборов и насилия, которые чинят те, кто выше и сильнее вас. Я знаю это, потому что сам был когда-то унижен и втоптан в грязь!

Люди безмолвно внимали речам воина. Таким простым и понятным, но вместе с тем попадающим точно в цель, разящим как отточенная сталь.

– Но времена изменились! Я перековал оковы на меч, и теперь мне нужны люди дела! Люди, готовые защищать себя, свой дом и свое будущее. Обещаю, что поведу вас дорогой побед и с вашей помощью навсегда очищу эту землю от подлых латинян и их османских хозяев!

Многие встретили слова Рангави восторженным гулом, но некоторые горожане, из тех, кто был постарше, остались стоять молча, хмуро глядя перед собой.

– Знаем мы, чем заканчиваются подобные речи, – говорили они. – Всех нас перевешают или побросают в каменные мешки, откуда никто еще не выходил живым.

Услышав такие разговоры, Рангави резко обернулся:

– Смерть рано или поздно постучится в дверь к каждому из вас, так не лучше ли умереть за правое дело, чем жить в вечном страхе и унижении?

– А зачем нам служить Палеологам? – послышался голос из толпы. – Чем твой господин лучше тех, прежних?

Рангави знал человека, задавшего этот вопрос. Он часто видел его в окружении афинского герцога и сбить себя с толку не позволил.

– Я не предлагаю вам служить императору Константинополя, но прошу послужить на благо всего греческого народа.

Еще раз окинув взглядом собравшихся людей, Рангави крикнул:

– Все, кто желает вступить в мой отряд, выходи сюда!

Некоторое время все оставались на местах, переглядываясь и перешептываясь друг с другом. Наконец, из задних рядов на помост взобрался молодой румяный паренек лет четырнадцати.

– Я пойду с тобой! – радостно заявил он.

– Андрейка, куда тебе воевать? – неожиданно крикнул Петр, узнав в юноше своего подмастерья. – Мал ты еще для этого.

– Оружием всяким владеть я обучен, а то, что опыта нет – так это не страшно, – отмахнулся парень. – Правда ведь?

– Такого молодца как не обучить, – улыбнулся Рангави, хлопая мальчика по плечу. – А ты что скажешь? Петр?

Кузнец махнул рукой.

– Делай как знаешь. Такого хорошего помощника забираешь.

После этого на помост стали подниматься и остальные. Вначале неуверенно, но с каждым разом все смелее один за другим новобранцы выстраивались в ряд позади Рангави. Очень скоро здесь столпилось около трех десятков добровольцев разных возрастов и профессий – все они с нетерпением ждали, что будет дальше.

Рангави посмотрел на своих будущих бойцов и одобрительно кивнул.

– Ступайте ко дворцу герцога, – обратился он к ним. – Скажите, что пришли от меня. Вас пропустят и выдадут все необходимое. Я буду позже.

Мужчины в окружении галдящей толпы направились в сторону замка. А Рангави вновь остался наедине с Петром.

– Не ожидал, что твои слова найдут такой отклик, – почесав бороду, изрек кузнец. – Но за Андрея я тебя не поблагодарю. Славный и толковый парень, мог в будущем прекрасным ковалем стать.

– За него не переживай. Вернется домой настоящим героем.

– А вернется ли? – кузнец устремил свой взор вслед удаляющейся толпе.

Рангави вздохнул.

– Мы идем на войну, и на этом пути смерть будет неотступно следовать за нами, – честно признался он.

– Так я и думал, – понурив голову, произнес Петр.

Мягкий женский голос прозвенел позади, заставив собеседников обернуться.

– Я принесла тебе обед, отец, – голос принадлежал молодой красивой девушке с загорелым лицом, большими, выразительными глазами и волнистыми каштановыми волосами, которые волнами спадали на хрупкие плечи.

Она аккуратно поставила глиняный сосуд и деревянную чашу, накрытую белым полотенцем, на узкий столик, где кузнец обычно демонстрировал свой товар покупателям.

– Спасибо, Анна, – поблагодарил Петр. – Смотри, какой у нас сегодня гость. Помнишь Рангави? Вы ведь росли вместе.

Взгляд девушки упал на стоящего рядом с кузнецом воина. Она с интересом рассматривала его одежду и лицо. Сделав несколько шагов вперед и не решаясь подойти ближе, девушка прошептала:

– Рада, что ты вернулся. Сколько лет прошло с нашей последней встречи? – лицо девушки вдруг зарделось, и она опустила глаза. Рангави смело подошел к ней и, коснувшись подбородка, заглянул в темно-коричневые глаза своей давней знакомой.

– Я помню тебя еще совсем девчонкой, – улыбнулся он, а затем обратился к Петру. – Ты счастливый человек! Твоя дочь выросла настоящей красавицей, впору искать ей жениха.

– Рано еще, – отмахнулся коваль. – Пусть уму-разуму наберется, а там видно будет.

– У такого отца не забалуешь, – рассмеялся Рангави, поворачиваясь к Анне. – Так, наверное, в девках и останешься, если будешь его слушать.

– Я сама замуж не хочу, – гордо вскинув голову, произнесла девушка. – Мне и у отца неплохо живется.

– Придет время – захочешь, – усмехнулся Петр. – А я ужо тебе подходящую кандидатуру подыщу.

Девушка фыркнула и отвернулась.

– Что ж, был рад повидать тебя, Петр, – сказал Рангави, обнимая кузнеца за широкие плечи. – Перед отъездом еще загляну к тебе.

– Уже уезжаешь? – с грустной ноткой в голосе осведомился Петр. – И далеко?

– В Афины.

– Но там же до сих пор заправляют латиняне, – покачал головой кузнец. – Тебя повесят на первом же суку!

– Это сделать непросто, – улыбнулся Рангави. – Многие уже пытались.

Анна все это время не сводила любопытных глаз с отцовского воспитанника. Смело шагнув вперед, она заглянула в лицо Рангави.

– Я слышала рассказы о тебе на улицах, – сказала Анна. – Но не верила, что это правда.

– И правильно делала, – улыбнулся Рангави. – Люди любят создавать героев из песка и пыли.

– Но ты и есть герой! Все восхищаются тобой, и я тоже!.. – девушка вдруг запнулась. – То есть… я хотела сказать, что людям нужны герои, на которых они могли бы равняться.

– Каждый человек хорош в своем деле, – пожал плечами воин. – Возможно, я хорош в своем, но не более того.

Их глаза встретились и тут, впервые в жизни, Рангави почувствовал, как его охватывает жар. Анна была красива, но разве только это могло заставить бравого воина потерять присутствие духа? Нет, он и прежде знал женщин, но все эти мимолетные увлечения были лишь данью природе, древним ритуалом, необходимым для здоровья и поддержания сил, ибо Рангави слишком ценил свою свободу и презирал любую зависимость, которая делает человека слабым. И вот теперь, глядя на Анну, он вдруг отчетливо осознал, что женщины по-прежнему остаются для него непостижимой тайной и что он, подобно прочим мужчинам, абсолютно безоружен перед их чарами.

Неловкое молчание затягивалось, Петр уже стал подозрительно поглядывать на своего друга, когда Анна решилась нарушить тишину.

– Я, пожалуй, пойду отец. Быть может, Рангави проводит меня до дома, а заодно расскажет о своих странствиях. Мне очень интересно было бы его послушать.

– Ну не знаю, дочка, – с сомнением в голосе протянул старый кузнец. – У него есть важное поручение от деспота, не думаю, что вам будет по пути…

– Нет! – неожиданно для себя оборвал кузнеца Рангави. – Мне как раз в ту сторону.

Коваль еще более недоверчиво покосился на воина, потом перевел взгляд на Анну и махнул рукой.

– Что ж, решай сам. – Петр переваливаясь направился в кузницу и оттуда уже крикнул: – Будут нужны мечи, копья или доспехи обращайся. Для тебя отдам все в полцены.

– А я уже надеялся, что для старого друга у тебя все бесплатно! – рассмеялся Рангави и они с Анной направились по каменной дороге, ведущей на окраину города.

– Мой отец говорит, что за все в этой жизни надо платить – скромно улыбнувшись, сказала девушка.

– Это логика торговцев.

– Нет, это логика самой жизни, – возразила Анна. – У всего есть своя цена и, лишь отдавая, мы рассчитываем что-нибудь получить взамен.

– А кто определяет эту цену? – спросил Рангави, наблюдая за реакцией Анны. Девушка не торопилась с ответом и внимательно наблюдала за воином, ожидая, что он пояснит свои слова. Тогда Рангави продолжил:

– На своем пути я слышал и видел достаточно, чтобы понять: в этом мире сильный всегда забирает у слабого, а богатый всегда платит меньше, чем бедняк. Эта несправедливость не имеет ни начала, ни конца, ибо она существовала со дня сотворения мира и установлена властью людей. Однако есть еще и власть Господа, для которого не существует ни чинов, ни сословий, а люди равны и обязаны заплатить одну и ту же цену. Когда придет их срок.

– Ты говоришь о смерти? – спросила Анна так непринужденно, что Рангави показалось, будто на свете не существует вещей, способных смутить эту своенравную особу.

– Я говорю о единственной справедливости в этом мире, – кивнул воин. – Все остальное – лишь иллюзия.

Анна некоторое время размышляла над сказанными словами.

– Так значит, ты философ с мечом? – лукаво взглянув на воина, произнесла она.

– Что ж, пусть так. – Рангави почесал рассеченную старым шрамом бровь. – Ведь меч всегда разит вернее слова. Уж поверь моему опыту.

– Но я все еще жду рассказа о своих странствиях и подвигах, – напомнила Анна. – В городе об этом говорят на каждом углу.

– Я знаю, – улыбнулся Рангави. – Клянусь, наслушавшись этих россказней, я много раз пожалел о том, что прожил такую скучную жизнь, ибо в словах бродячих певцов столько же правды, сколько серебра в монетах, отчеканенных латинским князем.

Девушка залилась звонким смехом, и они направились дальше, живо обсуждая настоящее и с теплотой вспоминая прошлое. Несколько раз пара проходила мимо небольшого домика, в котором жила Анна, но расставаться им не хотелось и лишь когда на город стали опускаться сумерки, девушка поспешила домой.

Рангави чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. Он брел по темным улицам города практически не разбирая дороги. Мысли его были далеко – он продолжал думать об Анне. Перед ним вновь сияли ее глаза и улыбка, он вспоминал ее голос, словно наяву слышал звонкий переливчатый смех. Этот образ все не выходил у него из головы, но очарованный этим прекрасным видением, Рангави чуть было не угодил в ловко расставленную ловушку.

Притупленные чувства упустили опасность, и лишь отточенная годами реакция помогла избежать смертельного удара в спину. Вражеский клинок лишь скользнул по доспехам, не причиняя особого вреда. Зато Рангави ударил наверняка. В мгновение ока, выхватив из-за пояса миниатюрный кистень, он со всего размаху засадил его в висок незадачливому убийце. Сраженный металлической гирей, противник упал на землю, он был еще жив, но разбираться с ним времени не было – из темноты выступили четыре фигуры, все были облачены в плащи, под которыми при слабом свете луны блестела сталь доспехов.

Рангави оглянулся на лежащего в беспамятстве врага, убедился, что тот не представляет никакой опасности и спокойно повернулся к своим новым противникам.

– Друзья! – приветственно воскликнул Рангави, машинально отбрасывая кистень в сторону. – Как же так? Что же это вы нарушаете введенный деспотом Константином Палеологом запрет на ношение оружия в городе?

– А ты, пес, даже перед смертью не бросишь служить своему хозяину? – произнес чей-то хриплый голос.

– Пес служит своему хозяину верно и преданно до самого конца, а вот шакалы подобным поведением не отличаются. Они трусливы и любят сбиваться в стаи. – Рангави извлек из ножен парамерион. Холодная сталь клинка блестела в слабом свете полумесяца. – Вот вроде вас.

Убийцы переглянулись и стали медленно наступать. Все одновременно. Рангави же стоял неподвижно, спокойно взирая на приближающихся противников и разминая плечи. Когда расстояние сократилось всего до нескольких шагов, он спросил:

– Вам уже доводилось слышать обо мне?

– Да, – коротко ответил один из убийц с усеянным оспинами лицом.

– И отступать вы, конечно, не намерены?

Кто-то издал ехидный смешок.

– Ну что ж, – Рангави полной грудью втянул ночной воздух и шагнул навстречу врагам. – Начнем.

* * *

– Порядок в Фивах оставляет желать лучшего, – проговорил Николай Склир, упитанный, седовласый вельможа, совсем недавно назначенный новым архонтом города. – Вчера, в одном из переулков, нашли пять трупов. Один из них, с проломленной головой был еще жив, но очень скоро и он скончался, так и не придя в сознание.

– Кто они? – спросил Константин Палеолог, устало откидываясь на спинку трона. Трона, который когда-то принадлежал латинскому герцогу Нерио и который он с радостью променял бы на походное седло.

– Пока сложно сказать… Убитые явно не из местных. Но оружие, которое нашли при них, несомненно, получено из оружейных герцога.

– С этим надо разобраться, – вздохнул Константин Палеолог. – После отстранения Нерио от власти доступ к оружию имеют лишь мои люди.

– Расследование будет проведено в кратчайшие сроки, – кивнул головой Склир.

– Поторопись. Через несколько дней я покидаю Фивы, – деспот провел ладонью по коротко стриженой бороде. – Есть предположения, кто мог расправиться с ними?

– Пока лишь догадки, но, судя по всему, это сделал один-единственный человек…

– Рангави… – задумчиво протянул деспот, – но почему он не доложил об этом происшествии?

Склир хитро усмехнулся.

– Вероятно, не успел. По вашему приказу он собирает отряд для отправки в Афины. Кроме того… уже несколько раз он наведывался в дом одного кузнеца. У того есть прекрасная дочь, и ходят слухи, что…

– Оставь это. – Константин Палеолог отмахнулся от архонта. – Подобные слухи меня не интересуют. Ты знаешь, что надвигаются тяжелые времена. Времена ужаса и скорби. Так пусть люди спешат любить, пока это в их власти, ибо пробьет час, когда лишь светлые воспоминания будут согревать наши сердца.

Глава 3

Франдзис

Осень 1444 года

Константинополь

Рано утром государь вызвал меня к себе, и я уж было решил, что причина тому – ночное происшествие в моем доме. Но все оказалось не так.

– Входи, Георгий, – устало проговорил император. Минувшей ночью ему, похоже, также не удалось уснуть. – Я получил печальные новости с Запада.

– Крестоносцы потерпели поражение под Варной. Вы ведь это хотели сказать?

Император удивленно поднял брови.

– Откуда ты знаешь? Я получил эту информацию только что. Один из моих соглядатаев служил у Владислава и первым же делом сообщил мне!

– Видимо, не только ваши люди служат у правителя Венгрии и султана Мурада. Этой ночью ко мне снова наведывался гость.

С этими словами я передал императору полученное письмо. Иоанн с интересом ознакомился с его содержанием и спросил:

– Посланник снова ушел незамеченным?

– На этот раз нет. Мне удалось подстроить ловушку, и он уже был в моих руках, но… – Я откашлялся. – К сожалению, он успел покончить с собой.

Иоанн угрюмо покачал головой.

– Это была наша единственная надежда, – сказал он с легким упреком в голосе.

– Да, но и мертвец может рассказать много интересного.

Императора сделал знак, разрешая продолжить.

– Есть основание полагать, – пояснил я, – что мой ночной гость принадлежит к какому-то тайному религиозному братству. Например, ордену низаритов.

– Низариты? – Иоанн не поверил своим ушам. – Братство фанатиков-убийц. Но их давно не существует!

– Я тоже так думал. Ведь после падения Аламута[6] об ордене ничего не было слышно. «Горные старцы» два столетия не тревожили покой владык этого мира, но, по-видимому, кто-то решил восстановить это братство или создать его некое подобие.

– Предположим, что это так. – Император потер вспотевшие руки, – Но чего они добиваются?

– Об этом можно только догадываться, – ответил я. – До сих пор они помогали нам. Но тогда зачем такая скрытность?

– Разберись с этим, Георгий, – потребовал император. – Я, как всегда, полагаюсь на твои ум и упорство. Однако у нас есть и другие заботы: армия Владислава разбита, а о судьбе самого короля ничего не известно. Крестовый поход провалился и вряд ли у государств Запада достанет сил собрать новое войско. Нужно предупредить моего брата. Теперь Константин остался с султаном один на один и в этой борьбе ему не победить.

– Едва ли он откажется от своих планов, – покачал я головой. – Он одержал слишком много побед, чтобы теперь отступить.

– Он должен сделать это! – Император вскочил с трона. – Иначе его ждет смерть! А вместе с ним Мурад уничтожит и весь Морейский деспотат!

С минуту лицо Иоанна пылало гневом вперемешку со страхом, но затем он снова медленно опустился на трон и закрыл лицо руками.

– Я устал, Георгий, – сказал он. – После смерти Марка не осталось никого, кто подсказал бы, посоветовал, что нужно делать. Все мои начинания идут прахом, и я не в силах изменить печальную участь империи. Ах, если бы отец был сейчас рядом! У него всегда были ответы на любые вопросы.

– Покойный император был мудрым человеком, – согласился я. – И разве мог он ошибаться на ваш счет, если сделал своим соправителем?

Иоанн горько усмехнулся, но я заметил, что мои слова укрепили его дух.

– А знаешь, ведь Мануил любил тебя как сына, Георгий. Когда, во время своей продолжительной болезни он был прикован к кровати, только ты неотступно находился рядом с ним. Мне это никогда не нравилось, но он хотел, чтобы все было именно так… и так было. Перед смертью он сказал мне: «Иоанн, будь внимателен и добр ко всем моим слугам, но особенно я говорю тебе о Франдзисе, который верно и преданно служил мне. Однако его молодость и моя старость не позволяют мне вознаградить его по заслугам и потому я поручаю это тебе… Слушай и доверяй его советам, а когда придет время, сделай то, чего я, к сожалению, сделать уже не успею».

Иоанн подошел к столу, на котором лежал бумажный свиток, скрепленный пурпурной печатью василевса.

– Пришло время исполнить волю покойного. – Император взял в руки документ, торжественно продекламировал: – Отныне ты станешь верховным архонтом Мистры, со всеми прилегающими к ней селениями и территориями.

– Это большая честь, государь, – вымолвил я, слегка обескураженный столь неожиданным назначением.

– Ты вполне заслужил ее, – ответил император. – А теперь отправляйся в Морею и вступай в должность.

Я знал, как непросто далось Иоанну это решение. Он никогда не видел во мне друга, скорее угрозу, которую, если нельзя устранить, то необходимо обезоружить. Именно поэтому все эти годы он мешал моему продвижению, выдвигая на первый план таких беспринципных людей, как Лука Нотарас или Георгий Куртесий. Император не желал замечать ни моих успехов, ни талантов, и лишь обещание, которое Иоанн дал своему отцу перед его кончиной, все еще оберегало мою жизнь. Однако теперь мне показалось, что пелена тщеславия упала с его глаз, и он стал видеть вещи такими, какими они и являлись на самом деле.

Как того требовал придворный церемониал, я опустился на колени перед императором и коснулся губами края его пурпурного одеяния.

– Я исполню ваше повеление, государь.

Мне было жаль оставлять Иоанна в столь подавленном состоянии. Он делал все, чтобы спасти свою страну, но злой рок преследовал его повсюду. И если раньше у императора были мудрые советники, то теперь его окружали лишь толпы придворных лицемеров, которые едва ли могли принести пользу империи.

Покидая Влахернский дворец, я заметил группу молодых людей, более всего напоминавших оборванцев. Завидев меня, они бросились вперед, перекрывая дорогу, а когда я уже хотел позвать стражу, позади раздался неприятно знакомый голос:

– Куда это ты так спешишь?

Обернувшись, я увидел Георгия Куртесия – одного из предводителей религиозных фанатиков, ненавидевших соглашение с римской церковью. После смерти Марка Эфесского его влияние в городе непомерно возросло, и теперь он без страха бранил василевса, не опасаясь даже мечей городской стражи.

– До меня дошли слухи, что крестоносцы потерпели неудачу, – произнес Куртесий, и на его ястребином лице заиграла неприятная улыбка. – Что теперь скажут люди, которым император обещал поддержку из Рима?

– Помощи не будет, – правдиво ответил я. – Но это не значит, что мы должны отказываться от унии. За нее в битве при Варне сложили свои головы более двадцати тысяч христиан.

– И мы почтим их память, – склонил голову Куртесий. – Вот только едва ли двадцать тысяч покойников станут весомым аргументом в пользу западной церкви…

– К чему ты затеял этот разговор? – не выдержав, спросил я. – Позиция императора в отношении унии непреклонна.

– Император слаб. Болезнь поразила его душу, а очень скорое поразит и тело. – Георгий сделал шаг ко мне. – Рано или поздно трон займет один из его братьев. Но кто это будет?

Куртесий развел руками, словно предлагая мне самому назначить будущего императора, однако поняв, что разговаривать на эту тему я не желаю, он сам принялся загибать свои тонкие длинные пальцы.

– Царевич Димитрий – глуп и ненадежен, Феодор – честолюбив и своенравен, Фома – жалкий подхалим, Константин… – Куртесий сделал паузу. – Вот кто, пожалуй, смог бы стать достойным василевсом. Я даже готов приложить для этого определенные усилия… если твой господин окажется сговорчивым.

Слова Георгия удивили меня. Он явно чувствовал свою силу, иначе никогда бы не посмел произносить подобное у стен дворца и ужасной темницы Анемас, куда в прежние времена отправляли и за менее дерзкие слова.

– Кем ты себя возомнил, если полагаешь, что Константин будет слушать твои условия? – резко ответил я.

Георгий улыбнулся и подошел ко мне так близко, что я невольно отступил назад.

– Я – глас народа. Глас всех униженных и оскорбленных, что вопиет о справедливости. И если вовремя его не услышать, можно очень горько пожалеть!

Я оглянулся на оборванцев, обступивших меня со всех сторон. Лихорадочный блеск в их глазах свидетельствовал о том, что они готовы разорвать меня по первому приказанию своего вождя. Только теперь я понял, сколь огромную власть имеет Куртесий над умами и душами простого народа.

Неизвестно чем могла закончиться эта встреча, если бы не вмешательство одного человека.

– Довольно, Георгий! – послышался звучный голос, на мгновение перекрывший шум городской суеты. – Не стоит отвлекать государственных мужей от их мирских занятий!

Все обернулись – на противоположном конце улицы, облаченный в черное монашеское одеяние, стоял архимандрит Филофей, настоятель Храма Святых Апостолов. Невысокого роста, дородный, с румяным и улыбающимся лицом. Он являл собой полную противоположность вечно суровому и ссохшемуся от злобы Георгию. Последний поморщился и бросил на Филофея неприязненный взгляд.

– Мы уже уходим, – ответил Куртесий, делая знак своим последователям. – Но наш разговор не окончен. Поразмысли пока над моими словами, Франдзис.

Бросив это, он двинулся прочь, а его ученики принялись расталкивать толпу, освобождаю дорогу для своего учителя. Филофей проводил их взглядом и подошел ко мне:

– Куртесий пытается походить на Марка Эфесского, но, хотя он столь же искусен в речах, ему не хватает смирения и доброй воли, которыми обладал наш славный митрополит.

Я посмотрел на Филофея и понял, что прискорбно мало знаю об этом человеке. Свою церковную карьеру он делал тихо и незаметно, всегда ограничиваясь лишь строгим исполнением своих обязанностей. По вопросу унии он не примыкал ни к одной из сторон, сохраняя строгий нейтралитет. Это было тем более странно, что во времена политического раскола духовенства, занять высокую должность можно было лишь по протекторату одной из противоборствующих сторон.

– Георгий слишком своенравен и упрям, – ответил я. – Однако к тебе он, похоже, прислушивается. Почему?

Филофей провел рукой по окладистой бороде и взглянул на меня словно снисходительный отец на не слишком разумного ребенка.

– Твоя подозрительность похвальна. Именно благодаря ей, наш император все еще носит свою корону. Но не будь слишком мнителен – в этом городе у тебя гораздо больше друзей, чем ты думаешь.

Улыбнувшись, напоследок, он зашагал прочь и очень быстро растворился в толпе.

Жизнь в городе продолжала идти своим чередом…

* * *

Вернувшись домой, я рассказал жене о своем скором отъезде. Елена, услышав об этом, бросилась в слезы – она вновь носила под сердцем ребенка и надеялась, что хотя бы это обстоятельство задержит меня. Но я не мог нарушить повеление императора. Со скорбью в душе я должен был оставить ее и детей в Константинополе. Уже в который раз.

Однако, после ночного инцидента, который случился под крышей моего дома, я понимал, что мое общество для семьи небезопасно. Кто знает, на что еще способны люди, приславшие в мой дом профессионального убийцу?

Мой верный секретарь Алексей, услышав о назначении меня архонтом Мистры, был чрезвычайно рад, и с радостью согласился отправиться со мной в новое путешествие.

Собрав все необходимое, мы направились в порт, где я с некоторым удивлением наткнулся на Иоанна Далматаса. Наша последняя с ним встреча состоялась здесь же, не далее как две недели назад, и тогда он покидал столицу, чтобы проведать свою тяжелобольную сестру. Мы остановились друг напротив друга посреди непрекращающегося гула оживленной гавани. Несколько секунд я вглядывался в лицо своего друга, стараясь понять, какие вести он привез из своего путешествия, однако Иоанн слишком хорошо умел скрывать свои чувства.

– Как поживает твоя сестра? – наконец спросил я после короткого приветствия. – Надеюсь, ей стало лучше?

В ту же секунду я осознал, что совершил ошибку. Далматас опустил глаза, и все стало ясно без слов.

Я крепко обнял его за плечи и, рассчитывая, что это его приободрит, сказал:

– Мы отправляемся в Морею. Император своей высочайшей волей назначил меня архонтом Мистры. Поедем вместе, ты будешь очень полезен мне.

– Нет, – спокойно ответил Иоанн. – На некоторое время я должен остаться здесь, в Константинополе.

– Понимаю, – кивнул я. – Смерть близких пережить нелегко…

– Дело не только в этом, – сказал Иоанн, отступая в сторону.

Из-за его спины испуганно выглянула белокурая девочка. Ее сходство с Иоанном сразу бросалось в глаза. Заметив немой вопрос, застывший на моем лице, Далматас пояснил:

– Это дочь Анны, ее зовут Мария. Теперь я буду опекать ее.

Если бы Иоанн сказал мне, что принял магометанскую веру и решил стать странствующим дервишем, я был бы удивлен гораздо меньше.

– Уверен, что это решение ты хорошо обдумал, – протянул я, разглядывая племянницу Далматаса. – Но не слишком ли это опрометчиво? Ты ведь сам говорил, что жизнь воина находится на лезвии клинка и случись что…

– Она останется сиротой? – перебил Иоанн. – Возможно всякое, но ведь и ты, Георгий, рискуешь не меньше меня и при этом успел обзавестись тремя прекрасными детьми. Здоровья и счастья им на долгие годы!

Я внимательно посмотрел в честное и суровое лицо Иоанна и прочитал в его глаза твердое желание следовать избранному им пути.

– Прости меня, Иоанн. Я не должен был говорить всего этого. Ты хороший человек и, несомненно, станешь достойным опекуном для этого ребенка. Пусть в твоем доме всегда царят мир и благополучие.

– Желаю того же и тебе, Георгий.

Мы крепко обнялись и на том расстались.

* * *

Восстановленные и могучие стены древнего Гексамилиона протянулись вдоль всего Коринфского перешейка, перекрывая, таким образом, единственную сухопутную дорогу, связывающую Пелопоннес с материком. Эти укрепления, по замыслу Константина Палеолога, должны были надолго задержать турок и защитить Морею в случае, если султан начнет военные действия. А после победы под Варной стало ясно, что он начнет их непременно.

Найти самого деспота оказалось нелегко – он решил лично следить за ходом восстановительных работ и практически не появлялся в своем лагере. Лишь к концу третьего дня на горизонте показался конный отряд царевича. Константин Палеолог, покрытый дорожной пылью, уставший, но, удовлетворенный своим осмотром поприветствовал меня и сразу же пригласил в небольшой деревенский дом, который временно стал его военной ставкой.

– Какие новости ты привез из Константинополя? – спросил он, наливая воды в глиняную чашу. – Надеюсь, ничего дурного в столице не произошло?

– В столице все спокойно, – ответил я. – Но новости есть.

Я протянул деспоту свиток, скрепленный императорской печатью. Деспот развернул документ и, прочитав его, слегка улыбнулся.

– Поздравляю! Я уже давно хлопотал о твоем назначении сюда, однако не рассчитывал, что мой брат согласится сделать тебя архонтом Мистры. Надеюсь, хоть ты сумеешь побороть здешнее многоначалие.

– Обещаю, что приложу для этого все свои силы, – поклонился я. – Однако это не все, о чем я должен сообщить.

Деспот кивнул, разрешая продолжить.

– Король Владислав потерпел тяжелое поражение под Варной. Многие его люди убиты, остальные попали в плен к туркам. Что касается самого польского государя, то о его судьбе пока ничего не известно.

Константин Палеолог медленно опустился на деревянный табурет.

– Вот и подтверждение слухам, – шепотом произнес он. – Если Мурад разбил крестоносцев, то очень скоро он будет здесь.

– Император просил передать, что, если турки начнут войну, вы должны немедленно запросить мира. На любых условиях.

Деспот поднял на меня глаза. В них слишком явно читался ответ.

– Так значит, отдать все, что мы с таким большим трудом приобрели! – стискивая кулаки, проговорил он. – Нет, на такое я не пойду.

– Я заранее предупредил императора о вашем ответе. Но знаете… – тут я замялся. – Возможно, его слова не лишены смысла. В одиночку вам не выстоять против турок, а помощи из Константинополя не будет.

– Мне все равно, – отмахнулся Константин Палеолог. – Морея уже давно живет независимо от столицы и вполне может сама справиться со своими проблемами. Что касается меня, то я пришел на эти земли с одной лишь целью – освободить свой народ и пока этого не будет сделано, я не поверну назад!

В комнате наступила тишина. Пребывая в глубокой задумчивости, Константин положил свою сильную руку на стол и нервно застучал по нему пальцами. Я тоже молчал, хорошо понимая, что творится сейчас в душе моего друга и господина.

Продолжать борьбу – значит обрекать себя на верную гибель, но прекратить ее, означает для Константина нечто гораздо хуже смерти. Долгие годы он ждал своего часа, наблюдая печальную картину упадка империи. И вот теперь, когда, наконец, пришла пора действовать, судьба обернулась против него. Ум, талант и энергия деспота оказались губительны в условиях, когда грозные враги требовали от ромеев лишь слепого повиновения. Будь у Константина достаточно сил, он, быть может, и воплотил бы свою мечту, однако сейчас подобное предприятие грозило неминуемой гибелью. Он и сам понимал все это, но как сказал Цезарь: «Alea iacta est» – «жребий брошен», и Константин уже перешел свой Рубикон…

* * *

В Мистру я прибыл спустя несколько дней. Город, расположенный на живописных горных склонах, жил своей тихой провинциальной жизнью и несмотря на то, что повсюду шла война, казалось, будто эти тревоги слишком далеко, чтобы нарушить повседневную суету местных жителей.

Пройдя пешком по извилистым узким улочкам, я добрался до дворца Морейских правителей. Здесь меня встретили несколько сановников и офицеров придворной гвардии.

– Приветствуем вас, – поклонившись, произнес круглолицый и розовощекий воин, с выбритыми висками и коротко стриженой рыжей бородкой. – Меня зовут Павел. К вашему приезду уже все готово.

– Хорошо, – нетерпеливо кивнул я, оглядываясь по сторонам. – А где Фока? Он должен был встретить меня еще по приезде на Пелопоннес.

Придворные переглянулись, и тот же самый воин произнес, опуская глаза:

– Фока погиб.

– Как?! – воскликнул я, отбрасывая в сторону всякие приличия. – Когда?

– На прошлой неделе мы нашли его тело в дворцовом саду. Кто-то перерезал ему горло.

От этой новости все сжалось в моей груди. Я тут же вспомнил своего друга – добродушного и могучего великана, который никогда не хранил зла и чьи помыслы были для меня открыты. Только ему я доверял свои тайны и лишь на него мог положиться в трудную минуту, а любое дело, которое ему поручалось, он всегда доводил до конца…

«До конца…» – повторил я про себя, вспоминая нашу с ним последнюю встречу.

– Присматривай за Анастасией, – сказал я ему тогда. – И если обнаружишь за ней какие-нибудь странности, сразу сообщай мне.

Да, он говорил, что фаворитка царевича Константина в последнее время ведет себя очень странно, даже обвинял ее в колдовстве! Но мне было сложно поверить его словам, и тогда я не уделил этому делу достаточно внимания. Однако не за свою ли осведомленность Фока поплатился жизнью? И не пытались ли этим убийством скрыть следы еще более страшного преступления?

– Я желаю видеть Анастасию, – повелительно промолвил я. – Как можно скорее!

– Она уже покинула Мистру, – тут же отозвался старый евнух, в обязанности которого входило следить за женской половиной дворца.

Отправилась вслед за царевичем – понял я. В последние месяцы они стали неразлучны, и если только Анастасия имеет хоть какое-то отношение к загадочной гибели Фоки, то моему господину грозит серьезная опасность.

Что бы там ни было, я собирался узнать всю правду и отплатить за жизнь друга!

Глава 4

Жизнь после смерти

Константин Граитца (дневник)

Ноябрь 1444 года

Omnia homini dum vivit speranda sunt.

(Пока человек жив, он должен надеяться на все.)

Сенека

Дата не указана

Моя голова раскалывается, словно по ней колотят гигантским кузнечным молотом, повязка на лице пропиталась кровью, а страшная боль в боку лишает возможности пошевелиться.

Что ж, это верный признак того, что вопреки здравой логике я все еще жив. Хотя мысли мои путаются, а события и люди перемешались в моей голове так, что мне с трудом удается отделить реальность от вымысла и прошлое теперь предстает передо мной в виде отдельных, не связанных друг с другом картин, которые скорее напоминают жуткий кошмар, нежели реальные события.

Однако я и представить себе не могу, что меня ждет дальше. Поэтому я постараюсь изложить все, что со мной случилось за последние несколько дней, а также то, что мне удалось узнать от других людей во время своего пребывания в сыром подвале Варненской темницы.

* * *

Тяжелая рана, нанесенная мне турецкой саблей, оставила по себе зримую память – страшный шрам на половину лица. Жуткая боль лишила меня сознания, и потому я не смог стать свидетелем печального разгрома нашей армии.

События, последовавшие за злополучной атакой Владислава, я записываю лишь со слов очевидцев.

Итак, когда польский король вместе со своими рыцарями ринулся в бой, исход всего сражения был практически предрешен – турки бежали со всех ног, и лишь немногие продолжали сопротивление. К чести османского султана стоит сказать, что он не последовал за разбегавшимся войском и продолжал наблюдать за битвой. Этим и решил воспользоваться Владислав, вознамерившись пленить или убить предводителя мусульман. Он уже был близок к своей цели: янычары не имели шансов выстоять против закованной в сталь кавалерии, и многие из них пали, до последнего вздоха защищая своего повелителя, но когда до султана оставалось всего лишь несколько саженей, конь под Владиславом был убит, а один из султанских телохранителей точным ударом прервал жизнь молодого короля.

Весть о смерти христианского лидера быстро разнеслась по всему полю. Услышав об этом, турки словно обрели второе дыхание и с радостным кличем бросились в новую атаку. Крестоносцы же, обескураженные гибелью короля, мгновенно растеряли весь боевой запал и стали поспешно отступать.

Напрасно Янош Хуньяди метался по полю, пытаясь вдохнуть в свои войска мужество, все было кончено – османы навалились разом со всех сторон и быстро смели нестройные ряды крестоносцев, после чего началась жуткая резня. Христиан преследовали до самых ворот Варны, которые испуганные жители так и не отворили, боясь гнева султана.

Другая часть крестоносцев нашла свою смерть в болотах, неподалеку от Варненского озера. Поговаривают, что среди утопленников обнаружили и тело кардинала Чезарини, которого изрубили на куски не то турки, не то сами поляки, которые считали его виновным в смерти своего короля.

Небольшой отряд в триста человек, состоящий преимущественно из чехов и славян, который сражался с невероятной доблестью и прикрывал отступление нашей армии, был истреблен практически поголовно.

Валашский корпус сопротивлялся не менее упорно, однако и он скоро был разгромлен. Что касается Влада Дракулы и его сына, Мирчи, об их судьбе мне пока ничего не известно.

Сам Янош Хуньяди с небольшим отрядом своих воинов каким-то чудом сумел вырваться из окружения и спастись, однако султан уже повелел разыскать непокорного воеводу и привезти его в лагерь живым или мертвым.

Выжившим после битвы христианам теперь уготована печальная участь рабов, без надежды на спасение или возвращение домой. Но жизнь с цепью на шее для меня не лучше смерти и потому я был готов встретиться с ней.

Кто знал, что у судьбы имеются на меня совсем другие планы.

* * *

После сражения султан Мурад приказал разбить свой шатер прямо на поле битвы, посреди изуродованных человеческих останков, сломанных копий и оскверненных христианских знамен. Перед шатром расстелили ковры, куда был вынесен громоздкий золотой трон. По обе стороны, почтительно склонив головы, стояли высшие сановники империи и отличившиеся в битве полководцы, еще не успевшие снять свои доспехи.

Сюда же согнали всех пленных крестоносцев. Тех, кто не мог или отказывался идти убивали без жалости, остальных грубо толкали вперед древками копий и остриями клинков. Некогда бравое воинство Христово, теперь напоминала толпу бродяг: закутанные в изорванные, покрытые грязью и кровью плащи, раненные и уставшие люди, медленно брели по местам недавней сечи. Вороны с хриплым карканьем уже спустились, чтобы устроить пир над телами убитых. То там, то здесь рыскали мародеры, надеясь отыскать что-нибудь ценное. Иногда до наших ушей долетал чей-то стон и тогда несколько конных сипахов срывались в ту сторону и если звук издавал турок, его сразу подхватывали и уносили прочь, если же это был христианин, то его ждала неминуемая смерть. Возиться с раненными турки не собирались.

Мне повезло больше остальных. По счастливой случайности меня обнаружил один пленный болгарин и вместо того, чтобы кликнуть своих хозяев, он помог мне подняться на ноги и приложил к моим губам пропитанный влагой кусок ткани. Вскоре один из сипахов заметил нас и, вонзив острые шпоры в бока своего коня, устремился вперед, размахивая над головой страшного вида саблей. Болгарин бросился бежать, а турок, остановив коня и, внимательно оглядев меня с головы до ног, стал что-то выкрикивать, указывая на колонну пленных – видимо, приказывал и мне присоединиться к этому шествию. Несколько секунд я стоял неподвижно, надеясь, что отточенная сабля сипаха положит конец моим мучениям, но жажда жизни на этот раз оказалась сильнее и мне пришлось идти вместе с остальными.

Кровь запеклась на моем лице, один глаз практически перестал видеть, голова кружилась, а каждый шаг отдавался жуткой болью во всем теле. Из последних сил я старался не потерять сознание и сохранить ясность рассудка.

Вскоре нас выстроили перед султанским шатром, где, в окружении свиты, на высоком троне восседал Мурад – грозный владыка и предводитель магометан. Здесь я увидел его впервые и потому стал с интересом разглядывать лицо османского правителя. Мне всегда казалось, что Мурад, которому едва исполнилось сорок лет и который славился своими подвигами, должен выглядеть подобно гордому и статному воину, сжимающему в своих сильных руках половину мира. Однако перед собой я увидел грузного, состарившегося раньше срока, больного человека с одутловатым лицом и нездоровым цветом кожи. Глаза его еще были полны огня, но и они порой смотрели устало и отрешенно.

Несколько толмачей из свиты Мурада выступили вперед и на разных языках громко зачитали обращение султана к пленным. В нем падишах выдвигал крестоносцам единственное требование: принять ислам и поступить на службу в ряды его армии, дабы тяжким трудом и кровью искупить свою вину. Тех, кто откажется покориться его воле, ждала неминуемая смерть.

Затем, христиан одного за другим стали выдергивать из толпы и ставить на колени перед султаном. Если пленник соглашался принять магометанскую веру и признавал Мурада своим новым покровителем, ему сохраняли жизнь и передавали мулле, если же он противился этому, палач точным ударом клинка отделял его голову от остального туловища. Так, один за другим, крестоносцы опускались на землю, густо политую кровью собратьев по оружию, и делали свой нелегкий выбор. Многие предпочли смерть предательству, но были и такие, кто согласился принять новую веру и нового повелителя. Вскоре очередь дошла и до меня. Два могучих янычара подхватили меня под руки и вывели вперед.

– Неверный! – громко проговорил один из толмачей в зеленом с золотом халате. – Наш великий падишах проявляет к тебе величайшую милость. Он дарует тебе жизнь в обмен на верное служение ему и Аллаху.

– Лучше умереть за свою веру, чем, сохранив жизнь, стать отступником, – прохрипел я, искоса поглядывая на тех, кто переметнулся к туркам. Они также смотрели на меня с нескрываемой злобой. В решающий момент им не хватило мужества принять смерть и этот позор будет отравлять их души до конца дней.

Султану, похоже, понравился мой ответ. Жестом он подозвал к себе толмача и шепнул ему несколько слов. Тот почтительно склонился и вновь обратился ко мне:

– Повелитель спрашивает тебя: почему ты не хочешь отречься от своего бога и принять истинную веру? Ведь твой бог отвернулся от тебя. Разве он помог вам выиграть сражение? И разве может он спасти сейчас твою жизнь, которая находится в руках нашего славного падишаха, а следовательно, в руках Аллаха!

– Передай своему повелителю, что он может поступать со мной так, как ему заблагорассудится. Сегодня он одержал победу и вправе вершить свой суд, но пускай не просит меня отказаться от клятв, которые я давал и которым буду следовать до конца моих дней. Мне не нужен иной бог, кроме того, которому я молюсь, и не нужен другой государь, кроме того, которому я присягал.

Толмач покачал головой и, что-то прошипев себе под нос, повернулся к султану и перевел мои слова. Мурад внимательно посмотрел на меня и усмехнулся. По его знаку слуга забежал в шатер и через несколько секунд появился снова. В руках он держал большое блюдо, покрытое шелковым платком, под которым угадывались очертания какого-то предмета. Слуга опустился на колени перед султаном и замер в ожидании. Мурад вновь шепнул несколько слов толмачу и тот сказал, обращаясь уже не ко мне, а ко всем пленникам.

– Отправляясь в этот неправедный поход, вы присягали королю Владиславу. Вы служили ему верой и правдой, но теперь вы свободны от своей присяги!

Резким движением Мурад сорвал узорчатый платок и взгляды сотен людей устремились на прозрачный сосуд, наполненный зеленоватой жидкостью. В нем неподвижно застыло что-то темное…

Бессильный стон, вырвавшийся из уст пленных христиан, перемешался с молитвами и испуганным шепотом, которые наполнили залитую кровью долину. Многие падали на колени и осеняли себя крестным знамением, другие застыли на месте и мрачно глядели на страшный сосуд, в котором находилась голова короля Владислава! Мертвецки бледное лицо христианского владыки не выражало ни страха, ни боли. Похоже, молодой король принял смерть, так и не осознав, что дело его погибло, а сам он пал жертвой собственного безрассудства.

– Вот он, ваш король! – прокричал толмач. – Он был храбрым воином, но при этом оказался бесчестным негодяем, нарушив слово, данное на Библии. Посмотрите, какая судьба уготована тем, кто восстает против нашего повелителя! Склонитесь перед его волей или вас ждет столь же бесславный конец!

Слуга с подносом скрылся в шатре, а султан молча взглянул на меня. Толмач снова заговорил со мной:

– Ну, неверный. Что скажешь теперь?

Я расправил плечи и старался отвечать как можно спокойнее, хотя дрожь и пробирала все мое тело.

– Ты мудр и велик, государь, – набрав воздуха для смелости, обратился я к Мураду. – И, вероятно, сможешь рассудить меня сам. Знай, что я не просто присягал Владиславу на верность, но и обязался охранять его жизнь. Со смертью короля я потерял не только своего сюзерена, но и свою честь, а значит, и моя жизнь отныне не стоит ничего. Я безропотно склоняюсь перед твоей волей.

Больше я не произнес ни слова и стал молча дожидаться своей участи. Султан сопел и елозил на троне, видимо, решение о моей казни давалось ему нелегко. Однако колебался он недолго и, проведя рукой по густой бороде, отдал короткий, режущий ухо приказ.

Палач с острым, изогнутым клинком двинулся ко мне, в то время как двое его помощников крепко схватили меня за плечи и с силой пригнули к земле. Перед собой я теперь видел лишь край султанского ковра, на котором толпилась османская знать.

«Вот и все, – пронеслось в голове. – Смерть настигла меня вдали от дома. Вдали от всех, кого я любил. Стоило ли бежать так далеко, чтобы окончить свою жизнь в безымянной могиле?»

Не буду скрывать, душа моя в тот момент отказывалась примириться с судьбой и всеми силами пыталась восстать против нее. Я хотел жить, хотел встречать рассвет и вдыхать свежий утренний воздух, хотел мчаться навстречу новому и неизведанному, хотел смеяться и горевать, любить и ненавидеть, но впереди меня ожидал лишь мрак и леденящее спокойствие безмятежной пустоты… Воистину, только глупцы могут считать смерть отдохновением от мирской суеты, тот же, кто однажды заглянул ей в глаза, благодарит каждый миг, отведенный ему на этом свете.

Когда палач уже вскинул клинок, чтобы перерубить мою шею, кто-то из османских вельмож быстро подошел к султану, упал на колени и стал о чем-то горячо просить. Мурад тут же остановил казнь, и через несколько секунд я почувствовал, как сильные руки поднимают меня с земли.

– Падишах прощает тебя, неверный! – объявил знакомый голос, однако из-за перенесенных страданий и ран я никак не мог сообразить, где мне доводилось слышать его прежде. – Поклонись ему в ноги за оказанную милость.

Повинуясь приказу, я попытался сделать несколько шагов, однако силы уже оставили мое тело. Вдруг я почувствовал резкую боль, как будто кто-то со всей силы ударил меня по затылку. Свет померк, и я вновь провалился в бездонную пропасть небытия.

* * *

Очнулся я в холодном сыром подвале. Здесь меня окружала кромешная тьма, которую едва ли мог разогнать слабый отблеск факела, проникавший сюда через решетчатое окошко, вырезанное в подгнившей дубовой двери.

Я попытался встать, но боль сковала все мое тело и единственное, что мне удалось – хоть как-то приподняться на ослабевших руках и опереться спиной о влажную стену.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я внимательно осмотрелся по сторонам, одновременно силясь вспомнить все предшествующие моему заключению события. В углу темницы стоял деревянный табурет и небольшой письменный столик, кроватью здесь служила охапка соломы, а отхожим местом – треснувшее ведро, которое, судя по всему, не опорожнялось уже очень давно. Условия, далекие от идеальных, однако мне много раз приходилось видеть и слышать о местах, по сравнению с которыми теперь мне достались поистине царские покои.

Кое-как растянувшись на соломе, я сомкнул глаза, пытаясь представить свой дом в Патрах, свою семью и счастливую жизнь, которую мне уже никогда не вернуть обратно. Светлые картины прошлого сменяли одна другую. В какой-то момент мне даже почудилось, что страшная и неприглядная действительность отступает и рассеивается, оставляя место безмятежному спокойствию. Но это был всего лишь сон, из которого меня вырвал приглушенный гул шагов и чьи-то громкие голоса за дверью. Очнувшись, я стал прислушиваться, надеясь разобрать: не о моей ли судьбе идет речь, но сделать это оказалось невозможно – толстые стены темницы превращали слова в глухое эхо. Через несколько секунд послышался звон ключей и скрежет открывающегося замка. Дверь распахнулась, и яркий свет ударил мне в глаза.

– Оставь нас, – приказал один из вошедших.

Дверь медленно закрылась и мой гость, поставив масляную лампу на стол, сразу же обратился ко мне.

– Вот мы и встретились, Константин, – негромко сказал он на довольно хорошем греческом языке.

Я напряг свое зрение, пытаясь разглядеть лицо собеседника. Когда блик пламени выделил из тьмы широкое, улыбающееся лицо с кустистыми бровями и глубоко посаженными глазами, я радостно воскликнул:

– Михаил! Ты не представляешь, как я рад тебя здесь видеть!

– Не называй меня так, ради Аллаха, – с опаской обернувшись на дверь, проговорил османский вельможа. – Если не хочешь погубить нас обоих.

– Как пожелаешь, – пожал плечами я. – Однако я и так уже погубил себя и едва ли мне стоит бояться чего-либо еще.

Махмуд снисходительно посмотрел на меня.

– Печально видеть, что дух твой сломлен, а надежда угасла. Но ведь из любой ситуации есть выход. Вспомни, я сам недавно был в плену у сербского князя.

– Я бы не назвал это пленом, Махмуд, – решительно возразил я, дивясь, откуда у меня взялись силы на этот бессмысленный спор. – Георгий Бранкович очень сильно нуждался в тебе и относился со всем возможным почтением. Ты спал на мягких подушках и ел за одним столом с князем. Поверь, половина нашей армии с радостью оказалась бы на твоем месте. А вот моя жизнь сейчас едва ли потянет хотя бы на один, самый испорченный дукат.

Махмуд некоторое время молчал, изучая меня своим внимательным взглядом.

– Ты недооцениваешь себя, Константин, – произнес он, наконец. – Сейчас твоя судьба находится целиком в твоих руках и только тебе решать: выйдешь ли ты отсюда свободным и счастливым человеком или навечно сгинешь в Варненских казематах.

– Ты смеешься надо мной, Махмуд? – покачал я головой. – Или ты явился, чтобы уговорить меня стать мусульманином? В таком случае ты пришел напрасно, я не изменю своей вере.

Махмуд заложил руки за спину и прошелся по темнице.

– Я знаю, что ты не уступишь даже ради того, чтобы спасти свою жизнь. Вчера ты хорошо это показал. Но султан остался доволен, ему понравились твои смелые слова.

– И поэтому он решил укоротить меня на голову?

– Решение о твоей казни он принял с неохотой, но был вынужден это сделать, иначе остальные христиане никогда бы не усвоили урок.

– Почему же в таком случае я еще жив?

Вместо ответа Махмуд достал какую-то блестящую вещицу.

– Вот этот перстень спас тебе жизнь, – произнес османский сановник, демонстрируя драгоценность, которую сам когда-то мне подарил. – Хвала Аллаху, один из моих сподручных вовремя заметил его на твоем пальце, ну а я уже похлопотал перед султаном.

Слова Махмуда добавили немного ясности.

– Так значит, я свободен?

Надежда в моем голосе заставила турка смутиться и прикусить губу.

– Не совсем, – ответил он после некоторой паузы. – Все знают, что ты был правой рукой Яноша Хуньяди, а для нашего султана нет более опасного врага, чем этот несносный венгр.

– Тогда что меня ждет? – напрямик поинтересовался я, не позволяя Махмуду больше юлить.

– Султану понравилась твоя храбрость, так что тебе дарована жизнь. Более того, отныне ты сможешь появляться при османском дворе. – На лице Махмуда вновь появилась самодовольная улыбка.

Все это не слишком походило на правду и поэтому я, собравшись с остатками сил, воскликнул:

– Ты, видимо, пришел поглумиться над несчастным пленником или из-за недавнего сражения повредился рассудком, что было бы вовсе не удивительно! В таком случае лучше бы тебе не приходить сюда, ибо вон то ведро в углу не опорожнялось уже очень давно, а моя цепь вполне позволяет мне до него дотянуться.

Махмуд развесился пуще прежнего и, похлопывая себя по бокам, ответил:

– Вот теперь-то я узнаю того человека, с которым мне довелось делить пищу и воду под присмотром головорезов сербского князя. – Глаза вельможи загорелись лукавым огнем. – Правда, помнится мне, что, помимо воды, ты угощался и другим напитком, о котором я не смею говорить вслух, однако же горжусь, что был крепок духом и не поддался на твои уловки.

Я попытался улыбнуться колкости Махмуда, а он тем временем продолжал втолковывать мне, как обстоит дело:

– Говорю же, султан благоволит тебе, и ты добьешься очень многого, если будешь слушать меня и, если уберешь вот эту кислую мину со своего лица, от которой даже янтарное вино превратится в уксус!

Несколько минут я размышлял, а затем решился спросить:

– Почему падишах столь снисходителен ко мне? Я ведь знаю, что жизнь людей для него – все равно что пыль под ногами.

– Ты слишком плохо знаешь нашего повелителя, – погрозил мне пальцем Махмуд. – Да он суров, но не жесток. Кроме того, я сообщил ему, что ты спас мне жизнь…

– Но ведь это чистая ложь! – возмутился я.

– Ничего, впереди у нас еще много времени, и такая возможность тебе, несомненно, представится. – Махмуд устал стоять и с превеликим отвращением опустился на небольшой покосившийся табурет. – Видишь ли, дворец султана – место не столь безопасное и иногда в нем бесследно пропадают люди… Ты станешь моими глазами и ушами в самом сердце империи. Я ведь знаю, что ты был одним из лучших лазутчиков в армии Владислава и даже Хуньяди отмечал твою находчивость.

– Мне просто везло.

– Удача нам тоже понадобится. Но главное, что мне от тебя нужно – твоя верность и кристальная честность. Если ты готов принять эти мои скромные условия, тогда завтра же я похлопочу перед повелителем о твоем освобождении их этого отвратительного места.

Махмуд желал мне добра, это было ясно, но я заметил, что его речь была призвана скорее приободрить меня, чем рассказать всю правду о том, что меня на самом деле ожидает.

– Я должен подумать.

– Думай, у тебя впереди еще целая ночь. – Махмуд обвел глазами темницу и добавил. – Целая ночь с крысами, муравьями и долгоносиками. Впрочем, тебе с твоим-то упрямством это пойдет лишь на пользу.

– Могу я попросить тебя об одной услуге? – сказал я, пропуская усмешки приятеля мимо ушей.

– Конечно, если это в моих силах.

– Я вел дневниковые записи. Перед битвой дневник находился в моей седельной сумке, но когда я очнулся, его уже не было. Ты не мог бы…

– Не беспокойся, твои вещи уже у меня. – Махмуд порылся в складках своего просторного плаща и извлек оттуда небольшую книжицу с пожелтевшими от времени страницами. – Это то, что ты ищешь?

– Да это он, – сказал я, трепетно принимая из рук магометанина свой старый дневник. – Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Ты уже знаешь как. – Махмуд взял лампу и направился к двери. – Прими мое предложение и завтра ты обретешь положение, богатство и шанс начать все с чистого листа.

Железная дверь распахнулась и яркий свет вновь больно ударил в глаза.

Я вновь остался один, но теперь, по крайней мере, я мог продолжать свои записи…

* * *

Я честно изложил все, что знаю и чему был сам свидетелем. Волею случая, мне удалось сохранить жизнь после страшного поражения крестоносцев под Варной, в котором погиб король Владислав и многие из моих храбрых друзей – их имена я не привожу на этих страницах, ибо читателю они не скажут ничего, но мне они будут являться во снах до самого дня моей смерти.

Но пока я жив, а значит, могу дышать и мыслить, что уже доставляет немалое удовольствие для того, кому удалось дважды обмануть смерть. Более того, стараниями Махмуда очень скоро в мою темницу принесли чистую одежду и горячий ужин, что значительно прибавило мне сил и позволило взяться за перо.

Что ж, судьба опять предоставила мне шанс, и я намерен воспользоваться им.

А дальше будь что будет.

Глава 5

Игра продолжается

Халиль-паша

Malum consilium est. quod mutari non potest.

(Плохо то решение, которое нельзя изменить.)

Публий Сир

Несколько ночей подряд великий визирь провел без сна. Перед его мысленным взором вновь и вновь проносилась страшная картина сражения. Он словно наяву видел, как к ставке султана мчатся закованные в сталь рыцари короля Владислава. Как опускаются их копья и поднимаются мечи, как падают вокруг смертельно раненные янычары… Смерть дышала в лицо Халиля, но он не сдвинулся с места и остался подле своего повелителя.

Сам султан обнажил клинок и, вознося последние молитвы Аллаху, напряженно глядел перед собой, готовясь встретить врага и, если нужно, принять мученическую смерть. Он уже давно устал от власти и, возможно, мечтал встретить свою гибель в гуще боя с неверными. Это был бы достойный конец для столь великого человека.

Но Всевышний оказался милостив.

Молодой король Владислав вырвался вперед, желая своим собственным мечом добыть славу победителя. Он смело прорубал дорогу сквозь плотное кольцо янычар, и Халиль уже видел ликующий огонь в глазах польского владыки. Но напоровшийся на пику, конь Владислава вдруг встал на дыбы и опрокинул седока наземь. Король попытался подняться, но ловкий янычар по имени Хазер наступил ногой ему на грудь и одним ударом обезглавил христианского предводителя. Схватив отрубленную голову, он тут же насадил ее на копье и продемонстрировал остальным. Янычары взорвались торжествующими криками и все как один устремились в бой. Они бросались на крестоносцев с дикой, безумной яростью, погибая во множестве, но и забирая жизни бессчетного числа врагов. Под этим бешеным напором христиане продержались недолго и вскоре бросились прочь, помышляя лишь о спасении. Турки торжествовали победу, а изрубленные тела их врагов громоздились на размокшей от крови и дождя земле.

Султан Мурад тогда произнес:

– Сегодня, Халиль, смерть прошла мимо. Но мне кажется, что отсрочка эта будет недолгой. Азраил[7] скоро придет за мной. Наша встреча уже определена.

Сказав эти странные слова, султан вложил меч в ножны и пошел посмотреть на обезглавленное тело Владислава, который был всего в шаге от того, чтобы лишить Мурада жизни. Падишах молча взирал на поверженного врага, а мысли его витали где-то очень далеко.

– Пусть его тело похоронят со всеми почестями, – изрек повелитель. – Но там, где его никто не найдет. У этого человека не должно быть ни памятника, ни креста. Я не хочу, чтобы его могила стала местом поклонения христиан.

Очень скоро приказ султана был исполнен и тело короля упокоилось недалеко от ядовитых Варненских болот, где растет мох и цветет осока. Никто никогда не узнает о месте захоронения Владислава, и плач его подданных не нарушит вечный сон польского владыки.

* * *

Разгромив крестоносцев под Варной, османы быстро восстановили контроль над утерянной территорией. Болгарские крепости одна за другой открывали ворота перед всемогущим турецким падишахом, демонстрируя свою покорность и не помышляя о сопротивлении. Местные жители, еще совсем недавно восставшие против мусульман, вновь склоняли спины перед османскими завоевателями. Едва ли отныне в Европе вновь найдется сила, способная поколебать турецкое владычество на Балканах. И пусть жив зловредный Янош Хуньяди, пусть Георгий Скандербег продолжает защищать Албанию, а ромеи плетут интриги за стенами Константинополя. Однажды Османский полумесяц будет реять и над их столицами. Это теперь вопрос времени.

* * *

А пока уставший от длительного похода, султан Мурад возвращался в свою столицу. Он одержал великую победу, принес мир на османскую землю и теперь пришла пора подумать о том, кто возглавит империю после его отречения.

Халиль неустанно твердил о том, что Мехмед еще не готов. Он напомнил, к каким тяжелым последствиям привели неосмотрительные поступки принца, но султан ничего не желал слушать. Более того, он вернул из ссылки ненавистного Заганоса, который должен был стать одним из главных советников его сына. Все это шло вразрез с планами визиря, и он возвращался в столицу в самом скверном расположении духа.

Эдирне султанская армия достигла уже в конце ноября. Весь народ высыпал навстречу победоносному войску, торжественно встречая османских солдат и с интересом наблюдая за вереницей пленников. В оборванных, грязных, исхудавших людях сложно было узнать того страшного врага, который еще совсем недавно угрожал османской столице. Жители с молчаливым недоумением и даже жалостью глядели на длинную колонну христиан, которую сопровождали группы облаченных в чешую конных сипахов с хлыстами и мечами наперевес.

Когда полуденное солнце засияло над горизонтом, Мурад со своей свитой вступил в роскошные павильоны дворца, откуда сразу же направился в небольшую мечеть Софа, чтобы еще раз возблагодарить Аллаха за дарованную ему победу и за счастливое возвращение на родину. После этого султан собрал ближайший круг советников, на который явились все самые влиятельные люди Османской империи.

– Хвала небесам, – начал говорить Мурад, – наш поход окончился благополучно. Владислав убит, а его войско рассеянно. Я уже приказал отправить голову польского короля в Тебриз, а затем провести ее по другим городам Востока. Пусть не только в Европе, но также в Азии и Африке узнают о том, что полумесяц Оттоманского государства, уже неоднократно прославленный мечами моих предков, вновь поднимается на небосклоне мировой истории и тот, кто будет противиться этому, непременно последует печальной дорогой наших врагов!

Все придворные согласно закивали. Мурад внимательно обвел всех своим проницательным взором и продолжил:

– И тем не менее Янош Хуньяди сумел избежать смерти и скрыться. Скажи мне, Шехабеддин, что тебе удалось узнать об этой пятнистой гиене?

Евнух вышел вперед, почтительно склонив голову перед падишахом.

– По вашему приказу мы ведем его поиски. Как докладывают наши лазутчики, его след теряется где-то в Сербии.

– Сообщи об этом Бранковичу, – приказал султан. – Он клялся мне в верности. Пусть докажет это на деле и поймает для меня этого подлеца. А что валашский князь, куда пропал он?

– Его войска отступают к Дунаю, – произнес Шехабеддин, хмуря свои тонкие брови. – О самом князе нам ничего не известно.

Мурад покачал головой.

– Дракул еще пожалеет о том, что нарушил вассальную присягу. Он, видимо, забыл, что его дети находятся у меня…

– Повелитель! – вмешался Халиль. – Позвольте мне уладить этот вопрос. Уверен, что валашский князь впредь не совершит подобной ошибки. Более того, он мог бы стать нашим союзником. Особенно если учесть, что Валахия находится под боком у Венгрии…

– Ему придется постараться, чтобы вновь заслужить мое расположение. – Султан раздраженно заерзал на троне. – Я не тронул его сыновей лишь потому, что в будущем надеюсь увидеть одного из них на троне Валахии. Воспитанные под моим крылом, они станут куда более покладистыми правителями, нежели их отец.

После этого султан перешел к другим вопросам. Один за другим выходили его повеления и указы, писцы сменили уже по дюжине перьев, когда падишах неожиданно произнес:

– Теперь, когда все насущные дела улажены, хочу сообщить вам о том, что давно лежит у меня на сердце.

Уставшие от длительного совещания и пребывающие в полудреме, советники и вельможи, встревоженно переглянулись и приготовились внимать словам государя.

Султан аккуратно коснулся перстня на своей руке и его алый блеск отразился в усталых глазах повелителя. Затем он посмотрел на Халиля и сделал едва заметный знак. Визирь, тяжело вздохнув, протянул Мураду запечатанный документ.

– Вот здесь, – сказал султан, потрясая свитком, – содержится моя последняя воля. Вы должны принять ее так же безропотно, как принимали остальные мои решения.

– Повелитель, – подал голос Исхак-паша, – вы сказали, что это ваша последняя воля…

– Да, я сделал достаточно и теперь, когда империя находится в безопасности, я удаляюсь от дел и передаю всю власть своему сыну.

Сановники разом охнули и снова переглянулись. Относительно спокойными оставались лишь трое – Халиль, Заганос и Шехабеддин, они уже и прежде знали о намерениях султана, но не думали, что это произойдет так скоро.

– Если у кого-то есть возражения, пусть скажет об этом сейчас, – настойчиво проговорил султан, нарушая повисшую тишину.

– Государь, но почему ты оставляешь нас? – прохрипел старый Хизир-бей. – Быть может, мы чем-то прогневили тебя?

– Нет, – мягко ответил Мурад. – Вы преданно служили мне и каждый из вас должен продолжить свою службу у моего сына. Ему будут нужны ваши опыт и знания.

Пораженные паши и беи с удивлением глядели на своего султана. Со времен Османа, ни один правитель этой могучей империи не отказывался от власти добровольно. Тем более, было странно, что на это пошел Мурад – полный сил, сорокалетний падишах, восстановивший страну из руин, внушающий лютый страх врагам, мудрый и дальновидный политик, поэт и философ, покровитель науки и искусства. Отныне бремя власти ложится на его сына, еще неоперившегося юнца, короткое правление которого омрачилось бунтом и казнями.

Вельможи молчали, потупив взоры, и размышляли о будущем. Ни один из них не решился противиться воле своего правителя. Все они, издавна привыкшие к повиновению, не решались сказать вслух то, что лежало у каждого на сердце.

1 декабря 1444 года Мехмед взошел на трон Османской империи под именем султана Мехмеда II, открывая тем самым новую главу в истории этого государства.

* * *

С первых же дней молодой и энергичный Мехмед взялся за решение накопившихся перед государством проблем. Впервые за долгое время он почувствовал себя свободным и эта свобода пьянила его. Не было больше строгих учителей с розгами за спиной, не было и надменных придворных отца, которые относились к нему с плохо скрываемым презрением.

Получив неограниченную власть над могучей империей, Мехмед ни на секунду не усомнился в своих силах и был уверен, что ему уготовано великое будущее.

Он не желал становиться первым среди равных, ибо пока он жив, нет и не должно быть человека, равного ему! Но и после смерти, спустя тысячи лет, его имя будут вспоминать с содроганием и почтением, ибо он впишет его в историю мечом побед и славных подвигов!

Как же добиться желаемого? Ответ был прост – обратить силу непобедимого османского войска против врагов империи, что обитают на Востоке и на Западе. Заставить их трепетать при первых звуках литавр и медных дудок, что неизменно сопровождают твердую поступь янычар! А когда все города и пастбища станут принадлежать ему, он сотрет границы и сбросит ложных идолов в море, ибо на земле, как и на небе может быть только один правитель и господин.

Об этом мечтал молодой лев и, охваченный небывалым порывом, торопился воплотить свои грандиозные замыслы.

Но нельзя построить будущее, не опираясь на прошлое. Пусть Мехмед и обзавелся широким кругом друзей и советников, но главные роли в империи по-прежнему занимали люди из окружения его отца. Великий визирь Халиль держал в своих цепких руках всю внешнюю и внутреннюю политику государства, верховный муфтий Фахреддин, несмотря на недавний инцидент с дервишем, имел непререкаемый авторитет среди духовенства. Не повлиял уход султана и на жизнь санджаков и вилайетов[8], которыми по-прежнему управляли люди, назначенные Халилем.

Даже строгий учитель Ахмед Гюрани никуда не делся и, хотя палка больше не грозила предводителю османов, Мехмед старался лишний раз не злить вспыльчивого старика.

И все-таки юный султан был уверен, что его идеи найдут отклик в сердцах придворных и заставят их объединиться вокруг него. Позабыв, таким образом, об осторожности и пребывая в безмятежном спокойствии, Мехмед не сразу заметил опасность, которая надвигалась с неотвратимой силой.

Великий визирь Халиль, никогда не разделявший воинственных устремлений султана, не терял времени даром и сумел собрать могучую оппозицию трону. Теперь он открыто выступал против агрессивной политики Мехмеда и предлагал сосредоточить свое внимание на других, куда более важных вопросах, касающихся внутренней жизни империи. Под руководством Халиля был даже разработан план новой денежной реформы, которую с неохотой подписал юный государь.

Но ничто не могло заставить Мехмеда отказаться от своих намерений. Он часто упрекал великого визиря в чрезмерной мягкости к христианам и требовал от него увеличения дотаций на армию и флот, тем более что последний действительно находился в весьма плачевном состоянии. День за днем султан отдавал все новые приказы и распоряжения, однако многие из них исполнялись лишь формально, а другие – открыто саботировались.

День за днем борьба между визирем и султаном набирала обороты. Каждое заседание дивана отныне превращалось в настоящее поле битвы, где в ход шли не только взаимные оскорбления, но и кулаки. Теперь сановники остерегались передвигаться по темным коридорам дворца в одиночку, многие обзавелись телохранителями, другие спешно готовили противоядия.

Вот-вот должна была пролиться кровь, однако Халиль желал этого менее всего. Несмотря на свое упрямство, он умел ставить интересы империи выше собственных амбиций. И сейчас эти интересы требовали навести порядок. Любой ценой.

Впрочем. Великий визирь уже знал, какие меры необходимо предпринять.

* * *

Исхак-паша вошел в слабоосвещенную комнату и тихо закрыл за собой дверь.

– Вы звали меня? – почтительно спросил он.

Халиль сидел за своим рабочим столом, выводя пером какие-то письмена.

– Проходи, – не отрываясь от своего дела, визирь указал на груду сафьяновых подушек в углу комнаты.

Исхак опустился на устланный коврами пол и стал ждать. Тем временем Халиль отложил перо, внимательно пробежал глазами по исписанному листу и, что-то тихо пробормотав, свернул его в трубочку. Затем он подошел к входной двери, плотно прикрыл и запер ее изнутри.

– Как ты прекрасно понимаешь, – сказал визирь, усаживаясь подле гостя и опуская сверток перед собой, – дворец сейчас не лучшее место для подобного рода встреч, но иного выхода у нас нет. Шпионы Заганоса не спускают с меня глаз ни днем, ни ночью и обо всем увиденном немедленно докладывают Мехмеду. А ты ведь знаешь, что наш юный султан только и ждет повода избавиться от меня.

Халиль погладил бороду и усмехнулся.

– Этот мальчишка оказался куда хитрее и расчетливее. А ведь именно я настоял на том, чтобы Мурад пригласил его во дворец и сделал своим наследником.

Визирь печально покачал головой.

– Тогда я еще думал, что смогу совладать с ним. – Он помолчал, а затем резко поднял глаза на собеседника. – Ты ведь уже слышал, что он натворил сегодня в саду?

– Об этом говорят все, – сглотнув слюну, отозвался Исхак-паша. – Мехмед приказала вспороть животы четырнадцати рабам, чтобы узнать, кто из них похитил дыню из его сада. Вора он все-таки нашел.

Глаза Халиля блеснули в полумраке.

– Вот видишь, Исхак, он добивается своей цели, не считаясь ни с какими жертвами. Это далеко не первый случай, но пока он вымещает свою жестокость на рабах, а представь, что будет дальше?

Исхак-паша невольно передернул плечами.

– Наш юный султан дик и не обуздан, – продолжил свою речь Халиль. – Мы еще натерпимся от него. То ли дело его отец – истинный падишах, мудрый и справедливый правитель, которого уважали и вельможи, и армия, и простой народ.

– Мехмед не пользуется подобной поддержкой, – согласился Исхак. – Поэтому я не думаю, что следует беспокоиться раньше времени…

– Ты недальновиден Исхак, – перебил визирь, поднимая руку. – Мехмед хитер и изворотлив как лис. После казни того дервиша он действует осмотрительно, а потому стал еще опаснее.

Исхак вспомнил Исмаила – персидского фанатика, который имел огромное влияние на принца и который стараниями Халиля закончил жизнь на костре. Вспомнил и попытался успокоить визиря:

– Однажды вы уже показали Мехмеду свою силу. Мальчишка понимает, что до вашего могущества ему далеко.

– Кто поднимал теленка, тот, в конце концов, поднимет и быка[9], – ответил на это Халиль. – Мехмед не станет торопиться, пока не найдет способ уничтожить меня. А Заганос и Шехабеддин только рады помочь ему в этом. Эх, почему я не увидел эту угрозу раньше?

– Кто мог такое предвидеть.

Визирь поднял глаза на своего верного друга, даже ему он не решился рассказать о том, что на самом деле тревожит его душу. Ведь только теперь Халиль сумел разглядеть в Мехмеде нечто такое, чего раньше замечать не хотел. Только теперь он увидел в этом горячем и буйном юнце себя самого много лет назад. Властолюбие, спесь, беспринципность и необычайно живой ум – точно такие же качества когда-то помогли Халилю устранить всех возможных соперников и вознестись на небывалую высоту в кишащем ядом интриг султанском серале. В лице Мехмеда он видел свое собственное отражение и опасного противника, способного разрушить все то, что он строил таким огромным трудом. Но как объяснить свою тревогу остальным?

– Ты должен знать, Исхак, – наклонившись ближе, прошептал Халиль. – Что я регулярно пишу донесения в Манису.

Лицо второго визиря выражало крайнее изумление и обеспокоенность.

– Наш падишах поддерживает с вами тайную переписку? Но с какой целью?

– Султан сам просил меня об этом. Он полагается на мое слово и хочет знать обо всем, что происходит во дворце. – Халиль взял со стола исписанный лист бумаги. – И я с готовностью предоставляю ему нужные сведения.

Исхак принял документ из рук визиря.

– А если об этом узнает Мехмед? – спросил он, внимательно прочитав донесение.

– Моя голова наверняка слетит с плеч, – как можно спокойнее произнес визирь. – Но до этого, уверен, не дойдет. Я не настолько глуп, чтобы рисковать своей жизнью. Кроме того, о моих делах не знает никто… кроме тебя.

Глаза визиря сверкнули во тьме и по телу Исхака вновь пробежала дрожь. Все знали, как высоко Халиль ценит преданность и как жестоко он наказывает тех, кто не оправдывает его доверия.

– А как же курьер? – поспешил уточнить Исхак.

– Курьер беззаветно предан мне, но даже он не знает ни содержания моих писем, ни то, кому они адресованы. На полпути его встречает один из людей Мурада, который и передает послание своему хозяину лично в руки.

Исхак понимающе кивнул.

– Если вы рассказали мне об этом, значит, вам нужна моя помощь. Не так ли?

– Ты прав.

Халиль устроился поудобнее, и, подобрав под себя несколько подушек, произнес:

– Мы оба знаем, что наш молодой султан грезит завоеваниями. И первой его целью является Константинополь. Он давно уже угрожает мне отставкой в случае, если я не выделю достаточно средств на этот поход, но, чтобы совершить задуманное, деньги далеко на главное.

Визирь поднял указательный палец, привлекая внимание собеседника.

– Главное – преданность армии, – проговорил Халиль. – Султан Мурад заслужил уважение солдат, а что ты можешь сказать о его вздорном сыне?

Исхак быстро уловил замысел визиря.

– В войсках его не любят, – ответил он.

– И это то, что мы должны использовать, – почти шепотом произнес Халиль и на губах его заиграла недобрая улыбка. – Я знаю, что сейчас Шехабеддин, пытается склонить янычар на сторону нового владыки. Мы должны опередить его и сделать так, чтобы Мехмед совершил очередную ошибку. И когда это произойдет…

Халиль вновь покрутил в руках готовое к отправке донесение.

– Его отец непременно узнает об этом.

Глава 6

Жизнь на лезвии клинка

Омар

Calamitas virtutis occasio.

(Бедствие – пробный камень доблести.)

Сенека

Омар не любил вспоминать свое прошлое, да и воспоминаний о нем было не так уж много. Ему не исполнилось и пяти лет, когда он оказался в руках османских работорговцев.

Как это произошло и кем были его родители, Омар не помнил, зато в его памяти навсегда останется жесткая плеть надсмотрщика Саклаба, толстого и лысого евнуха, который любил издеваться над теми, кто был слабее его. День и ночь мальчик трудился на самых тяжелых работах, перетаскивая огромные тюки с зерном и мукой, вспахивая затвердевшую от бесконечной засухи землю, в страшный зной и в лютый холод, ночами напролет сторожил хозяйский скот, а наутро, не успев сомкнуть глаз, вновь шел в поле. Так продолжалось много лет, пока однажды счастливый случай не изменил всю его жизнь.

Как-то раз Омар пас овец недалеко от обрывистого ущелья. Солнце палило нещадно, и юноша решил найти укрытие за небольшим стогом сена, где им овладела усталость и он погрузился в безмятежную дремоту. Вдруг до его ушей донесся пронзительный крик и топот приближающихся копыт. Быстро очнувшись и пересчитав овец, Омар бросился в ту сторону, откуда доносились испуганные возгласы. Подбежав к горному выступу, он увидел, как в сторону ущелья скачет красивый вороной конь. В седле, припав на круп скакуна, без сознания лежал человек, и его войлочный колпак, словно знамя, развевался по ветру. Следом во весь опор скакали еще двое, они что-то выкрикивали и махали руками, Омар сумел разобрать слова.

– Стой, Кучум! Очнись! Впереди пропасть! Твой бешеный конь несет тебя на смерть!

Юноша, быстро смекнув, в чем дело, схватил лежащую на земле веревку, завязал узел, крепко намотал другой конец на палку и бросился вниз по склону. Разъяренный конь злобно зафыркал, увидев перед собой незнакомого человека и еще более свирепо бросился вперед, но Омар был к этому готов. Ловко отскочив в сторону, давая обезумевшему животному проскакать мимо, он накинул веревку ему на шею и что есть силы уперся ногами в землю. Почувствовав удавку, конь бешено заржал и замотал головой, но не прекратил свой бег. Омар был крепок и силен, но для схватки с полудиким жеребцом сил его явно не доставало. Юноша скользил по земле, его сапоги изорвались, он уже чувствовал, как камни, словно острые клинья, впиваются в его стопы, а до сулящего смерть ущелья оставалось всего несколько аршин! Но вот конь замедлил свой бег и попытался сбросить удушающую петлю. Омар воспользовался этим и, придерживая укрюк коленом, стал еще туже натягивать веревку. Конь запрыгал на месте, изо рта его комьями летела пена, а налитый кровью взгляд устремился на Омара.

Но тут уже подоспели два отставших всадника. Один из них схватил коня за уздечку, другой, ловко вскочив на спину жеребца, вцепился в его гриву и стал шептать тихие ласковые слова. Вскоре животное было укрощено и обессиленный Омар устало опустился на землю. Колени, стопы и руки его были изодраны в кровь, а и без того старый, поношенный кафтан так истрепался, что потерял всякое подобие одежды.

Один из всадников, красивый, статный, с пышными черными усами, подъехал к Омару и, улыбнувшись, сказал:

– Спасибо тебе, парень! Если бы не ты, мой друг нашел бы верную смерть на дне этого глубокого ущелья. Скажи, чего ты хочешь, и если это в моих силах, я с удовольствием исполню твое желание.

– Господин, – с почтением произнес Омар, – не прими мои слова за дерзость, но не думаю, что ты можешь мне помочь. Я раб своего хозяина, богатого и почтенного купца Ахмета, и ни в чем не нуждаюсь, ибо ничем не могу владеть. Единственное, чего я желаю – это обрести свободу.

Всадник задумчиво поглядел на Омара, разглаживая свои пышные усы, и уже хотел о чем-то спросить, когда позади раздался высокий женоподобный голос.

– А, вот ты где пропадаешь, мерзавец! – со склона, переваливаясь и тяжело дыша, спускался Саклаб. В своих руках он по обычаю сжимал длинную многохвостную плеть, которая оставила немало отметин на спине Омара. – Ну я тебе сейчас задам такую трепку, что за неделю не оправишься!

Евнух подбежал к мальчику и, не обращая внимания на стоявшего рядом всадника, со всей силы влепил ему затрещину.

– Ну-ка, поднимайся, ленивая ты скотина! – закричал Саклаб, потрясая плеткой. – Как смел ты оставить без присмотра хозяйских овец? Моли Всевышнего, чтобы все они были на месте, а не то господин мигом сошлет тебя на рудники. Я уж лично попрошу его об этом, помяни мое слово!

Омар нахмурился и медленно побрел в сторону пастбища. Саклаб шел следом, подгоняя парня то пинками, то плетью. Всадник, сказав несколько слов своему спутнику, который в это время возился с раненым, также двинулся за надсмотрщиком и его жертвой.

Старый пастух по имени Фаррух, который также служил у купца Ахмета, уже поджидал их.

– Все стадо на месте? – еще издалека окликнул его Саклаб.

– Двух недостает, – развел руками пастух. – Нигде их не могу найти.

Глаза евнуха блеснули злобным огнем, и он изо всех сил стал хлестать Омара плетью по голове и плечам, а когда тот упал, принялся колотить ногами.

– Ах ты, мерзавец! Да знаешь ли ты, что я с тобой сейчас сделаю! – кричал взбешенный Саклаб. – За каждую исчезнувшую овцу будешь у меня землю грызть!..

Евнух вновь замахнулся на Омара, но удара не последовало – ехавший следом всадник успел придержать тяжелую руку мучителя.

– Постой, не горячись! – спокойно сказал он. – Этот парень спас моего друга, и я в долгу перед ним. Скажи, сколько стоят пропавшие овцы?

Саклаб опустил плеть и с подозрением посмотрел на незнакомца.

– За каждую мой хозяин заплатил на рынке по двадцать акче, – сузив маленькие глазки, проговорил он. – Но теперь их стоимость выросла.

– Так сколько я должен заплатить?

Евнух поджал губы, судорожно прикидывая, какую сумму он сможет стрясти с этого человека.

– Пятьдесят акче!

– По рукам! – Всадник достал кожаный кошелек и отсыпал серебряные монеты в руки Саклаба. – Считай, что я купил этих овец, а парня оставь в покое!

– Эфенди, – голос евнуха вдруг стал мягким и почтительным, – ты должен понять меня правильно. Я не живодер и наказываю этого неверного раба для его же пользы. Он столько лет объедал моего почтенного господина и жил под его крышей, что совсем отбился от рук и обленился. Если я не буду учить его уму-разуму, он станет совсем непригоден к работе, а кому нужен такой раб?

– Боюсь, что пользы от твоего обучения будет немного, – заметил всадник, глядя на окровавленную спину Омара. – Так ты его совсем замучаешь.

Евнух развел руками, мол, ничего не поделаешь, такова судьба невольника.

– Послушай, что я тебе скажу. – Незнакомец спрыгнул с коня. – Меня зовут Мустафа, я сотник гвардии янычар его величества султана Мурад-хана. Судя по всему, твой раб наделен немалой силой, а кроме того, он отважен, как ирбис[10]. В нашем корпусе эти качества ценятся особо, отдай его мне, я заплачу за него сумму, в десять раз большую, чем ты только что получил.

Саклаб замялся, на его лысой голове выступил пот, и он, в нерешительности покосившись на все еще лежащего в пыли Омара, сказал:

– Если тебя так интересует этот раб, почтенный Мустафа, – мелодично протянул он. – То советую сходить к моему господину. Вон там на холме стоит его дом.

Янычар кивнул и, запрыгнув на коня, помчался в указанную Саклабом сторону. Через некоторое время он вернулся и протянул евнуху листок с круглой печатью.

– Я поговорил с твоим господином, теперь этот раб переходит в собственность султана.

Саклаб пробежал глазами по бумаге, недовольно скривил губы и, бросив презрительный взгляд на Омара, проворчал:

– Ладно, щенок, ты свободен. Не знаю, что нашел этот уважаемый господин в таком куске мяса, как ты, но лучше не попадайся мне больше на глаза.

– Нет, мы еще непременно встретимся, Саклаб, – прохрипел Омар, утирая струйки крови из разбитого носа. – Я приду за тобой, и ты ответишь мне за все.

Лицо евнуха исказилось, и он с криком бросился на своего бывшего подопечного:

– Ах ты злодей! – вопил он. – Да за такие слова я тебе голову оторву!

Рука с плетью взмыла в воздух, и Омар закрыл глаза, представляя, как кожаные ремни рассекают его лицо, но вовремя подскочивший янычар метнулся к евнуху и вырвал плетку из рук истязателя.

– Ты что же делаешь, желтоухая собака! – грозно прогремел Мустафа. – Не забыл ли ты, что он теперь принадлежит султану, а того, кто поднимает руку на имущество падишаха, ждет суровое наказание.

Саклаб тут же изменился в лице.

– Прости, достопочтенный, – залепетал он, падая на колени перед янычаром. – Шайтан меня, верно, попутал. Долгих лет жизни нашему великому и мудрому падишаху!

Мустафа даже не взглянул в сторону евнуха. Подойдя к Омару, он протянул ему руку, и юноша, превозмогая боль, поднялся с земли.

– Пойдем со мной, – тихо прошептал воин. – Впереди тебя ждет совсем другая жизнь.

Мустафа помог своему подопечному взобраться в седло, и они двинулись в путь. А Саклаб, словно хищный зверь, у которого увели добычу, еще долго глядел им вслед.

Через много лет Омар сдержит слово и найдет своего давнего обидчика. И плеть евнуха вновь начнет свой излюбленный танец, только на этот раз плясать она будет на рыхлой спине своего хозяина. Нет, Омар не станет убивать Саклаба, а доверит Аллаху решать судьбу этого скверного человека. Впрочем, перед тем как передать евнуха на милость божьего суда, он отвезет его в безлюдные и засушливые долины Каппадокии, куда ни один, даже самый смелый погонщик не решится заводить свои караваны. Если Саклаб сумеет выбраться оттуда, значит, боги милосердны к нему, а если нет… Что ж, Омар по крайней мере дал ему возможность побороться за свою жизнь.

Но это будет еще нескоро, а пока Омар вместе со своим новым хозяином – сотником Мустафой возвращался в Манису, где ему предстояло пройти длительное обучение, прежде чем вступить в ряды «нового войска» султана. Омар примет ислам, забудет о своем прошлом, выучит тюркский язык и станет постигать основы военного ремесла и дисциплины. Сильный, ловкий и способный мальчик сразу же обратит на себя внимание учителей, и его отправят в Эдирне, где он, закончив обучение, получит долгожданное звание янычара. После этого Мустафа с радостью зачислит его в свою орту[11].

В этот счастливый день перед Омаром раскрылись двери султанского сераля. Он оказался в совершенно ином, запретном мире, куда получали доступ лишь немногие. Бывший раб, жизнь которого прошла в нищете и страданиях не мог и мечтать о подобном. Но Омара нельзя было ни ослепить, ни очаровать обманчивым блеском золота и алмазов. Он, сразу же увидел, темную, пропитанную ядом, изнанку всего этого великолепия и душу его обуяла тоска. Омар уже успел полюбить свободу и потому с большим энтузиазмом воспринял весть о новом походе против неверных.

Янош Хуньяди давно тревожил западные границы империи и султан отправил против него лучшие войска. Среди них оказался и отряд Мустафы. Война с хитроумным венгром прославила имя Омара среди янычар, но лишила единственного друга: Мустафа пал в битве у Железных ворот, перед смертью вручив Омару свою саблю. Этот клинок, Омар хранил как реликвию в память о горячо любимом командире и наставнике, который когда-то сжалился над бедным мальчиком-рабом и, сломав его оковы, подарил возможность прожить настоящую жизнь. И благодарность за это он пронесет до самой своей смерти.

После войны, султан, прослышав о подвигах Омара, решил вновь вернуть его во дворец, а впоследствии поручил заняться обучением своего сына – юного принца Мехмеда, искусству обращения с мечом и луком. В этом деле могучий и непобедимый янычар давно уже перещеголял даже своих собственных учителей, и вскоре выяснилось, что выбор султана был не напрасен.

Омар с готовностью принялся обучать принца всем премудростям боевого искусства, и поначалу разочарованию его не было предела. От рождения Мехмед обладал слабым здоровьем и не был наделен ни силой, ни ловкостью, однако мальчик с лихвой компенсировал эти недостатки упрямством и терпением. Превозмогая усталость и боль, Мехмед продолжал изнурительные тренировки, хотя сам уже едва держался на ногах, а тело его сплошь покрывали синяки и ссадины.

Наследник обладал железной волей, которая не позволяла ему опускать руки и мириться с обстоятельствами. Омар, который научился хорошо разбираться в людях, особенно в тех, с кем ему предстояло скрестить клинки, сразу же понял это. Он видел, что в душе принца клокочет ненависть, точно такая же, которая сжигала и его, покинутого богом и презираемого всем миром раба. Кто знает, быть может, именно это и сблизило их, таких не похожих друг на друга людей.

Очень скоро Омар превратился в личного телохранителя, а затем и советника Мехмеда. Он всюду следовал за юным султаном. Глаза, уши и меч янычара всегда были наготове, чтобы отразить любую опасность, грозящую владыке. Так было и в тот памятный день, когда над троном Мехмеда неожиданно сгустились грозовые тучи.

* * *

К середине XV века янычары стали элитой османской армии, ее гордостью и основной ударной силой. Идея создания такого рода войск принадлежит прапрадеду Мехмеда, султану Мураду I, пожелавшему создать мощный противовес влиянию аристократии, которая опиралась на сипахов.

Янычары комплектовались из христианских юношей, через специально введенный для этой цели «налог кровью» («девширме»), который были обязаны «платить» все христиане, проживающие на территории империи. На практике это была система принудительного набора – детей навсегда разлучали с их семьями, обращали в ислам, а затем воспитывали в духе беззаветной преданности Османской империи и лично султану.

Янычары имели лучшее снаряжение и умели обращаться со многими видами оружия, кроме того, они были беспредельно храбры и почитали за честь погибнуть на глазах своего любимого падишаха. Но, несмотря на универсальность и незаменимость янычар в бою, существовала и обратная сторона этого войска.

Дело в том, что по мере роста и укрепления янычарского корпуса, росла и опасность, что однажды эта сила станет неуправляемой. Чтобы держать янычар в повиновении, падишахи старались совмещать щедрые подарки с жестокими дисциплинарными наказаниями за малейшие проступки. Такой метод неизменно приносил свои плоды, но лишь до тех пор, пока янычары были преданы своему правителю.

После отречения любимого всеми султана Мурада II и воцарения на престоле его неопытного, вспыльчивого сына, в рядах янычар началось брожение. Вначале тихо, а потом все громче, солдаты выражали свое недовольство молодым правителем. Они то и дело требовали, как можно скорее начать новый поход и повысить жалование, а кроме того, выдвигали массу других условий.

Мехмед поначалу не придал должного значения этим требованиям и даже приказал высечь особо ретивых наглецов. Но очень скоро ситуация начала накаляться. Посланные султаном палачи, были обезоружены и привязаны к позорным столбам. Узнав об этом, Мехмед пришел в ярость. Он отправил гонцов с требованием немедленно прекратить мятеж и выдать зачинщиков, но это лишь усугубило положение и его посланники вернулись ни с чем. Янычары быстро выходили из повиновения, опрокидывали медные казаны[12], отказывались подчиняться приказам офицеров и выбирали своих собственных командиров. Вскоре они двинулись на столицу, устраивая погромы в торговых кварталах и нападая на всех без разбору. В городе вновь начались волнения. Купцы и богачи спешно покидали Эдирне, остальные боялись показаться на улицах.

В эти тревожные дни Мехмед находился в самом скверном расположении духа. Он видел, что не в силах контролировать положение и малейшая ошибка могла обернуться для него катастрофой. Раз за разом молодой султан собирал вокруг себя доверенных людей, желая узнать их мнения, но слова вельмож ввергали его во все большую тоску.

Халиль настаивал на том, чтобы Мехмед выслушал требования янычар и выполнил хотя бы те из них, которые он сам сочтет разумными. Но султан отказывался даже слышать об этом. Разве может он, великий падишах, защитник правоверных, владыка суши и морей, отступать перед своими собственными рабами? Если Мехмед теперь даст слабину, этим непременно воспользуются его враги и тогда…

Впрочем, времени на размышления уже не осталось. Очень скоро янычары окружили султанский дворец и разбили свои палатки прямо под его окнами. Целый день они били в бубны и выкрикивали оскорбления в адрес молодого правителя, требуя, чтобы султан сам вышел к ним.

Это был уже открытый вызов и Мехмед, несмотря на слезные просьбы своих советников, решил больше не прятаться за высокими стенами дворца.

– Янычары не посмеют причинить вред наследнику Османа, – спокойно говорил он. – Я напомню им о клятвах, которые они давали мне и моему отцу.

– А если это не поможет? – спросил встревоженный не на шутку Заганос. Он сам прошел обучение среди янычар и прекрасно знал их непредсказуемый нрав. – Если они возжелают вашей смерти?

Мехмед пожал плечами и слабо улыбнулся.

– Мои предки создали великую империю лишь потому, что никогда не отступали перед опасностями. Если я не выйду к янычарам сейчас, то прослыву трусом. А это много хуже смерти.

– Возьмите хотя бы охрану.

– Со мной пойдет Омар, он защитит меня гораздо лучше, чем отряд обленившихся придворных стражников.

Взгляды всех сановников устремились на рослого янычара, который словно скала возвышался позади их юного правителя.

– Быть может, мне следует отправиться с вами? – предложил Халиль.

Мехмед с подозрением посмотрел на первого визиря и холодно произнес:

– Я бы не хотел рисковать твоей драгоценной жизнью, Халиль. Ты много лет служил моему отцу, а в будущем, надеюсь, еще послужишь мне. Твое место здесь и что бы ни случилось, не покидай пределов дворца.

– Как прикажете, повелитель, – покорно ответил визирь. Его лицо выражало крайнюю озабоченность. – Но на всякий случай я предупрежу стражу. Они придут на помощь, в случае необходимости.

– Делай как знаешь. – Мехмед поднялся с трона и в сопровождении Омара спустился во внешний двор, остановившись перед главными воротами. По его знаку слуги бросились к подъемным механизмам.

Мехмед взглянул на Омара и, улыбнувшись, сказал:

– Ну что, посмотрим, что готовит нам судьба.

Янычар ответил султану коротким кивком и по привычке опустил ладонь на рукоять сабли.

Ворота распахнулись, и султан, облаченный в позолоченную кольчугу и опоясанный мечом, вышел навстречу шумной толпе янычар.

* * *

– Глупый, упрямый мальчишка! – кричал великий визирь, вышагивая по мягким персидским коврам, устилавшим каменный пол его кабинета. – Кем он себя возомнил! Неужели он думает, что янычары станут его слушать?

– Боюсь, это наша ошибка, – нервно переминаясь с ноги на ногу, сказал Исхак-паша. – Ведь это мы подтолкнули его к такому решению.

– Я полагал, что, споткнувшись о свою гордыню, Мехмед сделает выводы и обратится за помощью ко мне, но он решил размозжить себе лоб! – глаза визиря наполнились ужасом. – Если с ним что-нибудь случится, Мурад обрушит свой гнев на нас!..

Он не успел договорить – за стенами дворца послышался дикий рев.

– Что это?

– Похоже, янычары не слишком обрадовались появлению султана, – заметил Исхак, подбегая к узкому окну. – Но почему мы бездействуем? Они же убьют его!

Визирь застыл на месте. Его взгляд упал на стол, где лежали письма из Манисы. Несколько секунд он решал, как следует поступить.

– Мы не останемся в стороне, Исхак! – облизнул губы визирь, – Мехмед сам загнал себя в западню, осталось только захлопнуть ловушку.

* * *

Янычары встретили султана диким воем. Сразу несколько десятков бойцов обступили владыку османов, едва он покинул дворец. Они кричали, усмехались, отпускали непристойные шутки, но избегали подходить слишком близко – мало кому хотелось иметь дело с Омаром.

Мехмед тем временем продолжал невозмутимо двигаться вперед. Он не отвечал на оскорбления и глядел только перед собой, словно не замечая того, что происходит вокруг. Пройдя в середину лагеря, он поднял руку, призывая к тишине, однако никто не обратил на это внимание. Тогда Омар сорвал черпак, висевший на поясе одного из янычар и со всей силы ударил им в большой медный таз, висевший на кожаных ремнях. Гул быстро разнесся по лагерю.

– Слушайте все! Сейчас будет говорить государь! – проревел Омар.

Когда крики стихли, вперед выступил Мехмед.

– Кто здесь главный? – спросил он. – С кем я могу говорить?

– Говори со всеми! – отвечали ему. – У нас тут главных нет!

Мышцы на лице Мехмеда дрогнули, но он совладал с собой и как можно громче воскликнул:

– Знайте, что я не желаю враждовать с вами, ибо нуждаюсь в вас. Вы – гордость и опора моей империи. Но даже вам не позволено нарушать установленный порядок. По какому праву вы восстаете против своего государя и берете в плен моих людей? По какому праву устраиваете бесчинства в городе? Эти поступки могут расцениваться лишь как измена!

Среди янычар послышался недовольный ропот.

– Однако, в память о ваших былых заслугах, – продолжил султан. – Я готов простить вас. Конечно, при условии, что вы немедленно вернетесь в казармы.

Мехмед сделал паузу, следя за реакцией толпы. Янычары долго переговаривались, пока, наконец, не послышались выкрики:

– Нам не нужно твое прощение! Лучше выполни наши требования!

– Да что он нам может сделать? Он сосунок еще! Пусть уходит отсюда!

– Верно! Убирайся обратно под подол своей матери!

Послышался дружный смех.

Кровь прилила к лицу Мехмеда, а глаза наполнились гневом:

– Да как вы смеете? Жалкие рабы! Я ваш государь и ваши жизни в моих руках!

Смех мгновенно затих и воцарившуюся тишину нарушал теперь лишь слабый шум ветра, колыхающий знамена и откидные полотнища палаток. Янычары молча переглядывались, как будто решая, что делать дальше. Кто-то мрачно глядел на перекошенное от гнева лицо молодого султана, кто-то качал головой, а некоторые уже потянулись к поясам, где висели их отточенные клинки. Едва ли кто-нибудь из присутствующих представлял, что произойдет в следующую секунду, но за жизнь наследника престола поручиться сейчас не мог никто. Напряжение возрастало с каждой секундой, и развязка приближалась с пугающей неотвратимостью.

Мехмед не произнес больше ни слова, он, кажется, и сам понял, что перегнул, но оправдываться времени уже не было.

– Отойдите, государь, – спокойно, но настойчиво прошептал Омар, в его руках уже блестела сабля.

Мехмед подчинился с крайней неохотой. Отступив назад, он позволил своему учителю загородить его от враждебно настроенных солдат.

– Негоже могучему султану прятаться от своих слуг! – насмешливо крикнул кто-то из толпы.

– Прежний падишах никогда не боялся опасностей и не прятался за спиной своего раба! – согласился с ним другой.

– Я не раб! – спокойно сказал Омар, сосредоточенно глядя по сторонам, стараясь не упустить ни единого движения воинственно настроенной толпы. – Я юзбаши[13]. Янычар, такой же, как и вы! Но, в отличие от вас, я не забыл присягу, которую давал, и если кто-нибудь из вас решит причинить моему повелителю зло, пусть выходит сюда, и тогда посмотрим, чего он на самом деле стоит!

Он опустил клинок, указывая на пустую площадку перед собой. В ответ янычары вновь подняли свирепый гул, но ни один не решался бросить вызов столь искусному воину. Слишком многие прежде пытались расправиться с Омаром, но их имена давно забыты, а он стоит здесь, живой и невредимый, ожидая очередного соперника.

– Лучше убери меч! – крикнул кто-то из толпы. – Ты славный воин, но в одиночку даже тебе не выстоять против нас. А ну как мы всем скопом на тебя бросимся?

– Да хоть бы и так. – Омар с отвращением сплюнул на землю, чем привел толпу в еще большее бешенство.

– Последний раз говорим: отходи в сторону и ступай отсюда!

– Давай поживей!

Янычар обернулся к Мехмеду.

– Встаньте ближе ко мне, государь, – прошептал он. – И лучше обнажите клинок, пришло время вспомнить наши уроки.

Мехмеда била дрожь, но он все же достал из ножен свой короткий меч дамасской стали, когда-то подаренный ему отцом, и крепко обхватил его вспотевшими руками. В ответ на это несколько янычар также обнажили свои клинки и стали медленно приближаться к султану.

Омар внимательно следил за каждым движением своих противников, готовый в любой момент отразить атаку, направленную на Мехмеда. Однако янычары медлили – ни один из них не желал проливать священную кровь своего правителя. Каждый надеялся, что это сделает его товарищ.

– Ну что же вы застыли? – надрывисто крикнул Мехмед. Он уже переборол свой первый страх, и теперь его пьянила безумная мысль о предстоящей схватке. – Вы хотите убить меня, вашего султана! Так зачем ждать? Вот он я, прямо перед вами!

Напряжение достигло критической точки, и теперь любое неверное движение могло спровоцировать бойню. Янычары ждали только удобного повода. Ждали, что Мехмед сам набросится на них, и тогда их совесть будет чиста. А юный султан и правда уже готов был сорваться, он сделал шаг навстречу солдатам…

Заметивший это Омар хотел броситься на помощь, когда внезапные крики и топот копыт разрезали давящую тишину.

– Дорогу великому визирю!

Янычары расступались перед отрядом хорошо вооруженных тимариотов – личной охраны Халиля-паши. Остановившись около Мехмеда, визирь с удивительной для его преклонных лет ловкостью соскочил с коня и припал к ногам султана.

– Я не нуждался в твоей помощи, Халиль, – процедил сквозь зубы Мехмед. – Зачем ты здесь?

– Сейчас вы все поймете. – Халиль встал и обернулся к янычарам. – Эй, доблестные солдаты ислама, знаете ли вы, кто стоит перед вами?

– Знаем! Ты – Халиль, великий визирь.

– Верно! Я пришел сюда, чтобы выслушать вас. Скажите, какие тревоги привели вас сюда, под окна султанского сераля?

Толпа янычар подняла дикий гомон, в котором смешались тысячи голосов, и пришлось ждать достаточно долго пока этот шум поутихнет.

– Пусть говорит кто-нибудь один! – громко произнес Халиль, поднимая руку к небу.

Янычары замолчали, и через некоторое время из задних рядов выступил широкоплечий воин в форме аги янычар. Его чисто выбритое, обветренное лицо было отмечено белесыми шрамами. На Халиля он глядел с вызовом и без всякого почтения, ибо знал, на чьей стороне истинная сила.

– Я Казанджи Доган, – спокойно промолвил янычар. – Ты спрашивал, какие тревоги привели нас под двери этого великолепного дворца, и я отвечу тебе.

Казанджи сделал знак рукой, и подскочивший чорбаджи[14] вложил в нее исписанный лист бумаги.

– Все наши требования изложены здесь. – Казанджи протянул бумагу Халилю. – На словах могу сказать, что мои братья, во-первых, требуют выплатить им жалование, которое полагалось выдать еще полгода назад, и чего сделано не было. Во-вторых, мы требуем повысить довольствием каждого солдата нашего корпуса до двух акче в день, а офицеров в зависимости от ранга до десяти! Также мы требуем организации нового военного похода, но поскольку Мехмед еще слишком юн и неопытен, мы не желаем видеть его своим господином, пока жив его отец!

Последние слова ага янычар произнес особенно громко, и толпа взорвалась дружным одобрительным гулом. Халиль быстро взглянул на Мехмеда, султан стоял неподвижно, лишь из-под сдвинутых бровей блестели его янтарные глаза.

– Вы слышали их, государь, – наклонился к нему визирь. – Быть может, вам есть что ответить?

Мехмед скривил губы и, прищурившись, посмотрел на Халиля.

– Они не станут меня слушать, – огрызнулся он. – Говори с ними ты!

Визирь кивнул и вновь повернулся к аге янычар.

– Ваши требования понятны. Обещаю, что они будут нами рассмотрены.

– Этого недостаточно, – заявил Казанджи. – Мы хотим видеть нашего законного правителя, султана Мурад-хана. Только ему мы можем доверять, и лишь он один способен рассудить это дело по справедливости.

Халиль вопросительно посмотрел на Мехмеда. Тот нетерпеливо кивнул и отвернулся.

– Хорошо, – сказал визирь янычарам. – Мы сегодня же пошлем гонца в Манису. А до тех пор прошу вас прекратить беспорядки и вернуться в казармы.

– Мы не вернемся в казармы до тех пор, пока не увидим султана! – дерзко ответил Казанджи. – Однако я обещаю, что лично буду следить за порядком в лагере.

Халиль кивнул.

– Идемте, государь, – сказал он Мехмеду. – Здесь нам больше делать нечего.

Мехмед помедлил, обернулся и сказал, обращаясь к Казанджи Догану:

– Ты напрасно думаешь, что одержал верх. Придет время, и мы продолжим разговор, только тогда ты проявишь ко мне куда больше почтения.

Сказав это, он вскочил на вороного коня, которого подвел к нему один из тимариотов, и, не говоря больше ни слова, рысью направился в сторону дворца. За ним последовала и вся его свита.

* * *

– Ты не должен был покидать дворец! – в ярости кричал Мехмед. – Я же приказал тебе!

– Они убили бы вас, – оправдывался Халиль. – Я всего лишь исполнил свой долг…

– Лучше смерть, чем этот позор! – воскликнул султан. – Теперь они сочтут меня слабым, неспособным управлять и принимать самостоятельные решения!

– Янычары всегда были своенравны, – спокойно промолвил Халиль, оправляя складки своего халата. – Давайте подождем возвращения вашего отца. Он наверняка сумеет навести порядок.

– Он будет презирать меня, – тихо прошептал Мехмед. – Я не оправдал его надежд.

– Напрасно вы так говорите, ваш отец любит вас и не станет держать зла…

– Не лги мне, Халиль! Ты ведь прекрасно знаешь, что отец всегда любил лишь Алаэддина. Он должен был взойти на трон, не я!

Мехмед горько усмехнулся.

– Именно поэтому все считают, что я недостоин править, что я занимаю чужое место! – продолжил сокрушаться султан. – Они вспоминают моего брата, всеобщего любимчика, которым так восторгались и которому доставалось все лучшее. А что было уготовано мне? Ты ведь знаешь!

Халиль молчал. Он знал о тайном распоряжении Мурада, которое тот отдал сразу после подавления мятежа самозваного принца Мустафы.

«Пусть тот из моих детей, кто встанет после меня во главе империи, не побоится умертвить своих братьев. В этом кроется единственная возможность избежать раскола внутри правящего дома Османов».

Визирь знал, что ждало Мехмеда в случае восшествия на престол Алаэддина, но не сказал ни слова. В конце концов, юноша понял это и сам.

* * *

– Все вышло так, как мы с тобой и задумали, Исхак, – улыбнулся Халиль, оставшись наедине со своим другом. – Султан очень скоро получит известие о ситуации в столице. Вдобавок к этому я направил ему письмо, где в подробностях изложил нашу версию событий. Он будет вынужден вернуться и снова взять власть. В противном же случае янычары опять поднимут мятеж.

– Ваш план был продуман безупречно, – угодливо произнес Исхак. – Должен признать, поначалу даже мне казалось, что провоцировать янычар на бунт – самоубийство, но вы смогли разжечь этот огонь и направить его против ваших врагов. Блестяще!

– Иначе и быть не могло, – самодовольно улыбнулся Халиль. – Янычары с самого начала были недовольны Мехмедом, а я лишь дал им повод открыто выступить против него. Своими неразумными действиями мальчишка сам подготовил почву к своему свержению.

– А что же наш юный султан? – сверкнул глазами Исхак. – Как он отнесся к своему поражению?

– Мехмед подавлен и разбит, – спокойно произнес Халиль, словно врач, который ставит неутешительный диагноз. – Заперся в своей комнате и не выходит оттуда. Думаю, этот урок он запомнит надолго.

– Главное, чтобы он сделал правильные выводы, – заметил второй визирь. – Ведь рано или поздно Мехмед все-таки взойдет на престол, и тогда он может припомнить нам участие в этом мятеже.

Халиль подошел к окну и задумчиво произнес:

– Пока Мехмед остается единственным наследником, такая возможность существует. Но ведь Мурад еще довольно молод и не исключено, что в скором времени появятся другие претенденты на османский трон.

Исхак поднял брови.

– Похоже, вам известно то, о чем пока не известно мне. Не могли бы вы приподнять завесу тайны?

– Всему свое время, Исхак, – загадочно улыбнулся визирь. – Не стоит думать об этом сейчас. Просто учти, есть реальная возможность, что Мехмед никогда больше не взойдет на османский престол.

Глава 7

Франдзис

1445–1446 годы

Мистра

Матфей Асень сидел напротив меня, подложив под спину несколько подушек. Тяжелая рана, нанесенная ему османским клинком под Варной, уже затянулась, однако выглядел он неважно. Песочного цвета волосы слиплись от пота, глаза были полуприкрыты, а бледное лицо выражало чудовищную усталость.

– Ты проделал долгий и опасный путь, – произнес я. – В твоем состоянии это неразумно.

Матфей качнул головой.

– Лучше уж умереть в дороге, чем смиренно ждать своей участи. – Молодой человек поморщился, меняя положение на стуле. Некоторые движение все еще давались ему с трудом. – После Варны Болгария потеряла остатки независимости. Теперь это одна из провинций Османской империи. На родине меня объявили изменником, а люди султана преследуют на каждом шагу.

Протянув дрожащую руку к чаше с вином, Матфей залпом осушил ее и продолжил:

– Мне некуда больше возвращаться, Георгий. Судьба болгарского народа теперь зависит от твоего императора, и я прибыл сюда, чтобы вступить в его войско.

– Похвально, – кивнул я. – Морея очень нуждается в таких отважных людях. Однако ставка нашей армии находится сейчас в Фивах, почему же ты решил явиться сюда? Полагаю, это связано с делом, которое я поручил тебе.

– Ты прав, – отозвался Матфей, утирая пот со лба. – Я нашел человека, о котором ты просил. И даже говорил с ним.

Я в нетерпении пододвинулся ближе к столу.

– Значит, он жив…

– Жив, – кивнул головой Матфей. – По крайней мере был. До той злополучной битвы.

Он снова заелозил на стуле и тихо выругался – даже после нескольких месяцев раны давали о себе знать.

– Полагаешь, Константин Граитца мог уцелеть? – спросил я.

Матфей пожал плечами.

– Его гибели я не видел. Но и среди отступавших войск о нем ничего не было слышно.

Около минуты мы молчали.

– Что ты можешь сказать о нем? – нарушив тишину, спросил я.

Матфей потеребил в руках опустевший кубок, вздохнул и отставил его в сторону.

– То же самое, что и ты однажды сказал обо мне. – На лице юноши появилась вымученная улыбка. – Он честен, добр и смел.

– Ты забыл еще об одном своем качестве, – поправил я. – О верности.

– Верности? – Матфей поднял брови. – О верности кому ты говоришь, Георгий? Насколько я могу судить, этот человек лишился всего, что имел. Дом, семья, состояние и, даже, честь – все это у него забрали. Так кому он должен быть верен?

В комнате вновь воцарилась тишина.

– Я вижу, ты проникся к нему теплыми чувствами. А ведь он преступник, не забывай об этом.

Матфей фыркнул.

– Если он и оступился в своей жизни, то уже претерпел достаточно, чтобы смыть свой позор.

– Есть грехи, за которые расплачиваются только кровью… – протянул я. – Что же, ступай, ты выполнил все, о чем я просил. Надеюсь, что в следующий раз мы свидимся при более благоприятных обстоятельствах.

Я сделал знак слуге, и тот помог юноше подняться на ноги.

«Храбрый мальчик, – подумал я, глядя вслед удивляющемуся болгарскому царевичу. – Воистину, тяжелые времена рождают сильных и благородных людей».

* * *

Прошло почти полтора года с тех самых пор, как я стал верховным архонтом Мистры. Император наделил меня самыми широкими полномочиями и очень многие теперь старались заручиться моей дружбой и поддержкой. Впрочем, власть и титулы были для меня словно пыль, а лесть придворных – подобна жужжанию мух.

Я знал, что могу быть полезен на том посту, куда определил меня император и исправно исполнял свои обязанности. Я сумел побороть многоначалие и практически под корень уничтожил мздоимство, справился с голодом после страшной засухи и локализовал начавшуюся было эпидемию чумы. Предстояло сделать еще многое, но время поджимало – война, затеянная Константином Палеологом на Балканах, эхом отзывалась и здесь, в далеком от суеты большого мира, городе морейских деспотов.

Почти каждый день я принимал у себя иностранных послов. Со всем смирением, дарованным мне небесами, я выслушивал их требования, просьбы, а иногда и угрозы. Все эти люди прибывали в Мистру лишь с единственной целью – узнать о дальнейших планах царевича Константина.

Впрочем, я сам оставался в неведении относительно того, как далеко может зайти мой господин в своей отчаянной борьбе. Однако пока его войскам улыбается удача, нет причин полагать, что он остановит свои завоевания.

После года беспрерывных боев Константин Палеолог сумел объединить под своей властью всю Центральную Грецию – от Коринфского перешейка до самых Афин. Тем временем Иоанн Кантакузен, выступил против карательного корпуса османов, направленного на подавление греческого мятежа. В нескольких битвах он наголову разбил турецкие войска и занял ряд крепостей, одну из которых, благодарные местные жители даже переименовали в его честь.

Очень скоро слухи об успехах Константина Палеолога достигли и Рима. Папа Евгений вновь призвал всех христиан объединиться против неверных и даже попытался организовать новый крестовый поход, однако в памяти европейцев трагедия под Варной была еще слишком свежа и интереса к новому предприятию никто так и не проявил.

И все-таки триумф Константина в Греции был одобрен далеко не всеми. Венецианцы, почувствовавшие серьезную угрозу своим торговым интересам, потребовали от царевича немедленно остановить боевые действия. В случае отказа республика Святого Марка грозила разорвать дипломатические отношения с Мореей и Константинополем. Однако Константин оставил все эти угрозы без ответа, чем привел венецианских послов в еще большее бешенство.

Назревающий конфликт мог зайти очень далеко. В конце концов, за его разрешение пришлось взяться мне. Используя все свои связи при венецианском дворе, я добился приезда в Мистру герцога Антонио Диедо, который являлся личным представителем дожа[15]. Когда мы остались наедине, он начал говорить напрямик:

– Между Венецией и Константинополем слишком много противоречий. И разрешить их в короткие сроки будет очень сложно. Но правитель Венеции не желает враждовать ни с императором ромеев, ни с его братом и хочет поскорее укрепить связь между нашими державами.

– Видит бог, – сказал я, – мы все желаем того же. Но каким образом это можно сделать?

Итальянец с недоверием покосился на Алексея, моего секретаря, а затем произнес:

– Нам хорошо известно, что правитель Мореи Константин Палеолог не так давно потерял супругу. Это трагическое происшествие… Однако царевич еще достаточно молод, и быть может, в новом браке он найдет утешение, которого ему так не доставало все эти годы?

Венецианец замолчал, пристально глядя на меня.

– Полагаю, у вас даже есть подходящая кандидатура? – спросил я.

– Верно, – учтиво улыбаясь, отозвался посол. – У нашего правителя Франческо Фоскари имеется дочь. Она умна, красива и образованна, а кроме всего прочего, за ней числится солидное приданое. Думаю, она составит прекрасную пару вашему господину.

Я быстро понял, что это предложение из разряда тех, от которых нельзя так просто отказаться. Венецианский дож не примет отказа и, несомненно, найдет, как отомстить.

– Если ответ будет положительным, – заметив мои сомнения, поспешил добавить Диедо, – нам удастся уладить многие противоречия, ведь экономические и торговые связи сплачивают гораздо слабее, нежели семейные узы.

– В эти непростые времена мы будем рады видеть Венецию в числе своих союзников, – ответил я, чтобы мой ответ нельзя было трактовать ни как согласие, ни как отказ.

Выпроводив венецианского посланника и устало опустившись на стул, я взглянул на своего секретаря.

– Что скажешь? Как тебе его предложение?

– Весьма своевременно, – сказал Алексей, оторвавшись от бумаг. – Союз с Венецией заметно укрепит наши позиции на Балканах.

– Это верно, – вздохнул я. – Но не забывай: венецианцы не так глупы, каждый их шаг хорошо продуман. И мне вполне ясно, чего они добиваются этим браком.

Алексей посмотрел на меня вопросительным взглядом.

– Наш император Иоанн тяжело болен, – с грустью сказал я. – Это ни для кого не секрет. Неизвестно, как долго проживет василевс, но уже сейчас все вельможи и сановники, словно коршуны, слетаются в Константинополь, чтобы вовремя ухватить свой кусок. Все они ждут, что Иоанн назовет имя преемника. Феодор, Константин, Димитрий и Фома – каждый из братьев надеется взойти на трон, пусть и не говорит об этом открыто. Но лишь один будет править, и если император скончается до того, как с его уст слетит имя наследника, тогда престол займет сильнейший. А тот, кто окажется подле него, получит все возможные блага.

– Вы думаете…

– Я почти уверен: Франческо Фоскари хочет сделать ставку на царевича Константина и, если мой господин все-таки взойдет на трон, венецианцы получат полный контроль над торговлей и государственным аппаратом империи. На пользу ли это нам?

Алексей, отложил перо и, немного подумав, произнес:

– Константинополь давно зависит от венецианских и генуэзских торговцев. Пока латиняне богатеют, греки нищают, но долго это продолжаться не может.

– Люди слишком устали от тех, унижений, которые сыпались на их головы все последнее время, – согласился я. – В этих бедах они видят руку венецианцев и, говоря, по правде, в чем-то они правы. Но мы должны отбросить чувства и действовать, согласуясь с интересами государства.

– И в чем этот интерес? – осведомился Алексей.

– Я думаю нам не стоит торопиться, – ответил я. – Подождем и увидим, чего стоят клятвы латинян…

Внезапный шум в коридоре прервал наш разговор. Через минуту двери распахнулись и в зал влетел офицер придворной стражи.

– Господин! – крикнул запыхавшийся воин. – У нас беда! Склад с зерном…

– Что с ним? – я вскочил на ноги, а вместе со мной поднялся и Алексей.

– Его охватило пламя. Здание выгорело практически полностью!

– Как это произошло? Куда смотрела стража?!

– Пока нам ничего не известно, – ответил офицер. – Все силы брошены на борьбу с огнем.

– Ступай. Я скоро буду!

Воин поклонился и поспешно выбежал за дверь.

– Там же все наши запасы! – в ужасе воскликнул Алексей. – А ведь до следующего урожая еще почти четыре месяца! Мистре грозит голод!

– Теперь уже поздно об этом думать, – бросил я, выбегая из-за стола. – Пойдем посмотрим, что там случилось.

Картина, которая предстала моим глазам, выглядела удручающе. Склад действительно сгорел дотла и лишь обугленные камни, составлявшие некогда основу здания, чернели теперь на фоне догорающих балок.

– Судя по всему, его подожгли изнутри, – сказал один из офицеров, когда я оказался на месте. – Снаружи неотлучно дежурила стража и никто не смог бы подобраться к нему незамеченным, тем более днем.

– Но каким образом поджигатель оказался внутри? – теряя терпение, спросил я. – Лично мне неизвестно, чтобы к этому складу вели иные пути. Скажи еще, что кто-то сделал подкоп.

– Это звучит странно, – пробубнил офицер. – Но кажется, именно так поджигатель и пробрался на склад.

– Что? Да ты в своем ли уме? – не сдержался я. – Как такое возможно?

– Я сейчас все покажу.

Мы подошли к обгоревшим руинам, где несколько человек разбирали завалы.

– Посмотрите вот сюда. – Офицер указал на глубокую, полузасыпанную яму. – Здесь когда-то находился подвал, он почти не использовался и его накрепко заколотили еще лет десять назад. Однако теперь, крышка оказалась сорвана с петель. По правде сказать, даже не представляю, какой силой надо обладать, чтобы сотворить такое.

– Наверняка для этого использовалось что-нибудь тяжелое, – сказал я, внимательно осматривая деревянную крышку, обитую железными листами. – Но в таком случае грохот от ударов был бы слышен на весь город.

– Солдаты клянутся, что ничего подозрительного не слышали.

– Что ж, допустим. – Я еще раз окинул взглядом скорбную картину недавнего пожарища. – А как же дым и языки пламени? Этого они тоже не заметили?

– Мы бросились тушить пожар, сразу же! – принялся оправдываться начальник караула. – Только вот…

Офицер запнулся.

– Продолжай! – приказал я.

– Это был непростой огонь, – сказал воин. – Потушить его было невозможно, и он распространялся с невероятной быстротой, грозя перекинуться на соседние здания. Даже камни плавились под его жаром. Клянусь, это был сущий ад.

«Жидкий огонь? – промелькнуло в моей голове. – Нет. Этого не может быть».

– Узнайте, куда ведет подземный ход, допросите всех, кто видел что-нибудь подозрительное, – распорядился я. – Все зерно, которое удалось спасти, снесите во дворец. Мой секретарь лично проследит за его учетом. А сейчас вызовите ко мне начальника дворцовой стражи!

– Я уже здесь! – передо мной появился воин, в чешуйчатом доспехе. В одной руке он держал металлический шлем-касидион с кольчужной бармицей[16], другой – придерживал висящий на поясе меч.

– Павел, – обратился я к эскувиту[17], – разыщи и приведи ко мне всех, кто сторожил склад во время поджога.

– Будет сделано, – услужливо кивнул офицер, однако уходить он не спешил.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался я.

– На пожарище мои люди кое-что нашли. – Павел достал из-за пазухи небольшой бронзовый медальон и протянул его мне. – Ума не приложу, как он там оказался!

Удивление офицера было мне понятно – почти все внутри склада было уничтожено огнем, а этот медальон даже не оплавился. Его подбросили сюда специально, вот только кто и зачем?

Я внимательно рассмотрел вещицу. На одной стороне медальона был выгравирован причудливый узор, в виде четырех лилий, разделенных крестом, а на обратной стороне виднелись письмена: «Не отвержи меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними у меня. Возврати мне радость спасения Твоего и Духом владычественным утверди меня»[18].

– Псалом покаяния, – заключил я, еще раз внимательно изучив текст. – Любопытно.

Похоже, кто-то снова захотел сыграть со мной в свою загадочную игру. И этот незнакомец явно уверен, что мне до него не добраться…

– Провести тщательное расследование, – убрав медальон, приказал я. – Усилить патрули на улицах. Всех, кто вызывает подозрение, отправлять на дознание!

Офицер кивнул, уже собираясь уходить, однако я остановил его.

– Павел… постой! У меня есть к тебе разговор.

Павел служил в Мистре уже много лет. Иоанн Далматас отзывался о нем хорошо, да и я, за время своего пребывания не обнаружил за ним каких-либо проступков. Исполнительный, опытный, немногословный, в меру услужливый – такой человек казался прекрасным кандидатом на пост начальника дворцовой стражи, тем более что после отбытия Далматаса в Константинополь и гибели Фоки, достойных кандидатур на этот пост не осталось. Однако моя интуиция подсказывала мне, что с этим человеком не все так просто. Павел отчаянно пытался изображать из себя этакового простачка, провинциального вояку, мечтающего лишь о девках и выпивке, однако в его движениях, словах и жестах угадывалось скорее воспитание дворянина, нежели крестьянина. Да и лицо Павла, еще в первую нашу встречу, напомнило мне о моем далеком и печальном прошлом. До сих пор я не придавал этому никакого значения, однако таинственный медальон, найденный на обгоревших руинах, напомнил мне о предосторожности и возродил старые подозрения.

– Ты ведь родом из Патр, не так ли? – спросил я, когда мы отошли в сторону от суетящихся на пожарище стражников.

– Так точно, – ответил Павел, несколько удивившись моему вопросу. – И свою службу я начинал именно там.

– А твой брат тоже состоял на службе?

Прищурившись, Павел взглянул на меня:

– Вам известно о моем брате?

– Совсем немного. Только его имя – Матфей, кажется. А также то, что он погиб в какой-то стычке. Я надеялся, что ты расскажешь мне эту историю чуть подробнее.

– Если вам угодно… – замялся Павел. Эти воспоминания явно не доставляли ему особого удовольствия. – Вы должны знать, что мой брат был храбрым и честным человеком, который верно служил своему городу.

– Даже когда город был в руках римской церкви?

– Да, – без тени смущения отвечал Павел. – Но как грек, он с самого начала был против вражды с Константинополем.

– Что же было дальше?

– Когда войска ромеев захватили город, а наш прежний правитель, епископ Пандольфо Малатеста, бежал на Запад, мы с братом перешли на службу к вам.

– Предположим, – кивнул я, хотя не помнил у себя на службе ни Павла, ни Матфея. Впрочем, это было не удивительно, ведь в захваченном армией Константина городе первое время царила такая суета и неразбериха, что мне едва удавалось уследить за всем. Кроме того, мои мысли тогда захватила красавица Феофано…

Я мотнул головой, прогоняя печальный образ моей покойной возлюбленной, и сделал знак, позволяя Павлу продолжить свой рассказ.

– Вероятно, вы знаете, что не все жители Патр приняли смену власти так же восторженно, как мы с Матфеем. Нашлись и те, кто захотел вернуть старые латинские порядки. Эти изменники день и ночь думали о том, как поднять людей на восстание, и им это почти удалось.

– О заговоре мне докладывали не раз, – вспомнил я те давние события. – Среди предателей нашелся даже один знатный архонт, который был готов убить меня и вернуть город латинянам. Это был некий Николай Граитца, один из самых влиятельных людей в Патрах и непримиримый враг Константинополя.

– Вам известно многое, но далеко не все, – сказал Павел, явно довольный тем, что информирован лучше меня.

– Говори.

– Волею судеб мы с моим братом служили у Николая Граитцы.

– Вот как? – оживился я.

– Куда важнее, – продолжал Павел, чувствуя мой интерес, – что у Николая был сын, который по коварству и подлости не уступал своему отцу. Его звали Константин. Мы росли бок о бок с ним и считали его своим другом. Особенно Матфей. Он любил его и не верил, что этот змееныш способен на предательство. Но мы ошибались.

– Я знаю, что Константин принимал важное участие в заговоре. Но я также слышал, что на нем лежит и другой, не менее тяжкий грех. Это так?

– Да! На его руках кровь моего брата! – воскликнул Павел, с ненавистью в голосе. – Однажды он захотел встретиться с нами в одной небольшой роще, вдали от города. Когда мы явились на условленное место, Граитца и его люди окружили нас. Он требовал, чтобы мы встали на сторону мятежников, а когда получил отказ, набросился на нас со всей своей сворой.

– Очень интересно. Продолжай, – стараясь не выдать охватившего меня волнения, произнес я.

– Матфей был хорошим воином, но не желал убивать Константина, а лишь взывал к его благоразумию. Но все было напрасно.

Павел прикрыл глаза рукой, словно силясь вспомнить все подробности.

– Мы с братом бились плечом к плечу, вдвоем против многих. К счастью, на звон мечей стали сбегаться люди, кто-то уже вызвал стражу и Граитца, понимая, что его план обречен на провал, согласился пойти на примирение. Но когда Матфей уже опустил меч, этот предатель напал на него со спины и убил на месте. Меня от смерти спасло лишь прибытие солдат.

– Константина поймали?

– Нет, ему удалось сбежать, – вздохнул Павел. – С тех пор я его больше не видел.

– Что было потом?

– Это я помню плохо. Боль от утраты единственного брата застилала мне глаза. Но едва оправившись от горя, я поспешил донести обо всем властям.

– Кому именно ты сообщил о случившемся?

– Его высочеству киру Феодору, – ответил Павел. – Он как раз в это время находился в городе.

– Но почему ему? – удивился я. – Феодор не имел в городе никакой власти.

– Он ведь брат императора, – растерянно произнес офицер.

– Это неважно, – отмахнулся я. – Феодор находился в городе тайно, более того, если ты не лжешь, то получается, что он так никому и не передал твои слова о заговоре. О нем я узнал намного позднее и сам чуть не погиб от рук заговорщиков.

Павел, в ответ не произнес ни слова, но я уже чувствовал, что на его откровенность полагаться нельзя. Да и в истории, которую он мне рассказал, было слишком много темных пятен.

– Что ж, ты славно потрудился, Павел, – сказал я вслух. – А что с тем беглецом… Константином Граитцей? Быть может, он уже мертв?

– Возможно, – пожал плечами Павел. – Но если он жив, то лучше бы ему никогда не возвращаться обратно. Слишком многие в Патрах желают ему смерти.

– Значит, он ее заслуживает, – развел я руками. – Ступай, Павел, у тебя впереди много работы.

Офицер поклонился и быстро пошел прочь. Я же, еще раз прочитав надпись на странном медальоне, погрузился в собственные мысли.

– Константин Граитца, – пробормотал я себе под нос. – Кто же ты все-таки такой? Предатель и мятежник или жертва дворцовых интриг? Уже много лет меня мучают одни и те же вопросы, и вот теперь я знаю, кто может дать на них ответ. Но тебя нет рядом. Я даже не знаю, жив ли ты, а если жив, то куда теперь судьба направила паруса твоей беспокойной души?

Глава 8

Золотая клетка

Константин Граитца (дневник)

Ноябрь 1444 года – сентябрь 1446 года

Annus exactis completur mensibus orbis.

(Протекли месяцы, и годичный круг завершается.)

Вергилий

15 августа 1446 года

За полтора года османского плена я исписал не одну страницу своего дневника, так что мне даже пришлось заказать новый переплет. К счастью, в местном скриптории я наткнулся на грека, который, тайком ознакомившись с текстом моей рукописи, пообещал сделать работу в кратчайшие сроки и даже взялся проиллюстрировать несколько страниц. А пока мой новый приятель занят этим непростым делом, я кратко изложу все, что приключилось со мной во время пребывания в османской столице.

Стоит заметить, что с самого первого дня я поселился в роскошном особняке моего друга и, по совместительству, хозяина Махмуда. Расположенное недалеко от столицы, и наводненное сотнями слуг, музыкантов и танцовщиц, это имение могло соперничать с резиденцией самого султана, что было вовсе не удивительно, ведь Махмуд, происходивший из династии влиятельных аристократов Чандарлы, приходился братом великому визирю – Халилю-паше, а заодно супругом одной из дочерей Мурада. Повелитель османов так любил своего добродушного зятя, что не мог отказать ни в одной его просьбе.

Именно благодаря протекции Махмуда я свел знакомство со многими влиятельными вельможами, которые глядели на меня с любопытством и не испытывали ни капли враждебности.

Менее чем за год я довольно сносно освоил местный язык, который представляет из себя смесь тюркского, арабского и персидского, обильно сдобренных местным диалектом. Научившись понимать людей, с которыми проживаешь бок о бок, невольно проникаешься их культурой, нравами и обычаями.

Стоит сказать, что обычаи и традиции здесь играют особую роль – ими пронизана вся жизнь империи и именно они, вкупе с крепкой властью султана, составляют основу османского государства. Столь же важна здесь религия, которая тесно переплелась с традициями кочевых народов, прежде населявших Среднюю Азию и Анатолию. Коран – священная книга мусульман, является одним из основных источников права. Однако толковать и разъяснять Коран может лишь небольшой круг ученых-богословов, которые составляют так называемые иджмы, на основании которых и выносятся все судебные решения. Законы, издаваемые государством, целиком и полностью согласуются с нормами шариата.

Мое происхождение и моя вера тут никого не заботят и все стараются относиться ко мне с почтением и благодушием. Быть может, это объясняется огромным авторитетом, которым повсеместно пользуется Махмуд. Но мне кажется, что это тоже часть османской традиции, которая провозглашает терпимость к другим народам и верованиям.

Христиане и иудеи жили на этих землях задолго до прихода сюда турок. Они продолжают жить здесь до сих пор, хотя и ограничены в правах по сравнению с мусульманами. И все же такая жизнь гораздо лучше той, что ожидает их в раздираемых междоусобными войнами христианских государствах, где давно уже нет ни закона, ни порядка, где процветает религиозный фанатизм и где сам воздух отравлен страхом.

Одной из главных повинностей немусульманского населения в империи является так называемый налог кровью, который представляет собой принудительное изъятие из семей мальчиков разного возраста, чтобы затем воспитать из них преданных слуг султана. Несмотря на то, что для любого цивилизованного человека данная мера представляется не чем иным, как проявлением варварства и чудовищного произвола, я наблюдал за тем, как многие семьи добровольно отдавали своих детей султанским прислужникам полагая для них это лучшей долей. Почему так, я сейчас объясню.

Мальчиков, отобранных по «девширме», отправляют в столицу империи, где их обучают языку и некоторым наукам. Самых талантливых берут во дворец, где они продолжают учиться и нередко делают блистательную карьеру при дворе султана. Некоторые из этих юношей, возмужав, заседают в совете падишаха, наравне с представителями древних аристократических родов. Остальные поступают на службу в корпус янычар, что не менее почетно, ибо эти воины – краса и гордость османской армии.

Построив такую систему, султан получает возможность отбирать для службы государству людей исходя из способностей и таланта, а не за счет их высокого происхождения и родословной. Такой порядок сильно бьет по влиянию аристократов, которые редко заботятся об интересах государства, ибо они тщеславны и жадны до власти и богатства. А ведь ни властью, ни богатством пресытиться невозможно.

В то же время оторванные от семьи и дома христианские ренегаты помышляют лишь о том, чтобы своей верной службой угодить султану, ставшему над ними единственным опекуном и защитником. Их дела и таланты вознаграждаются по заслугам и приумножают могущество и славу Османской империи.

Именно теперь, понимая, как устроена государственная и военная машина империи, я ясно осознаю причины ее невероятных успехов и побед. И, к своей великой горечи, понимаю – моим собратьям-христианам нечего противопоставить этой огромной и неудержимой силе, что очень скоро обрушится на их несчастные головы.

* * *

Весь минувший год я беззаботно провел в поместье Махмуда. Когда же обучение подошло к концу, передо мной открылись запретные двери султанского дворца. Махмуд провел меня по богато украшенным павильонам и роскошным зеленым садам, где день и ночь воркуют «райские птицы» и растут диковинные плоды, сладость которых доступна лишь султану и его семье. У самого дворца, на крытой террасе, мне вновь довелось увидеть падишаха в окружении многочисленных вельмож. Одутловатое и уставшее лицо Мурада, вместе с тем светилось радостью, ибо он отбывал в Манису – место своего будущего отдохновения.

В тот же самый день, в небольшой дворцовой мечети я увидел и принца Мехмеда, который с гордым видом опоясывал себя мечом своего великого предка – Османа. Этот символический акт совершался в знак того, что новый султан готов возглавить армию и повести ее в бой на защиту страны или на завоевание новых земель.

Уже тогда, уловив непреклонный блеск в глазах молодого султана, я понял, что этот энергичный юноша еще докажет, что он достоин носить священный клинок своего прадеда.

Впрочем, мое мнение разделяли лишь очень немногие. Придворные показывали пальцами на своего будущего владыку и украдкой улыбались.

– Старый лев ушел, а молодой еще не оторвался от груди матери, – шептались они. – Теперь управлять страной будем мы.

Но Мехмед не стал довольствоваться формальным титулом и с первых же дней начал борьбу за власть. Главным соперником молодого султана был великий визирь, которого поддерживали практически все именитые и старейшие дома империи. Их всех объединяло крайнее неприятие перемен, а Мехмеда они считали вспыльчивым мальчишкой, неспособным принимать самостоятельные решения.

Чтобы противостоять оппозиции, султан окружил себя выходцами из янычарского корпуса. Среди них был хорошо знакомый мне евнух Шехабеддин, а также хитроумный Заганос, который имел репутацию крайне опасного и расчетливого человека.

Апогеем придворной борьбы стало восстание янычар, которое перевернуло обычно размеренную и спокойную жизнь столицы. В тот день султан едва не лишился жизни от рук разбушевавшихся солдат и лишь вмешательство великого визиря спасло Мехмеда от неминуемой смерти. Это восстание поставило точку в грандиозных планах юного падишаха, он был вынужден подписать обращение дивана к своему отцу с просьбой как можно скорее вернуться в столицу и усмирить мятеж. Все понимали, что возвращение Мурада не сулит ничего доброго ни Мехмеду, ни его соратникам и многие из окружения молодого султана уже готовились к худшему.

В эти дни Мехмед часто прогуливался по тенистому саду, слушая пение соловьев и о чем-то размышляя. Я часто видел его там, в сопровождении всегда немногословного янычара, по имени Омар, о котором рассказывали много удивительных историй.

Уже прошел год, как я находился в плену у турок, и все уже привыкли к моим частым визитам во дворец. Мехмед тоже замечал мое присутствие, но ни разу не заговорил со мной.

До того судьбоносного утра, которое я подробно изложил в своем дневнике.

* * *

21 июня 1446 года (1 год и 7 месяцев после битвы при Варне)

…В Эдирне установилась страшная жара, какой не припомнят даже местные старожилы. Нещадно палящее солнце уничижает посевы, становится причиной пожаров и смертей. Жители стараются лишний раз не покидать свои дома, однако нависшая, подобно облаку духота не отступает даже ночью, продолжая кружить над столицей и досаждая измученным горожанам. Из-за отсутствия дождей пересохли все каналы, а реки превратились в маленькие ручейки. Еще немного и в городе начнет недоставать пресной воды, а это уже грозит серьезными последствиями, ведь люди и без того доведены до отчаяния.

Впрочем, никакие трудности не могли изменить рутинную жизнь дворца, где все продолжало идти своим чередом. Уставший от государственных забот Мехмед, по своему обыкновению, отправлялся гулять в парк. Там, в тени высоких деревьев, у журчащего ручейка, дающего спасительную прохладу, правитель османов наслаждался короткими минутами покоя. Однажды его отдых был прерван одним из придворных евнухов, который попросил государя срочно принять важного посла. Мехмед недовольно скривил губы и, не открывая глаз, бросил слуге:

– Пусть его приведут сюда.

Очень скоро поляна наполнилась вельможами, которые заняли свои места по обе стороны от султана, восседавшем на небольшом деревянном троне. Тогда несколько янычар привели посла. Это был худощавый человек, средних лет, с вытянутым лицом, короткой бородкой и испуганными глазами. Посол внимательно оглядел людей вокруг себя, а когда его взгляд остановился на Мехмеде, он упал на колени и стал что-то очень быстро говорить. Однако, похоже, никто из окружения султана не понимал ни слова из того, что произносит этот человек. Посол изъяснялся на одном из диалектов греческого языка, так хорошо знакомого жителям Пелопоннеса и на юге Балкан, но не столь распространенного в дипломатии.

– Кто-нибудь понимает, что он говорит? – спросил Мехмед, оглядев своих придворных.

– Этот иноземец говорит на глосса димодис[19], – сказал стоявший рядом Заганос. – Я понимаю лишь отдельные слова и едва ли смогу передать суть. Может, послать за толмачом?

– Это следовало сделать уже давно! – произнес Мехмед, утомленный то ли жарой, то ли гнетущими его мыслями.

– Мы сейчас же пошлем за ним, – низко кланяясь, заявил один из слуг. – Но это займет какое-то время…

– Так поспеши! – раздраженно воскликнул Мехмед, принимая бокал охлажденного щербета.

– Повелитель! – громко сказал я, делая шаг вперед и кланяясь султану. – Мне знаком этот диалект. Если желаете, я переведу слова этого человека.

Заговорить без позволения султана было величайшей дерзостью с моей стороны, но, когда желтоватые глаза Мехмеда остановились на мне, я не отвел взгляда. Несколько секунд султан с любопытством глядел на меня, а потом вяло взмахнул рукой в знак согласия.

Я обратился к послу:

– Как твое имя и кто прислал тебя?

– Я прибыл из Фив, – сказал все еще стоявший на коленях человек. – Меня зовут Иероним, я долго служил у афинского герцога Нерио, который и прислал меня сюда.

Я перевел слова иноземца султану.

– Спроси у него, – обратился Мехмед ко мне. – Передал ли его господин что-нибудь для меня? Может быть, письмо?

– Нет, – отвечал посланник. – Я бежал из города тайно и если бы при мне нашли послание герцога, то непременно убили бы.

– Ладно, – нетерпеливо махнул Мехмед. – Что просил передать Нерио? Говори!

– Он просит о помощи. Ромеи вторглись на Балканы, захватили его города и крепости, а верных вам вассалов угрозами заставили служить себе. Самого герцога держат под стражей и никуда не выпускают.

– Кто командует ромеями? – спросил Заганос.

– Ими командует царевич Константин Палеолог, правитель далекой Мореи.

Заганос нагнулся к султану и тихонько прошептал:

– Этот царевич уже давно причиняет нам беспокойства. Он говорит, что воюет с латинянами, на самом же деле он борется против вашей власти на Балканах. Он опасный мятежник, и его надо остановить любой ценой.

– Если мы пойдем войной на Пелопоннес, – спросил после короткой паузы Мехмед, – герцог Нерио и его люди буду сражаться на нашей стороне?

Посланник немного помолчал, понимая, насколько важно каждое следующее слово, а затем твердо произнес:

– Пусть султан не беспокоится. Войска герцога будут в его полном распоряжении.

Мехмед улыбнулся и обратился к Заганосу:

– Кажется, дела у латинян идут совсем неважно, если их правители взывают за помощью к нам.

– Победа над ромеями повысит ваш авторитет в глазах отца и войска, – подобострастно прошептал Заганос.

– Об этом поговорим потом, – резко ответил Мехмед. Напоминание о скором возвращении Мурада в столицу мигом испортило его настроение. Султан посмотрел на меня. – Передай этому оборванцу, что мы приняли его слова к сведению и непременно займемся этим вопросом.

Я перевел слова османского владыки и Иероним, мгновенно просветлев, бросился целовать край султанского халата. Мехмед сделал едва заметный знак и янычары, стоявшие за троном, быстро подхватили посланника под руки и увели прочь. Следом разошлись и вельможи.

– Эй ты! Подожди, – неожиданно услышал я голос позади. Мехмед поднялся и подошел ко мне. – Откуда ты так хорошо знаешь греческий язык? Ты родом из тех мест?

– Да, государь. Я родился на Пелопоннесе.

В глазах Мехмеда промелькнуло любопытство.

– Какими языками ты владеешь помимо греческого и турецкого? – спросил он.

– Я в совершенстве владею венгерским, итальянским, французским, а также свободно читаю на латыни. Кроме того, немного понимаю по-сербски.

Султан усмехнулся и одобрительно закивал головой.

– А разбираешься ли ты в науках? – вновь прозвучал вопрос.

– Во время своего путешествия по западным странам я изучал арифметику и астрономию. А в библиотеках, к которым я получил доступ, мне удалось изучить труды античных мудрецов по медицине и философии.

– Очень хорошо, – закивал головой Мехмед. – Такие знающие люди мне нужны. Приходи сюда почаще. Мы будем беседовать с тобой о разном. Ты расскажешь мне о своей родине и о странах, где тебе довелось побывать.

Тем же вечером я рассказал обо всем своему доброму другу, Махмуду. Услышав мой рассказ, он призадумался, а потом сказал:

– Похоже, ты сумел произвести впечатление на нашего султана. Но будь осторожен: то расположение, которое ты приобрел, ты можешь также легко утратить. Сегодня Мехмед доволен тобой и осыпает подарками, а завтра он может потребовать твою голову на блюде. Будь начеку, и пусть близость к власти никогда не вскружит тебе голову и не заставит думать, что властью обладаешь ты сам.

Я постарался запомнить эти слова на будущее.

* * *

Вот так из обычного пленника я стал близким другом и спутником султана Мехмеда. Теперь он ни на шаг не отпускал меня от себя, так что вскоре мне даже выделили покои на территории дворца.

Мехмед был любознательным юношей. Он не уставал слушать мои рассказы о дальних странах, о королях и императорах, которые там правят и о людях, которые там живут. Несмотря на свой молодой возраст, он обладал довольно широкими познаниями, а его цепкий ум схватывал все на лету. Первым делом он приказал мне обучить его греческому языку, а также попросил найти в султанской библиотеке книги, которые, по моему мнению, ему следует прочесть. Когда я принес несколько потрепанных томов и манускриптов Мехмед целиком углубился в чтение и ради этого даже забросил любимые занятия с мечом и луком. Очень часто Мехмед просил меня перевести и объяснить смысл незнакомых ему слов и выражений, а узнав о том, что мне довелось быть участником многих сражений, потребовал, чтобы я преподавал ему еще и военную теорию.

Так прошло почти четыре месяца моего пребывания во дворце Эдирне. За это время я наблюдал за всем, что происходило вокруг, непреклонно следуя древнему правилу: «Слушай, смотри, молчи». Ведь зная своего врага изнутри, знаешь и его самые уязвимые места.

Очень скоро я обнаружил в серале и других христианских пленников.

Так, как-то раз прохаживаясь по парку, я услышал заливистый детский смех, а вскоре увидел, как неподалеку от фонтана бегает румяный златокудрый паренек, лет семи. Подле него суетилось несколько слуг, которые угощали ребенка сладостями и улыбались его проказам.

– Что, тоже решил посмотреть на дурачества моего братца? – послышался голос позади. Я обернулся – там, облокотившись о ствол дерева, стоял юноша лет четырнадцати, его бледное, лишенное всякого выражения лицо обрамляли пряди черных как смоль волос.

– Прости, но мы, кажется, не знакомы… – начал я, но мой собеседник жестом остановил меня.

– Я знаю тебя – ты Константин, новая игрушка Мехмеда. – Парень сделал шаг ко мне. – Позволь представиться – Влад Дракул, наследник валашского престола.

Удивлению моему не было предела. Впрочем, сходство княжича с его родителем, которого мне довелось узнать во время крестового похода, было трудно не заметить.

– Я был знаком с твоим отцом и братом, – сказал я. – Они сражались отважно…

– Но не добились ничего, – сухо заключил Влад. – Знаешь ли ты, что мой отец уже заключил мир с султаном, лишь бы спасти нас с Раду от смерти?

Он кивнул головой в сторону веселящегося у фонтана ребенка.

– Дракул поступил как любящий отец, – сказал я, проследив за взглядом княжича.

Влад презрительно фыркнул.

– Любящий отец никогда бы не отправил своих сыновей в плен к османским безбожникам. – Он повернул ко мне свое бледное лицо. – А известно ли тебе, что вместе с нами во дворец султана прибыло еще несколько отпрысков валашских бояр? Как думаешь, что с ними стало?

Я покачала головой в недоумении.

– Когда падишах узнал о том, что мой отец идет на него войной, он приказал вытащить наших друзей во двор, где их раздели, избили плетьми, а затем посадили на кол. Меня Мурад заставил смотреть на их страдания.

Княжич глядел перед собой и в его глазах пылала ненависть.

– Таким образом он хотел преподать мне урок покорности, и я его вполне усвоил. – на лице Влада вдруг появилось странное подобие улыбки.

От этой гримасы мне почему-то стало не по себе. Я чувствовал, что в душе юноши затаилась злоба, но не та, что вот-вот вырвется наружу. Напротив, Влад сдерживал и взращивал ее, подобно дурному семени. Из года в год гроздья этой ненависти вызревали и грозили дать самые отвратительные плоды.

– Ах вот ты где! – на площадку перед фонтаном выскочил Мехмед. Он подбежал к Раду и, подхватив того на руки, легко подбросил в воздух. Ребенок заливался звонким смехом, а придворные с умилением качали головами. Наконец Мехмед бросил взгляд в нашу с княжичем сторону.

– А и ты здесь, Влад – самодовольно ухмыльнулся Мехмед. – Все еще дуешься на меня за то, что я обставил тебя в стрельбе из лука?

– Тебе просто повезло, – бесстрастно ответил валашский княжич.

Султан расхохотался.

– Забавные оправдания. Посмотрим, улыбнется ли мне удача в следующий раз!

Затем Мехмед подозвал меня к себе, и мы вместе отправились в библиотеку.

– Я вижу ты в хороших отношениях с сыновьями валашского господаря, – заметил я, когда мы отошли на почтительное расстояние.

– Они мне почти как братья, – кивнул Мехмед. – Я даже немного им завидую…

В глазах султана появилась печаль. Мне не надо было объяснять, в чем состоит ее причина. У Мехмеда тоже были старшие братья, однако, в силу своего высокого происхождения они никогда не испытывали теплых чувств к сыну простой рабыни. Если бы только смерть не забрала их раньше срока, они наверняка бы уничтожили Мехмеда, который являлся помехой для их власти.

Стараясь вырвать султана из гнетущих мыслей, я продолжил разговор:

– Этот Влад скрытен и мрачен не по годам.

– Не обращай на него внимания, – лениво отмахнулся Мехмед. – Влад не любит никого, кроме своего брата. Но он умен и чрезвычайно ловок. Думаю, что и в последнем нашем состязании он одолел бы меня, если бы не маленькая хитрость.

Султан указал мне на колчан, висевший у самого его пояса.

– Стрелы, которые мы использовали, я сделал сам, а, следовательно, знал их вес, длину и жесткость.

– Так значит, ты смухлевал? – шутливо погрозив Мехмеду, проговорил я.

Султан же оставался серьезен.

– «Удача любит подготовленных». Разве не этому ты учил меня?

– Ну конечно, – кивнул я, вспоминая фразу, произнесенную Яношем Хуньяди во время нашей последней встречи. Но где же была твоя удача в тот угрюмый осенний день, воевода…

Уже позднее, расспросив Влада Дракулу, я узнал, что сталось с остатками христианского войска после поражения при Варне.

Как только по полю разнеслась весть о смерти Владислава, валашский господарь понял, что битва проиграна, и дал сигнал к отступлению. Оставшийся на поле Янош Хуньяди счел этот поступок изменой, и когда, спасаясь от турок, он оказался во владениях Дракулы, то в отместку сжег несколько валашских крепостей, лежащих на его пути. Однако вскоре валахи изловили неукротимого венгерского воеводу и хотели уже передать его султану, вот только Хуньяди вновь удалось выкрутиться. Под покровом ночи мадьяры перебили стражу и вызволили своего командира. Вернувшись в Венгрию, Янош довольно быстро вернул себе прежнее положение, получив титул регента при новом малолетнем короле Ласло.

Эти новости ободрили меня. Я знал: если Хуньяди жив, он не оставит своей борьбы, а значит, очень скоро я услышу о новых грандиозных битвах, которые, быть может, изменят и мою судьбу…

* * *

1 сентября 1446 года

Сегодня я впервые впал в немилость у султана, и, лишь чудо помогло мне сохранить голову на плечах. Произошло это во время нашей обычной беседы.

Мехмед, пребывая в чрезвычайно хорошем настроении, приказал расстелить в саду богатые персидские ковры, на которых очень скоро появились золотые и серебряные блюда с превосходными кушаньями, а молодой слуга сновал, туда-сюда подливая в наши кубки освежающий щербет и запретное янтарное вино, вынесенное сюда по личному распоряжению султана.

– Вот скажи мне, Константин, – сказал Мехмед, откидываясь на подушки и подставляя лицо солнцу. – Ты ведь бывал во многих западных странах и наверняка разговаривал там с разными людьми. Что они думают об османах? Боятся ли они наших клинков и резвых всадников? Осмелятся ли они теперь бороться против нас или склонятся перед моей волей?

Понимая, что разговор должен быть долгим, я кивнул слуге и тот подлил мне еще вина. Сделав глоток, я произнес:

– Народы Запада, конечно, наслышаны о твоих могучих и многочисленных как звезды воинах, которые проносятся сквозь непокорные города, мешая землю с золой. Западные короли с тревогой смотрят на восток, опасаясь увидеть на своих границах твои знамена и услышать боевой клич османских солдат. Но даже страх перед твоей огромной силой не может сплотить эти народы вместе, так как они ненавидят и презирают друг друга гораздо больше, чем чуждых их богу иноверцев.

Мехмед выслушал мой ответ и некоторое время пребывал в молчании.

– Хватит ли у них сил устоять против меня, если я пойду против этих государств? – спросил он, наконец.

– Поодиночке ты их легко разобьешь, – ответил я. – Но едва ты начнешь одерживать верх, как вся Европа восстанет против тебя, и тогда произойдет великая битва, в который ты, государь, победить не сможешь.

Мехмед раздраженно махнул рукой.

– Глупости! Мой отец разбил крестоносцев при Варне, а ведь там были рыцари со всей Европы.

– Это лишь малая толика того, с чем тебе предстоит иметь дело, – сказал я, наблюдая, как несколько пчел аккуратно подбираются к замоченным в сахарном сиропе орехам.

– А Константинополь? – глаза Мехмеда вдруг загорелись. – Смогу ли я взять его?

– Чтобы захватить этот город, – немного подумав, сказал я. – Тебе потребуется огромная армия и множество кораблей. Но даже в этом случае взять столицу ромеев окажется отнюдь не простой задачей. Мощные стены, греческий огонь и мужество защитников уже не раз останавливали неприятеля у его стен.

– То было раньше! – воскликнул Мехмед. – Я сделаю то, чего не удавалось еще ни одному полководцу. Я сокрушу стены древнего города, и никто не сможет помешать мне!

Фанатичный блеск в глазах Мехмеда заставил меня замолчать. Я понял его главную цель и мне стало не по себе от мысли, что я, быть может, сказал ему несколько больше, чем следовало.

– Почему ты замолчал Константин? – спросил султан, с удовольствием поглощая смоченную в сиропе баклаву. – И к еде почти не притрагиваешься. Уж не болен ли ты?

– Извини государь, но мне кажется, что я выпил слишком много вина. Разреши мне удалиться.

– Не говори ерунды! – возмутился Мехмед. – Мы не осушили и половины кувшина. К тому же от этого вина захмелеет разве что ребенок.

И, словно желая доказать свои слова, Мехмед залпом опрокинул свой кубок, а смуглый юноша тут же наполнил его чашу до краев.

– Знаешь, Константин, почему я держу тебя при себе? – спросил он, буравя меня своим обжигающим взором.

– Нет, государь, – глухо отозвался я.

– Потому что только от тебя я могу услышать правду, – улыбнулся султан. – Ты не такой, как все эти льстивые придворные псы, которые своей излишней угодливостью успели набить мне оскомину. Только ты прямо указываешь на мои промахи и недостатки, и за это я благодарен тебе. Но скажи, неужели ты совсем не страшишься моего гнева и наказания за свои слова? Ведь иной раз твоя дерзость переходит всякие границы.

Я посмотрел в глаза султана и ответил, старательно взвешивая каждое слово:

– Один мой учитель говорил так: «Кто восхваляет в человеке несуществующие добродетели, тот лишь насмехается над ним». Из уважения к тебе я не могу себе этого позволить.

– Мудрый человек твой учитель. – Мехмед вытер липкие пальцы о подол и потянулся к блюду с фруктами. – Он еще жив?

– Последний раз я его видел в Софии, почти два года назад. Его звали Веспасиан, и что сталось с ним, мне до сих пор не известно.

Мехмед вновь откинулся на подушки.

– Я знаю это имя. – Султан задумчиво покрутил кубок в руке. – Слышал, когда присутствовал на одном из совещаний отца…

– Вы знаете, что стало с ним? – чуть не вскочив с места, спросил я.

– Когда наши войска вновь освободили Софию, его привезли в столицу с первой партией пленников. На него поступило очень много доносов… По приказу моего отца его задушили прямо в темнице. Жаль, что я не смог с ним пообщаться, он, вероятно, был ученым человеком.

Услышанное потрясло меня. Веспасиан, мой старый учитель, закончил свои дни в темнице, в чужой стране, с накинутой на шею удавкой. В это невозможно было поверить.

Я закрыл лицо, стараясь удержать слезы.

Мехмед, заметив мою печаль, мягко сказал:

– Брось, Константин! Не стоит переживать об этом. Твой старик прожил долгую жизнь и за это время наверняка успел сделать немало полезного. Но его время прошло.

Султан жадно отпил вина и отер губы рукавом халата.

– Ты лучше подумай о своем будущем, ведь я хочу возвысить тебя. – Завладев моим вниманием, Мехмед вальяжно раскинулся на подушках, а его глаза глядели на меня из полуприкрытых век. – Да, Константин, я собираюсь дать тебе свободу, а вместе с ней и все, о чем ты даже не смеешь мечтать.

– И что же ты попросишь взамен? – собравшись с мыслями, поинтересовался я.

Мехмед усмехнулся.

– Самую малость. – Султан сложил большой и указательный палец. – Откажись от своего бога и прими истинную веру.

Несколько секунд я молчал, опустив голову и наблюдая за небольшой ящеркой, ловко шныряющей между тарелками и кубками, словно желая найти кушанье себе по душе. Султан терпеливо ждал, не сводя с меня глаз.

– Государь, – набрав побольше воздуха, произнес я, – как ты, наверное, знаешь, твой великий и благородный отец уже предлагал мне обратиться в магометанскую веру…

– И ты отказал ему, – перебил Мехмед.

– Верно. Наверняка тебе известно, что за этот отказ я должен был расплатиться жизнью и лишь чудо уберегло меня от палача?

Мехмед нетерпеливо кивнул.

– В тот день погибли многие мои друзья, – продолжил я, – которые отказались признавать твоего бога своим. И сейчас, вспоминая о них, вспоминая о том, что однажды я готов был отказаться и от своей жизни ради того, во что верю… Мой ответ останется прежним.

Султан мрачно глядел на меня.

– То есть, ты отвергаешь мое предложение? – спросил он, недобро сощурившись.

– Да, государь. Прошу, прости меня за эту дерзость, но от своей веры я не отступлюсь.

– Так вот твоя благодарность за то, что я для тебя сделал? – процедил сквозь зубы Мехмед. – Ты, безумец, думаешь, что можно так просто отказывать владыке суши и моря! Ты заблуждаешься!

Мехмед скривил губы. Я знал, что это было выражением крайнего неудовольствия, которое, нередко, заканчивалось смертным приговором.

– Омар! – скомандовал султан, не спуская с меня гневных желтых глаз.

– Я здесь повелитель! – янычар мгновенно появился из тени персиковых деревьев, за которыми его присутствие до этого момента было абсолютно незаметным.

«Что же будет теперь? – подумал я. – Прикажет ли он своему слуге убить меня или сделает это сам, как это уже не раз бывало?»

Несколько секунд Мехмед колебался с решением. Затем, глубоко вздохнув и отвернувшись от меня, сказал, едва сдерживая гнев:

– Немедленно уведи его отсюда! Я не желаю больше видеть этого неверного пса!

Янычар встал позади меня, скрестив руки на груди. Повинуясь его немому приказу, я медленно поднялся, не сводя глаз с султана. Мехмед глядел куда-то в сторону, его губы дрожали, а лицо покрылось красными пятнами.

Омар тем временем схватил меня под руку, и мы вместе покинули дворцовый парк. Отойдя на достаточное расстояние, янычар прошептал:

– Ты поступил очень неосмотрительно, отказав султану. В следующий раз это может стоить тебе жизни.

Я с удивлением посмотрел на телохранителя владыки османов. Омар не отличался излишней болтливостью, и первое время я даже считал его немым, подобно дильсизам, исполнявшим смертные приговоры в гареме султана. Янычар умел держать язык за зубами и, тем более, я никогда не слышал, чтобы он начинал разговор первым.

– Я не мог поступить иначе, – ответил я. – У меня забрали все: дом, честь, любовь и свободу, но вера по-прежнему живет в моем сердце и никому не дано отобрать ее. Ты должен меня понять, ведь ты и сам когда-то был христианином.

– То, что было в прошлом, сейчас не имеет никакого значения, – сухо ответил янычар. – Думай лучше над тем, что я сказал тебе и не повторяй подобных ошибок впредь. Тогда, быть может, ты сумеешь сохранить свою голову на плечах.

– Разве тебя так заботит моя жизнь?

Омар, который уже довел меня до мраморных ступенек дворца и собирался возвращаться обратно, медленно обернулся.

– Нисколько, – ответил он. – Но я вижу, что ты очень близок Мехмеду, а я бы не хотел огорчать моего повелителя, обагряя свой меч кровью его любимца.

С этими словами янычар пошел обратно и скоро скрылся в благоухающей зелени. Размышляя над словами Омара, я отправился в свои покои и не сразу заметил суету, поднявшуюся во дворце.

* * *

3 сентября 1446 года

– Наш любимый султан вернулся! – кричали на улицах Эдирне. – Слава Мураду! Долгих ему лет правления!

– Пусть невзгоды и печали минуют нашего падишаха! – подхватывали другие. – Пусть рука его будет твердой, разум – ясным, а сердце – чутким! Да продлит Аллах его годы на благо всем нам!

Именно так, этим осенним утром, высыпавшая на улицы города толпа, встречала Мурада, который совсем недавно отрекся от престола в пользу своего сына, ради спокойной жизни в Манисе. Но новые тревоги, грозящие государству и неудачное правление Мехмеда, заставили его вернуться.

Еще более располневший, султан тем не менее выглядел лучше, нежели два года назад, когда он покидал свой дворец. Прежде безразличное и одутловатое лицо, теперь казалось живым и помолодевшим, пропали черные круги под глазами, нездоровый медный цвет кожи, сменился золотистым загаром. Судя по всему, уединение, целебные источники и чистый воздух Манисы пошли Мураду на пользу. Однако взгляд его по-прежнему оставался печален и, несмотря на восторг, падишах не выказывал никакой радости от возвращения в столицу. Безразлично окинув взглядом склонившихся придворных, он, тяжело вздохнув, поднялся по мраморным ступеням дворца и заперся в своих покоях, отдавая все распоряжения через верных ему прислужников.

Такое поведение султана вызвало всеобщее недоумение, но никто не посмел тревожить его покой, и все вернулись к своим делам, шепотом обсуждая новые причуды повелителя. Меня мало интересовали эти сплетни, все-таки я знал немного больше, чем все эти люди и был уверен, что очень скоро решится судьба османского престола.

* * *

11 сентября 1446 года

Прошло восемь дней с тех пор, как Мурад вернулся в столицу. За это время он ни разу не покинул своих покоев, однако сам, охотно приглашал к себе «на разговор» многих видных вельмож. Все они посещали его поодиночке и, как правило, поздно ночью. Среди этих посетителей были: великий визирь – Халиль-паша, второй визирь – Исхак-паша, воспитатель Мехмеда – Заганос-паша, ага янычар и несколько других влиятельных сановников. Однако своего сына, Мехмеда, он к себе так и не призвал, что было не очень добрым знаком для молодого султана.

Тем временем обстановка во дворце становилась все более беспокойной. Сторонники и противники Мехмеда были готовы на все, лишь бы удержаться у власти и с нетерпением ждали, когда Мурад, наконец, объявит свою волю.

Похоже и сам Мурад уже принял окончательное решение. Завтра он предстанет перед визирями, чтобы высказать свое мнение относительно своего сына и судьбы всей империи…

* * *

12 сентября 1446

На заседание дивана меня не допустили, однако присутствовавший на нем Махмуд поделился со мной тем, что творилось за закрытыми для прочих дверями. Его рассказ я постараюсь изложить во всех подробностях.

«Заседание совета»

Едва вступив в залу, многие вельможи с изумлением обнаружили большой золотой трон – именно на таком троне любил сидеть султан Мурад во времена своего правления. Рядом с ним находилась низкая тахта, покрытая узорчатым покрывалом.

Когда заинтригованные паши, тихо перешептываясь, разместились на своих местах, по обе стороны от трона, в дверях появился Мехмед. На его лице нельзя было прочитать абсолютно никаких эмоций. Он прошел через весь зал под приветствия сановников, взглянул на трон, постоял так пару секунд и… опустился на тахту. В зале послышался ропот – ибо это было чудовищным нарушением традиций, согласно которым султан должен сидеть на самом главном и почетном месте. Но никто не посмел даже заикнуться об этом – все застыли в ожидании. Через несколько минут в залу вошел и сам Мурад. Он спокойно оглядел склонившихся перед ним вельмож и с важным видом прошествовал на возвышение. Бросив короткий взгляд на Мехмеда, он опустился на трон.

В зале повисла звенящая тишина. Мурад глядел куда-то перед собой, словно мысли его до сих пор оставались в благословенных рощах Манисы. Затем он оправил свой халат и произнес:

– Два года назад, когда я покидал столицу, мне не верилось, что я вновь буду вынужден занять трон моих предков. Видит Аллах, я искал тишины и спокойствия, но, узнав о ваших бедах, поспешил сюда со всей возможной скоростью. Ведь тревоги государства не безразличны моему сердцу.

Мурад замолчал, внимательно оглядывая зал.

– Мне известно практически все, что происходило здесь в последние месяцы, – продолжил он. – Но я хотел бы, чтобы мой сын тоже сказал свое слово. Ведь ему наверняка есть что сказать нам?

Мехмед, немного уязвленный тем, что к нему обратились не как к султану, повелителю вселенной, а как к обычному ребенку, встал и заговорил сначала неуверенно, а потом все более распаляясь.

– Отец! – начал он. – Ты прибыл в неспокойный для империи час! И я, и подданные рады твоему возвращению и все мы просим лишь одного – прими власть над своей страной и над всеми нами. Пусть твоя удача вновь поведет наши войска к победам над неверными, а твоя мудрость пусть обеспечит Османскому государству процветание и благополучие.

Мехмед отвязал от пояса меч Османа и встал на колени, смиренно протягивая его отцу. Мурад глубоко вздохнул.

– Все ли согласны с решением моего сына?

– Мы согласны! – практически в один голос прокричали вельможи.

– Тогда я принимаю это священное бремя, – твердо сказал Мурад. – И клянусь исполнять свой долг до конца!

Мурад сделал знак и из-за трона вышел бородатый дервиш из ордена Мавлави. Он принял меч из рук Мехмеда и опоясал им объемную талию нового султана, произнося соответствующие этой процедуре слова и молитвы. Затем Мурад грузно опустился на трон и обратился к все еще стоявшему перед ним на коленях Мехмеду:

– А теперь, сын мой, расскажи о том, что случилось во время моего недолгого отсутствия.

– Неверные вновь двинулись на нас войной, отец, – склонив голову и глядя куда-то в пол, произнес Мехмед. – Но на этот раз с юга. Ими руководит грек по имени Константин Палеолог, и его армия растет день ото дня. Он уже сумел покорить большую часть Балканского полуострова, и если его не остановить, он сможет объединиться с нашим заклятым врагом – Искандер-беем. А такой союз станет гораздо опаснее, чем Владислав и его крестоносцы.

– Так, – задумчиво кивнул Мурад. – И какие действия ты предпринял, чтобы устранить эту угрозу?

– Мне не дали ничего сделать, отец! – Мехмед резко вскинул подбородок и устремил взор на отца. – Когда я предлагал идти на Константинополь, мой план отвергли, а когда я попытался реорганизовать и укрепить нашу армию, янычары подняли восстание. Они отказывались повиноваться и едва не убили меня! Такое предательство нельзя простить!

В зале послышался ропот, но Мурад поднял руку и все тут же замолчали.

– Ты неправильно поступил, испортив отношения с янычарами, – после небольшой паузы произнес султан. – Ты должен беречь дружбу с ними, так как в них заключается опора и сила нашего государства. Именно они спасли мне жизнь на поле при Варне, и это они убили злокозненного короля Владислава. Поэтому я распорядился простить зачинщиков этого мятежа и выплатить всем солдатам то, что ты им задолжал за полгода службы.

– Но отец!.. – попытался протестовать Мехмед.

– На этом все, – отрезал Мурад.

Мехмед сжал кулаки, но больше спорить не стал. С недовольным лицом он опустился на тахту.

– Теперь насчет этого царевича Константина. – Мурад погладил густую, с белыми прожилками седины бороду. – Признаться, он уже давно доставляет мне беспокойство. В нем я вижу серьезную угрозу нашему государству. Да, пусть пока этот грек не обладает достаточной силой, но он дерзок и умен. Если только он сумеет объединить под своей рукой все греческие полисы, то, несомненно, станет куда опаснее.

Мурад замолчал, задумчиво глядя в пустоту. Затем его взор скользнул в конец зала, туда, где в ожидании замер ага янычар.

– Казанджи, – окликнул султан воина. – Я слышал, твои люди мечтали о новом походе?

Янычар выпрямился как струна и с поклоном произнес:

– По вашему приказу, государь, мы пойдем хоть в огонь, хоть в воду!

– Тогда готовьтесь. Через месяц мы отправимся на новые завоевания. Мы подчиним своей воле Балканы, ворвемся на Пелопоннес и обратим в пепел Мистру – оплот греческого сопротивления. А затем я поверну свое победоносное войско на север, чтобы навсегда уничтожить предателя Искандер-бея, который спрятался от меня в своих горных крепостях. Лишь тогда на границах империи воцарится долгожданный покой.

Большинство визирей тут же принялись хвалить слова султана, а Мехмед, вскочив на ноги, воскликнул:

– Отец! Прошу, позволь мне отправиться с тобой в поход против ромеев!

Мурад взглянул на своего сына, словно только вспомнил о его присутствии, а затем тихо сказал:

– Нет, ты останешься здесь.

После этого заседание совета завершилось, однако Махмуд успел услышать последние слова султана, которые тот, прошептал на ухо своему сыну:

«Есть лишь два способа завоевать преданность подданных – любовь и страх. И если ты когда-нибудь захочешь взойти на престол, ты должен овладеть ими в совершенстве, а пока ты не готов к этой роли…»

* * *

15 октября 1446 года

Рано утром огромная армия во главе с султаном Мурадом выступила из столицы на покорение Балкан и Пелопоннеса. Десятки тысяч пеших и конных воинов прошествовали по улицам Эдирне и я с ужасом представил себе, как вся эта огромная, свирепая волна захлестывает мой родной край, оставляя после себя лишь страдания и смерть.

Как будто наяву я слышу стоны умирающих от ран мужчин, крики увлекаемых в плен женщин и плач выброшенных на улицу, детей, чья жизнь на войне не стоит и гроша. Вот какая страшная расплата ждала греков за их упорное нежелание пасть на колени перед султаном и признать его верховную власть над ними. Они уже почувствовали вкус свободы и теперь, под руководством Константина Палеолога, греки готовы дать решительный бой орде османских завоевателей и я, выводящий сейчас эти строки при свете масляной лампы, отдал бы все на свете, чтобы теперь сражаться рядом с ними. Ибо для меня нет большего счастья, чем разделить судьбу моего народа, какой бы горькой она ни была.

Глава 9

Франдзис

Осень 1446 года – зима 1447 года

Мистра

Antiquus amor cancer est.

(Старая любовь не забывается.)

Вести, одна ужаснее другой приходят сейчас с севера.

Горящие города, вереницы рабов, крики женщин и плач детей – каждый день слухи обрастают новыми подробностями, принимая все более зловещие очертания.

Султан Мурад, потеряв остатки терпения, пошел на нас войной. Балканские земли уже содрогаются под ногами его бесчисленных воинов, жаждущих наживы и славы. В многочисленных боях с врагами империи их души очерствели, а сердца ожесточились, так что христианам незачем ждать пощады.

Вся эта грозная сила движется сюда – на Пелопоннес, в цветущий край, давно не знавший войны. Здесь созрел мятеж Константина Палеолога, отсюда он черпал свою силу и именно здесь должен был решиться исход этой войны.

Отдать греческие города османам, лишиться всех своих завоеваний и тем самым навсегда похоронить мечту о возрождении Ромейской державы – нет, об этом мой господин не мог даже и помыслить! Сейчас Константин Палеолог спешно собирает войска, готовясь дать отпор, и не сомневаюсь – он будет стоять насмерть. Однако его силы слишком малы, и я боюсь, что в ответ на несгибаемую стойкость наших защитников, завоеватели будут проявлять лишь еще большую жестокость.

В то время как греки готовились умирать, латинские князья отказывались от прежних клятв и переходили на сторону султана.

Афинский герцог Нерио, прежде запертый в своем имении, сумел сбежать и вскоре присоединился к войскам Мурада. Турецкий правитель благодушно принял нового союзника, но в качестве доказательства верности потребовал ключи от нескольких латинских крепостей, которые препятствовали продвижению армии магометан вглубь полуострова. Стараниями Нерио, турки быстро подчинили себе эти твердыни и вскоре их неисчислимые орды хлынули вглубь Балкан, сметая любое сопротивление на своем пути.

Армии Константина Палеолога не могли сдержать этот натиск и продолжали отступать, однако в греческих городах завоеватели встречали ожесточенное сопротивление. Немало крови пролилось на улицах Халкиды, Фив и Афин. Жители этих городов были перебиты практически поголовно, а немногих оставшихся в живых уводили в плен.

Но и перед лицом неминуемой гибели, греки продолжают бороться. Даже здесь, в безопасной Мистре собираются отряды добровольцев, которые день за днем отправляются на охваченный войной север.

Наблюдая этот искренний народный порыв, я еще раз утверждаюсь в мысли, что затеянная Константином борьба не была напрасной. Ибо те, кто приносят себя в жертву во имя свободы и справедливости не истираются из народной памяти, но становятся живыми символами для новых поколений.

* * *

Алексей разбудил меня на рассвете.

– В чем дело? – спросил я, накидывая тунику и подвязывая сапоги.

– В город прибыл царевич Фома, – ответил Алексей. – Он желает немедленно видеть вас.

– Фома? – удивился я. – Что привело его сюда из далекого Константинополя?

– Этого я не знаю, – ответил юноша, помогая мне застегнуть плащ. – Но он привел с собой отряд в почти семь сотен солдат. Похоже, император отозвался на нашу просьбу о помощи.

Мне тоже хотелось в это верить, ибо с самого начало войны мы не получали из Константинополя никакой поддержки.

Через несколько минут я спустился, чтобы поприветствовать своего гостя.

Фома был самым младшим из сыновей Мануила Палеолога. Белокурый и голубоглазый, он с самого раннего детства отличался плохим здоровьем и, в отличие от других своих братьев, предпочитал проводить время за книгами, нежели упражняться в военном искусстве. Как и его венценосный брат, Фома обладал мягким и спокойным характером. Я никогда не видел, чтобы он возвысил голос или прогневался на кого-либо. На его лице застыло то же меланхоличное выражение, что было присуще столичной знати. Однако надменность не шла ему к лицу и не могла обмануть проницательного человека.

– Рад видеть вас, господин, – с поклоном сказал я. – К сожалению, мы не знали о вашем приезде и не смогли подготовиться к нему должным образом.

– Не беспокойся об этом, Георгий, – ответил Фома. – Я не задержусь тут надолго.

– В таком случае предлагаю пройти в мой кабинет. Там мы сможем поговорить без посторонних.

Когда мы остались наедине, я поспешил задать волнующий меня вопрос:

– Из столицы приходят дурные слухи о здоровье василевса. Неужели все так серьезно?

– Болезнь, слава богу, отступила, – сказал Фома. – Император еще слаб, но уже вернулся к делам. Будем верить, что свежий воздух и привезенные из Трапезунда целебные снадобья вернут ему силы. Только вот… – царевич оглянулся по сторонам и добавил уже тише: – Сомневаюсь, что эта хворь вызвана слабым здоровьем василевса.

– Что вы хотите этим сказать? – настороженно спросил я.

– Не так давно в столицу вернулся Феодор. Теперь его часто можно видеть в компании Луки Нотараса и Георгия Куртесия.

– Старые заговорщики вновь слетаются к трону императора.

– И теперь их замыслам никто не сможет помешать, – печально покачал головой царевич.

– Но в таком случае, – не выдержал я, – почему вы покинули столицу? Почему не остались рядом с императором?

– Такова воля моего царственного брата, – сухо вымолвил Фома. – Да и что мне оставалось делать? Сторожить опочивальню василевса? Нет уж, лучше я буду воевать, как это делает мой брат! Разве имеет значение, кто окажется на троне в Константинополе, если страна утопает в крови!

В чести и чувстве долга царевичу было не отказать. Самый младший из сыновей Мануила, он не мог и мечтать о престоле, а потому менее других своих братьев был отравлен дурными помыслами о власти.

– Что же, – промолвил я, – оставим на время дворец во Влахернах и обратимся к делам насущным. Вы явились как раз вовремя – султан теснит наши войска повсюду. Единственная надежда – остановить его на Коринфском перешейке. Это наш последний рубеж обороны.

– Именно туда я и направляюсь, – заверил Фома. – Однако одного моего войска будет недостаточно.

Я опустил голову и нервно затеребил позолоченную фибулу[20].

– Ваш брат увел с собой практически всех мужчин, способных держать оружие, а те немногие, что остались, пытаются поддержать хрупкий порядок в моем городе. Боюсь, что ничем не смогу помочь.

– На твою помощь никто и не рассчитывает, Георгий, – послышался насмешливый голос за моей спиной. Дрожь пробежала по моему телу, я мгновенно обернулся и едва не потерял дар речи от изумления – передо мной, широко улыбаясь, стоял Николай Граитца. Судя по всему, опальный архонт находился в комнате с самого начала разговора.

– Как ты оказался здесь?! – воскликнул я, поднимаясь с места и готовясь уже позвать стражу.

– Спокойно, Георгий, – промолвил Фома. – Николай прибыл в город по моей просьбе и покинет его вместе со мной.

– Известно ли вам, что это за человек? – спросил я, не сводя глаз с незваного гостя.

– Предатель, заговорщик, клятвопреступник – как меня только не называли, – скучающе проговорил Николай. – И тем не менее я пришел сюда как друг.

– Зачем? Не ты ли ранее призывал султана свергнуть власть ромеев?

– Власть ромеев меня нисколько не волнует, – пожал плечами Граитца. – Но из-за войны, развязанной Константином Палеологом, погибнут тысячи ни в чем не повинных людей. Я желаю это предотвратить.

– Ну, довольно об этом! – оборвал наш спор Фома. – Я знаю, что в прошлом вы были врагами, но теперь вам следует забыть о противоречиях, ведь на кону судьба всей Греции!

Сказав это, царевич поднялся и направился к выходу.

– Позвольте, я покину этот дворец тем же путем, которым вошел. Появляться в городе мне небезопасно, – произнес бывший архонт.

Царевич кивнул и вышел из комнаты.

– Перед тем как уйду, – быстро проговорил Николай, упреждая мои вопросы, – хочу поблагодарить, что отыскал моего сына. Матфей мне все рассказал.

– Не спеши благодарить, – сказал я. – След Константина затерялся на поле близ Варны. Возможно…

– Нет, – качнул головой Николай. – Мой сын жив, и я уверен в этом. Надеюсь, Бог будет благосклонен и позволит мне еще хотя бы раз увидеть его.

Николай двинулся в сторону стены, за которой скрывался потайной ход.

– Да, и еще одно. – Архонт повернулся ко мне. – Будь осторожен, кто-то из местных вельмож или стражи информирует Феодора о каждом твоем шаге. Если царевич только пожелает, эти люди могут отложить перо и взять кинжал.

Произнеся эти слова, Николай скрылся за пурпурной занавесью, а еще через несколько секунд послышался тяжелый гул каменной плиты, запечатывающей потаенный коридор.

На следующий же день я приказал замуровать все известные мне проходы в стенах. Ибо куда лучше и безопаснее принимать тех посетителей, о которых докладывают заранее.

* * *

Мистру между тем продолжали сотрясать таинственные происшествия. То там, то здесь происходят поджоги, нападения на стражу, отравления колодцев и убийство домашнего скота. Только слепец не увязал бы все эти случаи воедино.

Я бросил на поимку преступников всех, кого только мог, но результатов не было. С каждым днем население Мистры охватывала паника. Некоторые уже спешили покинуть город и укрыться в далекой Монемвасии, на юге Пелопоннеса.

Неизвестно, какие еще происшествия приключились бы в истязаемом смутой городе, если бы не одна встреча, которую никак невозможно назвать случайной.

* * *

Поздним вечером в моих покоях вновь появился Алексей. Я не удивился этому визиту, поскольку знал, что мой преданный помощник уже несколько недель не покидает дворец, самолично подсчитывая и перепроверяя количество провианта, которое ежедневно оседает в дворцовых амбарах. Эта работа по своей важности едва ли могла сравниться с любой другой, ибо после недавнего поджога мы лишились практически всего зерна. Однако в этот раз я не заметил в его руках ни увесистых отчетных книг, ни свитков с разработанными указами и предложениями. Зато обратил внимание на его весьма растерянный вид.

– Что случилось? – оторвавшись от книг, спросил я, поскольку Алексей явно не знал, как начать разговор.

– Там к вам посетительница, – промолвил юноша, указывая на дверь за собой.

– В такой час? – удивился я. – Неужели ее дело не может подождать до утра?

Алексей не успел ответить. Дверь распахнулась, и на пороге появилась девушка в мужском камзоле и высоких сапогах, покрытых дорожной грязью. Слабые всполохи настольной лампы осветили правильные черты лица и черные волосы, выбивавшиеся из-под капюшона.

Из-за сгустившегося в комнате мрака и потрясения, вызванного столь внезапным визитом, я не сразу сумел распознать свою гостью. Однако то, что упустили глаза, точно подметил слух, ибо этот голос я не забыл бы и через века.

– Нам надо поговорить, Георгий, – произнесла Феофано, мягко отбрасывая капюшон и поправляя волосы. – Быть может, у тебя найдется минута для старой знакомой.

В горле моем пересохло, лоб покрыла испарина, а грудь сдавило невидимыми тисками. Чувствуя, что теряю равновесие, я медленно опустился на стул, не сводя глаз со своей гостьи. Неправильность, нереалистичность происходящего сводила меня с ума, заставляла усомниться в здравости рассудка, воскрешала в памяти картины давно минувших лет. Когда я был одновременно и самым счастливым, и самым несчастным из смертных.

– Выйди, Алексей, – коротко приказал я, не спуская глаз с прекрасного видения, которое, как я уже начинал догадываться, видением вовсе не являлось.

Дверь закрылась, и мы остались наедине.

– Ты… – только и сумел произнести я. Однако этого оказалось достаточно. Столько великой радости, пронзительной печали, ноющей боли и страшного упрека было в одном этом слове, что Феофано невольно опустила глаза. Она не собиралась защищаться. По крайней мере теперь, она пришла не для этого.

– Я очень виновата перед тобой, Георгий, – произнесла она давно забытым голосом. Голосом, который я уже и не надеялся услышать. – Прости за боль, что причинила тебе…

– Простить? – резко поднялся я, чувствуя, как мир вокруг закрутился в бешеной пляске. – Я считал тебя мертвой. Все эти годы! И сейчас ты просишь о прощении?

Вопреки воле из глаз моих потекли слезы, и я замолчал, стараясь взять себя в руки.

– Ты не мог оставить свою семью, ты любил императора, ты служил своей стране, – воспользовавшись паузой, произнесла Феофано. – В твоей жизни не было места для меня.

– Но зачем? – прошептал я. – Господи, зачем ты так поступила? Чем оправдана такая жестокость?

– Я не хотела бы утомлять тебя этим рассказом, – ответила Феофано, приблизившись ко мне. Я вновь почувствовал аромат ее волос, мягкое прикосновение рук и теплое дыхание. Страсть вскружила мне голову, и я, позабыв обо всем, заключил девушку в крепкие объятия, а наши уста соединились в жарком поцелуе.

Горячее дыхание Феофано кружило мне голову, и дрожь волнами разливалась по всему моему телу. Снова, как и много лет назад, я чувствовал страсть и вожделение, способные затмить мой рассудок. А весь остальной мир вдруг исчез, растаял, потерял для меня всякое значение и казался теперь пустым и обреченным.

Когда же сознание вернулось, мы опустились на небольшой диван, который в последнее время служил мне кроватью, и долго сидели, любуясь друг другом и не произнося ни слова. Я гладил ее волосы и не отрываясь смотрел в пленительные темные глаза, которые не раз кружили мне голову в прошлом. Не устоял я и на этот раз.

– Расскажи мне все, – попросил я Феофано уже мягким, почти умоляющим голосом. – Почему ты не дала мне знать, что жива? Кто и зачем распустил слух о твоей смерти?

– Слишком много вопросов, – прошептала девушка, проводя рукой по моей щеке. – Неужели недостаточно и того, что мы снова вместе. Как тогда в Патрах. Помнишь?

Однако я не позволил сбить себя с толку, и хотя волнение от вновь обретенной любви по-прежнему трепетало в моей душе, разум страдал от недомолвок и тайн, которые плотной завесой окутали прошлое Феофано.

– Прошу, ответь, – негромко, но настойчиво повторил я. – Клянусь, что не стану осуждать тебя.

Феофано вдруг приподнялась, ее глаза осветились странным блеском.

– Не торопись обещать мне этого, Георгий, – произнесла она слегка изменившимся голосом. – Ты даже не представляешь, что пришлось мне пережить за это время. Какую цену заплатить, чтобы еще хотя бы раз увидеть тебя.

Загадочные слова Феофано пробуждали в моей душе тревогу и порождали лишь новые вопросы. Однако прежде чем я успел вымолвить хотя бы слово, она заговорила вновь.

– Ты, конечно, слышал о чуме, что разразилась сразу после твоего отъезда из Патр, – медленно проговорила она, не поднимая на меня глаз. – Эта болезнь унесла множество жизней, а вскоре заразилась и я. Никто уже не верил, что меня возможно исцелить, а местные лекари обходили наш дом стороной. Я смирилась со своей участью, однако отец с этим мириться не пожелал. Он разослал вестников во все концы полуострова, призывая лучших целителей и суля огромные деньги за мое спасение.

Феофано глядела в пустоту. Сейчас в ее памяти оживало прошлое, которое, судя по всему, ранило ее душу.

– Но деньги не потребовались, – продолжала она после слегка затянувшейся паузы. – Один лекарь, прибывший на зов отца, обещал вылечить мою болезнь, но при двух условиях.

– Что это за условия?

– Первое, – произнесла Феофано. – Я должна порвать со старым миром. С теми, кого я знала и любила…

Она посмотрела на меня, и голос ее заметно дрогнул.

– Второе, я должна была навсегда покинуть Патры и начать новую жизнь, вдали от родного дома.

– Неужели отец согласился на это? – не мог поверить я.

– У него не было иного выбора, – пожала плечами Феофано. – Либо расстаться на неопределенный срок, либо потерять меня навсегда.

Воцарившееся молчание было еще более тягостным.

– Ты хочешь знать, что было дальше? – осведомилась девушка.

Мне уже не хотелось, однако, переборов себя, я все-таки кивнул.

– Около года я провела в далеких краях, о которых ничего не могу тебе рассказать, так как мне было запрещено покидать башню, в которой я заперта вместе со своей служанкой и тем самым лекарем, что взялся исцелить меня. Днями и ночами он готовил мне различные снадобья, от которых начинались видения, а потом бросало то в холод, то в жар. Он окуривал комнату благовониями и травами, после которых ко мне приходили зловещие сны. Все это повторялось снова и снова. Так прошел месяц, за ним другой. Я и не заметила, как болезнь отступила, однако мое затворничество на этом не закончилось.

Феофано взглянула на меня умоляющими глазами.

– На этом все, Георгий! – сказала она. – Не спрашивай меня больше ни о чем. Умоляю!

Я видел страдания и муки, затаившиеся в глубине ее глаз, и хотя любопытство все еще терзало мою душу, я постарался направить его несколько в другое русло.

– Но ведь ты вернулась, – обратился я к ней. – Что произошло? Почему именно сейчас?

Этого вопроса Феофано явно ожидала.

– Я вернулась за тобой! – прошептала она, и глаза девушки при этих словах засияли, словно жемчужины. – Уедем вместе?

– Уехать? – предложение показалось мне безумным. – Но куда?

– Куда угодно! – Феофано прильнула ко мне всем телом. Почувствовав ее тепло, мое сердце бешено заколотилось. – У меня есть деньги. Я очень богата, Георгий! Уедем туда, где уже никто не найдет нас! Ты ведь тоже хочешь этого, я знаю!

Горячие слова Феофано ввели меня в смятение. Я был растерян.

– Это невозможно, – ответил я. – Как же моя семья, как же долг, который я выполняю перед страной? Я давал клятву василевсу…

Девушка отпрянула. Ее лицо вдруг стало суровым и жестким.

Теперь я увидел, что перенесенные за эти годы страдания не прошли для Феофано бесследно, и хотя она не утратила своей красоты, что-то в ней навсегда переменилось.

– Ах, василевс, – вздохнула Феофано, гневно глядя куда-то в сторону. – Ты по-прежнему верен ему. Но что дает тебе эта верность? Вспомни, ведь это именно он разрушил наше хрупкое счастье. Это он приказал тебе уехать из Патр и оставить меня одну перед лицом смерти.

– В том, что случилось, нет его вины, – глухо ответил я.

Феофано резко поднялась.

– Я и не желаю искать виноватых! – воскликнула она. – Я лишь хочу вернуть то, что потеряла. Тебя, любимый!

Она вдруг упала на колени и взяла мою руку.

– Уедем, Георгий, прошу! Мы снова будем счастливы!

Вероятно, часть моей души была готова навсегда остаться рядом с ней. С моей Феофано. Однако непреклонный разум охладил чувства и заставил взять себя в руки.

– Сейчас не время говорить об этом, – проронил я, вглядываясь в темные очи возлюбленной. – Война раздирает мою страну, города обращаются в пепел, а лучшие из ромеев погибают за свою землю. Я тоже должен исполнить свой долг.

Девушка бессильно опустила голову на сложенные руки.

– Ты совсем не изменился, Георгий, – покачала головой она. – Напрасно я надеялась.

Вновь поднявшись, Феофано медленно подошла к окну и долго глядела в освещаемую луной синеву ночного города, что расстилался у подножия горы Тайгет.

– Ты полагаешь, что я все та же наивная девчонка, которая верит пустым обещаниям и ежедневно выходит на берег в надежде увидеть парус твоего корабля? Но годы не проходят бесследно, Георгий. Особенно если эти годы наполнены безумным страхом.

Последние слова она произнесла затухающим голосом, словно для самой себя. Затем воцарилось молчание. Из открытых створок окна в комнату проникала ночная прохлада, издалека доносился лай собак и редкие фразы карауливших внизу солдат.

– Я возродилась к жизни, Георгий, но душа моя пуста, – обернулась ко мне Феофано. – И никакими покаяниями не искупить вины за то, что мне приходилось совершать.

– Возрождение и покаяние… – тихо произнес я, и взгляд мой упал на бронзовый медальон, который все это время лежал на столе, поблескивая в неровном мерцании свечей. Внезапная догадка озарила меня, и я, пораженный своим открытием, растерянно посмотрел на Феофано. – Так это была ты!

Девушка тоже взглянула на медальон и печально улыбнулась.

– «Многократно омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю и грех мой всегда предо мною»[21].

Она замолчала, а затем глубоко вздохнула и посмотрела на меня.

– Да, Георгий, – с вызовом произнесла Феофано. – Ты догадался верно. Псалом Давида написан словно обо мне, а лилии – древний символ перерождения.

Девушка сделала паузу, собираясь с силами, чтобы признаться в самом главном.

– Тот склад подожгла я, Георгий. И сделала еще очень много ужасных вещей.

Ее слова едва не лишили меня дара речи.

– Но зачем? – только и сумел выговорить я.

– Считай, что это плата за мое исцеление, – отозвалась Феофана, проводя рукой над пламенем свечи. – Моя жизнь в обмен на жизни других людей. Но теперь мой долг закрыт, а я свободна, Георгий.

Произнося мое имя, она устремила на меня умоляющий взор, словно заклиная простить все ее прошлые грехи. Я же испытующе глядел на женщину, которую по-прежнему любил, но которая вдруг стала для меня такой чужой и далекой.

– Этот медальон предназначался мне? – холодно поинтересовался я. – Для чего ты оставила его?

– Чтобы вернуться, – ответила девушка. – Он мне дорог. Точно так же, как и ты.

Я поднялся, взял со стола медальон и протянул его Феофано.

– Уходи, – коротко приказал я.

Девушка вздрогнула от моего резкого голоса. Она явно ожидала чего-то иного.

– Георгий… – она сделала шаг ко мне, но я остановил ее жестом руки.

– Забирай медальон и уходи, – повторил я. – Мне нужно побыть одному.

На этот раз девушка повиновалась. Забрав медальон из моих рук, она отворила дверь и, бросив на меня прощальный взгляд, произнесла:

– Мы еще обязательно встретимся, Георгий. Я столько вытерпела ради нашей встречи и не отпущу тебя просто так.

Сказав это, Феофано скрылась в темноте коридора.

После этой встречи я еще долго не мог собраться с мыслями. Первые лучи уже окрасили стены моей комнаты в ярко-алый цвет, когда мне удалось, наконец, погрузиться в липкий и беспокойный сон.

* * *

На следующее утро я чувствовал себя вялым и разбитым. Бессонная ночь, странный ночной разговор и страшная правда – все это не позволяло мне в полной мере сосредоточиться на работе. Всюду меня преследовал облик Феофано. Словно наяву, я чувствовал запах ее волос, теплоту рук и сладость губ. Мне вновь захотелось увидеть, почувствовать ее рядом с собой, согласиться на любое ее условие. Но это было невозможно. Невозможно! По крайней мере именно так я вновь и вновь твердил себе.

Вконец исстрадавшись и потеряв всякий покой, я устало опустился на кровать, надеясь забыться спасительным сном. Однако все было напрасно и только внезапный приход Алексея вырвал меня из трясины мрачных видений.

– Господин, к вам пришел один из офицеров дворцовой стражи. Он уверяет, что дело весьма срочное.

– Зови, – приказал я. Сейчас мне было все равно, кого принимать, лишь бы отвлечься от гнетущих мыслей.

На пороге появился Павел. К моему удивлению, на его лице играла ликующая улыбка, впрочем, я даже и не подозревал, что удивляться было еще рано.

– Мы напали на след банды предателей, которая в последнее время причиняла нам столько беспокойств. – Павел сделал многозначительную паузу, а затем добавил: – Не без вашей помощи.

Его вызывающие манеры разозлили меня.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил я, обуреваемый недобрыми предчувствиями. И эти предчувствия оправдались вполне.

В руке Павла появился знакомый медальон, и душу мою охватила тревога.

– Девушка, – голос офицера рассек воздух подобно стальному пруту, – которая вчера была у вас. Она ведь созналась в своих преступлениях. Почему вы не передали ее в руки страже?

Я изо всех сил старался сдерживаться и вместо жестких слов, которые так и просились на мой язык, почти спокойным голосом осведомился:

– Где она?

Павел понял, что я не собираюсь оправдываться перед ним за свой поступок.

– В дворцовой темнице, – зло усмехнувшись, произнес он. – Есть основания полагать, что она действовала не в одиночку. У нее наверняка есть сообщники и сторонники в городе.

– Что ж, если ты полагаешь, что она виновна, – сложив пальцы лодочкой, проговорил я. – То, наверное, собрал и необходимые доказательства.

Улыбка Павла стала еще омерзительнее.

– Доказательства будут. Она все расскажет. Даже если для этого придется применить крайние меры.

Мысль о том, что Феофано будут пытать, вызвала во мне лютый гнев.

– Ты заходишь слишком далеко, таксиарх[22]! – выкрикнул я. – Я не допущу пыток!

Павел склонил голову в знак покорности.

– Как вам будет угодно, господин, – промолвил офицер все с той же отвратительной улыбкой. – Но есть и другие способы узнать правду. Поверьте, у моих людей в этом деле достаточно опыта.

Павел взглянул мне прямо в глаза.

– Так или иначе, справедливость восторжествует.

– Да будет так, – отозвался я. Мне уже стало ясно, кому на самом деле служит этот человек.

«Будь осторожен, кто-то из местных вельмож или стражи информирует Феодора о каждом твоем шаге», – предупреждал меня Николай Граитца. Жаль, тогда я не внял его словам.

– Можно взглянуть на узницу? – спросил я, у офицера.

Павел скривил лицо, всем своим видом показывал, что не желает этой встречи. Но воспрепятствовать мне он не мог.

– Конечно, – поколебавшись, произнес воин. – Как пожелаете. Надеюсь, у вас нет дурных намерений…

Я резко взглянул на Павла и тот замолчал, не докончив фразу.

Вместе с ним и еще несколькими стражниками, мы спустились в подземные казематы дворца. Наполнявшая воздух сырость отдавала гниением, а неприятный, цепкий холод пробирал до самых костей. Я почувствовал, как тело мое сотрясает мелкая дрожь, вызванная, впрочем, отнюдь не прохладой подземелья, а ожиданием предстоящей встречи.

Я боялся за Феофано, в ужасе представляя, каким издевательствам могли ее подвергать все эти часы. И если только мои опасения подтвердятся, я знал, что не смогу удержать себя в руках.

Следуя за своими провожатыми, я дошел примерно до середины плавно спускающегося вниз коридора. Здесь Павел остановился и приказал одному из гвардейцев отворить дверь. Зазвенели ключи, послышался ржавый скрежет и вскоре перед нами открылось утопающее в темноте пространство темницы.

Оставив своих людей снаружи, Павел вошел внутрь, указывая мне следовать за ним. Я переступил порог темницы, ожидая, увидеть здесь свою несчастную возлюбленную. Но когда свет факела осветил влажные стены каменного мешка, мой спутник вдруг застыл в недоумении, а я, быстро сообразив в чем дело, облегченно вздохнул.

Темница оказалась пуста.

– Твоя служба у меня окончена, – бросил я растерянному Павлу и двинулся прочь из этого мрачного места.

* * *

Прошла неделя.

Война уже бушевала на территорию Пелопоннеса и медленно приближалась к Мистре.

Константин Палеолог, собрав остатки своих войск, укрепился в Гексамилионе – древнем укреплении, надежно защищавшим узкий Коринфский перешеек. Здесь к нему присоединился и его брат, Фома.

Вскоре после этого, утром 27 сентября, перед стеной появился султан со всем своим неисчислимым воинством. Уверенный в собственных силах, Мурад сразу же пошел на штурм. Завязалась жестокая битва, которая, однако, не принесла туркам успеха.

Воспользовавшись передышкой, Константин Палеолог отправил к султану гонца с предложением мира. Однако раздраженный неудачей Мурад не стал даже слушать посланника и потребовал от Константина немедленно сложить оружие и собственноручно разрушить стену. Предводитель ромеев не мог пойти на это и бой продолжился вновь. Впрочем, силы турок быстро истощились и Мураду пришлось отступить, чтобы дать своему войску время на передышку.

Спустя несколько дней османы получили свежие подкрепления, а также камнеметные машины и пушки. Тогда султан приказал атаковать Гексамилион по всей его длине, не давая защитникам ни секунды отдыха.

Константин Палеолог и его командиры успешно отражали все атаки турецких аскеров, которые каждый раз отступали с большими потерями. Но и силы греков постепенно иссякали. Днем они сражались с султанскими ордами, а вечером восстанавливали разрушенные участки укреплений.

Через пять дней бесконечных обстрелов и непрерывных боев Мурад решился на последний штурм. Все силы турецкой армии бросились в образовавшиеся проломы. Греки встретили их стеной мечей и копий. Завязалось новое отчаянное сражение, в котором люди не жалели ни себя ни противника. Очень скоро земля пропиталась кровью, а горы трупов едва не достигали гребня стены.

Но тут случилось событие, решившее исход сражения, а вместе с ним – исход всей войны за Пелопоннес. На одном из участков группе янычар удалось вскарабкаться на стену и установить на ней знамена с золотым полумесяцем. Увидев это, турки усилили напор и вскоре Гексамилион был взят. Это печальное событие произошло 10 декабря, на четырнадцатый день сражения, и навсегда перечеркнуло надежды Константина на восстановление былого величия Ромейской державы.

С божьей помощью мой господин и его брат сумели спастись, но многие их воины сложили свои головы на Коринфском перешейке. Отныне не было силы, способной сдержать ярость турок и вскоре они хлынули в Морею, уничтожая все на своем пути. Деревни, луга и поля выжигались дотла, людей убивали или уводили в рабство. Завоеватели не знали пощады и, ослепленные злобой, не различали ни пола, ни возраста своих жертв.

Мурад рвался вперед, практически не встречая сопротивления, и я знал, что путь его лежит сюда, в Мистру, в самое сердце Морейского деспотата.

Надежды на спасение не было никакой. Султан твердо вознамерился стереть столицу мятежников с лица земли и уверенно шел к своей цели. Город могло спасти только чудо. И оно случилось.

Алексей Ласкарис и Иоанн Кантакузен – верные соратники Константина Палеолога нанесли неожиданный удар в тыл султанской армии и поспешили укрыться в городах на севере Пелопоннеса. Желая наказать греков за столь дерзкую выходку, Мурад разделил свое войско. Одну часть, под командованием своего верного полководца Турахан-бея, он направил на захват Мистры, другую возглавил сам и последовал за Ласкарисом и Кантакузеном.

Однако это была всего лишь уловка, призванная ослабить турецкое войско.

Алексей Ласкарис, увлекая султана все дальше на север, укрылся за стенами Патр. Город опустел и лишь четыре тысячи защитников готовились оборонять его стены. Осада обещала быть долгой, однако на выручку осажденным неожиданно пришел Николай Граитца. Верный своему слову, он перерезал основные пути снабжения турецкой армии, заставив султана пойти на неподготовленный штурм. Тысячи османских воинов сложили свои головы под стенами Патр, но город устоял. В бешенстве султан приказал снять осаду и в отместку уничтожил все живое в окрестных селениях.

Путь Турахана на Мистру также превратился в сущий кошмар, когда против турок восстали местные крестьяне. Они бросали свои хижины, прятали или уничтожали припасы, уводили домашний скот, вооружались и сбивались в отряды. Поначалу это были небольшие, разрозненные группы, которые часто погибали в стычках со стремительной османской кавалерией и янычарами. Однако, со временем, они стали действовать слаженно и эффективно. Нашлись и способные командиры, готовые вести эти отряды в бой. Вскоре имена некоторых из них превратились в символы борьбы против завоевателей и я, не без удовлетворения, отметил про себя, что среди прочих, неизменно выделялось имя Рангави, который вселял жуткий страх в сердца турецких солдат. Он словно тень следовал за Тураханом, изматывая его войска постоянными набегами. Османский полководец сулил громадную награду за его голову, но бесполезно – Рангави был быстр и неуловим. Многим даже казалось, что Рангави – это не человек из плоти и крови, а злой дух здешних мест, ибо там, где проносился его отряд, обычно не оставалось никого, кто мог бы поведать об этой встрече.

В итоге, когда до Мистры оставалось не более двух дней пути, Турахан отдал приказ остановить дальнейшее продвижение. Голодная и усталая армия турок все еще была в состоянии захватить столицу Мореи, но обратный путь, в таком случае мог стать для нее катастрофой. Тем более что Константин Палеолог, по слухам, собрал разрозненные остатки своего войска и двигался на помощь городу. Эти слухи были сильно преувеличены и, по чести сказать, я сам приложил руку к их распространению, но осторожный Турахан не решился проверять их правдивость и незамедлительно повернул обратно.

Так мой город был спасен, но что сталось с Мореей!

Выжженная и разоренная земля, разрушенные города, десятки тысяч убитых и уведенных в плен – вот какой грозный урок преподал султан непокорному царевичу Константину. Да, пусть его борьба с самого начала была обречена на провал, но никто не упрекнет моего господина в том, что он не отдавался ей до самого конца. К сожалению, история немилосердна к проигравшим, но, пройдет время и потомки, возможно, по-другому оценят наши деяния. Быть может, они сумеют понять причины, которые подтолкнули Константина Палеолога к такому тяжелому решению?

А еще мне хотелось верить, что однажды на этой земле появится человек, который поднимет наши упавшие знамена и воплотит в жизнь то, что для меня и моего поколения навсегда останется лишь мечтой… Мечтой о свободе.

Глава 10

По дорогам войны

Рангави

Cui dolet, meminit.

(Кто страдает, помнит.)

Цицерон

Отряд Рангави пробирался вдоль берега небольшой извилистой реки, стараясь создавать как можно меньше шума и избегать внимания вражеских патрулей. Пешие воины шли напрямик, через чащу, всадники же вели своих лошадей под уздцы, аккуратно ступая по неудобной каменистой почве.

Солнце садилось за горизонт, а значит, длинный дневной переход, так сильно измотавший греков, подходил к концу. С самого утра они шныряли по болотам, обходя турецкие посты, скрываясь от погони в горах и разыскивая нужную дорогу. Запасы воды и еды подходили к концу, а о привале и речи быть не могло. Уставшие воины недовольно бурчали себе под нос, но продолжали следовать за своим командиром. Рангави шел впереди всех, внимательно вглядываясь в сгущающуюся темноту. Разведчики докладывали, что где-то здесь остановился на ночлег крупный турецкий отряд с награбленным в греческих землях добром. Встретившиеся по дороге селяне рассказывали, что турки разместились в старом поместье латинского князя, которое уже не один десяток лет стояло заброшенным.

Отряд пересек реку и поднялся на холм, когда издали послышалось переливчатые звуки дудок и свирелей. Рангави сделал знак, и его отряд, разделившись не несколько групп, стал быстро обступать долину, в которой пировали ни о чем не подозревающие турки. Накрапывающий дождь и сильный ветер заглушали шаги, что позволило грекам подобраться практически вплотную к лагерю, отрезая туркам все пути к отступлению.

– Люди готовы, – шепнул Василий, старый и опытный воин с вечно угрюмым лицом.

– Начинайте, – кивнул Рангави. – Но не поднимайте лишнего шума.

Спустя несколько минут греки выбрались из своих укрытий и молча бросились в атаку. Не издавая ни единого звука, они преодолели наскоро возведенную ограду, перебили часовых и ворвались в лагерь. Отдыхающие за трапезой солдаты не сразу сумели понять, что происходит. По лагерю носились воины с булавами, мечами и вилами, сея смерть среди беспомощно озирающихся мусульман. Увидев спасение в бегстве, многие османцы бросились к воротам, но навстречу им вылетели всадники, пронзая беглецов копьями и обрушивая на их головы мечи и секиры.

Османские командиры, выбежавшие из дома, пытались созвать своих людей, но было уже слишком поздно – турки в ужасе метались по лагерю, помышляя лишь о спасении. Резня продолжалась еще около четверти часа и закончилась, лишь когда последний магометанин рухнул наземь с проломленной головой. Пленных не брали.

Осмотрев тела убитых, греки забрали все, что могло пригодиться в пути.

До рассвета было еще далеко, и отряд продолжил свой путь.

* * *

Уже много недель двигался Рангави по следам уходящей из Мореи султанской армии. Ночными вылазками и засадами, ужасом и лютой смертью платил он завоевателям за обращенную в пепел родную землю. Много турецких отрядов уже было уничтожено им, однако Рангави не желал останавливаться. Что-то тревожило его душу, заставляло спешить и со все новым остервенением рваться в бой, ведя за собой своих бесстрашных воинов.

Очень скоро его имя уже гремело по всему Пелопоннесу. Люди с разных концов страны собирались под его знамена, чтобы бить ненавистных захватчиков. Рангави принимал к себе всех без разбору, лишь расспрашивал новобранцев, откуда они родом, и о том, что делалось на их землях во время войны.

Примкнувших к нему добровольцев, Рангави разбивал на отряды, назначал им опытных командиров, обучал военному делу, и, если нужно, выдавал оружие. Каждый подчиненный ему офицер знал, куда следует вести своих людей и что делать. Особо Рангави следил за порядком в своей разношерстной армии, не допускал воровства и пьянства, а предателей неизменно карал смертью.

Жесткая дисциплина, недостаток провизии, бесконечные переходы под палящим солнцем и проливным дождем – такие условия мог вытерпеть далеко не каждый, однако дезертирства в отряде Рангави, практически не случалось. Воины верили в счастливую звезду своего командира, который еще ни разу не совершил ошибки и всегда приводил их к победе.

В середине зимы, когда войска султанской армии стали покидать Морею, Рангави устремился им вслед. Продвигаясь все дальше на север, он видел разоренную и безжизненную землю, на которой то здесь, то там, попадались остовы сгоревших домов или руины церквей. Отметины, которые оставила война в этих краях, заживут нескоро, а шрамы, вероятно, не исчезнут уже никогда.

Видел Рангави и развалины древнего Гексамилиона, где не так давно под непрерывным огнем турецкой артиллерии сражался царевич Константин и его храбрые воины. Пушки сумели пробить в укреплениях огромные бреши, но султан приказал пленным христианам разобрать эту стену полностью, дабы впредь она не вставала на пути его армии. Несмотря на многодневный труд тысяч рабов, до конца эту задачу исполнить не удалось, и даже теперь, глядя на руины Гексамилиона, можно было представить, насколько грандиозно было когда-то это сооружение.

Миновав Коринфский перешеек, Рангави узнал, что султан Мурад покинул свое войско и вместе с небольшой свитой повернул на Адрианополь.

– Этот Антихрист сам идет к нам в руки, – радовались греки. – Теперь-то мы сполна с ним рассчитаемся.

Однако Рангави не спешил. Разослав соглядатаев во все стороны, он со своим отрядом расположился в небольшом, покинутом местными жителями селении и стал дожидаться новостей.

* * *

На рассвете в лагерь ворвался всадник на взмыленной лошади. Не заметив часовых, он спрыгнул на землю и бросился к колодцу. Омыв лицо из стоящего на срубе ведра, юноша вдруг поморщился и, аккуратно зачерпнув из него рукой, приложил к губам. Догадка оказалась верной – вода в колодце была испорчена. Незнакомец сплюнул и отошел в сторону, однако тут же его окружили люди Рангави.

– Эй ты, кто таков? – спросил один из воинов, нацеливая на пришельца острие своего копья.

– Я гонец из Фив, – ответил юноша, с любопытством поглядывая на диковинное вооружение ополченцев. – Спешу по срочному делу.

– Из Фив? – недоверчиво почесал лысину один из греков. – Почем нам это знать?..

– Что тут у нас? – послышался командирский голос.

Воины быстро расступились, пропуская Рангави вперед. Он приблизился к гонцу и окинул того взглядом. С исхудавшего, молодого лица на него смотрели знакомые, озорные глаза, непослушная прядь соломенных волос упала на вспотевший лоб, а потрескавшиеся губы юноши растянулись все в той же приветливой улыбке.

– Андрей? Ты ли это? – радостно воскликнул Рангави, крепко прижимая юношу к себе. – Какими судьбами здесь?

– И я рад тебя видеть, – отвечал гонец. – Но прежде чем допрос учинять, дай сперва горло промочить, а то второй день уже без продыху скачу и окромя дождевой воды ничего во рту не было!

Утолив жажду из принесенного ему черпака и вверив скакуна на попечение конюшего, Андрей рассказал, по какому делу и куда он спешит.

– Неделю назад турки подступили к Фивам и осадили город, – начал рассказывать парень. – В первый же день османы пошли на штурм, однако защитники устояли. Тогда турки подвели к стенам афинского князя.

– Нерио? – спросил Рангави, не веря собственным ушам.

– Да, теперь он служит туркам.

– Этот стервец всегда им служил, – хмуро заметил Василий, оттачивая лезвие своего фальшиона[23]. – Надо было его тогда еще…

Рангави взглянул на своего товарища и тот сразу же замолчал.

– Князь обещал, что если жители добровольно откроют ворота турки никого не тронут, – продолжил рассказывать Андрей.

– Каков подлец! – воскликнул один из греков. – А что же фиванцы?

– Решили драться, – вскинул подбородок юноша. – Все до единого.

Рангави одобрительно качнул головой, хотя в душе его нарастала тревога.

– А как же тебе удалось выбраться?

– Очень просто. Наш архонт вызвал меня к себе и попросил как можно скорее доставить это письмо на Пелопоннес.

Андрей достал запечатанное послание и передал Рангави. Тот осмотрел письмо, но печать вскрывать не стал.

– Ночью, – продолжил рассказчик, – во время одной из наших вылазок мне удалось проскочить мимо турецких дозоров и улизнуть.

– А что в письме? – спросил Рангваи.

– Просьба о помощи, что же еще, – пожал плечами Андрей. – Хоть народ бьется храбро, но припасы подходят к концу, да и сил у защитников день ото дня не прибавляется.

Рангави кивнул, как бы решая что-то про себя.

– Сколько отсюда до Фив? – спросил он.

– Два-три дня, если делать короткие остановки.

Рангави повернулся к своим людям.

– Объявляйте сбор. Мы выступаем немедленно!

* * *

Решение Рангави идти на помощь осажденным вызвало в отряде раскол. Солдаты, до сей поры верные своему предводителю, не хотели упускать возможность захватить в плен султана, который как раз был совсем неподалеку. В результате с Рангави к Фивам отправилось не более полусотни людей, остальные продолжили погоню за Мурадом.

Старый, вечно недовольный Василий, оставшись с Рангави наедине, проворчал:

– Не нравится мне твоя затея. Городу мы вряд ли сумеем помочь, а вот султана изловить можно попытаться.

– Мурад не настолько глуп, – отозвался Рангави. – Он наверняка предусмотрел то, что мы попробуем перехватить его по дороге в столицу. Надеюсь, что ошибаюсь, но если это так…

– Ты думаешь, это ловушка? – настороженно спросил Василий.

Рангави молча взглянул на своего помощника – в этом взгляде читался недвусмысленный ответ.

– И зная это, ты отпустил наших людей на смерть! – вскричал воин. – Почему?

– То, что я задумал, не менее опасно, – спокойно ответил Рангави. – Кроме того, мои слова ничего бы не изменили.

– Все это лишь отговорки. – Василий выругался от досады.

– Нет, – покачал головой Рангави. – Их жизни я ценю выше своей собственной и именно поэтому позволил им уйти. Так у них будет больше шансов вернуться домой…

Рангави не лгал. За его головой сейчас охотилась едва ли не половина османской армии, и он умело пользовался этим. Проносясь по тылам вражеских войск, Рангави отвлекал на себя значительные силы неприятеля, а затем бесследно исчезал, скрываясь в дремучих лесах и труднопроходимых горных ущельях. Так ему уже удавалось несколько раз спасти войска греков от окружения и снять осаду с ряда крепостей. Если теперь у него получится совершить нечто подобное, тогда Фивы, возможно, сумеют продержаться до прихода помощи из Мореи, а его отряд, преследующий султана, не попадет в ловушку, хитро расставленную турками. Но для этого нужно совершить практически невозможное…

Впрочем, раньше Рангави это вполне удавалось.

* * *

Среди людей, хорошо знавших Рангави, не нашлось бы ни одного, кто хоть на секунду усомнился в положительных качествах этого доблестного человека. Умный и дальновидный стратег, харизматичный лидер, искусный воин, он не был способен на подлость и всегда честно исполнял свой долг. Рангави никогда не стремился к собственной выгоде и сейчас, когда он спешил на помощь жителям осажденного города, отказываясь от долгожданного поединка с султаном, любой бы сказал, что это делается это из благородных побуждений. Нельзя отрицать, что все было именно так, однако существовала и иная причина торопиться на выручку Фивам, о которой Рангави не говорил никому, да и себе боялся признаться в этом.

* * *

Той теплой летней ночью они увиделись в последний раз.

– Ты уезжаешь завтра? Так скоро? – спросила Анна дрожащим голосом. Она опустила глаза, не желая, чтобы он увидел ее слезы.

– Да, – ответил Рангави. – Мы уходим на рассвете.

– Но почему ты говоришь мне об этом только сейчас? – упрекнула она. – Ты же обещал, что задержишься в Фивах до осени!

– В наши земли скоро придет война и я не могу оставаться в стороне, – тихо промолвил он, обнимая девушку за плечи. – Ты должна понять…

– Я ничего не хочу понимать! – она ловко выскользнула из его объятий и отпрянула в сторону, скрестив руки на груди. – Я устала целыми днями ждать твоего возвращения и гадать, увижу ли тебя вновь. Устала жить в страхе за твою жизнь и за наше будущее.

Помолчав, Анна добавила с мольбой в голосе:

– Почему бы сейчас тебе не остаться со мной? Хотя бы раз, прошу, не покидай меня!

Рангави и хотел, и боялся услышать от нее подобную просьбу. Впервые его чувства и желания восстали против разума и долга. Он знал, что не может остаться с ней, однако внутренний голос твердил обратное. В конце концов, почему бы и нет? Всю свою жизнь он верно служил своей стране и никогда не осмеливался просить чего-то для себя.

Неужели теперь он не может отбросить меч, завести семью, построить дом, наподобие того, в котором вырос – с небольшим садом из благоухающих цветов и оливковыми деревьями вдоль увитого плющом забора.

Ах, как маняще близка была эта мечта. И разве сам Рангави не желал ее? Разве сможет кто-нибудь осудить его за то, что он решил оставить свое беспокойное ремесло и вернуться к мирной жизни? Кто скажет, что он поступил неверно? Да и как можно понять теперь, что верно, а что нет? Наконец-то он встретил девушку, в которую без памяти влюбился и с которой желал прожить отмеренные ему годы. Так почему он снова должен уходить?

На секунду Рангави замешкался, едва не поддавшись соблазну, но затем это наваждение схлынуло, оставив лишь неприятный осадок на душе.

– Сейчас я должен идти, – вопреки желанию промолвил он. – Эта война рано или поздно закончится и тогда, я обещаю, у нас все будет по-другому.

Анна недоверчиво взглянула на него. Она хотела верить ему, но за последнее время он дарил ей столько несбыточных надежд.

– Что ж, я знаю, как это важно для тебя, – сдалась, наконец, она. – Иди туда, куда зовет тебя долг. Но чтобы ты иногда помнил обо мне…

Из кожаной сумочки, которая висела у нее на поясе, она извлекла небольшой платок из нежного шелка. На синем фоне, искусно вышитая серебряными нитями, сверкала семиконечная звезда.

– Это eutychia, звезда удачи. Всюду носи ее с собой, она будет освещать твой путь и хранить от зла.

Рангави принял платок и приложил его к губам. Затем взял Анну за руки:

– На моем небосклоне есть лишь одна звезда – это ты и ничто в этой жизни не сможет затмить ее свет.

Их губы встретились в нежном поцелуе, а затем они расстались. Уходя, Рангави чувствовал щемящую пустоту в своей душе, ему казалось, что он больше никогда ее не увидит. Но тьма быстро сгущалась вокруг, навсегда отрезая дорогу назад…

* * *

Примерно в дне пути от Фив Рангави получил дурные вести. К туркам подошли свежие подкрепления, и они решились на новый штурм. Встречные беженцы рассказывали, что сражение за город не прекращается ни на минуту, однако фиванцы не сдаются и все еще надеются на помощь.

К этому времени небольшой отряд Рангваи сильно поредел. В турецких засадах и стычках с разбойничьими шайками гибли лучшие его командиры.

Василий был ранен стрелой в бедро и, потеряв много крови, едва держался в седле.

Несмотря на привычное ворчание друга, Рангави запретил тому продолжать путь. Однако пришлось приложить немало усилий, чтобы стащить старого вояку с коня. Василий чертыхался, махал кулаками и призывал всю преисподнюю в свидетели, что самолично надерет зад каждому, кто к нему прикоснется. Крепкий старик не бросал слов на ветер и Рангави с величайшим трудом удалось утихомирить своего разбушевавшегося друга.

Оставив обиженного Василия и других раненых в укрытой лесной чащей деревушке, отряд в три десятка всадников двинулся дальше.

Пришлось загнать не одну лошадь прежде, чем вдалеке показались окрестности Фив. Рангави хорошо помнил эти места, хотя война и изменила их до неузнаваемости. Чем ближе его отряд приближался к Фивам, тем больше попадалось на дороге разрушенных стоянок и сожженных домов. Ни единой души не встретилось им здесь, а когда Рангави увидел полуразрушенные остатки стены, когда-то опоясывавшей город и служившей ему надежной защитой, то понял, что опоздал.

Отряд двинулся к городу, внимательно оглядываясь по сторонам. Турки, похоже, ушли совсем недавно – следы их страшного пребывания здесь были еще свежи. Догорали обломки деревянных строений, раздавались стоны умирающих, лай собак да крики слетавшихся на поживу воронов.

Рангави с трудом узнавал оживленные прежде улицы, старую кипарисовую аллею, где он бегал еще ребенком и от которой теперь не осталось ничего кроме выжженного пустыря да пары обугленных пней. Видел он и обломки величественных прежде дворцов и храмов, которые были воздвигнуты древними греческими царями, властвовавшими здесь более пятнадцати веков назад. Лишь замок латинского князя, возвышающийся на холме, казался практически нетронутым, и только копоть местами покрывала его белесые стены. Там, к своему удивлению и несказанной радости, Рангави обнаружил немногих уцелевших жителей города. Почти все они были изранены, а многие находились при смерти. Несколько изможденных женщин ходили меж рядами лежащих прямо на каменном полу страдальцев и пытались облегчить их муки, разнося свежую воду и обрабатывая раны. Чуть дальше, на каменных ступенях, ведущих во дворец, стоял старый священник, размахивая кадилом, он нараспев читал молитвы, в то время как несколько монахов в серых рясах помогали ухаживать за ранеными.

В воздухе витал отвратительный запах гниения и смерти, было ясно, что многие из этих несчастных не доживут до рассвета. А там, за незримой чертой, этих людей уже дожидаются те, кого они так любили, и кто наверняка платил им ответной любовью.

Рангави, аккуратно ступал по каменным плитам, медленно пробираясь среди умирающих и еще боровшихся за жизнь людей. Иногда он останавливался, вглядывался в бледные лица, пытаясь найти знакомые ему черты, но затем шел дальше, движимый слабой надеждой все еще теплящейся в глубине души. Вдруг сквозь стоны и монотонное пение священника Рангави услышал слабый голос.

– Ран-гави! – донеслось до его уха.

Он обернулся – на полу, прислонившись спиной к одной из колонн, сидел коренастый человек. Его могучие руки бессильно лежали на полу, а голова была запрокинута назад. Все тело мужчины было покрыто страшными ранами, а из груди, казалось, был вырван целый кусок мяса.

Рангави медленно подошел к несчастному и опустился на колени. Только теперь он смог узнать его.

– Петр!

Мужчина смотрел на него из-под полуприкрытых век. Смерть уже оставила печать на лице кузнеца и Рангави знал, что дни его старого друга сочтены. Глубокая рана на груди начинала гноиться, а цвет лица приобретал неестественный землистый оттенок. Любой другой человек уже давно предстал бы перед Создателем, но Петр всегда был крепок и силен, а потому умирал долго и мучительно, всей своей сущностью сопротивляясь неизбежному.

– Моя д-дочь… – дрожащим голосом прохрипел умирающий кузнец. По его рыжей с проседью бороде заструилась струйка крови.

– Анна! – горло Рангави перехватило. – Где она?

– Турки…они увели ее с собой. Вместе… вместе с другими… – Петр скорчился от боли и сплюнул кровавый сгусток. – Я не смог уберечь ее… прости… прости меня Рангави…

– Не вини себя за это, Петр. Не ты, а я должен был защищать ее. Но меня не оказалось рядом.

Кузнец попытался что-то сказать, но из его груди вырвался лишь протяжный хрип. Рангави понял, что времени у него осталось мало.

– Я отыщу ее, – пообещал он, и слезы впервые в жизни заструились по его щекам. – Где бы она ни была и кто бы ни стоял на моем пути.

– Я верю тебе… – процедил сквозь зубы Петр. – Твой отец гордился бы тобой…

Кузнец вложил в эту фразу последние силы.

Внезапно по могучему телу коваля пробежала судорога. Дыхание участилось, а зрачки расширились, Рангави были знакомы эти симптомы – так начиналась агония. Спустя минуту все было кончено. Петр больше не подавал признаков жизни.

* * *

Едва схоронив старого друга, Рангави тут же отправился на поиски своей возлюбленной. Было очевидно, что турки, обремененные награбленным добром и пленниками, не смогут уйти далеко и потому, у него был шанс найти и отбить Анну до того, как с ней случится какая-нибудь беда.

Отчаяние и злость толкали его вперед и придавали силы, но одержимость, с которой он преследовал турок пугала даже его ближайших соратников. Вскоре Рангави остался один и он радовался этому одиночеству, так как вся его жизнь свелась сейчас к этой безумной погоне, поединку с самим собой и на этом пути ему не нужен был никто. Никто, кроме нее.

Несколько дней рыскал Рангави по лесам в поисках уходящих турецких отрядов. Уничтожал обозы, груженые тем, что было вывезено из разоренных городов, допрашивал освобожденных пленников. Вновь и вновь налетал на турецкие лагеря, производя страшный переполох, но все это не приносило никакой пользы.

Османская армия растекалась по балканским землям подобно широкой, неиссякаемей и бурной реке, которая, в свою очередь, порождала сотни других мелких речушек.

Невнимательному наблюдателю могло показаться, что все это огромное множество людей, лошадей и мулов передвигается в непредсказуемом и хаотичном порядке, между тем турецкое войско подчинялось строгой дисциплине и ни один отряд не позволял себе действовать так, как ему заблагорассудится. Все приказы исходили от самого султана и доводились до сведения всех офицеров, вплоть до десятников. Благодаря этому Мурад точно знал, где и с каким заданием находится та или иная орта, корпус или отряд.

Следствием такой блестящей организации стало то, что весть о действиях Рангави быстро распространилась по всему османскому войску и очень скоро за ним началась настоящая охота. Теперь добычей стал он сам. Однажды Рангави угодил в ловушку и едва не погиб, уходя от преследователей. Израненный, он сумел добраться до небольшого греческого поседения, где несколько дней пролежал без сознания под опекой местной знахарки. Когда же Рангави пришел в себя, то узнал, что турецкое войско ушло далеко на север, в земли Албании.

Продолжать преследование было бессмысленно.

Сложно передать, какие чувства испытал Рангави в тот момент, когда осознал, что навсегда потерял свою возлюбленную. Ту, что должна была стать новым смыслом его жизни, залечить раны прошлого и подарить тихое семейное счастье. В том, что эта несбыточная мечта никогда не осуществится, Рангави мог винить только себя самого.

Теперь он снова был одинок. Больше никто не ждал его возвращения, а свет любящих глаз померк для него навсегда…

Преследуемый мрачными мыслями и желая заглушить душевную боль, Рангави вернулся в разоренные Фивы. Здесь он вновь начал собирать вольные отряды, и многие удальцы охотно становились под его черные знамена.

Пусть турки ушли, но работы у Рангави от этого не убавилось – разбойничьи банды заполонили всю округу, и местные жители, изнуренные войной, не могли самостоятельно справиться с этой новой напастью. Бандиты забирали все, что не успели увезти османы: еду, одежду, посуду, иконы и даже молоденьких девушек, которых можно было продать на невольничьих рынках. И с этой бедой Рангави сумел справиться. Очень скоро на дорогах было так же спокойно, как и до войны, однако ничто уже не могло вернуть покой его собственной душе.

С болью в сердце глядел Рангави на звезду, заботливо вышитую на синей шелковой ткани, с которой он теперь боялся расстаться, ведь эта была единственная нить, связывающая его с Анной. Единственное напоминание о тех прекрасных мгновениях, которые он не вернет уже никогда.

* * *

Наведя порядок на истерзанных землях Мореи, Рангави решил отправиться в Албанию. Туда, где в холодных горных ущельях все еще держал оборону против турок прославленный Георгий Скандербег.

Уверенный в успехе своей экспедиции, султан бросил против албанского князя многотысячную румелийскую армию Шехабеддина-паши, но это не принесло туркам успеха.

Рангави прибыл в Крую, в самый разгар войны и там вновь покрыл свое имя славой. Сам Георгий Скандербег, пораженный мужеством грека, не раз предлагал ему остаться в Албании и стать комендантом одной из его неприступных крепостей. Однако никакие уговоры не могли удержать, Рангави на месте и когда потрепанные войска Шехабеддина вернулись в Адрианополь ни с чем, он распрощался с албанским лидером и отправился на юг.

Здесь, на обезлюдевшем после войны тракте его и перехватил Андрей.

– Рад видеть тебя вновь, – попытался улыбнуться ему Рангави. – Что привело тебя на этот раз?

– Вести из Мистры, – ответил Андрей, доставая из-за пазухи запечатанное письмо.

Сломав печать, Рангави пробежал глазами по листку. Андрей тем временем пристально следил за выражением его лица.

– Все ясно, – спокойно сказал Рангави, откладывая письмо в сторону и обращая свой взор к кипящему над огнем котелку.

– Как? – удивился Алексей. – Ты разве не понял, что там написано?

– Я же сказал, что все прекрасно понял, – с тем же безразличным видом отвечал Рангави.

Андрей в замешательстве смотрел на прославленного грека, затем поднялся на ноги, чтобы его видел весь отряд и громко произнес:

– Долгожданный мир наступил! Деспоты Константин и Фома подписали соглашение с султаном!

Воины отреагировали так же спокойно, как и их командир.

– И на каких условиях Константин Палеолог подписал это соглашение? – осведомился кто-то.

– Царевич признал султана своим господином и обязался выплачивать ему ежегодную дань.

В лагере воцарилось мрачное молчание. Андрей, еще более пораженный такой реакцией, обводил присутствующих вопросительным взглядом.

– В чем дело? – наконец, спросил он. – Я не понимаю… Вы все можете вернуться домой! Война закончилась!

– Не для меня, – сказал Рангави подбрасывая еще сухих веток в догорающей костер. – Моя война только началась…

Глава 11

Изгнание

Омар

Facinora ostendi dum punientur, flagitia autem abscondi debent.

(Преступления надо вскрывать, карая их, но позорные дела надо оставлять скрытыми.)

Декреталий римских пап

Неудача в Албании нисколько не омрачила торжеств по случаю возвращения султанской армии в столицу. В честь победы Мурада над греками и их союзниками в Эдирне был объявлен пятидневный праздник. Открылся он военным парадом и демонстрацией трофеев. Среди них были и христианские рабы, которых прогнали по улицам столицы точно так же, как пару лет назад захваченных под Варной рыцарей. Грязные, оборванные люди сильно контрастировали с разноцветными флагами и пышными нарядами османских воинов. Пленникам предстояло вытерпеть еще немало унижений, и, должно быть многие из них еще пожалеют, что не нашли смерть в своей родной земле.

По завершении парада начались шумные представления. На площадях выступали акробаты, артисты и жонглеры, певцы пели песни о любви земной и любви к всевышнему, поэты читали газели и оды, неизменно посвящая их могущественнейшему из всех властителей – султану Мураду.

Особым успехом традиционно пользовались спортивные состязания: стрельба из лука, скачки, борьба. Победитель получал из рук султана ценный приз. Среди всех участников наибольшую похвалу заслужил борец по имени Давуд, который с легкостью опрокидывал своих противников наземь и тем завоевал восхищение восторженной публики и высшую награду – породистого скакуна с золотым седлом и уздечкой из личных конюшен правителя.

Как рачительный хозяин, Мурад одаривал своих подданных одной милостью за другой. Особое внимание султан уделял больным и малоимущим. Для первых он приказал открыть несколько новых лечебниц, вторым выдавали новую одежду, хлеб и порцию щербета.

Из своего собственного кармана султан выделил деньги на постройку общественных бань, медресе, мечетей и фонтанов, тем самым снискав в народе еще большую любовь.

Наблюдая за празднествами, султан был вполне доволен. Он сидел на широком мягком диване в просторном шатре, который спасал его от прохладного весеннего ветра и с благосклонностью принимал подарки и поздравления от высших сановников империи и послов сопредельных государств.

Рядом со своим отцом неизменно находился и наследник престола – принц Мехмед. Он равнодушно глядел на все происходящее вокруг. Этот праздник лишь напоминал ему о его собственных неудачах. Он не справился с бременем правления, подвел отца и стал посмешищем для янычар. И вот теперь все эти люди на улицах славили не его имя, поэты слагали оды не в его честь, а бейлербеи и санджак-беи гнули свои спины не перед его величием.

Наследник не желал находиться здесь, ему вдруг вспомнились тихие и уютные сады Манисы, где он провел свое детство и куда ему натерпелось поскорее отправиться вновь. Лишь бы быть подальше от всех этих лицемерных шутов.

Омар, стоявший позади шахзаде, прекрасно знал, о чем размышляет его юный ученик. По возвращении из похода Мурад сразу же приказал привести к нему Мехмеда.

– Я принял решение отправить тебя в Манису, – сказал султан. – Тебе нужно набраться опыта, а управление империей я возьму на себя.

– Ты отправляешь меня в ссылку, отец? – напрямик спросил Мехмед.

Мурад поднял на него тяжелый взгляд.

– Ты прекрасно знаешь, что все наследники престола проходят этот путь, – терпеливо пояснил султан. – Вспомни своих братьев…

– Судьба братьев мне известна слишком хорошо, – мрачно заметил Мехмед. – Однако я не стану противиться твоей воле. Пусть будет так.

Мурад кивнул.

– Ты отправишься туда, как только закончатся празднества. Можешь взять с собой своих слуг и наложниц.

– Я бы хотел, чтобы Заганос отправился вместе со мной.

Султан нахмурился.

– Заганос-паша заключен в темницу и ждет приговора. Обвинений против него достаточно для того, чтобы завтра же его казнили.

Мехмед не поверил своим ушам.

– Я не понимаю… – растерянно промолвил принц. – Заганос верно служил империи.

– Он давал тебе дурные советы! – возразил султан. – Из-за него ты едва не лишился жизни. Как можно простить такое!

– Но он здесь ни при чем! – щеки принца пылали от возмущения. – Я сам вышел к янычарам, хотя Заганос и пытался остановить меня.

– Это говорит лишь о твоей недальновидности, – ответил Мурад. – Однако именно ему я поручил ограждать тебя от неверных поступков, а он этого сделать не сумел. За это Заганос понесет наказание.

– Хорошо, – сказал Мехмед. – Но пусть это наказание будет иным.

Султан призадумался.

– Какое же наказание ты бы мог предложить для него? – спросил он, внимательно глядя на сына.

Мехмед ждал этого вопроса.

– Заганос далеко не глуп. Он еще может послужить на пользу нашему государству. Отправь его в какую-нибудь отдаленную провинцию с любым заданием на твой выбор. Если он не справится, ты всегда можешь лишить его жизни.

Мурад погладил густую бороду, размышляя над словами сына.

– Хорошо. Я последую твоему совету, но запомни, сын: отныне тебе запрещено общаться с этим человеком.

– Ты мудр и справедлив, отец, – удовлетворенно сказал Мехмед. – Позволь теперь мне уйти.

– Постой, – сказал Мурад. – Наш поход оказался весьма удачным, и мои воины сумели захватить много добычи. Часть ее по праву принадлежит тебе. Можешь брать все что захочешь, в том числе и наложниц для своего гарема.

Султан хлопнул в ладоши и тут же на пороге появился пузатый чернокожий евнух.

– Синан, проводи шахзаде в мои покои.

Евнух хитро улыбнулся и пригласил Мехмеда следовать за ним.

Едва они удалились, султан призвал к себе Омара.

– Ты лучше многих знаешь, как высоко я ценю преданность моей семье, – сказал Мурад, когда суровый, всегда невозмутимый воин предстал перед ним. – В мое недолгое отсутствие Мехмед, окруженный льстецами и изменниками, совершил много дурного и, чуть было, не потерял, из-за этого, свою жизнь. Однако ты остался верен долгу и встал на защиту моего сына, когда другие испугались. Я оценил этот поступок и потому именно тебе доверяю охрану Мехмеда.

– Ваше доверие – честь для меня, – склонив голову, ответил Омар. – Клянусь, я его оправдаю.

– На другой ответ я и не рассчитывал, – сказал султан. – Мне известно, что Мехмед сильно привязан к тебе и это облегчит твою задачу. Стань его тенью, слушай и запоминай все, о чем говорят вокруг, я уже потерял двоих сыновей и не хочу лишиться последнего. Ты понял меня?

– Да, государь, – коротко ответил Омар.

Янычар с готовностью воспринял решение султана отослать его вместе с Мехмедом в Манису, ибо уже очень давно мечтал вырваться из дворцового комплекса Эдирне. Бестолковое прозябание среди вечно интригующих евнухов и одалисок до смерти надоело ему! Пусть лучше придется скитаться по раскисшим дорогам империи, терпеть опасность и голод, но это та жизнь, к которой он готовился долгие годы.

Сейчас, застыв позади шахзаде Мехмеда на празднике по случаю победоносного возвращения его отца, Омар внимательно вглядывался в лица тех, кому выпала честь присутствовать на торжествах.

По правую руку от падишаха стоит могущественный визирь, Халиль-паша. На его холеном лице играет самодовольная улыбка. Он с легкостью сокрушает своих врагов, и вот теперь в темницу угодил самый опасный из них – Заганос-паша, который со дня на день может лишиться головы. Рядом с ним – молодой и подающий надежды Исхак-паша, верный друг и сторонник Халиля. Неподалеку от них, задумчиво скрестив руки на груди, застыл седобородый Саруджа-паша. Умный и осторожный, он держался в стороне от дворцовых интриг и, казалось, был начисто лишен амбиций. Однако этот нейтралитет служил ему надежной опорой во время любых политических бурь, уносивших жизни менее осмотрительных сановников.

Слева от Мурада в окружении толпы военачальников стоял пузатый евнух Шехабеддин-паша, предводитель европейской армии и властитель Румелии. На чисто выбритом, круглом лице полководца сверкают умные, пронырливые глаза. После битвы при Варне он вновь заслужил расположение султана, хотя тяжелое поражение от Скандербега в Албании могло перечеркнуть все его былые заслуги. Враги Шехабеддина, из тех, что посмелее, даже осмеливаются выдвигать предположения, что он вернется на свою прежнюю должность смотрителя султанского гарема. Все эти слухи, несомненно, подогревает Халиль, который давно уже мечтает избавиться от ненавистного евнуха.

На фоне прочих вельмож, разодетых в дорогие, отороченные мехом пестро-полосатые одежды, выделялся человек в темно-сером кафтане, перетянутым коричневым поясом-кушаком. Среди бушующей вокруг гаммы красок такой костюм выглядел блеклым и скучным. Надеть иное облачение ему не дозволялось, поскольку одежды зеленого, красного, желтого, синего и белого цветов были запрещены для всех христиан и евреев[24]. А Константин, так звали любимца шахзаде Мехмеда, до сих пор упорно отказывался принять истинную веру в Аллаха.

Этот грек, столь внезапно появившийся во дворце султана, поначалу у всех вызывал одни лишь подозрения. Но по прошествии двух лет к нему успели привыкнуть и даже перестали замечать. Этот христианин был молчалив и всегда держался в тени. Благодаря своим разносторонним знаниям он сумел обратить на себя внимание Мехмеда, а впоследствии сделался его неизменным спутником и другом. Наследник любил подолгу беседовать с пленником и в знак своего особого расположения предложил ему принять ислам, обещая все возможные почести, если грек согласится на его предложение. Однако Константина не побоялся отказать Мехмеду и даже был готов умереть. Это Омар понял по его глазам, ибо, как известно, глаза – отражение души. Впрочем, несмотря на ссору, очень скоро Мехмед простил своего друга.

О прошлом Константина Омар знал только, что когда-то он служил в армии короля Владислава и в битве при Варне был захвачен в плен. Историю о том, как Мурад, вопреки своему обычаю, решил помиловать упрямого грека обсуждал весь дворец. Однако сам Константин не любил говорить о себе и всегда умело менял тему, едва разговор заходил о его прошлом.

Возможно, именно поэтому Омар относился к пленнику с должным уважением. Ему нравился прямой и честный взгляд его ореховых глаз, которые Константин не отводил и не прятал даже при разговоре с самим султаном. Нравилось и то, что грек не заискивал и не унижался ни перед кем, а проявляя почтением к сильным мира сего, никогда не заходил в этом слишком далеко. Омар так устал от придворных льстецов и подхалимов, что был рад найти человека, похожего на себя и характером, и судьбой. Они оба были рабами в этом прекрасном дворце, оба оказались здесь вопреки своей воле и оба стремились скорее покинуть его. Однако была между ними и разница, о которой бдительный янычар не забывал ни на минуту: Константин все еще оставался христианином, и если бы он получил свободу, то непременно обратил бы свое оружие против ислама, а следовательно, и против османов. Такой человек был способен на все, и потому Омар продолжал следить за каждым его шагом.

Свои подозрения янычар не посмел скрыть и от султана, когда тот вызвал его для беседы.

– Ты правильно делаешь, что не доверяешь ему, – промолвил Мурад. – Из всех, кто окружает теперь моего сына, этот грек может оказаться самым опасным. И хотя наш добрый Махмуд убеждает меня в обратном, я не склонен доверять ему.

Султан соединил кончики пальцев на своем животе и на секунду задумался.

– Тем не менее я уступил просьбам моего сына и позволил ему взять этого неверного с собой в Манису. Но если ты заподозришь Константина в каких-то сомнительных делах…

Мурад многозначительно посмотрел на янычара.

– Делай то, что велит тебе долг.

* * *

Омар покинул повелителя поздно вечером, когда последние лучи солнца коснулись горизонта, уступая место луне и звездам – древним символам власти османских предводителей. Спустившись по крутой лестнице вниз, янычар оказался посреди длинного, темного коридора, ведущего из зала приемов иностранных послов в самую запретную и хорошо охраняемую часть дворца – в гарем султана. Никто из мужчин, кроме самого падишаха, не мог переступать его порог, за этим внимательно следили безмолвные стражи – евнухи, которые уже давно контролировали всю жизнь во дворце. Они были прекрасными слугами, стражами, убийцами, а некоторые из них становились и выдающимися государственными деятелями. Хорошим примером тому мог быть Шехабеддин-паша, который сделал блестящую военную карьеру.

Традицию набирать евнухов для службы во дворце османские султаны переняли у своих соседей – ромеев. В Восточной Римской империи евнухи пользовались большим авторитетом и властью. Не имея возможности официально занять императорский престол, многие из них тем не менее оказывали серьезное влияние на политическую жизнь в стране, а иногда, становились негласными правителями государства.

У османов положение «безбородых» было не менее почетно, и здесь перед ними открывались грандиозные возможности, недоступные большинству жителей империи. Власть евнухов уже давно вышла за пределы гарема и их жадные щупальца опутывали все, до чего они могли дотянуться. Евнухи обогащались на взятках, которые получали от одалисок, мечтавших провести ночь с повелителем, от сановников, желавших передать султану какую-либо просьбу и от купцов, за право поставлять свой товар во дворец.

Омар не любил скопцов и презирал их. Но, отнюдь не потому, что они представляли собой надругательство над человеческой природой. Он не любил их за двуличие и лживость, а также за беспредельную жестокость. Янычар знал, на какие страшные дела способны эти изувеченные существа, и можно только догадываться, сколько девушек из гарема были убиты безмолвными обитателями дворца, исполняющими чей-то тайный приказ.

Евнухи не знали жалости и всегда действовали наверняка, подкарауливая свою очередную жертву в темных углах и набрасывая на шею удавку, после чего несчастной оставалось жить считанные секунды. Вот и все, ни шума, ни криков, ни свидетелей. Пожалуй, даже хашишины[25] не могли похвастаться таким мастерством.

Омар петлял по темным лабиринтам, подавляя неприятное чувство, что за ним все время кто-то наблюдает. Впереди свет факела упал на противоположную стену и вдалеке послышался звук шагов.

– Как же так можно, шахзаде! – причитал женоподобный голос, принадлежащий Синану-аге. – Повелитель предлагает вам лучших женщин своего гарема, а вы не выбрали ни одной!

– Потому что ни одна из них не пришлась мне по вкусу, – прозвучал ответ. Без сомнения, это был Мехмед. – Отец наверняка забрал всех самых красивых себе.

– Да как вы можете так говорить! – Синан-ага утер пот со лба. – Султан щедр и благодушен, он никогда бы…

Омар шагнул из темноты прямо навстречу идущим. При виде него Синан-ага вскрикнул и попятился назад, прикрывая собой наследника.

– Отойди в сторону, ты, жирный хряк! – произнес Мехмед из-за массивной спины евнуха. – Разве не видишь, что это мой учитель фехтования?

Евнух прищурил глаза и, узнав Омара, тут же расплылся в подобострастной улыбке.

– Как хорошо, что я тебя встретил! – сказал Мехмед, опережая говорливого евнуха. – Пошли во двор! Давненько мы не упражнялись.

– Но шехзаде, – вновь застонал Синан. – Сейчас уже слишком поздно. Не лучше ли вам отправиться в ваши покои?

– Ерунда! – махнул рукой наследник. – Времени у меня еще полно. К тому же завтра я отправляюсь в Манису, а сюда, быть может, мне уже никогда не суждено вернуться.

Омар и Мехмед отправились во внутренний дворик, где на освещенной бледным светом луны площадке суетились слуги, подготавливая все необходимое для учебного боя. Однако вскоре густые серые тучи заволокли небо и на город спустилась непроглядная тьма, рассеять которую, не удавалось даже факелам, вонзенным в землю по периметру двора. Тогда Омар предложил закончить бой и Мехмед согласился. На обратном пути наследник выглядел усталым и задумчивым. Перед дверями дворца он вдруг остановился и стал оглядываться по сторонам.

– Что тревожит вас, шахзаде? – участливо спросил янычар. – Чем вы обеспокоены?

– Пять лет назад, на этом самом месте, я в последний раз видел своего старшего брата, – ответил Мехмед. – Это было накануне его отъезда в Амасию.

– Вы говорите об Алаэддине?

– Да, – Мехмед опустился на колено и дотронулся до земли. – Его ужасная смерть на моей совести.

– Что? – Омар с тревогой посмотрел на своего подопечного. – О чем вы говорите, мой принц?

– Я должен был предупредить его, но не захотел… – словно во сне произнес Мехмед, не обращая внимания на вопросы янычара.

– Предупредить, о чем?

Наследник вздохнул и поднял глаза на Омара.

– Есть вещи, о которых я не могу рассказать даже тебе, – ответил Мехмед, вставая и отряхивая шаровары. – Пойдем, я хочу еще немного прогуляться.

Они вернулись в парк и долго бродили в полной тишине, наслаждаясь последними часами своего пребывания в Эдирне. Так полюбившаяся им роща, разросшаяся на обширной территории дворца, едва только начинал зацветать и, несмотря на свою наготу, могла стать хорошим укрытием от лишних глаз.

– А в Манисе сады гораздо больше и пышнее, – заметил Мехмед. – Ты сам убедишься в этом.

– Да, государь, – отвечал Омар. – Непременно.

Со стороны дворца подул теплый весенний ветер, а вместе с ним до них донесся отголосок красивой и печальной мелодии. Звук ее был едва уловим, она словно растворялась в ночном воздухе.

– Ты слышишь это? – остановившись, спросил Мехмед.

Янычар не ответил. Органы его чувств были напряжены до предела.

– Звук идет из верхнего павильона, – определил Омар, спустя некоторое время.

– Так пойдем скорее туда! – нетерпеливо заторопил принц. – Хочу узнать, кто способен создавать такую чарующую мелодию.

– Постойте! – окликнул Мехмеда янычар. – Насколько мне известно, там находятся покои вашего отца!

– В чем дело? – с усмешкой в голосе спросил принц. – Ты испугался моего отца?

– Дело не в страхе, шахзаде, – ответил Омар. – Однако я служу падишаху и должен оберегать его от лишних неприятностей, а не создавать новые.

– Не волнуйся! – Мехмед махнул рукой и направился в сторону дворца. – Мы не будем его беспокоить. Я только хочу узнать, кто этот загадочный музыкант. А ты, если хочешь, можешь оставаться здесь.

Переубедить принца было невозможно. Он уже поднялся на балкон и скрылся в темных коридорах сераля. Омар покачал головой и отправился вслед за ним. Вместе они бесшумно прошли по галереям первого этажа, добрались до истертых ступеней и поднялись наверх. По дороге им встретилось несколько слуг, которые попытались остановить их, но, едва узнав наследника, они быстро исчезали во мраке. Мелодия тем временем становилась все громче. Она лилась подобно ручью, который манит измученных жаждой путников к своим кристально чистым водам. Что-то загадочное было в этой чарующей музыке, что-то притягательное и одновременно недоступное обыкновенному смертному.

Мехмед, довольный своим новым развлечением, почти мчался по узким каменным коридорам к своей цели. Омар же следовал за ним на определенном расстоянии. В руках янычар держал пару небольших метательных топориков-хербат на случай, если кто-нибудь захочет причинить принцу вред. Но никто больше им не встретился.

Миновав еще несколько переходов, они увидели узкую полоску света – дверь одной из комнат была приоткрыта. Именно оттуда доносилась эта пленяющая слух, волшебная мелодия. Мехмед с проворностью кошки подобрался к проему и аккуратно заглянул внутрь. Комната была освещена несколькими канделябрами, которые выхватывали в сгустившемся мраке отдельные образы и силуэты. Вскоре глаза принца привыкли к темноте, и он сумел разглядеть небольшой столик полированного дерева в углу, кровать под балдахином, ковры…

А посередине комнаты, на аккуратно разложенных по полу подушках, подогнув под себя ногу, сидела молодая девушка. Рядом с ней стоял причудливый музыкальный инструмент, сильно напоминающий лиру. Несколько струн, разной толщины снизу крепились к массивному деревянному корпусу, а сверху – к перекладине, соединявшей две изогнутые ручки по обе стороны инструмента. Пальцы одалиски, словно птицы, порхали по этим струнам, рождая пленительные звуки, которые перетекали в печальную и ни на что не похожую мелодию.

Мехмед продолжал вглядываться во тьму, желая рассмотреть девушку получше. И вот, блики света заиграли на ее лице, а вместе с ними заиграла и душа юного принца. На полу сидело самое прекрасное создание, которое ему доводилось когда-либо видеть. Он знал множество женщин, но ни одна из них не могла и близко сравниться с ней по красоте, ни одна не могла заставить его сердце трепетать так, как это было теперь. Затаив дыхание, Мехмед скользил своим взором по ее оливковой коже, по вьющимся каштановым волосам, которые спадали на ее нагие плечи и спускались к соблазнительному вырезу на платье. Темные, полуприкрытые глаза одалиски словно агат сверкали в слабых бликах света, а с нежно-алых губ то и дело слетали едва уловимые, незнакомые слова печальной песни. Это все, что принц смог различить в темноте комнаты, но и этого оказалось достаточно, чтобы в его молодом теле взыграла горячая кровь.

Из-за нахлынувших чувств Мехмед подался вперед, но вдруг потерял равновесие и, предохраняя себя от падения, схватился за створку двери. Дверь со скрипом распахнулась, и юноша влетел в комнату. Музыка мгновенно смолкла, но, вопреки ожиданию Мехмеда, девушка не закричала, а лишь испуганно отползла к стене. Несколько секунд они рассматривали друг друга: он – с любопытством, она – с опаской. Затем, Мехмед осторожно приблизился к одалиске и опустился на колени в двух шагах от нее.

– Почему ты перестала играть? – тихо прошептал он. – Боишься меня?

Рабыня, кажется, не поняла ни слова и лишь еще дальше забилась в темный угол комнаты.

– Не надо бояться, – умоляюще произнес Мехмед, пытаясь изобразить улыбку. – Я не причиню тебе вреда. Я твой друг.

Каждое слово принц сопровождал жестами, показывая то на себя, то на нее. Похоже, такая тактика сработала, по крайней мере девушка перестала дрожать и даже кивнула в ответ. Тогда Мехмед указал на музыкальный инструмент, а потом на нее – «играй», жестом попросил он. Одалиска слабо кивнула и вновь принялась перебирать струны, наполняя комнату чудесными звуками, которые были прерваны нечаянным вторжением принца. Временами она с опаской поглядывала на Мехмеда своим жгучим, пронизывающим взглядом, и тогда принц чувствовал необъяснимое волнение и легкую дрожь во всем своем теле. Нет, никогда прежде женские чары не могли завладеть его сердцем, и сейчас принцу казалось, что он мог бы пожертвовать всем ради рабыни, чье имя он даже не знал.

Что ему власть? Что богатство? Вот его главная награда, и пусть весь мир восстанет против него, если такова цена за любовь этой обольстительной незнакомки!

Ведь давно известно, что счастлив тот, кто ослеплен любовью, и вдвойне счастлив он, если не довелось ему обрести прозрение.

* * *

Рано утром султан вызвал к себе смотрителя покоев.

– Какие новости, Синан? – спросил Мурад, отправляя в рот и прожевывая несколько виноградин из стоящего перед ним на столе блюда. – К отъезду Мехмеда, надеюсь, все готово?

– Да, мой господин, – ответил евнух. – Но есть одна проблема…

– Проблема? – султан отряхнул руки и откинулся на мягкую подушку. – Говори прямо: что опять случилось?

– Шахзаде Мехмед отказывается покидать дворец до тех пор, пока ему не передадут рабыню из вашего гарема.

Мурад поднял брови, такой новости он явно не ожидал, ведь его сын был чужд плотским утехам и прежде никогда не проявлял интереса к одалискам из гарема.

– Но ведь я предложил ему на выбор самых красивых рабынь, – развел руками султан. – Он мог взять любую из них. Мог бы даже забрать их всех!

– На других девушек он даже не взглянул, – словно извиняясь, промолвил Синан-ага. – Ему по вкусу пришлась лишь та гречанка, которую подарил вам Турахан-бей.

Мурад задумчиво почесал бровь. Он вспомнил эту робкую, но вместе с тем гордую пленницу, что не прятала глаз и не лила слез подобно остальным рабыням, а смотрела на него прямо и с вызовом, будто готовилась в любой момент принять смерть от его руки. Красота и смелость этой гречанки пленили султана, и он был к ней благосклонен. Девушке выделили отдельную комнату неподалеку от покоев падишаха, а также нескольких служанок. Впрочем, она все предпочитала делать сама и никогда ни о чем не просила. Да, было в этой рабыне что-то особенное, что выделяло ее среди прочих обитательниц гарема. Неудивительно, что ей удалось пробудить в душе Мехмеда так долго дремавшее чувство.

– Повелитель? – кашлянул Синан-ага, прерывая затянувшееся молчание. – Какие будут приказания?

Султан слабо улыбнулся.

– Я рад, что у Мехмеда оказался столь отменный вкус. Оказавшись в благоухающей оранжерее моего гарема, который может свести с ума и одурманить даже искушенного мужчину, он сумел сохранить рассудок и выбрал самый чудесный цветок из всех возможных. Мне жаль расставаться с этой рабыней, но я уступлю ее своему сыну.

– Повелитель, у вас же были на эту девушку особые планы, – напомнил евнух.

– Да, но сейчас это уже неважно, – вздохнул султан. – Если рабыня принесет Мехмеду счастье, я буду только рад. А что касается моих планов…

Мурад покрутил в руках перстень с большим кроваво-красным рубином. Недобрые мысли закрадывались в его голову, когда он глядел на сияние этого камня. Что-то темное и страшное зарождалось в его душе и хотело уже вырваться наружу, но Мурад сумел быстро совладать с собой и, прогоняя наваждение, вновь обратился к евнуху:

– Вызови ко мне Халиля. Передай, что я подумал над его предложением.

Синан-ага поклонился и быстро исчез в дверях. Едва это произошло, как из-за занавески, скрывавшей потайной ход, выступил человек, облаченный во все черное. Он остановился в нескольких шагах от Мурада, смиренно ожидая указаний.

– Я передумал, – не оборачиваясь сказал султан. – Кровь османской династии больше не прольется в тени моего правления.

– Но приказ уже отдан, государь, – густым басом ответил человек в маске. – Несколько моих фидаинов приступили к его выполнению. А как известно, пущенную стрелу нельзя остановить.

Мурад сжал кулаки.

– Ты поторопился, Нефер, как, впрочем, всегда.

– Скорость в нашем деле определяет успех, – чеканя каждое слово, проговорил мужчина. – Я, конечно, распоряжусь, чтобы их отозвали, но вы должны понимать…

– Если с Мехмедом что-нибудь случится, клянусь Аллахом, я не пожалею сил для того, чтобы найти ваше логово и выжечь его дотла!

– Это будет непросто, даже для такого великого падишаха, как вы. – В голосе таинственного гостя послышалась усмешка. – Да и к чему эти угрозы? Мы ведь не боимся смерти и нас невозможно запугать. Мы служим великой цели и ради нее пойдем на любые жертвы, которые уготовил нам Всевышний.

Мурада передернуло от отвращения.

– Вы – лишь ржавчина на сверкающих доспехах ислама и грязь на священном знамени пророка. Вам чужда любая добродетель. Надеюсь, что однажды Аллах призовет вас к ответу!

– Только ли нас? – спросил гость, приближаясь к султану. – Вспомните вашего старшего сына, государь. Ведь это его перстень, не так ли?

Мурад бросил взгляд на лежащее посреди стола украшение.

– Вы все еще храните его у себя. – Человек в черном как будто насмехался над Мурадом. – Неужели теперь, по прошествии стольких лет, в вас проснулась совесть?

– Я не хочу вспоминать об этом, – тихо, но твердо сказал султан. – Замолчи!

– Ах, каким бы славным султаном он мог бы стать, – не унимался гость. – Но вам всегда был милее другой сын и вы решили сами устранить преграду на его пути к трону…

Султан резко поднялся и, схватив со стола перстень, метнул его в собеседника. Тот легко увернулся.

– Убирайся прочь! – едва не срываясь на крик, прорычал Мурад. – Иначе клянусь, прикажу немедленно содрать с тебя кожу!

Человек в черном отступил к стене.

– Все мы рано или поздно платим за грехи прошлого, – произнес он и с этими словами, растворился в проеме за занавеской.

Несколько секунд султан глядел за колыхающимся полотном, усмиряя свой гнев и стараясь выбросить из головы неприятные воспоминания. Затем, откупорив кувшин, он налил себе вина. Нужно было поскорее забыть этот разговор, забыть обо всем, что когда-то случилось по его приказу и о том, что теперь причиняло такую невыносимую боль его душе. Но вино не помогало. Красное как кровь, оно лишь будоражило воспаленное воображение, заставляя вновь и вновь переживать те страшные мгновения.

– Все мы рано или поздно платим за грехи прошлого, – Мурад шепотом повторил слова своего недавнего гостя, словно ища в них оправдание и успокоение. Он вновь потянулся к кувшину с вином, но стук в дверь заставил его остановиться. На пороге, склонив голову, вновь появился Синан-ага.

– Повелитель, Халиль-паша по вашему приказанию прибыл.

– Зови! – султан выплеснул из кубка остатки вина и наполнил его водой.

Ах, если бы столь же легко можно было смыть невинную кровь со своих рук.

Глава 12

Время перемен

Халиль-паша

Cujus est potentia, ejus est actus.

(Чья сила, того и действие.)

Когда Мехмед вместе со своей свитой окончательно исчез в молочно-белой дымке тумана, оставляя позади лишь приглушенный стук подков, да скрип загруженных до отказа телег, Халиль вздохнул с облегчением. Он наслаждался безмятежной утренней прохладой, глубоко втягивая в себя чистый, ароматный воздух, доносившийся из цветущих дворцовых садов.

– Вот видишь, Исхак, – обратился визирь к своему другу. – Все получилось именно так, как мы и задумали. Ни народ, ни армия не захотели принять мальчишку своим правителем. С того самого момента, как Мурад отправился в Манису, у нас в государстве было два султана. Теперь это недоразумение устранено, а значит, пришло время подумать о достойном наследнике престола.

Исхак не ответил. Он привык быть тенью великого визиря, его безмолвным учеником и последователем. Однако теперь на душе у сановника было неспокойно. Исхак ясно видел, что игра, затеянная Халилем, могла снова ввергнуть Османское государство в пучину гражданской войны.

Такое уже было не раз. В последний, когда сыновья султана Баязида Молниеностного[26] развязали борьбу за власть на руинах разоренной кочевниками империи. Междоусобица завершилась лишь спустя десять лет и едва не погубила государство османов. История грозила повториться вновь, если помимо Мехмеда в семье султана появится мальчик, а ведь именно на это рассчитывал Халиль-паша, подбивая Мурада к новому браку.

– Вы уже говорили с султаном о женитьбе? – наконец спросил Исхак, не желая, чтобы проницательный старик сам догадался о его мыслях.

– Сегодня рано утром повелитель вызывал меня к себе и одобрил мой выбор. – ответил визирь. – Халима-хатун славится своей необычайной красотой и кротостью. Полагаю, она сумеет подарить нашему повелителю много счастливых дней.

Халиль огладил седую бороду.

– Кроме того, – продолжил он, – брак с дочерью эмира Ибрагима Чандароглу укрепит мощь османов в Азии и обеспечит нам новых союзников против вечно мятежных караманцев.

– Иншаллах, – произнес Исхак, следуя давней мусульманской традиции. – Но что будет дальше?

– Дальше? – переспросил Халиль, не совсем понимая, к чему клонит его ближайший сподвижник.

– После того, как Халима-хатун подарит повелителю сына. Что станет с Мехмедом? – закончил Исхак свою мысль и тут же пожалел о том, что этот вопрос сорвался с его языка.

Халиль несколько секунд подозрительно вглядывался в лицо паши, как будто желая проникнуть в самые потаенные уголки его сознания. После этого визирь перефразировал высказывание одного арабского поэта:

– Чтобы молодой куст мог свободно произрастать и набирать силу, поле следует очистить от прежних насаждений.

Этого ответа было вполне достаточно, чтобы Исхак в красках представил судьбу, уготованную принцу Мехмеду, когда у Мурада появится новый наследник.

* * *

Они вновь встретились ночью, тайком ото всех, в небольшой, едва освещенной комнатке, расположенной недалеко от покоев султана.

Могущественный падишах, отдыхающий в это время на мягких подушках под шелковыми покрывалами, даже теперь, посредством целой армии шпионов и соглядатаев, незримо для прочих наблюдал за своей огромной империей. Мурад знал тайны европейских королей, следил за интригами в сералях Востока, наблюдал за скованными льдом, землями славян и засушливыми пустынями Африки, но едва ли мог подумать о том, что в его собственном дворце существуют тайны недоступные его взору.

В этот вечер великому визирю пришлось ждать гораздо дольше обычного. Он никогда не любил подобные ночные аудиенции и прекрасно представлял, к каким ужасным последствиям они могут привести, если кто-нибудь прознает о них, но все равно, каждый раз приходил в эту тесную комнатку и ждал свою собеседницу столько, сколько было нужно.

Наконец дверь бесшумно отворилась и в покои зашла закутанная с ног до головы женщина. В слабых отблесках свечи был виден лишь ее силуэт. Она метнула быстрый взгляд на Халиля, затем, удостоверившись, что в комнате никого больше нет, прикрыла за собой дверь и отбросила платок, закрывающий молодое лицо обрамленное сияющими, как золото, волосами. То была любимая супруга султана, в прошлом, сербская принцесса Мара-Хатун.

Мара-Хатун, или, как ее любили называть при дворе, Мария-султанша, была дочерью сербского правителя Георгий Бранковича. Когда после многолетней смуты, вызванной нашествием Тимура, Османская империя вновь занесла свой карающий клинок над христианской Европой, многие правители Запада поспешили заключить с турками мирный договор. В отличие от других истерзанная войной Сербия не могла предложить султану никаких богатств, кроме молодости и красоты княжеской дочери, что была направлена в гарем грозного владыки османов.

Впрочем, Мурад умел ценить все прекрасное и потому без памяти влюбился в гордую царевну. Желая завоевать сердце неприступной красавицы, султан одаривал ее всевозможными подарками, а вскоре сделал своей женой. Вместе с Марией он собирался провести свои лучшие дни, вдали от трона и прочих тревог.

Однако неожиданная смерть принца Алаэддина разрушила планы супругов. Более того, за время их продолжительного брака Мара так и не смогла родить Мураду сына, который, возможно, стал бы утешением для убитого горем султана. Княжна изо всех сил старалась вернуть расположение повелителя, однако он все больше отдалялся от нее, предпочитая проводить время в обильных возлияниях в окружении бездельников, купающихся в лучах султанской милости.

А забытая супругом Мара не могла найти себе места в огромном, полупустом дворце, где ее душили одиночество и безысходность. Наконец, устав лить слезы, она вновь стала искать давно потерянную дорогу к сердцу султана. Помочь ей в этом непростом деле мог Халиль-паша, ведь только с ним падишах делился своими личными переживаниями и только от него готов был выслушивать наставления и советы.

Обратившись к великому визирю, правой руке повелителя суши и моря, с таким деликатным и, казалось бы, ничтожным вопросом, Мара готова была принять все что угодно: насмешки, ругань, холодное презрение, однако Халиль на удивление тепло воспринял слова несчастной девушки и тут же согласился ей помочь. Благодаря его стараниям Мурад вновь стал видеться со своей супругой и даже проводить с ней ночи. Однако надежда Халиля на то, что Мара все-таки подарит повелителю нового наследника, так и не оправдалась. Сорванную розу можно поставить в кувшин с водой, и тогда она проживет еще какое-то время, но даже это не остановит ее увядания. Только пересадив цветок в почву, есть шанс сохранить ему жизнь. Ребенок – вот та почва, которая была способна возродить былые чувства между супругами, но визирь мог предложить лишь кувшин с водой, и результатом этого стало то, что Мурад очень скоро вновь охладел к сербиянке. Именно тогда у визиря появилась идея найти повелителю новую супругу, которой окажется по силам то, что не удалось Маре, а именно подарить султану наследника.

Весть о предстоящем браке уже давно разлетелась по гарему и вот теперь, едва взглянув на потемневшее от гнева лицо султанши, Халиль понял, о чем пойдет их разговор. Понял и пожалел о том, что согласился на эту встречу, ибо кто, как не он, обещал помочь ей добиться расположения султана, а вместо этого толкнул повелителя в объятия другой женщины.

– Госпожа, – Халиль кивком головы поприветствовал вошедшую кадын[27].

Мара не ответила, лишь сделала несколько шагов вглубь комнаты. На ее лице играли блики света, и визирь смог как следует разглядеть ярко очерченные брови над чарующими, словно изумруды, зелеными глазами и алыми, как лепестки роз, губами. Ее величественная осанка и движения выдавали в ней особу королевских кровей, сдержанную в эмоциях, надменную и притворно холодную.

Халиль не признавался в этом даже себе самому, но в глубине души он отчаянно завидовал султану. Те смазливые маленькие одалиски, которых непрерывно поставляли в Дар-ус-саадет[28], не могли идти ни в какое сравнение с этой благородной женщиной, которая, в отличие от них, никогда не была рабыней и потому хорошо знала себе цену.

– С какой целью вы хотели меня видеть? – спросил Халиль, желая нарушить это тягостное молчание.

– Думаю, ты догадываешься, – с трудом сдерживая ярость, произнесла султанша.

Халиль прекрасно знал, что нет ничего опаснее разгневанной и обманутой женщины. Такая не остановится ни перед чем и запросто может погубить их обоих. Для этого ей достаточно только крикнуть…

– Полагаю, вас тревожит предстоящая свадьба султана? – аккуратно начал визирь.

– Ты проницателен, – зло усмехнулась Мара, а глаза ее опасно заблестели. – Мне известно, что именно ты подыскал повелителю эту девицу.

– Вас это не должно беспокоить. – Халиль говорил тихо, но твердо, ибо не желал показывать свою слабость особенно перед женщиной, которая была ему небезразлична. – Так было нужно.

– Нужно?! – показная холодность султанши растворилась в один миг, и теперь глаза ее метали молнии. – Кому же это? Тебе?

– Государству, – ответил визирь, делая акцент на этом слове, как бы подчеркивая его значимость.

– Не держи меня за идиотку, Халиль! – вскипела княжна. – В этом дворце тысячи глаз и ушей. Я прекрасно знаю, чего ты добиваешься!

Визирь резким жестом оборвал ее речь.

– Напрасно вы рассуждаете об этом, – сдержанно и властно проговорил он. – Лучше подумайте о своей судьбе. Повелитель горюет о смерти любимого сына, а вы так и не смогли подарить ему другого.

– Но ведь ты же знаешь…

– Я все знаю, – спокойно согласился Халиль. – Но и вы должны понимать, что именно это разрушило ваш брак с падишахом. Он охладел к вам, и вряд ли существует средство, способное вновь разжечь его страсть.

Горькая правда, сорвавшаяся с уст визиря, охладила гнев султанши. Мара закусила губу и долго молчала, нервно теребя шелковый платок, дотоле скрывавший ее лицо.

– Не мне вам рассказывать, что происходит после того, как фаворитка наскучила султану, – продолжил Халиль. – Ее отправляют в Анатолию, в Бурсу, а может быть, еще дальше, туда, где она проводит остаток своих дней, забытая и одинокая.

– Он не посмеет! – в ужасе воскликнула Мара. – Я не какая-нибудь рабыня из гарема!

Княжна подняла на Халиля полные слез глаза. Не было в них больше прежней злобы и ненависти. Сейчас перед визирем стояла растерянная, напуганная девушка, которая остро нуждалась в его помощи и защите. Точь-в-точь как в тот день, когда она пришла к нему в первый раз.

– Падишах может делать все, что ему заблагорассудится, – заметил Халиль. – И никто, кроме Всевышнего, не смеет противиться его высокой воле. Однако кто вам сказал, госпожа, что в Анатолию должны отправиться именно вы?

Визирь сделал паузу, наслаждаясь тем, что сумел укротить буйный нрав султанши и заставил эту женщину, повелевающую когда-то самим падишахом, внимать каждому его слову. Ах, как же притягательна власть над людьми!

– Смерть Алаэддина стала чудовищным ударом для султана, – вкрадчиво продолжал Халиль. – Он стал проявлять безразличие не только к вам, но и к делам государства, а это опасно. Я хочу вернуть то, что он потерял, и я сделаю это, если не с вашей помощью, то с помощью другой девушки.

– Но что тогда будет со мной? – деспина уже совладала с собой, и в голосе ее вновь чувствовалась сталь. – Неужели ты позволишь им…

Халиль отрицательно покачал головой.

– Я не собираюсь отказывать вам в поддержке, ибо верю, что, когда повелитель обретет сына, его сердце оттает и, быть может, старые чувства вновь поселятся в его душе. А вы, как кадын, вновь займете положенное вам место. Прошу лишь проявить терпение и довериться мне.

– Хорошо, – сказала Мара, немного поразмыслив над словами визиря. – Я поверю тебе вновь. Но помни: этот дворец может стать как раем, так и адом. И если одному из нас суждено вознестись на небеса или пасть в огненную бездну, то второй непременно последует за ним.

Она накинула капюшон, надела платок и покинула комнату так же тихо, как и вошла.

– Ах, какая женщина! – тихо прошептал Халиль, улыбаясь своим греховным мыслям. – В какие же глубины горя опустился повелитель, если добровольно запрещает своим очам и десницам наслаждаться ее прелестями, а слуху и разуму – ее умом и обаянием.

* * *

1447 год принес в Эдирне тревожные вести с Запада. Янош Хуньяди, заклятый враг турок, который год назад был избран князем Трансильвании, теперь получил еще и титул регента при малолетнем венгерском короле Ласло V. Таким образом, в руках воеводы сконцентрировалась огромная власть, которую он стремился употребить на борьбу с султаном.

Хуньяди не мог забыть своего горького поражения под Варной и жаждал реванша. По его приказу десятки гонцов разлетелись во все стороны христианского мира с просьбой прислать войска для нового похода против турок. Сила Хуньяди росла день ото дня, и не было никаких сомнений, что очень скоро железная пехота мадьяров вновь двинется на Восток.

Халиль-паша читал эти донесения с большой тревогой. Он полагал, что жестокий урок при Варне и гибель короля Владислава должны были остудить пыл европейцев и заставить их отказаться от притязаний на Румелию, но, похоже, этого упрямого венгра ничего не учит! Неужели война неизбежна?

Визирь взял со стола письмо от валашского князя. До сих пор Влад Дракул соблюдал шаткий нейтралитет, но теперь, обеспокоенный усилением Венгрии, решил предложить туркам союз. Именно с этой целью он отправил в османскую столицу двух единокровных братьев: Михаила и Штефана, которые, помимо подарков, привезли султану и конкретные предложения.

Их миссия держалась в строжайшей тайне, ибо своевольные валашские бояре не одобряли сделок с мусульманами и грозились поднять мятеж, если Дракул будет плясать под дудку Мурада.

Под покровом ночи, без охраны братья покинули горную твердыню князя и, пробравшись только по им ведомым тропам, сумели выбраться из опасных Карпатских ущелий к берегам Дуная. Проделав нелегкий, полный опасностей путь, они все же благополучно добрались до Эдирне и сразу же направились во дворец, где предстали перед великим визирем.

– Итак, князь предлагает союз, – сказал Халиль, поглаживая белоснежную бороду. – Однако до сих пор Влад Дракул не выказывал дружеского расположения османам. Более того, он поддержал крестовый поход короля Владислава, этого лжеца и клятвопреступника! И после этого, он рассчитывает на нашу помощь?

Братья переглянулись. Несмотря на свое близкое родство, они были абсолютно не похожи друг на друга. Михаил – темноволосый, коренастый, с небрежно стриженной бородкой и шрамом через все лицо, походил на сурового воина, не раз испытавшего свою судьбу в боях с врагами. Штефан был почти на голову выше своего брата. Стройный, гибкий, белокурый, с голубыми, как морская волна глазами и чисто выбритым лицом, он не походил даже на валаха, не то что на мрачного Михаила. Однако, несмотря на это, в своих мыслях и чувствах братья были едины и понимали друг друга без слов.

Михаил, выступил вперед и, склонив голову перед троном, на котором восседал Халиль, ответил:

– Наш князь преклоняется перед могуществом и мудростью великого султана и призывает на себя его внимание и милость. Долгие годы мы враждовали друг с другом, но теперь пришло время объединить усилия против общего врага. Янош Хуньяди с каждым днем становится все сильнее и уже нет сомнений в том, что он готовится к большой войне. Валахия станет первой целью его удара, после чего он повернет на восток, и тогда султану придется сражаться с армией гораздо более сильной, чем та, что встретилась ему под Варной. Так зачем ждать? Ударим первыми и навсегда положим конец этой угрозе!

Михаил был солдатом и говорил простым искренним языком. Он не пытался льстить и открыто доносил то, что лежало на его душе. Штефан лишь молча следил за ним, не говоря ни слова, хотя было видно, что юноше это спокойствие дается нелегко.

– Падишах справедлив к своим друзьям и милосерден к врагам, – сказал Халиль, выслушав речь валашского посланника. – Он прощает ошибки и не таит обиды на тех, кто совершил их, ибо милосердие – это основа мусульманской веры. И, как сказал пророк, своим врагам: «Нет вины на вас сегодня. Идите, вы все свободны», так и наш государь, да благословит его Всевышний, готов позабыть о былых распрях.

Послы угрюмо молчали. Сладкоголосая речь визиря не произвела на них никакого впечатления. Нет, не для того они проделали свой полный опасностей путь.

– Какие же действия намерен предпринять султан? – аккуратно, спросил Михаил.

– Это будет зависеть от вас, – пожал плечами Халиль. – Война против Венгрии не входит в планы повелителя, но если Влад Дракул вернется под наш протекторат и признает султана своим господином…

– Это невозможно! – вдруг вмешался Штефан. – Валашская аристократия не потерпит этого! Мы сражаемся за свою свободу, а не за интересы султана!

Михаил тут же цыкнул на брата. Визирь лишь слегка улыбнулся.

«Глупый мальчишка, будь на моем месте Заганос или Шехабеддин они тут же приказали отрезать твой длинный язык», – пронеслось в голове у Халиля, но ответ его был сдержан и спокоен:

– Слова храбреца, но и только, – визирь со скучающим видом осмотрел свои ногти. – Для меня вполне очевидно, что Валахия не выстоит в одиночку против венгерской армии. Разве я не прав?

Милош погрозил брату и вновь взял слово.

– Мы не страшимся венгерской армии, но мы опасаемся предателей-бояр, которые уже давно выказывают свое недовольство правлением князя. Они не задумываясь отдадут страну Яношу Хуньяди, если тот пообещает не трогать их богатство и власть.

– Неужели Влад Дракул не может справиться с собственными подданными? – спросил Халиль с сомнением в голосе. Он хорошо знал крутой нрав господаря и было странно, что тот допускает такое вольнодумство в среде своих приближенных.

– Не все так просто, – объяснил Штефан. – В Валахии бояре имеют власть, равную власти князя и подчиняются ему лишь до тех пор, пока он отвечает их интересам. Наш владыка долгие годы боролся против могущества знатных семей, но так и не сумел сломить их до конца. Они подчинились его власти и притихли, но лишь на время. Уверен, в это самое время они плетут заговор против нашего господина.

– И вы хотите, чтобы султан вступился за вас? – прямо спросил Халиль.

– Это единственная возможность подавить мятеж бояр, – кивнул Штефан, а его брат печально добавил:

– Наш князь вверил в руки султана жизни своих детей, а теперь доверяет ему и свою собственную. Отныне судьба Валахии целиком в руках падишаха.

Оба брата, приложив сжатые кулаки к сердцу, опустились на колени, выражая тем покорность и смирение всей валашской земли перед лицом ее могучего османского соседа. Халиль оценил благородный жест двух отважных братьев, которые никогда прежде не склоняли своей головы и сделали это лишь для спасения родины.

– Я передам султану ваши слова, – пообещал визирь. – Не сомневайтесь, он примет справедливое решение.

* * *

Однако это решение сильно запоздало, что привело к ужасным последствиям.

Валашские бояре слишком быстро прознали о том, что их государь ведет тайные переговоры с османами и решили действовать га опережение. Собрав свои дружины и подкупив стражу, они ворвались в замок, где в это время находился Влад Дракул. В неравном бою пали все близкие люди князя, а его самого выволокли на улицу и после жестоких истязаний обезглавили. Мирча, старший сын князя, с небольшим отрядом сторонников пытался бежать, но изменники настигли его в топких болотах неподалеку от Тырговиште. После упорной схватки, княжича крепко связали и предали мучительной смерти – захоронив заживо. После этого, как и предрекал Михаил, бояре признали над собой сюзеренитет Венгрии и посадили на валашский трон ставленника Хуньяди – Владислава, из древней династии Басарабов.

Эти события сильно ударили по самолюбию султана, который уже видел в Валахии надежного союзника в предстоящей войне с христианами. Влад Дракул, конечно, никогда не был другом османов, зато он был любящим отцом, который не посмел бы еще раз поднять меч против падишаха, опасаясь за жизни своих сыновей в турецком плену.

Новый валашский король был свободен от подобных обязательств и тут же приказал умертвить всех, кто пытался вести переговоры с турками при прежнем князе. Михаил и Штефан погибли первыми, а их изрубленные тела кинули голодным собакам. Одновременно с этим, резко активизировались приграничные отряды вооруженных гайдуков[29], получавших средства на свои набеги из казны Владислава.

Чаша весов вновь качнулась в пользу Яноша Хуньяди и Мурад уже не мог оставаться в стороне. У него было чем ответить нахальному венгру.

* * *

Короткий стук в дверь оторвал великого визиря от работы.

– Ну наконец-то, – прошептал он, закрывая увесистый том, исписанный рядами мелких цифр, отражающими денежные поступления в казну за истекший год. – Входи!

Через несколько секунд в комнате появились двое служителей, подталкивая перед собой невысокого, широкоплечего юношу с черными как смоль волосами и нездорово-бледным лицом.

– Оставьте нас! – приказал Халиль, и слуги поспешно скрылись с глаз, затворив за собой дверь. – А ты подойди ближе, – мягко сказал он юноше. – Хочу получше тебя разглядеть.

Парень повиновался без слов, лишь глядел на визиря немигающими серыми глазами, за которыми с детства привык прятать свои чувства. Да и был ли у него другой выход? С одиннадцати лет он находился в турецком плену и видел за эти годы много жутких вещей, которые навечно отпечатались в его памяти. Нет, он никогда не забудет ни частокола из отрубленных голов христиан, расставленных вдоль дороги, ни вкопанных в землю деревянных столбов, на заостренных концах которых медленно и мучительно умирали его друзья. Он – Влад Дракул, не забудет и сумеет отомстить. Но время для этого еще не пришло. Пока не пришло.

– Ты очень похож на своего отца, – мягко промолвил Халиль. – Знаешь, что стало с ним?

– Да. – Влад глядел куда-то перед собой. – Его убили.

– Верно, – кивнул Халиль, слегка удившись спокойствию юноши. – Это сделали изменники, которые завидовали его власти. А знаешь ли ты, что они сделали с твоим братом?

Влад молчал. Его лицо, казалось, выражало полное безразличие к словам визиря.

– Его заковали в цепи, бросили на дно глубокой ямы и закопали. Живьем.

Халиль пытался уловить хоть какую-то реакцию на свои слова, но ни гнева, ни скорби, ни печали не промелькнуло на лице княжича.

– Ты хочешь отомстить за смерть своих родных? – наконец спросил визирь.

Влад коротко кивнул, не поднимая глаз на визиря.

– Хорошо. Обещаю, у тебя будет такая возможность. – Халиль прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Настало время вернуться домой и взять то, что принадлежит тебе по праву.

Визирь позвонил в маленький золотой колокольчик и на пороге появился смуглый человек в плотно облегающим тело халате-энтари[30], который делал его похожим на дервиша, с той только разницей, что одежда этого человека была выкроена из добротной ткани и расшита золотыми узорами. Поверх платья была наброшена темно-коричневая хирка[31] и пояс, на котором, сверкая самоцветами, висел внушительного вида хаджар[32].

– Это Хамза-ага, – представил Халиль посетителя. – Он будет сопровождать тебя.

Влад удостоил своего будущего спутника лишь мимолетным взглядом.

– Вы отправляетесь через неделю. На границе вас встретит Давуд-бей, его войско поможет тебе в борьбе за власть.

– А мой брат? – неожиданно спросил Влад. – Он не поедет?

– Нет, Раду останется при дворе султана, – ответил Халиль, не считая нужным отчитываться в причинах такого решения.

Визирь быстро догадался, что это обстоятельство сильно заботит валашского принца, однако юноша не произнес больше ни слова.

– Если у тебя больше нет вопросов – ступай и готовься к предстоящей миссии. – Халиль кивнул Хамза-аге, и тот сладкоречиво пропел, обращаясь к Владу:

– Пойдемте со мной, господин. Я должен многому вас научить.

Влад Дракул немного поморщился, будто увидел что-то омерзительное. Однако решил не испытывать терпение визиря, коротко поклонился и вышел за дверь.

Халиль остался наедине со своими мыслями.

«Да, с таким князем будет нелегко. Пожалуй, он принесет еще немало хлопот империи, а то и начнет якшаться с Хуньяди. Впрочем, у нас в руках по-прежнему остается его младший брат, и если только Влад подведет…»

* * *

Но Влад Дракул не подвел ожиданий Халиля.

Опираясь на поддержку турецкой армии, он прогнал самозванца с валашского престола и тут же приступил к укреплению своей власти. Первым делом Влад начал расследование гибели своего отца и брата. Оказалось, что в их убийстве были замешаны многие видные боярские семьи, которые теперь с тревогой наблюдали за действиями нового князя и ждали мести с его стороны. Однако Влад объявил о том, что прощает убийц отца, ибо понимает: бояре пеклись лишь о пользе своей страны. Затем он разослал приглашения на пир по случаю своего восшествия на престол. Всех прибывших в старинный родовой замок Бессарабов встречали с почестями и рассаживали за длинным столом, на котором были расставлены всевозможные яства и сладкое вино. Во главе стола сидел сам новоиспеченный господарь, который не жалел хвалебных слов в адрес бояр, а те, в свою очередь, клялись Владу в своей верности и обещали положить за него свои жизни.

– Значит, вы готовы умереть ради меня? – спросил, улыбаясь Дракул.

– Готовы государь! – кричали захмелевшие бояре. – Только прикажи!

– И за отца моего готовы были? – голос Влада неожиданно переменился и глаза его потемнели.

Все бояре разом притихли, испуганно глядя на князя.

– Что, языки проглотили? – зло усмехаясь, продолжал Влад Дракул. – Нечего вам мне ответить?

– Государь, все, что мы делаем, то лишь для блага нашей отчизны, – дрожащим голосом ответил один из бояр. – Ради нее лишь стараемся…

– Лжешь! – крикнул князь, вскакивая с места. – Ради себя вы старались, а на державу нашу вам всегда наплевать было. Но теперь все будет иначе!

Влад Дракул хлопнул в ладоши и в пиршественный зал тут же ворвались десятки вооруженных людей, скручивая ошалевших от неожиданности бояр. Тех, кто пытался сопротивляться, убивали на месте, остальных тащили на улицу. Там их уже поджидали сваленные в кучу, заостренные колья.

Вскоре появился и сам князь. По его знаку бояр раздевали, связывали, а затем, одного за другим подводили к палачу. Тот клал их животом на землю, садился сверху, стараясь обездвижить, а в это время его помощник, с помощью деревянной колотушки загонял острие в задний проход несчастного, после чего кол вкапывали в землю. Жертва под воздействием своего тела медленно скользила вниз и ее мучения могли продолжаться от нескольких часов до нескольких дней.

Влад Дракул, не раз наблюдавший подобную экзекуцию, будучи в плену у турок, решил внести некоторое изменение. Он повелел сделать так, чтобы навершие кола было закругленным, что позволяло продлить муки несчастных еще на день или два.

Вскоре все пространство вокруг княжеского замка было усеяно целым лесом подобных страшных «столбов», на каждом из которых медленно умирал человек. Сам Влад спокойно наблюдал за страданиями этих людей, игнорируя проклятия и мольбы о пощаде. Ничто не могло тронуть его затвердевшего сердца, ведь слишком много жутких вещей доводилось ему видеть за свою недолгую жизнь.

Темные тучи сгущались над Тырговиште, неся с собой холодные осенние дожди и пронизывающие до костей ветра. Влад Дракул, господарь Валахии, стоял на балконе своего замка и с наслаждением вдыхал давно позабытый, сырой воздух родного края, пропитанный теперь отчаянием и стонами его неверных подданных.

– Султан будет доволен вами, – произнес стоявший подле Влада турок. – Вы сумели добиться того, о чем и не мечтал ваш отец.

– Счастлив служить падишаху, – с легкой улыбкой произнес господарь.

Хамза-бей, приставленный к Дракуле великим визирем, ни на шаг не отставал от князя. Следил, вынюхивал, докладывал в Эдирне о каждом вздохе, однако он не мог проникнуть в его мысли. А в мыслях Влад Дракул видел Валахию свободной от османского владычества и однажды настанет день, когда на этих самых кольях перед его замком будут умирать тысячи турецких солдат. Среди них найдется место и для Хамзы-бея, ему князь распорядится соорудить самый высокий и толстый кол, дабы его учитель, возвышаясь таким образом над другими, мог получше рассмотреть успехи своего ученика.

Впрочем, до этого дня было еще очень далеко…

* * *

А пока Халиль-паша был доволен успехами Влада Дракулы. Под его руководством Валахия наконец приобрела независимость от Венгрии и вышла из союза против османов. Однако осенью 1448 года Янош Хуньяди получил разрешение Папы Римского на организацию нового крестового похода, и на этот раз войска христиан воевода возглавил лично.

Война, которой султан так упорно пытался избежать, была уже не за горами…

Глава 13

Возращение домой

Франдзис

Все знать должны, что час смертельный близок —

И юноши, и зрелые мужи:

Не возрастом диктован этот список…

Сенека «Нравственные письма»

«Что же ты скрываешь?» – думал я, глядя в темные и глубокие, словно омут, глаза Анастасии. Девушка сидела напротив меня и молчала. Впрочем, она молчала с тех самых пор, как появилась при дворе Константина Палеолога, и никто никогда не слышал, чтобы с ее губ сорвался хотя бы звук. Никто, кроме несчастного Фоки.

– Знаешь, а ведь Фока был моим другом еще со времен далекой юности, – произнес я, нарушая звенящую тишину. – Сколько себя помню, он всегда был огромного роста и обладал недюжинной силой. Мальчишки побаивались его и поначалу держались в стороне, но, увидев, что Фока безобиден и добродушен, быстро осмелели.

Я посмотрел на Анастасию, пытаясь уловить хотя бы какую-то эмоцию. Девушка, казалось, смиренно слушала мой рассказ, но ничего больше я определить не мог.

– Ох и сильно же ему доставалось, – продолжал я. – Дети порой бывают очень жестоки. Дворовые мальчишки набрасывались на него с палками, подкарауливали и нападали из-за угла. Возможно, они ждали, что однажды он не вытерпит и сам бросится на них, но этого никогда не происходило. В конце концов его стали считать недоумком, ибо доброта во все времена являлась признаком глупости и добрый человек первым становится жертвой насмешек или обмана.

Анастасия не произносила ни слова, но взгляд ее оставался ясным, и я понимал, что она ловит каждое мое слово.

– Признаться, я тоже считал Фоку несколько ненормальным, но лишь до того момента, пока в дом к его соседу не забрались какие-то бродяги. Их было трое, все при оружии и весьма опасного вида. Вся деревня жалась по углам, в то время как Фока, схватив отцовский топор, выбежал на помощь соседу. Он был единственным, кто не испугался разбойников, а ведь он тогда был не старше моего сына.

Я откашлялся, не сводя глаз с Анастасии.

– Фока в одиночку скрутил двоих бандитов, – продолжил говорить я. – Третий, с проломленной головой, так и остался лежать на полу хижины. В тот самый день насмешки сразу же прекратились, а Фока стал настоящим героем.

Я поправил край мантии и откинулся на спинку стула.

– Ты, вероятно, думаешь: почему же Фока никогда не применял свою исполинскую силу, чтобы защитить себя от насмешек и побоев со стороны других детей? Этот вопрос задал ему и я. Знаешь, что он мне ответил? «Зло порождается страхом и неуверенностью в собственных силах. Таким людям тяжело жить, ибо душа их несчастна и лишена покоя. Так зачем же я буду сеять зло там, где может пробиться частичка добра и света?»

Внезапно ужасная тоска охватила мою душу, и я произнес, пристально глядя на свою собеседницу:

– Будь уверена, я найду того, кто повинен в его смерти… Чего бы мне это ни стоило.

Анастасия продолжала смотреть на меня долгим немигающим взором, казалось, будто в нем читается сострадание и усталость, но я не был уверен в этом.

* * *

После окончания войны на Пелопоннесе я поспешил вернуться в Константинополь. Поражение, которое потерпел мой господин от султана Мурада, необходимо было как-то оправдать перед императором. Однако, когда я зашел в тронный зал, то увидел не Иоанна, а его брата, Феодора.

– Проходи, Георгий! – с фальшивой улыбкой произнес он. – Давно тебя не было видно в Константинополе. Надеюсь, добрался без происшествий? Тебе ведь лучше других известно, как опасно нынче на дорогах.

Жестом он пригласил меня войти. На ехидном лице царевича промелькнула усмешка, а я тут же вспомнил о наемниках, которые едва не лишили меня жизни по дороге в Мистру несколько лет назад. В тот день я понял, что Феодор никогда не бросает угроз на ветер.

– Мое путешествие прошло благополучно, – холодно ответил я. – А как поживает Павел? Надеюсь, вы щедро вознаградили его за службу?

Усмешка пропала с лица царевича, что еще раз подтвердило верность моей догадки. Значит, Павел служил Феодору еще задолго до того, как я стал архонтом Мистры. Сколько же подлостей он успел сотворить, находясь на посту начальника дворцовой стражи? Ах, как жаль, что я не успел допросить этого мерзавца!

Пауза затягивалась, и я уже собирался покинуть зал, когда услышал властный окрик Феодора.

– Постой! Я знаю, зачем ты прибыл в столицу. Хочешь смягчить гнев императора против моего брата? Но теперь даже твои усилия окажутся напрасны.

Царевич приблизился ко мне и на его губах снова заиграла торжествующая улыбка.

– Константин проиграл войну, обрек многие города и людей на гибель. Теперь ему не избежать опалы. А ведь я предупреждал, что именно так будет.

Внезапная вспышка гнева охватила мою душу. Пока страна истекала кровью, Феодор радовался, что ему удалось устранить главного соперника за престол.

– Что если цель моего визита совершенно другая? – потеряв остатки благоразумия, сказал я. – Возможно, мне следует рассказать императору о ваших делах и кознях, которые вы учинили в Морее? О ваших переговорах с врагами и многочисленных покушениях на жизнь вашего брата и на мою собственную. Доказательства этого я найду.

Феодор окинул меня напряженным взглядом и несколько секунд молчал.

– Горячее южное солнце окончательно иссушило твои мозги, Георгий, – медленно произнес он. – Ты забыл, что перед тобой представитель царственного рода Палеологов!

– Я служил вашей династии всю свою жизнь! – голос мой изменился, и я уже не узнавал его. – И эту службу я продолжу, если на то будет воля Господа!

Царевич побледнел.

– Если на это будет воля императора, – процедил он сквозь зубы. – А теперь убирайся!

Я покинул дворец и не посещал его до тех пор, пока Феодор не вернулся в свои владения в Селимврии. Увы, царевич не забудет наш разговор и наверняка сведет со мной счета, как только представится такая возможность.

* * *

Я протер усталые глаза и закрыл увесистый том «Хроники», написанный Никитой Хониатом после его бегства из разоренного латинянами Константинополя. Свеча на столе уже догорала, и я, аккуратно вернув книгу на полку, направился к выходу. Старый, подслеповатый Иосиф, мирно дремавший в углу, едва заслышав мои шаги, тут же очнулся и принялся копаться в складках своей длинной мантии. Достав, наконец, увесистую связку ключей, библиотекарь открыл дверь и, пропустив меня вперед, сам вышел следом.

– Сегодня вы задержались дольше обычного. Надеюсь, вам удалось найти то, что нужно? – поинтересовался старик, запирая за собой дубовую дверь.

– Не совсем, – ответил я. – Быть может, завтра мне улыбнется удача.

Иосиф хитро прищурился:

– В архивах императорской библиотеки хранятся тысячи манускриптов. И всей жизни человеку не хватит, чтобы прикоснуться к мудрости хотя бы сотой их части.

Старик был прав, но меня интересовала вполне определенная вещь.

– До завтра, Иосиф! – попрощался я и вышел на оживленную улицу.

День клонился к концу и умирающее солнце кровавой полосой освещало спокойные воды Босфора. Позади осталась огромная императорская библиотека. Сильно поредевшая после варварского разграбления крестоносцами, она тем не менее могла похвастаться бесчисленным множеством уникальных книг, рукописей и свитков, которые удалось сберечь от уничтожения.

В последнее время я проводил здесь все свое свободное время, пытаясь найти хоть какую-то информацию о том, что случилось с таинственным орденом наемных убийц-исмаилитов после того, как монгольский полководец Хулагу захватил их главную резиденцию – неприступную до этого момента крепость Аламут. Говорили, что после взятия Аламута орден навсегда прекратил свое существование, однако случилось ли это на самом деле или последователи «Хозяина Горы» лишь сменили обличие и продолжают вершить свои темные дела?

Ответ на этот вопрос мог бы помочь мне разгадать замыслы тех, кто продолжал оставлять на пороге моего дома загадочные послания, извещающие о коварных планах наших врагов, а также о событиях, которые должно произойти в ближайшем будущем.

Совсем недавно, одно из таких писем спасло жизнь моему господину – царевичу Константину, когда он едва не угодил засаду, расставленную латинскими князьями. Сам факт того, что подобные письма стали находить и в покоях царевича лишь усилило мое подозрение относительно Анастасии – любимой наложницы Константина.

Я помнил ужас в глазах Фоки, когда он рассказывал о том, что происходило ночью в дворцовом парке Мистры, а последовавшую за этим смерть гиганта нельзя было объяснить простым совпадением.

Однако я слишком хорошо знал моего господина и прекрасно видел, как он смотрит на спасенную им из морских пучин несчастную девушку. Анастасия стала его утешением и опорой, дала силы жить и действовать. В этой ситуации я не имел права на ошибку. Обвинить Анастасию в измене можно только при наличии доказательств, но откуда им было взяться! Возлюбленная Константина не демонстрировала ни страха, ни злобы, а когда я намекнул о том, что считаю ее повинной в убийстве Фоки, она посмотрела на меня словно агнец перед закланием.

Сомнения постепенно начинали проникать в мою душу. Если она служит тем, кто хочет зла нашей империи, то зачем они всякий раз помогают нам? Если же они хотят блага, к чему скрываться и прятаться? Ответ на эти вопросы я надеялся найти в старинных книгах, ведь именно в прошлом зачастую сокрыты ответы дня настоящего.

Однако пока мои поиски продолжаются без особого успеха. Последнее упоминание о таинственном ордене исмаилитов содержалось в труде персидского историка Алаэддина Джувейни «Тарих-и-джехангуша»[33], который был свидетелем взятия их горной цитадели. Но в этой книге нет и намека на то, что низариты могли каким-то образом уцелеть и продолжить свое дело.

Быть может, я ошибаюсь, и всему виной усталость и напряжение последних дней? Ведь император по-прежнему тяжело болен, а в Константинополе опять неспокойно из-за вспышек чумы, завезенной в город на итальянских судах. Слишком много забот свалилось теперь на мои плечи.

А тут еще и эта свадьба…

* * *

Венецианский посол, в элегантном, расшитом золотом камзоле, с широкими рукавами и тяжелой золотой же цепью на шее, предстал передо мной в сопровождении своего земляка – бальи[34] итальянской колонии в Константинополе Джироламо Минотто. Оба они, гордые своим высоким происхождением, наряженные в шелка и бархат, раздобревшие от спокойной, сытой жизни, но нисколько не утратившие ни деловой хватки, ни остроты ума, были истинными сынами Республики Святого Марка – оборотистые и смекалистые торговцы, которые умели извлекать выгоду практические из любого своего предприятия. Когда же речь шла о возможной прибыли, венецианцы не гнушались ничем и охотно брались за любое, даже весьма сомнительное, а иногда и преступное дело.

Долгое время паразитируя на теле слабеющей Ромейской державы, Венеция постепенно прибрала к своим рукам всю торговлю между Востоком и Западом, заложив тем самым основу своего могущества на много лет вперед. Даже ее главные соперники – генуэзцы, не могли похвастаться такими грандиозными успехами, не говоря уже об обедневшем и ослабевшем Константинополе, который то и дело прибегал к займам, охотно выдаваемым итальянскими республиками.

И вот теперь, венецианский дож Франческо Фоскари хочет отдать свою дочь за Морейского деспота Константина. В прежние времена такой брак был бы позором для представителя императорского дома, но сейчас союз с Венецией был нужен как никогда.

– Ты знаешь, Георгий, что я не желаю этого брака, – не раз повторял мне Константин. – Но я не стану противиться ему, если только он принесет пользу моему государству.

Открестившись от дальнейших контактов с венецианскими послами, царевич доверил мне решать вопросы, касательно его «личного счастья». Тщательно взвесив все сильные и слабые стороны такого союза, я постарался вытянуть из скуповатых венецианцев максимум того, что вообще можно выдавить из столь прижимистых людей и, судя по недовольному выражению лица моих собеседников, вполне в этом преуспел.

– Мы рады, что прекрасная дочь нашего правителя соединит свою судьбу с таким доблестным воином и защитником государства, каким является Константин Палеолог, – сладкоречиво говорил венецианский посол. – Такой союз укрепит доверие между нами.

– Полностью согласен с вами, – отвечал я, подражая деловитому тону своего итальянского гостя. – Нам незачем враждовать друг с другом. Однако, хочу заметить, что между нашими государствами было бы гораздо больше взаимопонимания, если бы ваше правительство умело держать свое слово, а не торговать им.

Минотто и посол быстро переглянулись. Я продолжил свою речь:

– Совсем недавно деспот Константин в одиночку противостоял османской угрозе, но венецианский флот, который, согласно договору, должен был оказать поддержку его войскам, бездействовал. Хуже того, в это самое время вы поставляли туркам порох, пушки и аркебузы, которые вскоре были использованы против стен Гексамилиона. Разве так поступают друзья?

– Турки нам не враги, – слегка растерявшись, заметил посол. – К тому же поставленные товары были оплачены задолго до начала кампании.

Я не стал вступать в дальнейшую дискуссию и перевел разговор в более спокойное русло. Обсудили торговлю, судоходство, проблемы со спорными островами в Эгейском море. Минотто, посетовал на то, что император Иоанн закрывает глаза на участившиеся в последнее время погромы в венецианском квартале. Он намекнул, что готов лично разыскать и наказать преступников.

– Император сейчас не здоров, – объяснил я. – Ему чрезвычайно сложно уследить за всем, что происходит в городе, но вполне очевидно, что он никогда не позволит учинять самосуд.

– В данном случае речь идет не о самосуде, а о справедливости! – Минотто покосился на посла и добавил чуть тише: – Быть может, императору следовало передать власть своему брату. Хотя бы на время?

– И кого же из братьев императора вы предпочли бы видеть на троне? – поинтересовался я.

Минотто тут же смутился, однако посол не заметил иронии и ответил за своего земляка:

– Вполне очевидно, что таким человеком является Константин Палеолог! – заявил он. – Царевич умный и достойный человек, а, кроме того, он один из первейших претендентов на престол…

– Это исключено, – резко оборвал я, и хотя мне было неприятно это говорить, все же произнес: – После Иоанна согласно старшинству императорский трон должен занять Феодор.

Посол, услышав это, прикрыл лицо рукой и усмехнулся. Что означала бы это усмешка?

– Пусть будет так, – сказал он, продолжая дружелюбно улыбаться, однако я уже понял, что венецианцы затеяли какую-то новую игру. Более того, они были уверена, что в этой игре именно они будут расставлять фигуры.

Что дает им такую самонадеянность или… кто?

* * *

Переговоры с венецианцами прошли успешно и я, вполне довольный их результатами, направлялся к императору, чтобы сообщить ему о новом соглашении с Республикой Святого Марка. Свадьба Константина Палеолога и Фредерики Фоскари была назначена на весну следующего года, и я надеялся, что эта итальянская аристократка сумеет скрасить горестное одиночество моего господина и подарит ему сына, о котором он так давно мечтал. Впрочем, в глубине души я боялся, что никакая заморская красавица не сможет заменить царевичу его молчаливую спутницу. Анастасия словно околдовала моего господина и, даже если у нее нет дурных помыслов, такая связь не принесет ничего хорошего.

В императорском дворце шумная делегация венецианских послов осталась незамеченной. Его обитателей мало интересовало что-либо кроме постоянно ухудшающегося здоровья Иоанна. Было очевидно, что на этот раз болезнь не отступит и следует готовиться к худшему.

Братья императора – Димитрий и Фома словно тени кружили по дворцу, тайком наблюдая друг за другом. Они прекрасно понимали, что трон василевса скоро освободится и, хотя по праву старшинства ни один из них не мог претендовать на него, каждый продолжал вынашивать свои планы, зорко наблюдая за конкурентом. История знала множество примеров, когда младший из сыновей, пользуясь поддержкой дворян или армии, становился во главе государства. Самое главное – не мешкать и оказаться у трона прежде своих соперников. Тем более что Константин был занят в далекой Морее, а Феодор улаживал дела в охваченной эпидемией чумы Селимврии.

Опасность гражданской войны вновь нависла над страной и единственный, кто пока еще мог держать ситуацию под контролем, был слабеющий и отчаянно цеплявшийся за жизнь император Иоанн. Сам он почти не появлялся на людях, однако сохранял работоспособность и ясный ум. Посетителей василевс принимал в маленькой комнатке рядом со своими покоями, где был установлен его любимый резной стол, работы итальянских мастеров и большая кровать, на которой он мог отдыхать между приемами. В последнее время он все чаще вызывал меня сюда, но говорили мы с ним отнюдь не о делах государства. Иоанн расспрашивал о своем отце, императоре Мануиле и винил себя за то, что не слушал его советов.

– Моя жизнь клонится к закату, но что я успел сделать за отведенное время? – спрашивал он как будто у себя самого и сам же давал ответ на свой вопрос: – Ровным счетом ничего! Двадцать три года моего правления прошли впустую для империи.

Я пытался его утешить, но Иоанн не желал ничего слушать.

– Я навлек на себя гнев своего народа, расколол его, поселил в сердцах людей смятение и недоверие друг к другу, – вновь и вновь причитал император. – Что сказал бы сейчас мой отец? Он сумел укрепить империю в самые тяжелые времена, а мне не удалось даже сохранить то немногое, что от нее осталось. Я не оправдал его доверия.

В эти несколько месяцев своего угасания Иоанн всеми силами старался изменить свою былую политику. Он призвал ко двору любимца толпы Георгия Куртесия и под его влиянием вновь стал противником союза с Западом. До него доходили слухи о новом крестовом походе, который готовил неукротимый венгерский воевода Янош Хуньяди, однако он не верил в его успех и полагался теперь лишь на божественную милость, о которой ему с упоением рассказывал Куртесий. Наслушавшись речей этого фанатика, Иоанн разорвал все соглашения об унии с Римом. Это породило недовольство среди латинян, однако в народе императора впервые приобрел уважение и отныне в каждой церкви прихожане усердно молились за его здоровье и исцеление от недуга.

Впрочем, никакие молитвы не помогали – болезнь продолжала иссушать тело повелителя. Придворные лекари давали неутешительные прогнозы, а вельможи стали поговаривать о том, что необходимо послать в Селимврию за Феодором, ибо после Иоанна именно ему было определено стать во главе империи.

Мысль о Феодоре в качестве императорского преемника пугала меня ничуть не меньше, чем угроза со стороны турецкого султана. И все-таки я не мог помешать ему взойти на престол. На стороне Феодора была знать, духовенство и в конечном счете право первородства.

Со все возрастающим ужасом я ожидал дня, когда Феодор явится в Константинополь, чтобы примерить на себя вожделенную корону василевса.

Но жизнь распорядилась иначе…

* * *

В очередной раз отправляясь на прием к императору, я повстречал у дверей его покоев Луку Нотараса и царевича Димитрия. Они горячо спорили, но, завидев меня, тут же замолчали. Нотарас был чем-то сильно встревожен, никогда прежде я не видел месазона в таком растерянном состоянии, Димитрий же, наоборот, не скрывал свою торжествующую улыбку.

– Георгий! – произнес царевич, вскидывая подбородок и надменно глядя на меня. – Император как раз послал за тобой. Он хочет сообщить что-то очень важное, так что не стой здесь как столб и поторапливайся!

Димитрий был единственным сыном Мануила Палеолога, который всегда относился ко мне с презрением. Тщеславный до крайности, он окружал себя льстецами и подхалимами, которые, как и их покровитель, не отличались ни умом, ни какими-либо талантами. С юности Димитрий внушил себе, что только ему суждено править ромейской империей и на пути к власти он не брезговал ничем, даже союзом с османами против своего брата. И хотя прежде все его попытки оказывались неудачными, никто не сомневался – он будет предпринимать их вновь. Особенно теперь, когда его старший брат стоит на краю могилы.

Иоанна я застал в постели. Подложив под спину несколько подушек, он листал увесистую книгу, в которой я узнал сборник трудов императора Константина Багрянородного[35]. Едва завидев меня, василевс закрыл книгу и откинулся на подушки. Некоторое время он молчал, затем указал на лежащий на столике рядом с кроватью конверт со сломанной печатью.

– Ты уже знаешь? – нарушил молчание Иоанн.

– Знаю, что, государь? – недоуменно переспросил я.

Император поднял на меня свое бледное, исхудалое лицо с глубоко запавшими глазами и мне показалось, что за последний день он постарел сразу лет на десять.

– Видимо, на этот раз твои таинственные друзья опоздали с известием, – вместо ответа промолвил Иоанн. – Отправляйся в Селимврию. Там для тебя есть одно… дело.

– В Селимврию? – переспросил я, удивленный одновременно и самим приказом, и тоном, которым он был отдан. Я прекрасно знал, что Селимврия принадлежит Феодору. Неужели…

Вслух я не решился озвучить свою страшную догадку.

– Нотарас тебе все объяснит, – заметив удивление на моем лице, проговорил Иоанн. – Вы отправляетесь туда вместе.

* * *

Селимврия, этот некогда прекрасный и тихий городок, овеянный свежим морским ветром и пригретый теплым летним солнцем, теперь напоминал один большой и мрачный склеп. Мертвые, пустынные улицы, по которым то и дело сновали люди в черных, промасленных плащах и масках на лицах. Они доверху загружали свои страшные телеги трупами умерших, но многие тела все равно оставались лежать на улицах, ибо добровольцев для такой работы было слишком мало. Едкий черный дым от множества костров, где сжигались трупы, вздымался к небесам, разгоняя тучи черных воронов, что слетались на мертвечину. Повсюду царили страх, горе и смерть.

Чума, которая вот уже несколько месяцев свирепствовала в Константинополе, докатилась и сюда, захватив город в свои удушающие объятия.

Хорошо знакомый мне дворец наместника Селимврии был погружен в траур. Страшная, невидимая глазу болезнь проникла и за его высокие стены. Не признавая в своем жестоком истреблении ни пола, ни чина, ни сословия, она очень быстро распространялась среди придворных, а на третий день эпидемии заразился и сам царевич Феодор.

Когда мы подъехали к дворцу, нас вышли встречать лишь несколько слуг в черных облачениях, с усталыми и понурыми лицами, выражающими скорее безразличие, чем скорбь. Они проводили нас в покои своего господина, а затем почти безмолвно удалились, оставляя меня и Нотараса один на один с нашей скорбной миссией.

Царевич лежал на широкой, укрытой балдахином кровати, облаченный в белоснежный хитон, украшенный узором из пурпура и золота. На благородном лице Феодора застыло спокойствие и умиротворение, как будто смерть принесла ему долгожданное спасение от мирской суеты. А от зыбкого и неясного света расставленных повсюду свечей, казалось, что его веки сомкнул лишь слегка затянувшийся сон, который вот-вот должен прерваться. Но этого не произойдет уже никогда.

Феодору так и не довелось надеть на себя императорский венец, к которому он так рьяно стремился и которого ждал долгие годы. Смертельная болезнь остановила царевича всего в шаге от заветной мечты и перечеркнула все его надежды на трон.

Что, если бы все сложилось иначе? Каким правителем он мог бы стать? На этот вопрос, пожалуй, не смог бы ответить даже сам Феодор.

После себя он оставил слишком много тайн и вопросов, на которые уже никогда не найти ответа. Отныне только Бог сможет судить его за дела и поступки.

* * *

Тело Феодора было доставлено в Константинополь и захоронено в порфировом гробу в церкви Святых Апостолов, где нашли свое последнее пристанище его отец – император Маниуил и брат – Андроник. Длинная траурная процессия шла через весь город, который сам еще не успел оправиться от последствий чумы и схоронить всех своих умерших. Этот траур очень символично вписывался в общую картину горя и запустения, которые царили в эти дни в столице ромеев. Небо, словно отражая всеобщее настроение, затянуло серыми тучами, а непрекращающийся с самого утра дождь как будто оплакивал безвременную кончину царевича. Впрочем, быть может, эти «слезы» предназначались вовсе не Феодору, а самому Константинополю, который постепенно превращался в печальный памятник самому себе.

Иоанн из-за слабого здоровья не смог прибыть на прощание с братом и наблюдал за процессией со своего балкона во Влахернах. Вероятно, он уже понимал, что это лишь репетиция перед его собственной погребальной церемонией. Понимали это и все, кто окружал императора в тот день.

Умирающий город и его умирающий император провожают в последний путь наследника престола – какая грустная ирония!

– Хоть где-то ты сумел опередить меня, Феодор, – прошептал Иоанн с грустью в голосе. – Но твое одиночество продлится недолго – скоро мы вновь будем вместе.

Похоже, император действительно любил своего младшего брата, хотя никогда и не рассчитывал на взаимность.

Влахернский дворец я покидал с тяжелым чувством. Смерть Феодора не принесла мне ни утешения, ни облегчения. В душе моей была только зияющая пустота.

В тот день я видел огромный обветшалый ипподром, блестящие от дождя купола Собора Святой Софии, библиотеку Юстиниана, колонну Константина Великого. Вид древних монументов вселил в меня еще большую горечь.

– Разве недостаточно мы исстрадались за последние годы? – воскликнул я, пребывая в страшном смятении. – За какие грехи должны мы нести столь тяжкую расплату?

О, как же я был глуп и слеп, когда выкрикивал эти необдуманные слова! Откуда мне было знать, что истинные несчастия, еще впереди? И что настанет день, когда древняя история нашего народа будет смыта потоками греческой крови!

Тогда я еще не знал об этом и потому, находясь в счастливом неведении, совсем позабыл древние слова истины: малая печаль красноречива, великая – безмолвна[36]. Ибо пока человек может причитать и оплакивать, он еще не познал все глубины ужаса, которые иссушают душу и ломают волю.

Я спешил домой. Там меня ждала семья – верная жена и трое любимых детишек! Там, в этом маленьком и безмятежном уголке человеческого счастья, я мечтал найти долгожданный покой и утешение.

Но нашел лишь отчаяние и боль…

* * *

Мой младший сын, Алексей, не вставал с постели уже второй день подряд. Его тело покрывала испарина, а кожа была холоднее льда. Он снова и снова просил воды, прикладываясь к чаше своим дрожащими ручками, но никак не мог напиться. Жена моя тихо всхлипывала, обтирая его тело мокрыми полотенцами и давая различные снадобья, от которых не было никакой пользы. Неустанные молитвы перед образами святых также не помогали – час за часом Алексею становилось все хуже, а вскоре я заметил на его теле странные уплотнения и душу мою обуяло отчаяние. Это была чума!

Та самая болезнь, что унесла жизнь Феодора, теперь желала прибрать в свои костлявые руки и моего сына!

Я был разбит, потерян и не знал, что делать. Упав на колени, я простер руки к небу и всей душой возжелал, чтобы Господь забрал мою жизнь в обмен на жизнь моего маленького сына. Вновь и вновь я повторял, что готов пойти на любое преступление, лишь бы только Алексей поправился и вновь озарил этот мрачный мир своим звонким смехом… И мои молитвы были услышаны, хотя и не так, как я этого ожидал.

Посреди ночи в дверь моего дома постучали. На пороге стоял незнакомый мне человек в странном одеянии, больше похожем на одеяние монаха-отшельника. Коричневая туника, подпоясанная кожаным ремнем, спускалась до самых пят, в то время как лицо гостя, заросшее густой черной бородой, скрывал капюшон. Однако странное облачение посетителя ни капли не смутило меня, ибо отчаяние заполнило мою душу до самого края.

– По какому вы делу? – осведомился я надломленным голосом.

– По делу, которое касается вашего сына, – произнес незнакомец. – Мне известно, как ему помочь.

Эти слова, сказанные так буднично, быстро вывели меня из оцепенения.

– Неужели! – воскликнул я, хватая незнакомца за руки. – Тогда пойдемте скорее!

Однако мой собеседник не сдвинулся с места.

– Для начала я хотел бы оговорить цену…

– Это сейчас неважно, – отмахнулся я. – Вы получите любые деньги, если только сумеете справиться с болезнью.

– Деньги? – Гость приподнял капюшон, и я увидел его глаза. Холодные, как свет мерцающих звезд.

В моей голове сразу же воскресли давние воспоминания о той ночи, когда я получил письмо, в котором сообщали о гибели османского принца Алаэддина. Тот таинственный посланник, который доставил это сообщение, вновь стоял сейчас передо мной и уже не скрывал своего лица.

– Что ты хочешь в обмен на спасение моего сына? – слова сорвались с моих губ против воли. Я знал, что плата будет высока, однако ничто не шло в сравнение с жизнью Алексея.

Вместо ответа незнакомец указал мне следовать за ним. Мы вышли на темную улицу, прошли несколько кварталов и завернули за угол. Здесь мой спутник извлек из-за пазухи платок и завязал мне глаза. Я не стал сопротивляться, наоборот, все происходящее пробуждало во мне живой интерес и хотя бы немного притупляло то отчаяние, которое подобно волне поднималось к самому горлу. Так мы прошагали еще некоторое время, петляя среди домов и переулков. Я шел впереди, а спутник направлял мое движение, отдавая короткие команды. Наконец, я услышал, как отворяется дверь. Кто-то аккуратно взял меня за руку и провел по длинному коридору, который оканчивался крутой лестницей, уходящей куда-то вниз. Я начал спускаться, в нос тут же ударил запах плесени, а тело пронзал ужасный холод.

Здесь с меня сняли повязку, и я огляделся по сторонам. Мы находились в подвале с земляным полом каменными стенами и несколькими светильниками по углам. В дальнем конце помещения стоял человек, чей силуэт едва выхватывали неровные всполохи масляных ламп.

– Я сыт по горло этим спектаклем! – произнес я, нисколько не страшась за свою жизнь. – Что вы хотите?

Человек в дальнем углу махнул рукой и мой провожатый, слегка поклонившись, поднялся по каменной лестнице наверх и закрыл за собой люк. Мы остались вдвоем.

– Мне жаль, Георгий, что приходится встречаться с тобой при таких обстоятельствах и в таком месте, – услышал я знакомый женский голос. – Но иного выбора у меня нет.

– Феофано… – прошептал я, чувствуя, как все сжимается у меня внутри. Нет, это было уже не то яркое и пьянящее чувство, которое я испытал при первой встрече с ней. Сейчас оно состарилось вместе со мной, стало подобно выдержанному вину, что обладает своим, неповторимым вкусом и ароматом, а потому потребляется в меру и не позволяет захмелеть. И тем не менее я все еще любил ее.

– Георгий… – она улыбнулась и подошла ко мне. На лицо Феофано падали блики света, и я снова наслаждался ее красотой, словно в давно забытые времена. Не давая возможности прийти в себя, она быстро шагнула ко мне, обвила мою шею руками и одарила страстным поцелуем. Я отвечал на ее ласки, вмиг позабыв о долге и чести, обо всех тревогах и заботах, что наполняли мое сердце и истязали душу. Феофано вновь была рядом, и в ее чудесных объятиях я обрел покой, которого искал так долго.

Она ловко избавилась от своих одежд и уложила меня на разостланную на полу циновку. В подвале царил жуткий холод, но ее страсть обжигала подобно языкам дикого пламени. Я чувствовал упругое молодое тело возлюбленной, покрывал поцелуями грудь, живот и бедра, вдыхал аромат этой женщины и отдавался ее власти.

Феофано отвечала благодарностью на каждое мое движение. Ее глаза призывно блестели во мраке и мне не нужно было слов, чтобы понять, что этот блеск в глазах голодной львицы, что готова растерзать меня, если только я буду медлить. В эту секунду мне отчего-то вспомнился мотылек, что обреченно летит на пламя, однако от моей былой предусмотрительности не осталось и следа.

Близость с Феофано вдохновляла меня, дарила надежду и пробуждала новые силы. Рядом с ней я чувствовал благодатное спокойствие, что получает путник, преодолевший далекий путь по выжженной солнцем пустыне, под сенью деревьев у вод прохладного ручья. Я был подобен этому путнику и припадал к нагому телу, словно к живительному источнику, но никак не мог утолить свою жажду.

После мы еще долго лежали вдвоем, прижимаясь друг к друг и не произнося ни слова, ведь слова непременно разрушили бы эту хрупкую связь, которая вновь образовалась между нами. Слова бедны и не нужны тем, кто способен общаться одним только взглядом, а во взгляде Феофано отражалась вечность…

– Я очень долго ждала этой минуты, – призналась Феофано, медленно проводя губами по моей груди. – Ты – все, о чем я мечтала, Георгий.

Я гладил ее волосы и не отвечал. Мои мысли были далеко и не желали возвращаться, ибо здесь им непременно пришлось бы столкнуться с непреодолимой и суровой истиной.

– Ты приказала своим людям привести меня, – произнес я спустя минуту. – И вот я здесь – покорный раб твоих желаний. Но где ты была? Что заставило тебя вновь появиться в моей жизни, подобно сладостному миражу?

Феофано приподнялась на локте и опустила глаза.

– Все эти разговоры, Георгий… Лучше оставим их на потом.

– Нет, Феофано, – покачал я головой. – Твои объятия губительны, в них я забываю обо всем, но есть вещи, о которых забыть невозможно. Мой сын…

– Понимаю, – мягко прервала меня Феофано, проведя указательным пальцем по моим губам. – Именно поэтому я и позвала тебя.

– Ты знаешь, как его спасти? – быстро спросил я.

– Да.

– Что для этого нужно? – я попытался взять Феофано за руку, но она вдруг отстранилась и села на циновку.

– Только твое согласие, Георгий, – произнесла она так, будто бы каждое ее слово было ей противно.

– Согласие? – воскликнул я в недоумении. – На что! На спасение сына?

Феофано посмотрела на меня и в ее взгляде застыла нерешительность. Она словно не знала, как следует поступить.

– Одевайся! – она поднялась на ноги и бросила мне мою одежду. – Сейчас я тебе кое-что покажу.

Мы быстро оделись и Феофано постучала по днищу люка. Он отворился незамедлительно, и я вместе с ней поднялся наверх, где нас уже ожидал мой ночной спутник.

– Подожди нас здесь, Мансур, – приказала Феофано, указывая мне двигаться за ней.

– Сестра, – с почтением отозвался человек, названный Мансуром. – Не забыла ли ты о наших правилах…

– Я помню о них не хуже тебя! – гневно бросила Феофано, никогда прежде я не видел, чтобы она выходила из себя. – А теперь ступай, я разберусь сама!

Мансур не стал спорить, лишь еще раз поклонился и исчез в темноте коридора. Мы же направились дальше и вскоре оказались перед полуоткрытой дверью, откуда сочился едва жидкий свет масляной лампы. Феофано подтолкнула створку двери, и мы вошли внутрь. Просторная комната была заполнена благовонными курениями, вдоль стен громоздились шкафы, забитые колбами и книгами, а посреди располагался огромный дубовый стол, на котором, лежал нагой мужчина. Вокруг него суетился человек, облаченный в плотные черные одежды и причудливую маску. Маска закрывала все лицо, а в специальные прорези для глаз были вставлены круглые кусочки стекла.

– Этот человек мертв? – тихо спросил я, указывая на лежащего мужчину.

– Нет, он всего лишь спит, – ответила Феофано. – Еще вчера он умирал от чумы, а теперь ему уже ничего не угрожает. Как, впрочем, и нам.

Заметив мой интерес, Феофано предложила мне подойти к столу и понаблюдать за работой эскулапа. Я видел, как он делает множественные надрезы по всему телу мужчины, смазывая раны густой массой и накладывая повязки. Лекарь не обращал на меня ровным счетом никакого внимания, полностью поглощенный своим делом.

Вскоре голова моя начала кружиться от курений, и я, чувствуя, как ноги мои слабеют, предложил Феофано выйти в коридор.

– Ты все видел сам, Георгий, – произнесла моя спутница, когда мы покинули комнату. – И у твоего сына тоже есть шанс излечиться.

– Ты вернула мне смысл жизни! – воскликнул я, теряя разум от счастья. – Но почему, обладая столь великим знанием, вы отказываетесь открыть его миру?

– Мир еще не готов, ибо знание – это сокровищница для мудреца и яд для глупца, – прозвучал басовитый голос за моей спиной.

Вздрогнув от неожиданности, я резко обернулся и увидел перед собой высокого черноволосого человека с аккуратно стриженной бородой, смуглой кожей и серыми миндалевидными глазами.

– Прошу простить, что прервал ваш разговор, – произнес мужчина, делая легкий кивок головой. – Меня зовут Нефер, и я рад нашей встрече, Георгий.

Краем глаза я заметил испуг в глазах Феофано. Она опустила голову и покорно смотрела в пол, словно боясь пошевелиться. Этот человек внушал ей страх и, судя по всему, не напрасно.

– Опыт научил меня, что судить о встрече следует лишь по ее итогам, – произнес я, пытаясь получше разглядеть собеседника.

Нефер усмехнулся.

– Уверен, что наша беседа принесет пользу нам обоим. – Мужчина сделал знак рукой. – Прошу, следуйте за мной.

С этими словами он направился по коридору. Не зная, как поступить, я снова взглянул на Феофано. Она была бледна, но, заметив вопрос в моих глазах, решительно кивнула. Мы двинулись следом и вскоре оказались в небольшом кабинете. Несколько стульев, стол и небольшой шкаф составили все убранство этой комнаты.

– Оставь нас, – обратился Нефер к Феофано голосом, не допускающим возражения.

«Он привык отдавать приказы», – пронеслось в моей голове.

Феофано не осмелилась спорить и тут же ушла, прикрыв за собой дверь. Тогда Нефер предложил мне сесть за стол, на котором, как я только заметил, были расставлены белые и алые фигуры из слоновой кости. Кто-то начал партию в шахматы, и, судя по расстановке фигур, белые одерживали решительную победу.

– Я давно готовил нашу встречу, Георгий, – усевшись напротив меня, произнес Нефер. Голос его показался мне тягучим и усталым. – Знаю, твою душу терзают вопросы, на которые ты не можешь найти ответа. И я помогу тебе.

Слова этого странного человека пробудили во мне любопытство, и я молча ждал, позволяя ему продолжить.

– Я дам тебе ответ, Георгий, – вновь повторил Нефер. – Но только на один вопрос и только в том случае, если ты сумеешь его правильно задать. В противном случае наша встреча не принесет много пользы.

Мой собеседник соединил кончики пальцев и вздернул подбородок.

– Прошу тебя, Георгий, начинай и помни, только один вопрос.

Долгая вступительная речь была призвана для того, чтобы дать мне время собраться с мыслями. Однако до сих пор было не ясно, чего добивается этот человек и зачем он решил разоткровенничаться со мной.

– Кто ты такой и кому служишь? – спросил я первое, что пришло мне на ум. Однако Нефер лишь разочарованно покачал головой.

– Попробуй еще раз, Георгий, и помни: вопрос – это направление мысли, а ответ – лишь ее кульминация. Тот, кто умеет задавать правильные вопросы, словно по ступеням поднимается по лестнице истины.

Я попытался собраться с мыслями.

«Какой же вопрос хочет услышать этот странный незнакомец? – думал я. – Если он хочет помочь, то почему устраивает эту глупую игру? Если же у него есть иная цель, то какая именно?»

– Какую цель ты преследуешь? – озвучил я, следуя за своими мыслями.

Нефер внимательно посмотрел на меня.

– Снова мимо. Однако ты уже близок, Георгий, и я дам тебе последнюю попытку.

Он указал на доску перед собой.

– Ты знаком с шахматами и, насколько я знаю, превзошел в этой игре многих при дворе императора. Но ответь мне, Георгий, в чем цель этой игры?

– Одержать победу.

– Хорошо, – согласился Нефер. – А что если эта игра не имеет конца?

– В таком случае она не имеет и смысла, – сказал я и в очередной раз увидел неприятную улыбку моего собеседника.

«Он словно издевается надо мной!» – пронеслось в моей голове. И вместе с тем я чувствовал, что упускаю что-то важное. Оно ускользало от меня, и Нефер лишь пытался направить меня по верному следу. Возможно, если бы болезнь Алексея не занимала сейчас все мое существо, я бы ухватился за эту нить быстрее, но сейчас я был слишком подавлен горем.

Нефер начинал уже терять терпение, хотя это было непросто разглядеть за маской абсолютного спокойствия, и лишь едва подергивающиеся уголки рта выдавали его чувства.

Пытаясь успокоиться, я еще раз взглянул на шахматную доску. Мне не потребовалось много времени, чтобы правильно оценить диспозицию – белые вскрыли оборону красных, заняли центр и теперь угрожали королю. Партия могла закончиться уже на следующем ходу.

«Игра без конца, – подумал я. – Игра без победителя и проигравшего. Но если она идет, значит, ее кто-то начал. Кто и, главное, зачем?»

Внезапное озарение вывело меня из оцепенения. Неужели все так просто?

Я оторвался от шахматной доски и поднял глаза на собеседника:

– Зачем вы начали эту игру? – отчеканив каждое слово, спросил я.

Нефер одобрительно кивнул.

– Это хороший вопрос. Теперь я вижу, что мы встретились не напрасно.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату вбежал мальчик-слуга, одетый в длинный персидский халат. На блюде, которое он нес, стояли две чаши, наполненные каким-то горячим напитком. От чаш шел ароматный запах свежескошенных трав, мяты, гвоздики, корицы и чего-то еще, что невозможно было уловить. Это был чай – диковинное восточное питье, обладающее невероятными целительными свойствами. Мне уже доводилось пробовать этот напиток во время своего посольства в земли Тимуридов. Однако тогда я был окружен друзьями и не ожидал подвоха, теперь все было иначе.

Заметив мой недоверчивый взгляд, Нефер отпил из обеих чаш.

– Осторожностью никогда не следует пренебрегать, – улыбаясь, произнес он. – Однако меня сочтут последним мерзавцем, если я нарушу законы гостеприимства!

Хозяин дома дружелюбно подмигнул.

«Все это – улыбка, поведение, даже голос – сплошная фальшивка», – думал я, делая несколько глотков поданного мне напитка. Вкус чая был немного терпким, но приятным, подобно хорошему вину он раскрывался постепенно, добавляя к букету пряные нотки.

– Итак, ты задал вопрос – зачем? – промокнув губы салфеткой, продолжил Нефер. – Именно так надо начинать процесс познания, ибо сущность любой категории раскрывается посредством ее функций. Таким образом мы сразу отвечаем на первый твой вопрос: кто и что?

Он сделал паузу, давая мне время обдумать его слова.

– Второй твой вопрос касался моей цели, но я искренне не знаю, как на него ответить. Ведь цель – это итог, который подводит черту всему. Я же продолжаю мыслить, действовать и, в отличие от этих фигур. – Нефер указал на шахматную доску. – Обладаю свободой воли.

Я слушал, ощущая легкое покалывание в кончиках пальцев и небольшое головокружение.

– Но свобода воли ничто, если не знаешь, как распорядиться своей жизнью. Если сам устанавливаешь рамки и барьеры, выдумываешь несуществующие категории вроде добра и зла или находишь себе очередного идола для поклонения.

Головокружение усилилось, и я почувствовал, как приятное тепло разливается по всему телу, однако старался не придавать этому значения.

– Даже ты, Георгий, – Нефер небрежно махнул рукой в мою сторону, – один из талантливейших людей в империи ромеев, полон предрассудков и лишен ясности суждений.

Он выжидающе посмотрел на меня, я же начинал чувствовать странную эйфорию. Все мое тело переполняла энергия и мне хотелось какого-то действия.

– О каких предрассудках идет речь? – подавляя это странное возбуждение, спросил я.

– Тебе достаточно заглянуть в свою душу, чтобы понять мои слова, – ответил Нефер. – Ведь ты никогда не был свободен в своем выборе. Твою жизнь, как и жизни большинства, определило место рождения и то положение, которое ты вскоре получил при дворе императора. С этого момента, твой уникальный ум, опыт и знания принадлежат не тебе, но породившей тебя цивилизации. Ее религия, законы, прошлое и будущее – все это отныне часть тебя, ты словно растворился в океане всех этих мертвых поколений. И эта пелена мешает тебе понять мои мотивы, но сейчас ты освободишься от нее.

В одно мгновение мир вокруг меня преобразился. Стены будто растворились, а сам я подобно птице воспарил к небесам, но лишь для того, чтобы в следующую секунду провалиться в пучину странных видений, которые напоминали картины и события давно минувших столетий.

Вот, передо мной Константинополь, времен своего основания. Блистающий белоснежным мрамором город завораживает взгляд, но вот небо заволокло дымом от пожарищ, а улицы наводнила обезумившая толпа. Люди крушат статуи, колонны, врываются в дома, убивают богачей. А затем моим глазам предстал заваленный трупами ипподром и солдаты, что шагают по колено в крови и безжалостно добивают раненых.

Еще мгновение и вот я стою в украшенной порфиром комнате. Несколько обритых наголо мужчин держат юношу, облаченного в пурпурный плащ, а перед ними стоит женщина с изумрудной диадемой на челе, и самодовольная улыбка играет на ее жестком лице. «Матушка прошу, не надо» – кричит юноша, но один из евнухов ловко набрасывает петлю ему на шею и спустя несколько секунд мертвое тело императора падает у ног матери.

Видел я и другого императора – избитого, с отрубленными руками и вырванными волосами, он молит истязателей пощадить его, но те лишь хохочут в ответ. Я же, не в силах смотреть за страданиями несчастного пытаюсь закрыть глаза, но вдруг оказываюсь на бескрайнем поле – месте недавнего сражения. Тысячи связанных пленников застыли, в ожидании своей участи:

– Ослепить! – приказывает грозного вида воин в золотой чешуйчатой броне и, следуя его приказу, солдаты словно коршуны налетают на пленных и страшный вой разносится над полем брани.

Картины вновь сменяют одна другу – вот беснующаяся толпа разрывает на куски женщину и ее ребенка, вот вытаскивают на улицу и побивают камнями латинского священника, вот измываются над искалеченным человеком, что в ужасе вопрошает: «Зачем вы ломаете тростник, и так сокрушенный?». С каждой новой сценой душу мою охватывает все большее смятение, ибо то, чему я стал свидетелем, невозможно описывать без содрогания.

Я видел жестокость, предательство, алчность и кровь, кровь, кровь.

Но нет, все это не было иллюзией. Я знал каждое из этих событий, знал все имена. До сих пор они хранились в моей памяти подобно безжизненным фактам, что составляют историю прошлого, но теперь грань между столетиями истончилась и судьбы всех этих людей вдруг переплелись с моей собственной. Я чувствовал кровь на своих руках и страшную вину, словно сам участвовал во всех этих преступлениях.

Затем видения мгновенно прекратилось. Я сидел на стуле в маленькой комнате, а надо мной возвышалась фигура чернобородого мужчины, его длинные пальцы закупоривали стеклянный сосуд.

– С возвращением, Георгий, – мягко проговорил Нефер, усаживаясь на свое место за столом. – Как прошло твое путешествие?

Я протер глаза рукой, пытаясь прислушаться к своим чувствам – головокружения больше не было, как и эйфории, наоборот, я чувствовал себя до предела уставшим.

– Что… что это было? – спросил я. – Ты подмешал мне какой-то наркотик?

– Я бы назвал это лекарством, – развел руками Нефер. – Лекарством, что освобождает разум и позволяет посмотреть на вещи под другим углом.

– Ты хотел, чтобы я увидел темное прошлое своего народа. Зачем?

– Ты увидел лишь то, о чем знал прежде, но отметал, подобно шелухе. Но теперь тебе не сбежать от правды, а, значит, ты готов получить ответ на свой вопрос.

Нефер расправил плечи и положил ладони на стол.

– Многие века человечество было слепо и потому обречено совершать одни и те же ошибки. Если, в отдельные времена, и появлялись люди, которые своим умом, талантом и знаниями прокладывали дорогу цивилизации, ведя ее путем света и созидания, то уже спустя несколько поколений, развращенное многочисленными пороками общество низвергалось во тьму, погребая под своими обломки и предавая забвению все, что было достигнуто таким огромным трудом. Так продолжалось тысячелетия, пока однажды не появился человек, который нашел способ разорвать этот порочный круг и взять ответственность за судьбы людей в свои руки.

– Почему же он был так уверен в своих силах? – поинтересовался я.

– Никто прежде не желал учиться на ошибках предшественников, – объяснил Нефер. – Уроки прошлого либо забывались, либо извращались в угоду власти. Людей учили беспомощности, тех, кто осмеливался мыслить, преследовали, а их труды уничтожали. Наш учитель посвятил свою жизнь тому, чтобы собирать и сохранять зерна человеческой мудрости.

Он указал на дверь.

– Ты уже стал свидетелем того, как мы исцелили больного чумой. Но это не предел, ибо мы изучили человеческое тело и можем значительно повысить его способности, сделать сильнее, быстрее и выносливее. Мы знаем, как движутся вещества в организме и способны влиять на них. Знаем мы и о крошечных существах, что способны уничтожить целые страны, но также знаем и об их великой пользе для человека. Нам известно о движении светил на небе и о том, что находится у нас под ногами, а также многое другое, о чем я не стану рассказывать, ибо ты все равно, не поверишь.

Действительно, все услышанное было похоже на сказки, которыми голиарды[37] развлекают уличный сброд, но я уже видел достаточно, чтобы отнестись к этим словам со всей серьезностью.

– Мы и теперь продолжает накапливать знания, – продолжил Нефер свою плавную речь, – пропускаем их через сито, проверяем и отделяем главное от второстепенного. В познании для нас нет преград, ибо мы используем все методы, доступные человеку и отвергаем любые запреты. Мы беспристрастны в своем суждении, полностью лишены предрассудков и потому смотрим на мир очищенным взором.

– Но во имя чего?

– Во имя прогресса и общего блага. – Лицо Нефера казалось высеченным из камня. Он был предельно серьезен.

– Общее благо для всех? – удивился я. – Нечто подобное предлагали маздакиты[38]. Однако это несбыточная мечта, ведь каждый человек всегда желает большего и стремится преумножить свой достаток за счет другого.

Нефер скривил губы.

– Человек, – презрительно фыркнул он. – Знай же, Георгий, что люди в большинстве своем рабы и не способны менять свою жизнь, пока кто-нибудь не сделает это за них. Именно этим мы и занимаемся – направляем русло истории так, чтобы ничто не мешало ей двигаться вперед. На этом пути мы вынуждены отринуть собственные желания и амбиции. Забыть о чувствах…

Нефер лукаво посмотрел на меня.

– Впрочем, чувства не всегда мешают делу.

Я сделал вид, что не понимаю его намеков.

– Многих ли можно увлечь подобными идеями? – с сомнением спросил я. – Ведь человек всегда остается человеком – его эмоции и амбиции подавить невозможно.

– Нам под силу и это. – Нефер загадочно улыбнулся. – Но лишь малая часть из членов братства знают о наших истинных целях. Для остальных есть куда более примитивные средства убеждения.

– Почему же в таком случае ты решил посвятить меня во все свои тайны?

– Во все? – Нефер снисходительно поднял брови. – Не переоценивай себя, Георгий. Ты узнал только то, что я позволил тебе узнать. И ровно в той мере, в который ты нужен для воплощения моего замысла.

Столь откровенный ответ смутил меня, но прежде, чем я успел что-то ответить дверь позади распахнулась и на пороге появилась Феофано.

– Остальное объяснит она. – Нефер поднялся, показывая, что наш разговор окончен. – Надеюсь, ты примешь наше предложение. В любом случае эта встреча не будет последней.

Хотя у меня оставалось еще много вопросов, но я не стал испытывать терпение хозяина дома. Слегка пошатываясь (сказывалось действие дурманящего напитка), я покинул комнату вместе с Феофано.

– О каком предложение он говорил? – спросил я, едва мы оказались за дверью.

– Речь о твоем сыне, Георгий. – Феофано посмотрела на меня, ее лицо было бледным и сосредоточенным. – Мы можем спасти его, но у всего есть своя цена.

Надежда, пробужденная ее словами, согрела мое сердце, однако предосторожность подсказывала мне, что плата будет высокой.

– Чего же вы хотите?

– Мы не можем подарить тебе жизнь Алексея, но мы можем обменять ее на жизнь другого человека. И этот человек – император Иоанн.

В горле моем пересохло.

– Убить императора? – тихо проговорил я и уже эти слова повергли меня в ужас. – Ты действительно думаешь, что я пойду на такое? Ты, которая знаешь меня столько лет!

Возмущению моему не было предела. Я уже хотел уйти, но Феофана преградила мне дорогу.

– Я знаю, что ты упрям как мул! Но на этот раз ты должен меня выслушать, ведь на кону жизнь твоего мальчика!

Однако ее слова лишь еще больше разозлили меня.

– Я перестал узнавать тебя Феофано. Когда-то я безоглядно доверял тебе, но отныне твои помыслы для меня сокрыты. Ты служишь безумной идее своего братства и ради нее готова разрушать все вокруг!

– Доверься своим глазам, Георгий, – взмолилась Феофано. – Я по-прежнему люблю тебя и хочу помочь! Ты же видел, нам под силу исцелить Алексея!

– Не произноси его имя! – предупредил я. – И не пытайся использовать мое горе в своих целях.

– Как скажешь, но ты должен узнать еще кое-что. – Феофано сделал шаг ко мне. – Твой император тяжело болен и уже никто не в силах помочь ему. Однако ты можешь облегчить его страдания.

Я недоверчиво посмотрел на Феофано.

– Император болен, это правда, – подтвердил я. – Но лекари обещали, что он скоро поправится.

– Не лги, Георгий. Император умирает и это ясно даже слепому. Однако причина его недуга – дело рук человека. Кто-то подмешивал яд в его еду и напитки. Этот яд действует медленно и доставляет множество страданий.

– Но если это яд, то должно быть и противоядие!

Феофано покачала головой.

– Уже слишком поздно. Иоанну осталось не больше месяца.

Она была права – здоровье императора ухудшалось изо дня в день, и он уже с трудом поднимался с постели. Придворные лекари разводили руками, не в силах справиться с необъяснимым недугом. Но кто желал смерти Иоанна?

– Если император все равно умрет, – в запале вымолвил я, – то зачем тебе и твоим хозяевам приближать его участь?

– Потому что отравлено не только его тело, но и душа, – пояснила Феофано. – Твой император больше не принадлежит себе и этим непременно воспользуются.

– Кто?

– Я не знаю. Но его муки пора прекратить, – словно из воздуха в руке у девушки появился маленький пузырек с прозрачной жидкостью. – Это поможет ему уйти безболезненно.

Никогда прежде я не чувствовал себя таким разбитым и потерянным. Как мне теперь понять – где правда, а где ложь, что правильно, а что нет. Мысли путались в голове, но я точно знал, что буду ненавидеть себя, какое бы решение сейчас ни принял.

– А что станет с моим сыном, когда его болезнь уйдет?

– Ты его больше никогда не увидишь, – призналась Феофано. – Алексея ждет иная судьба.

– Судьба наемного убийцы или шпиона? – предположил я. – Или что-то гораздо хуже?

– Не хуже и не лучше. Но об этом я не могу рассказать.

– Мне нужно это знать! – воскликнул я. – Ибо уготованная ему жизнь может быть хуже самой лютой смерти.

Феофано долго смотрела на меня и, наконец, произнесла.

– За право жить он также заплатит определенную цену. Но его душа будет спокойна, ибо он еще ребенок и ему не о чем сожалеть.

Феофано обладала удивительным даром убеждения, и ее слова почему-то успокоили меня. Я все еще не знал, как следует поступить, однако взял пузырек с ядом.

– Если болезнь императора действительно необратима, а его поступки опасны для государства, я дам ему твое лекарство. Но не думай, что я смогу успокоить свое сердце, ибо с этого дня на мою душу ляжет страшное проклятье.

Феофано обняла меня и прошептала:

– Ты служил императору много лет и этот поступок не должен тревожить твое сердце, ведь в его смерти не будет твоей вины. Напротив, ты облегчишь страдания умирающего, ведь Бог учит милосердию.

Я внимал ее словам, но они не могли согреть мою душу или очистить мою совесть. Мне предстояло сделать нелегкий выбор, и времени, чтобы принять это решение, оставалось слишком мало…

Глава 14

На распутье

Константин Граитца (дневник)

Апрель 1447 года – ноябрь 1448 года

Таков закон дворца, где правит зло:

То ты в седле, то – на тебе седло.

Абулькасим Фирдоуси

24 апреля 1447 года. Маниса

Вот уже почти три года я нахожусь в плену у турок. И это время не прошло для меня без пользы. Я настолько хорошо изучил их язык, культуру и обычаи, что очень часто меня принимают здесь за своего. Одеваясь в одежды придворного вельможи, я сопровождаю Мехмеда на охоте, в его лодочных прогулках по Эгейскому морю и на шумных базарах, куда принц любит выбираться инкогнито, чтобы подслушать народные сплетни.

Надо сказать, что почетная ссылка в Манису, лишь укрепила дух наследника престола. Казалось, теперь его можно отослать даже в самый захудалый тимар, но вот сломить едва ли.

Впрочем, во всей огромной империи не нашлось бы места прекраснее того, где оказались мы с Мехмедом.

Маниса – город, когда-то принадлежавший могущественным ромейским императорам. Василевсы по достоинству оценили его местоположение и сделали местом своего основного пребывания в Малой Азии. Затем город был завоеван племенем Саруханидов, которые, в свою очередь, потерпели поражение от османов. С тех самых пор Маниса стала излюбленным местом отдыха турецких падишахов. Город издревле славился горячими целебными источниками, мягким приморским климатом, густыми лесами и живописными видами, которые привлекали сюда странников со всего света.

Не зря именно здесь хотел провести свои последние дни султан Мурад, пока дела государства не вынудили его снова вернуться в столицу. Здесь не было той бесконечной суеты и шума, что вечно царили в Эдирне. Только журчание ручьев и фонтанов, да тихий шелест деревьев, звук которых успокаивал и исцелял душу точно так же, как известные на весь мир местные водоемы исцеляли тело.

Мистра напоминал мои родные Патры, и, будучи оторванным от дома, я предавался сладостным воспоминаниям из прошлого, когда еще совсем ребенком бегал под нежными лучами весеннего солнца, слушая переливчатое пение птиц и веселый смех моих братьев. Те дни давно прошли, но воспоминания возвращались снова и снова: родительский дом на холме, среди оливковых рощ, маленькая речушка несет свои быстротечные воды на плодородные равнины, где раскинулись фруктовые сады и зелено-золотые ковры возделанных полей. Ах, как хорошо было бы вернуть это прекрасное время, когда все казалось таким простым и светлым. Когда я еще не изведал горечи предательства, а за ошибки не надо было платить такую высокую цену!

* * *

3 мая 1447 года

После нашего отбытия в Манису я заметил некоторые перемены в характере и привычках Мехмеда. Раньше принц проводил свое время за книгами или упражнялся с мечом и луком, теперь же, он целыми днями пропадает в гареме у своей любимой наложницы – Гюльбахар, которая, судя по всему, околдовала юного наследника.

Эта девушка была гречанкой родом из Фив. Ее звали Анна, но Мехмед подарил ей новое имя – Гюльбахар, что означает «весенняя роза». Ходили слухи, что принц отобрал эту чаровницу у самого султана и что ради ее содержания он тратит огромное состояние, не отказывая ни в одной просьбе. Но меня мало интересовали дворцовые сплетни. Я был близок к Мехмеду как никто другой и знал, что душу царевича мучает первая юношеская любовь.

Это пылкое, яркое, пьянящее чувство знакомо многим, но всякий, кто испытал подобное, знает – оно столь же прекрасно, сколь и скоротечно. Это сердечное томление каждый переживает по-своему: кого-то оно возносит до небес и согревает всю оставшуюся жизнь, других низвергает в ад, оставляя после себя разбитые мечты и надежды. Впрочем, наследнику престола были чужды подобные терзания. Благодаря своему высокому положению он имел право брать все, что ему заблагорассудится, и, позабавившись вволю, так же легко расставаться с этим. Во дворце все должно быть подчинено воле и желанию принца, и потому каждый, кого он приближал к себе и возвышал над другими, мог быстро потерять все, даже собственную жизнь.

Анна приняла эти условия и, скрывая свои истинные чувства под маской покорности, быстро завоевала расположение наследника. Оружием для нее стали красота, ум и сила духа, которые она не стеснялась использовать для достижения главной цели – выживания в этом новом, враждебном для нее мире.

Анна покорилась Мехмеду, но вскоре он сам оказался покорен ею. С каждым днем влияние красавицы росло, что вызывало жгучую зависть всех придворных, а особенно одалисок. Наложницы гадали, почему принц перестал обращать на них внимание и целиком увлечен лишь своей гречанкой, ведь они ничем не уступают ей!

Завистливые, полные злобы взгляды, насмешки, интриги, заговоры – все это служило для Анны напоминанием: «Ты жива лишь потому, что Мехмед благосклонен к тебе, но однажды его любовь пройдет, и кто защитит тебя тогда?»

Чтобы обезопасить свою жизнь и еще больше привязать к себе наследника, Анне было необходимо родить ребенка, и лучше всего сына, ведь это сразу возвысило бы ее над другими обитательницами гарема. Сделать это было несложно, ведь все ночи Мехмед проводил исключительно в покоях своей фаворитки.

С Анной мне встречаться не доводилось, зато я видел, как горят глаза принца, когда он рассказывает о ней. Он был счастлив, но как долго продлится это счастье? Будет ли он доволен своей возлюбленной до конца дней или ее ждет горькая судьба матери наследника.

Мехмед до сих пор не любил вспоминать об этом, зато каждый в Манисе прекрасно знал историю о черноглазой и миловидной девушке, похищенной пиратами у побережья Италии и преподнесенной в дар султану. Мурад прельстился красотой европейской рабыни и подарил ей новое имя – Хюма, что означает «счастливая». Однако подлинного счастья в гареме она так и не обрела. Султан очень быстро охладел к одалиске и после рождения Мехмеда отослал ее прочь из дворца. Долгие года Хюма-хатун воспитывала сына в постоянном страхе за его жизнь, но теперь, когда Мехмед призвал ее в Манису, она, казалось, наконец обрела долгожданный покой и не искала для себя иного счастья.

Сам Мехмед с одинаковой теплотой отзывался и о своей дивной наложнице-гречанке, и о матери, перед мудростью и опытом которой неизменно преклонялся. Пожалуй, ни один мужчина не имел на принца такого влияния, как эти две женщины. Лишь они умели проникать в тайные помыслы Мехмеда и упреждать те страшные поступки, на которые иногда был способен вспыльчивый наследник.

Мехмед действительно мог осыпать подданных золотом, когда те просили только хлеба, а мог убивать без зазрения совести за малейший проступок. Все зависело от настроения принца, которое менялось с невероятной быстротой и всегда было непредсказуемо для окружающих. От благодушия и смирения, свойственных лишь странствующим дервишам, до приступов страшного, животного гнева, когда весь дворец содрогался до основания, могло пройти всего несколько минут и тогда лишь тихий шепот Гюльбахар и увещевания матери могли удержать шахзаде от необдуманных поступков и скоропалительных решений. Впрочем, свои самые ужасные вещи Мехмед совершал отнюдь не в гневе и даже не со зла, а с каким-то холодным безразличием.

При этом наследник обладал прекрасным вкусом, любил искусство, покровительствовал поэтам и с неукротимым усердием постигал различные науки. Нельзя не отметить также, что природа одарила Мехмеда незаурядным умом и прекрасной памятью, развивать которые он стремился изо дня в день.

Никогда прежде мне не приходилось встречать человека, в котором столь ярко проступали и соседствовали такие противоречивые черты как: добро и зло, гениальность и жестокость, чистота и порок. Иногда Мехмед проявлял невиданное великодушие и гуманность, но порой опускался до страшных поступков, которым не может быть оправдания.

Тьма и свет, поселившиеся в душе Мехмеда боролись ежедневно, ежечасно и ежесекундно и лишь будущее покажет, какая из этих двух сторон его личности возобладает и предстанет перед миром…

* * *

3 декабря 1447 года

Сегодня принц Мехмед стал отцом!

Это событие встречено ликованием на улицах города и едва прикрытой злобой в гареме. Еще бы, ведь матерью ребенка стала ненавидимая всеми одалисками Гюльбахар! И ладно, если бы гречанка родила дочь, так ведь нет! На свет появился мальчик, которого новоиспеченный отец тут же назвал Баязидом, в честь своего знаменитого прадеда.

Пожалуй, лучшего подарка от своей любимой наложницы Мехмед ждать не мог и потому щедрость его была велика как никогда. Он выделил для ребенка и его матери новые, просторные покои рядом со своими собственными, а также приставил к ним гулямов[39], которые день и ночь охраняли двух самых дорогих для Мехмеда существ. Новой госпожой дворца стала Гюльбахар. Никто отныне не мог причинить ей вреда, и если за ее жизнь я теперь был спокоен, то о своей собственной я подобного сказать не смогу.

* * *

3 сентября 1448 года

Своеобразный нрав шахзаде, его склонность к жестокости, поощрение разного рода подхалимов и доносчиков, выдвигали на первые роли далеко не самых приятных людей.

Одним из таких был отталкивающий проходимец по имени Али. Сын крупного османского полководца, он и сам успел отличиться в боях, совершая походы на территории Валахии и Трансильвании. Однако первые успехи вскружили ему голову и Али, желая превзойти славу своего отца, решился на осаду Белграда, где потерпел поражение. Эта неудача так разгневала султана, что он едва не зарубил незадачливого полководца, но, смягчившись, лишь выгнал его из дворца. Обозленный на весь мир, Али нашел себе пристанище в Манисе.

Безжалостный, высокомерный и алчный, он не внушал ничего, кроме отвращения, однако Мехмед не задумываясь приблизил опального полководца к себе, чем лишь подлил масла в огонь его тщеславия. Характер Али стал еще более вызывающим и наглым. Он не стеснялся в выражениях и открыто критиковал наставников принца, высмеивая даже почтенных улемов. Мехмеду все чаще приходилось выслушивать жалобы на своего любимца, однако никаких мер принц не принимал, что еще больше раззадоривало наглеца.

Один раз он окликнул меня в саду и, гадко усмехаясь, протянул кожаную плетку:

– Когда Мехмед вышвырнет тебя из дворца, – произнес он, – тебе понадобится эта вещь. Как и твой отец, будешь трудиться свинопасом. В нашей империи проживает много неверных, а среди них эта должность, как я слышал, самая почетная.

С большим трудом я подавил желание выхватить плетку у него из рук и как следует пройтись ею по спине этого напыщенного индюка.

– Мне неведомо, что будет дальше, – сдержанно ответил я. – Вот только меня вовсе не пугает перспектива стать свинопасом, ведь они могут отмыться от грязи. А ты – несчастнейший из людей, обречен вечно носить грязь в своей душе.

Али искал ссоры. Ударив его, я лишь потерял бы в глазах Мехмеда а то и подписал себе смертный приговор, но умирать из-за такого мерзавца мне вовсе не хотелось.

– Ах ты щенок! – вскрикнул Али и его маленькие злобные глазки налились кровью. – Ты еще пожалеешь! Сын паршивой гяурки!

Я старался не слушать его и шел через сад обратно во дворец, но он не унимался. Увязавшись за мной, сановник продолжал выкрикивать оскорбления.

– Грязный выродок! Однажды ты приползешь ко мне на брюхе и будешь умолять о пощаде! Слышишь, ты!

До дворца оставалось совсем немного, когда взбешенный Али, не выдержав моего спокойствия, схватил меня за плечо.

– Мехмед совершил большую ошибку, когда допустил тебя во дворец, – скрипя зубами, процедил он. – Но я исправлю это недоразумение…

– С каких это пор шакалы стали рассуждать о поступках льва? – услышал я голос впереди себя. Али-бей вскинул голову и, побледнев, отступил назад. На ступеньках дворца стоял телохранитель Мехмеда, Омар. Суровый янычар был облачен в красный, отороченный мехом кафтан с серебряными пуговицами. На боку в золотых ножнах висел длинный, слегка изогнутый клинок. Омар не сводил глаз с Али-бея, который застыл в полной растерянности, боясь вымолвить хоть слово.

– Молчишь? Это хорошо – подытожил янычар, проведя рукой по своим усам. – Болтуны при дворе живут недолго, а раскаиваться в молчании лучше, чем раскаиваться в сказанных словах.

Али-бей сглотнул.

– Этот неверный оскорбил меня! – набравшись смелости, вскричал он. – Разве мог я оставить это без ответа?

– Неужели? – Омар взглянул в мою сторону.

Я не произнес ни слова.

– Что ж, как говорил имам нашего оджака[40]: «Тот, кто посеял шипы, тому никогда не вырастить винограда». Будь почтительнее к слугам нашего господина, Али-бей, и тогда они станут платить тебе тем же.

– Я этого так не оставлю! – запротестовал вельможа. – Он должен понести наказание…

– Не тебе решать его судьбу, – сухо промолвил Омар, давая понять, что на этом разговор закончен. – А тебя, Константин, шахзаде просил как можно скорее явиться к нему.

Я кивнул, и мы направились во дворец, оставляя позади пышущего злобой Али-бея.

– Не стоило тебе провоцировать его, – негромко сказал янычар, когда мы проходили по длинному коридору, ведущему в покои принца. – Змея от своего яда не гибнет.

– Ползучих гадов я не боюсь, – ответил я. – Но коли их развелось здесь так много, не пора ли звать змеелова?

Янычар взглянул на меня. Как показалось, с одобрением.

– Дворцы всего мира кишат этими тварями, – горько усмехнулся он. – Здесь их благодатная среда, здесь они вырастают до невиданных размеров и, разевая свои ненасытные пасти, стремятся сожрать все вокруг.

– Что же в таком случае остается делать человеку, по воле случая, оказавшемуся среди них? – спросил я.

– Оставаться человеком – коротко ответил Омар. – Вопреки всему, что тебя окружает.

– И стать, таким образом, добычей?

Янычар вновь разгладил усы и задумчиво взглянув на меня:

– Кем быть: добычей или охотником каждый решает для себя сам. Не все хотят быть целью, но и не каждый может стать охотником. Мир издревле устроен именно так и не нам менять его порядок.

– А как же милосердие, доброта и сострадание? – возразил я. – Разве не эти чувства проповедуют ваши дервиши бекташи[41] и разве не написано в Коране, что «Аллах любит добродеющих»? И в Библии: «Будьте же милосердны, как и Отец ваш милосерден?»

Омар усмехнулся.

– Милосердие и сострадание прекрасны лишь тогда, когда они защищены силой оружия. Мои братья-янычары гибнут каждый день для того, чтобы какой-нибудь крестьянин в Анатолии мог вырастить урожай и накормить свое большое семейство, чтобы купцы спокойно путешествовали по дорогам империи без опасения, что их убьют или ограбят, чтобы муэдзины, как и прежде, призывали правоверных на молитву, а мудрый муфассир[42] толковал и доносил до людей слова Аллаха о добре и справедливости. За все хорошее в этом мире приходится расплачиваться кровью, и тем, кто ее проливает, не время думать о милосердии. Пусть о добродетелях рассуждают ученые и богословы, ибо мы, те, кто вынужден творить зло во имя порядка, даем им такую возможность.

Омар, без сомнения, знал, о чем говорит. Легко рассуждать о добре и зле, когда ты сыт, обут и одет, когда у тебя есть крыша над головой, стол ломится от яств, а в чашах плещется теплое вино. Но едва ли такие мысли посетят рабов, оторванных от дома, матерей, которые не могут прокормить собственных детей, крестьянина от рассвета до заката трудящегося в поле или солдата, отдающего жизнь по прихоти своего господина.

Созданный нами мир уродлив и несовершенен. В его основе заложены принципы, далекие от справедливости, и виной тому – мы сами. Мы рвем у жизни кусок за куском, заботимся лишь о собственном благополучии, остаемся глухи к чужой беде, и если в конце этого пути, к нам приходит богатство и власть, мы с отвращением озираемся вокруг и укоряем человечество за его дикость, безнравственность и ущербность. Но разве мы имеем право судить других? Разве сами являемся примером добродетели и смирения?

Все эти мысли проносились в моей голове подобно стае взметнувшихся в небо птиц, чье спокойствие было нарушено внезапным появлением охотника. Даже войдя в покои Мехмеда, я не смог отбросить их от себя.

Сам принц находился в крайне приподнятом настроении и, едва завидев меня, поспешил поделиться новостью:

– Завтра мы возвращаемся в Эдирне!

Это известие слегка ошеломило меня, вырвало из плена прежних мыслей:

– Что-нибудь случилось? – поинтересовался я.

Мехмед улыбнулся, и улыбка эта напоминала скорее оскал хищного зверя, который увидел лакомую добычу.

– Венгры пошли на нас войной, и отец приказал мне явиться в столицу.

– Он хочет оставить тебя своим наместником? – предположил я.

– Нет. – Мехмед горделиво вскинул подбородок. – На этот раз я отправляюсь в поход против неверных вместе с ним. И ты, кстати, тоже. Будешь описывать наши славные победы для потомков.

– Ты хочешь, чтобы я наблюдал за гибелью тех, с кем раньше стоял в одном строю? Это немыслимо!

Улыбка Мехмеда вмиг улетучилась.

– Я не спрашивал твоего мнения, Константин. – Тон принца стал угрожающим. – Это приказ, а не просьба. А в этом дворце мои приказы не обсуждаются.

Я смиренно опустил голову.

– Прости, кто я такой, чтобы оспаривать твою волю? Всего лишь раб – вещь в обличии человека. Без голоса, без желаний, без мыслей.

Мягкая улыбка вновь тронула уста Мехмеда.

– Тебе ли горевать о своей судьбе? – усмехнулся он. – Ты, который каждый день купается в лучах моего благодушия? Ты, которого я одарил всеми возможными почестями?

– Я благодарен тебе за все, – ответил я, – но никакие богатства и титулы не вернут мне свободу, которую у меня отняли.

Мехмед удивленно поднял брови.

– И что ты сделаешь, если я подарю ее тебе? – спросил он, внимательно глядя на меня.

– Я бы вернулся на родину, которую покинул много лет назад. Нашел дом, в котором жил когда-то, узнал о судьбе своих родных…

– А что, если ни твоего дома, ни родных больше нет? – перебил Мехмед. – Если на родине тебя ждут лишь могилы и пепелище?

– Тогда я начну все сначала – отстрою дом, заведу хозяйство, выучусь какому-нибудь ремеслу. В конце концов, я еще довольно молод.

– И ты готов отказаться от всего, что я тебе предлагаю ради этой скучной, бессмысленной жизни? – возмущаясь, произнес принц. – Ты же был воином, а разве воины не мечтают, прежде всего, о добыче и славе?

– Мечтают лишь до тех пор, пока не вкусят горьких плодов войны, – сказал я. – Ведь не всем на этой земле суждено убивать и грабить.

– Ты говоришь, как крестьянин! – фыркнул шахзаде.

– Возможно, но я был на войне и хорошо ее знаю. Поверь, она по праву проклята матерями, женами и богами. Как огромный ненасытный зверь, война перемалывает человеческие жизни, разрушает судьбы и оставляет позади лишь грязь и смрад. На свете нет ничего более отвратительного, чем война, ибо там люди теряют человеческий облик и творят немыслимые жестокости, а божественный свет гаснет в их сердцах.

Некоторое время янтарные глаза принца были устремлены на меня.

– Но ведь ты тоже убивал! – не желая отступать, выкрикнул Мехмед. – Лишал других людей жизни во имя чужого короля и чужой для тебя веры!

– Я был глуп и слеп, – пришлось признать мне. Однако теперь я прозрел и, испив эту чашу до дна, больше никогда не притронусь к ней. Быть может, для того мне и нужна свобода, чтобы, отринув прошлое, начать все с чистого листа. Иметь возможность выбирать свой путь и следовать ему, не боясь оступиться.

Мехмед смотрел на меня как на умалишенного.

– Свобода, о которой ты говоришь, – всего лишь мираж! – решительно заявил он. Посмотри на моих подданных – многие из них прозябают в голоде и нищете, даже не надеясь на то, что их жизнь когда-нибудь изменится к лучшему. Да, они свободные люди, но что дала им эта свобода? Уверяю, каждый из них не задумываясь согласился бы поменяться местами с самым последним моим рабом и, несомненно, выиграл бы от этого. Разве нет?

– В этом ты прав, – согласился я.

– Так что же такое свобода? – воскликнул Мехмед. – На мой взгляд, ответ кроется в двух словах: богатство и власть. Ведь только они позволяют человеку освободиться от законов, осуждений и предрассудков, выйти за пределы дозволенного и прожить свою жизнь так, как хочется только ему. Вот истинная свобода!

– Твои слова не лишены смысла, – согласился я. – Но только в том случае, если говорить о свободе возможностей. Я же говорил тебе о свободе выбора, которого нету даже у самых могущественных правителей. Вспомним хотя бы султана – твоего отца. У него есть и богатства, и власть, но разве он счастлив? Разве удалось ему отрешиться от бремени управления страной и посвятить свою жизнь книгам, как он того хотел?

Мехмед опустил глаза. Ответов на эти вопросы ему искать не приходилось.

– Хорошо, – после недолгого молчания промолвил принц. – Я подумаю над твоей просьбой, но не раньше, чем мы вернемся из похода. До тех пор ты будешь делать все, что я тебе прикажу.

– Обещаю, – сказал я, хотя мысль о предстоящем походе меня вовсе не радовала.

* * *

15 сентября 1448 года

Кто бы мог подумать, что дорога на Эдирне, прежде похожая на увеселительную прогулку, превратится для нас в кровавую бойню?

Впрочем, расскажу обо всем по порядку.

Манису мы покинули вполне благополучно. Целый день, накануне отъезда Мехмед провел со своей любимой Гюльбахар и их маленьким сыном – Баязидом. Разлука с ними, была не по душе принцу, но забрать их с собой в столицу не позволяли строгие правила османского двора. К моему огромному удовлетворению, в Манисе же остался и желчный Али-бей, которого назначили главным дефтердаром[43] санджака.

Ранним утром 6 сентября Мехмед в сопровождении многочисленной свиты двинулся в путь. Охрана принца, состоявшая из хорошо вооруженных конных сипахов и янычар, насчитывала около полусотни человек, а возле самого наследника неотлучно находился его верный и постоянный телохранитель – Омар. Этот воин, похоже, вообще не нуждался в отдыхе, по крайней мере я ни разу не замечал за ним усталости. Его зоркий, ястребиный взгляд подмечал каждую мелочь, а сильное и ловкое тело, готово было реагировать на любую опасность с молниеносной быстротой.

Столь чрезмерное усердие в выполнении своих обязанностей вызывало улыбку у многих его собратьев-янычар, хотя они и старательно прятали ее от бдительного ока своего товарища. Даже мне показалось, что Омар уж слишком перегибает палку, проявляя такую щепетильность в вопросах безопасности принца. Впрочем, не напрасно говорят, что излишняя предосторожность никогда не повредит.

Не повредила она и на этот раз.

Переправившись через Дарданеллы в Румелию, мы двинулись на север ускоренным маршем – войска, откликнувшиеся на призыв султана, стекались в Эдирне со всех концов империи и Мехмед не желал приходить туда последним. За несколько миль до столицы нам пришлось свернуть на обходную дорогу, так как главный тракт оказался забит арбами и телегами, везущими провизию для огромной султанской армии. Миновав несколько небольших поселений, мы углубились в густую чащу фракийских лесов – излюбленное место охоты османских султанов. Едва ли кто-нибудь из нас мог предположить, что на этот раз добычей станем мы сами…

Я ехал верхом рядом с Мехмеда, когда огромное ветвистое дерево рухнуло на дорогу, перегораживая путь. Едва мы успели опомниться, как на нас обрушился настоящий ливень из стрел, несущих смерть всему живому. Невидимый враг бил метко – почти каждая пущенная стрела находила свою цель, выбивая из седел растерянных османских воинов. Затем отовсюду стали появляться люди в темных плащах, поверх кольчужных и кожаных доспехов. Вооружены они были длинными саблями, веревками, палицами, кинжалами и причудливыми секирами, которые умело метали в противника. Было ясно, что засаду устроили не какие-нибудь грабители или дезертиры, а хорошо обученные наемники, которые знали свое дело.

Не готовые к такому неожиданному повороту, разленившиеся от долгого однообразного пути, турецкие солдаты, бросились врассыпную, забыв о своем предназначении – защищать принца и думая лишь о собственной жизни. В ужасной суматоха только янычары сохранили хладнокровие и действовали слаженно. Выстроившись тесным кольцом вокруг Мехмеда, они рубили нападавших топорами, резали гаддарами, оглушали булавами, протыкали копьями и алебардами. Позади них расположились лучники и аркебузиры, которые старались не подпустить врага к сомкнутому строю османских гвардейцев.

Где-то в стороне сражались и сипахи. Эти закованные в броню, хорошо обученные воины были по-настоящему грозной силой, перед которой не смогли устоять даже хваленые европейские рыцари. Однако теперь, оказавшись в столь неудобной для маневра местности, они стали легкой мишенью для вражеских стрел и пуль. Один за другим воины падали на землю, путаясь в стременах и погибая под копытами своих собственных коней. Ошалевшие от гула битвы, животные сами сбрасывали всадников, а то и валились в грязь вместе с ними. Тех, кто еще держался в седле, наемники стаскивали веревками и баграми и уже беззащитных добивали саблями и кинжалами.

Очень скоро стало понятно, что враг одолевает. Янычары бились храбро, но и их силы были на исходе. Сам Мехмед, лишь чудом уцелевший под ливнем стрел, сумел укрыться за покосившейся повозкой, нагруженной разным дворцовым скарбом. В трясущихся руках он сжимал кинжал дамасской стали, когда-то подаренный ему отцом и, несмотря на ужас, который сделал его лицо белее снега, готов был в любой момент броситься в бой. Рядом с ним пришлось остаться и мне – как христианин и раб, я не имел права носить оружие, тем более, рядом с наследником османского престола. Кроме нас с Мехмедом и худенького евнуха-служки, в этом укрытии находилось еще двое янычар, во главе с Омаром, который не смел ни на шаг отойти от принца. Однако вскоре сражение докатилось и сюда. Мимо повозки, не замечая нас, пробежали несколько головорезов. Омар, указал на них янычарам и отдал приказ:

– Этих взять живьем.

Янычарам не нужно было повторять дважды, выхватив сабли, они бросились вдогонку. Но едва охрана удалилась, как перед нами, словно из-под земли, выросли три фигуры в грязных дорожных плащах и с замотанными лицами. На этот раз они целенаправленно двигались к нам.

Перепуганный до крайности евнух завизжал и бросился бежать, но едва он сделал несколько шагов, как сразу две стрелы пронзили его грудь и горло. Служка упал на землю и тут же испустил дух.

Тем временем трое наших противников, решив, похоже, что перевес на их стороне бросились вперед, размахивая мечами и секирами. Но путь им уже загородил Омар. Рослый янычар сплюнул на землю, вскинул свой клинок и бросился навстречу нападавшим. От придворных, слуг и простых солдат, я, был, конечно, наслышан о нечеловеческой силе и ловкости Омара, однако сомневался, что даже ему под силу разом одолеть таких проворных и искусных бойцов.

Так я ошибся на его счет во второй раз.

Не дожидаясь окончания этого поединка, я огляделся в поисках какого-нибудь оружия, благо его вокруг было предостаточно – неподалеку от меня лежали трупы нескольких янычар, которым уже никогда не понадобятся ни их изогнутые мечи, ни отточенные годами навыки владения оными. Но стоило мне только наклониться за оружием, как к моей шее прикоснулась холодная сталь. Я вскинул голову – рядом стоял Омар с непроницаемым выражением лица, будто бы вокруг не гибли люди и не шла яростная схватка. С его меча на землю тонкими алыми струйками стекала кровь, а позади, насколько можно было видеть, лежали три неподвижных тела.

– Не дури, Омар! – услышал я срывающийся от волнения голос Мехмеда. – Он же на нашей стороне!

Однако янычар даже не пошевелился.

– Слышишь, что я тебе говорю! – вновь крикнул принц. – Оставь его в покое, у нас сейчас каждый человек на счету. Или слова шахзаде для тебя уже ничего не значат!

Лишь тогда янычар опустил клинок и, не сводя с меня глаз, проговорил:

– Бери меч и ступай вперед, посмотрим, как обучают вас, христиан.

Я подчинился и вышел из укрытия. За мной последовал и Омар. На поляне, где совсем недавно кипел ожесточенный бой, стало заметно тише – лишь около десятка измученных янычар и их противников продолжали кружиться по полю.

– Ты, кажется, сражался при Варне? – поравнявшись со мной, спросил Омар. Только теперь я заметил, что в его руке появился второй клинок.

– Там было гораздо жарче, чем здесь, – как можно спокойнее ответил я, стараясь подражать голосу моего собеседника.

– Отлично, – впервые за все время нашего знакомства Омар позволил себе легкую улыбку. – Надеюсь, ты не зажирел и не потерял сноровки, отъедаясь на султанских харчах.

– Не волнуйся, султанские харчи пошли мне только на пользу.

– Тем лучше. Тогда не стой столбом, а гляди по сторонам!

Янычар махнул рукой куда-то в сторону, и только тут я заметил двух всадников. С гиканьем и свистом они мчались на нас, у одного в руках был причудливый боевой цеп, другой размахивал кистенищем, к которому на нескольких кожаных ремнях крепились небольшие, но увесистые гири. Подпустив их поближе, мы с Омаром, не сговариваясь, кинулись в разные стороны. Над моей головой просвистел стальной цеп, и на секунду я едва не потерял равновесие, но извернувшись, все же смог дотянуться концом своего меча до незащищенной кожаной подкладкой подмышечной артерии. Рана, нанесенная мной, оказалась не опасной, зато второй всадник лежал на земле, рассеченный практически надвое у ног янычара. Но дивиться ловкости янычара времени не было. Раненый бандит резко развернул коня, решив предпринять еще одну попытку. Похоже ни гибель товарища, ни обильно кровоточащая рана не смогли охладить его пыл. Вновь взмах стального цепа, почти неуловимое движение изогнутого меча Омара и вот – лошадь мчится без всадника.

Далее события развивались с невероятной быстротой. Приглушенная годами ярость, череда горьких воспоминаний и редких мгновений счастья, пьянящий вкус свободы, пусть временной, но оттого еще более сладостной – все это разом охватило меня, перемешалось внутри и выплеснулось словно неукротимая и всепоглощающая огненная волна, которая, порой, вырывается на поверхность из чрева земли, а может быть и из самих глубин преисподней. Одержимый этой силой я бросился в самую гущу сражения, чувствуя, как закипает кровь, как просыпается другая, темная сторона моей натуры и вновь обретаются, казалось, безвозвратно утраченные навыки. Я как будто очнулся от долгого сна, а возможно – лишь возвратился к своей естественной природе.

Бок о бок со мной бился Омар. Война была не только его ремеслом, но и, казалось, самим призванием. В бою он не проявлял абсолютно никаких эмоций, являя собой пример холодной рассудительности: каждое движение, каждый взмах меча были досконально рассчитаны и следовали в четкой, правильной последовательности друг за другом. Убийство людей – искусство, которое не терпит ошибок и колебаний: либо ты, либо тебя – вот и вся философия, которой следуют люди, ступающие по этому пути.

Но ни огонь, пылающий во мне, ни ледяное спокойствие янычара не могли совладать с многолюдной массой головорезов, которая все больше обступала нас. На месте одного убитого врага появлялось сразу двое и, казалось, что им не будет конца. Помогавшие нам воины из гвардии Мехмеда гибли один за другим, пораженные меткими стрелами невидимых лучников.

– Если мы останемся здесь, нас всех перережут! – крикнул я Омару. – Нужно уходить!

– Куда это ты собрался? – откликнулся янычар. – Оглянись – кругом леса и болота. Далеко нам от них не уйти.

– Пешими – нет, но ведь есть иной способ. – Я указал на коней, что недавно лишились своих всадников и теперь паслись неподалеку. Похоже, шум битвы их нисколько не беспокоил, и они продолжали бродить по небольшому лугу, что-то выискивая в высокой траве.

– Справишься здесь без меня? – спросил Омар, уловив мою идею.

Я кивнул. Тогда янычар, резким движением отпихнув наседавшего на него верзилу с топором и, полоснув саблей другого, проделал кувырок и исчез в подвижной людской массе. В очередной раз я подивился его невероятной ловкости. Впрочем, отсутствие Омара сразу же сказалось на боевом духе остальных солдат. Лишившись своего неформального лидера, они очень быстро пали духом, чем незамедлительно воспользовались наши противники. Вскоре все до одного янычары были изрублены и лишь чудо оберегло меня от этой же участи.

За эти несколько минут я не раз успел пожалеть о том, что сам не вызвался привести этих проклятых жеребцов, но вот раздался стук копыт и вновь замелькал несущий смерть клинок янычара. Омар верхом на жеребце пробился ко мне и кинул поводья от второго скакуна:

– Садись!

Никогда прежде я так легко не запрыгивал в седло. Казалось, будто все последние годы я обучался исключительно этому мастерству. Верхом мы сумели добраться до повозки, где все еще сидел побледневший от ужаса Мехмед.

– Прошу вас, ваше высочество. – Омар одним движением закинул принца в седло перед собой. – Пора нам выбираться отсюда.

– А как же остальные? – хрипло спросил шахзаде.

– Всем нам отсюда не уйти, – сказал я. – Кто-то должен отвлечь их внимание.

Омар взглянул на меня, как бы задавая немой вопрос.

– Торопитесь, – кивнул я. – Думаю, за вами будет погоня.

– Я никогда этого не забуду, – прошептал Мехмед, глядя на меня.

– Держитесь крепче, ваше высочество, – янычар пришпорил коня.

Мы вылетели на поляну, где все еще шел бой. Омар, изо всех сил рванул повод, уходя в сторону лесной чащи, и тут же скрылся из виду. Я же ринулся прямиком на метавшихся по полю людей. Несколько человек бросились врассыпную, другие попытались стащить меня на землю, но сами гибли под ударами моего меча. Стараясь не попасть в окружение, я пронесся через скопление наемников, разя всех, кто попадался на пути. Возле моего уха просвистело несколько стрел – похоже, засевшие в укрытии лучники вновь начали свою охоту. Следом в меня полетели и копья, от которых было практически невозможно увернуться. Смерть снова дышала мне в лицо, порхала надо мной черной птицей. «Ну уж нет, – думал я. – Это еще не конец».

Прильнув всем телом к конской шее, я мчался по полю, раскидывая врагов и мысленно читая молитвы. Как никогда мне хотелось жить, но вокруг была лишь одна безликая темная масса, с острыми клыками-саблями и когтями-кинжалами, готовая вцепиться мертвой хваткой и разорвать меня на куски.

Выиграв достаточно времени для Мехмеда и Омара, я повернул своего коня в чащу, но тут на дорогу выбежало несколько копейщиков. Ощетинившаяся стена преграждала единственный путь к спасению, а обезумевший конь мчал меня вперед, не желая ни свернуть, ни остановиться. Копья становились все ближе, а в моей памяти внезапно всплыла отчаянная атака короля Владислава на Варненском поле. Быть может, и мне суждено погибнуть точно так же?

На секунду я прикрыл глаза, готовясь к самому худшему. Однако судьба в очередной раз благоволила ко мне. Взбешенный, закованный в броню конь со всей силы вломился во вражеский строй и, к моему удивлению, продолжил галопировать дальше, стуча подковами по твердому грунту.

Я оглянулся назад – несколько лучников выбегали на дорогу, целились, стреляли, и их стрелы продолжали свистеть возле самого моего уха, грозя ужалить в спину. Но вскоре мы скрылись от глаз преследователей, и хотя я еще долго прислушивался, не ведется ли за нами погоня, смертельная опасность, кажется, миновала.

Несмотря на это, конь продолжал мчаться галопом, изо рта его комьями падала пена, а из ноздрей вырывался горячий воздух. От этой бешеной скачки у меня закружилась голова, однако я был не в состоянии усмирить норов взбесившегося скакуна и лишь сильнее прижимался к туловищу животного. Но вот на одном из поворотов конь вдруг поскользнулся, вылетел с дороги и свалился набок, скользя по раскисшей от недавних дождей земле. В последний момент мне удалось выпрыгнуть из седла, но приземлился я неудачно – правая нога оказалась вывихнута, а резкая боль чуть ниже ключицы и сочащаяся из-под доспехов кровь свидетельствовали о том, что недавний бой не прошел для меня бесследно.

Конь уже не мог встать, а лишь бился в предсмертных муках – хрипя и вздрагивая всем телом. Раны, полученные им во время боя, оказались серьезными, так что мне пришлось прирезать бедное животное, которому я был обязан жизнью, – ничего иного, кроме как облегчить его страдания, уже не оставалось.

Дальнейший путь я продолжил пешком, стараясь избегать больших дорог и разъездов. Словно разбойник, я прятался в лесной чаще, а по полям передвигался лишь с наступлением темноты. Эта земля по-прежнему была для меня чужой, как и люди, проживающие на ней. Кем я был в их глазах? Бесправным рабом, сбежавшим от своего хозяина? А может быть, преступником, скрывающимся от закона? Любой крестьянин имел право убить меня, и вряд ли кто-нибудь осудил бы его за это.

Впрочем, силы и без того быстро покидали меня, а на второй день я уже еле передвигал ноги. Раны воспалились, меня бил озноб, хотя погода стояла превосходная. Питаться зачастую приходилось только ягодами и колосьями пшеницы.

Сам не помню, какими тропами, но я все-таки сумел добраться до Эдирне. Город, как обычно, шумел на тысячу разных голосов и утопал в будничной суете. Здесь меня впервые охватило сомнение: правильно ли я сделал, что вернулся сюда? Ведь само провидение, казалось, давало мне шанс вновь обрести свободу, вырваться из многолетнего рабства, пусть даже это рабство в роскошном дворце падишаха.

Однако не скрою, когда моему взору предстали Куле-Капыс, так называемые Ворота башни – остатки греческих оборонительных стен, за которым раскинулся оживленный Бедестан[44], сердце мое возрадовалось. Увлекаемый потоком людей, я попал в нескончаемые лабиринты узеньких улочек города, откуда вскоре вышел на широкую площадь, раскинувшуюся перед дворцом султана.

У ворот стояла стража, сонно поглядывая на снующий туда-сюда люд. Выждав некоторое время, я решительно направился к ним.

– Стой! – внезапно оживился один из привратников. – Ты кто такой? И куда идешь?

«Кто я такой? – мысленно улыбнулся я. – Узник, вернувшийся к своим тюремщикам». Однако вслух произносить этого не стал – достаточно и того, что мой внешний вид сейчас напоминал какого-нибудь бродягу, которые слоняются по улицам столицы в поисках милостыни и пропитания.

– Меня зовут Константин. Я друг и учитель его высочества принца Мехмеда.

Стражники переглянулись и в один голос расхохотались.

– Так вот в чем дело! – утирая слезы, сказал один из них. – Ты, вероятно, какой-нибудь знатный улем или, может, хафиз? Прости, что не признали тебя! Вокруг нашего шахзаде сейчас вьется столько всякого отребья, что порой и не узнаешь благородного человека, скрывающегося за личиной оборванца.

– А ну, заткните рты! – резкий, грубый голос тут же оборвал веселье стражников. К нам подошел Юсуф-ага – хорошо знакомый мне начальник корпуса бостанджи[45]. Грузный и неповоротливый, прихрамывающий на одну ногу, он тем не менее внушал своим подчиненным лютый страх, так как обладал чрезвычайно крутым нравом и на редкость тяжелой рукой. За свою долгую двадцатилетнюю службу Юсуф повидал всякое. Начинал простым янычаром, но вскоре сумел отличиться в боях против самозванца-Мустафы и уже офицером участвовал во взятии греческого города Фессалоники, где получил рану, не совместимую с дальнейшей службой в войсках. Тогда Мурад поручил ему возглавить караульную службу – спокойное, сытное место, но и здесь Юсуфу пришлось потрудиться – мятежи и восстания не раз сотрясали Эдирне, выталкивая тысячи людей на улицы и приводя их под стены дворца. Однако преодолеть их не удавалось еще никому. Юсуф не требовал награды или похвалы за свою верную службу, однако никто не смог бы оспорить тот факт, что благодаря стараниям этого располневшего и неказистого на вид человека дворец уже много лет живет спокойной, сокрытой от праздных зевак и завистливых взглядов жизнью.

Юсуф подошел ко мне, внимательно оглядел с ног до головы, усмехнулся, скаля свои немногочисленные зубы.

– Разве вы не видите, олухи, кто перед вами? – обратился он к страже. – Да это же тот самый гяур, который так полюбился нашему шахзаде.

Стражники тоже стали приглядываться, рассматривая мое лицо.

– И верно. Он самый, – заявил один из них. – Неужели с того света вернулся?

– С того света не возвращаются, – покачал головой Юсуф. – Немедленно позовите сюда Синана-агу.

Пожилой евнух явился незамедлительно. Вытаращив на меня глаза, он что-то тихо спросил у караульных, а затем кивком головы указал мне следовать за ним. Пройдя через ворота, мы вышли на широкую дорогу, выложенную отполированным до блеска известняком.

Сам дворцовый комплекс представлял собой скопище больших и малых сооружений, где жили придворные и слуги, роскошных мраморных павильонов, огромных библиотек, где хранилась мудрость ушедших веков, просторных конюшен, для лучших жеребцов, свозимых сюда со всего мира, мечетей, ибо ни один владыка не должен забывать о благочестии, бассейнов, фонтанов и садов, радующих глаз, любого, кому выпало счастье (или несчастье) оказаться здесь.

Как я и предполагал, любопытный евнух не смог долго сохранять молчание. Едва мы минули ворота, как Синан-ага буквально забросал меня вопросами о том, как мне удалось уйти живым из того страшного леса, где погибло так много славных воинов-янычар.

– Кто-нибудь еще выжил? – вместо ответа, поинтересовался я.

– Только принц и его телохранитель, – печально развел рукам евнух. – Ну и ты… само собой.

Последние слова Синан-ага произнес с каким-то укором, но я не обратил на это никакого внимания. На дальнейшие вопросы отвечал односложно, стараясь больше слушать, чем говорить. Как я узнал из торопливой болтовни придворного евнуха, Мехмед и Омар прискакали в Эдирне поздним вечером того же дня, когда произошло нападение.

Султан Мурад, когда ему доложили о происшествии, повел себя довольно странно – потемнел лицом и впал в глубокую задумчивость. Лишь на следующее утро он распорядился отправить в окрестные леса десять сотен своих аскеров с гончими псами, дабы прочесать окрестности в поисках злоумышленников. На месте схватки обнаружили лишь тела павших янычар и сипахов, трупы же нападавших кто-то успел убрать. Великий визирь, Халиль-паша лично взялся за расследование этого инцидента, хотя и предупредил, что шансы найти преступников невелики. Это все, что мне пока удалось узнать, ибо евнух, недовольный тем, что я отказываюсь поддержать беседу, тоже вскоре умолк.

– Могу я видеть Мехмеда? – спросил я, когда мы добрались до покоев.

– В таком виде ты не можешь предстать перед принцем! – чопорно заявил Синан-ага. – Я сообщу ему о твоем возвращении, а слуги пока подготовят для тебя новую одежду и хамам.

Впрочем, едва я опустился на кровать, как в комнату, расталкивая прислугу, ворвался Мехмед. В ответ на мои попытки поприветствовать его, он чуть ли не силой уложил меня обратно в постель.

– Немедленно пошлите за лекарем! – распорядился он и несколько слуг наперегонки бросились исполнять его поручение.

– Прости, что встречаю тебя в ненадлежащем виде, – попытался улыбнуться я. – Кизляр-ага уже предостерегал меня от этого.

– Синана непременно выпорют за подобное самоуправство, – со всей серьезностью пообещал Мехмед. – Этому ослу и невдомек, что довелось пережить нам в том проклятом лесу. Признаюсь, я и не чаял вновь увидеть тебя живым. Как ты выбрался оттуда?

– Это долгая история. Обязательно как-нибудь расскажу ее тебе.

– Что ж, поговорим об этом потом, но знай, что отныне я в неоплатном долгу перед тобой. Это ведь тебе я обязан жизнью.

– Жизнью ты обязан своей бесстрашной гвардии, – прикрывая глаза от усталости, промолвил я. «Сколько было этих храбрецов? Сорок? Пятьдесят человек? И вот все они мертвы, а я снова избежал смерти. Что же со мной не так, неужели я и правда заколдован?».

– Отец распорядился найти родственников всех, кто погиб. Будь они турками, болгарами или сербами – все получат достойную награду за своих бесстрашных сыновей.

– Это будет справедливо, – согласился я.

– Позаботившись о мертвых, следует подумать и о живых, – сказал Мехмед. – Омара я уже возвел в ранг бостанджи-баши, отныне он будет командовать всем янычарским гарнизоном в столице.

Мехмед ухмыльнулся:

– Как видишь, без награды остался лишь ты. Выбирай себе любую, а я сделаю так, чтобы твое желание немедленно воплотилось в жизнь.

Стисну зубы, я приподнялся на подушках – каждая мышца в моем теле ныла и стонала, а раненое бедро пульсировало жгучей болью.

– Перед нашей поездкой в Эдирне ты обещал мне свободу, – напомнил я. – Позволь, я вновь повторю свою просьбу.

Улыбка мгновенно сползла с лица Мехмеда. Было видно, что он недоволен этой просьбой и вдвойне удручен тем, что так опрометчиво пообещал исполнить любое мое пожелание.

– Ты просишь у меня свободы, – сказал он, рассматривая свои сафьяновые сапоги, – но ведь она же была у тебя в руках. Ты мог и не возвращаться во дворец, мог сбежать, но все равно вернулся. Почему?

Правда оказалась бы не столь приятна для ушей принца, поэтому я выдавал ее по крупицам, аккуратно взвешивая каждое слово.

– Я обязан тебе слишком многим. Ты относился ко мне как к другу, и я знал, что однажды ты сам отпустишь меня.

– Зачем мне это нужно? – пожал плечами принц. – Едва я отпущу тебя, и ты непременно сбежишь к себе в Морею, или того хуже – к Хуньяди.

– Как я уже говорил, свобода – это право выбора. После смерти Владислава, за которого я отвечал своей жизнью, венгры уже не примут меня к себе, да и с моими собратьями-греками тоже не все так просто… А твоему обучению я отдал слишком много сил и времени, чтобы бросать все на полпути. До тех пор, пока у меня есть шанс сделать из тебя достойного правителя я буду рядом.

Мехмед задумался. Годами выработанная осторожность и подозрительность часто брали верх в его противоречивой натуре. Тогда я решил найти более убедительный довод:

– Даровав мне свободу, ты, ровным счетом ничего не потеряешь. В конце концов, разве кто-нибудь позволит мне покинуть дворец и Эдирне без твоего ведома?

Этот аргумент был воспринят принцем гораздо лучше.

– Я поразмыслю над твоими словами, но уже после похода на венгров. – Мехмед встал и подошел к окну – солнце уходило за горизонт, и сумерки медленно наползали на вечно беспокойную столицу османов.

* * *

25 сентября 1448 года

Подготовка к предстоящему походу против Яноша Хуньяди шла полным ходом.

Войска со всех концов империи стекались в Эдирне, вооружались и запасались провиантом. Османская империя, собрав в кулак все свои силы, собиралась направить их против проклятых «кафиров», которые вновь посмели посягнуть на дар-аль-ислам – территорию мира, охраняемую самим Аллахом!

Люди и воины верили в успех похода. Чтобы укрепить эту веру, султан повелел провести торжественное богослужение в только что возведенной по его приказу мечети Юч-Шерефели[46], расположенной на главной улице города. Тысячи мусульман стекались сюда, откликнувшись на призыв муэдзина, дабы затем, внимая словам седобородых имамов, возносить молитвы своему могущественному богу, который уже не раз простирал благословенную длань над османским воинством, даруя ему победу.

По окончании богослужения султан вышел из мечети на площадь и так напутствовал своих воинов:

– Мои храбрые львы и герои! Вы возлюбленные хранители ислама и лучшие из сынов Аллаха! На ваши отточенные клинки сейчас ложится благословение самих небес! Гяуры уже выступили в поход против нас… Но здесь они найдут лишь смерть, ибо ничто не в силах устоять перед яростью и силой правоверных! Ничего не бойтесь! Убивайте врагов и гоните их прочь! Пусть Аллах укрепит ваши силы и дарует нам победу над неверными!

Тысячи голосов тут же отозвались радостным воем и криками:

– Да здравствует султан! – шумела толпа. – Да хранит тебя Всевышний, да освятит он твой меч! Да продлит годы твоего милостивого правления!

Мурад взобрался на коня и в окружении своих верных ич-огланов[47] протиснулся через узкие улочки столицы. Весь день и всю ночь в Эдирне шел праздник: играла музыка, на площадях выступали акробаты и поэты, владельцы харчевен и лавок принимали посетителей до самого утра.

* * *

26 сентября 1448 года

Сегодня султан Мурад выступил из Эдирне вместе со своим огромным войском.

Облаченный в богатые, украшенные золотом доспехи, с высоким белоснежным тюрбаном на голове, владыка османов выглядел так, словно бы уже одержал победу над Хуньяди и теперь наслаждается заслуженным триумфом. Практически вровень с ним ехал принц Мехмед в серебряной кольчуге и позолоченном шлеме.

Длинная, нескончаемая вереница людей и повозок двигалась маршем под стук сапог, скрип колес, невероятный шум толпы, вой труб, бой барабанов и литавр. Казалось, что отголоски этого невообразимого грохота донесутся до самых отдаленных уголков мира, отозвавшись в Константинополе, Риме, Белграде, Софии, Буде и других христианских городах.

Пока один лишь Янош Хуньяди не испугался этой силы. Несмотря на поражение при Варне, он сумел довольно быстро восстановить свои силы и собрать новый союз против турок.

Поединок разума и силы, храбрости и умения, стойкости и таланта, креста и полумесяца! Исход его должен определить судьбу Европы на многие столетия вперед. И пускай западные монархи в очередной раз проигнорировали призывы Папы Римского объединиться во имя христианской веры. Если только Янош Хуньяди потерпит неудачу, им придется вспомнить о нарушенных клятвах. Они вспомнят и пожалеют о своем неисполненном долге, когда увидят армии султана на своих собственных землях, когда сами услышат шум тысяч сапог, плач детей и крики истязаемых женщин, но тогда уже будет слишком поздно…

* * *

30 сентября 1448 года

Несмотря на горячие просьбы Мехмеда, султан не пожелал, чтобы я участвовал в походе против Хуньяди.

– Было бы неразумно иметь у себя за спиной бывшего крестоносца, который даже под страхом смерти отказался сменить веру. – ответил Мурад своему сыну. После этого, султан настоял, чтобы я немедленно покинул дворец и на время похода переселился к Махмуду.

Впрочем, я был только рад этому. В огромном поместье своего друга мне было гораздо спокойнее, чем во дворце у султана.

Добродушный, незлобивый, часто подверженный меланхолии, Махмуд всегда презирал политику, а однажды побывав на войне, научился презирать и ее. Иной мог бы назвать его трусом, но только не тот, кто имел честь встретиться с ним на поле боя. Тогда, в ущелье, он смело вел своих людей в атаку, а затем, пережив плен, вновь участвовал в кампаниях Мурада, командуя войсками пожалованного ему обширного анатолийского бейлика. Однако после Варны он предпочел перебраться в Эдирне и, оставив военную службу, полностью отдался философии и книгам. По сути, Махмуд сделал то, о чем так мечтал сам султан и потому был во многом счастливее своего тестя.

– Падишах охотно поменялся бы со мной местами, – не раз хвастался он мне. – Но я от такой сделки откажусь, поскольку мы все рабы на этой земле, а султан – раб вдвойне, так как зависит и от своей власти, и от тех, кем повелевает. Я же пользуюсь практически неограниченной свободой и могу поступать так, как сам того захочу.

Беззаботно улыбаясь и подливая мне вина, Махмуд продолжал:

– Власть подобна необъезженному дикому жеребцу, на которого испокон веку мечтают взобраться многие и многие же гибнут, так и не запрыгнув в седло. Я же, только прячусь в тени власти, пользуюсь благами, которые она дает, но не стремлюсь к большему, ибо власть слишком изменчива и коварна.

– И при этом, желанна для многих.

– Пусть эти глупцы и дальше ломают себе спины. – Мой собеседник махнул рукой, откидываясь на мягкие подушки. – Властью, в отличие от хорошей еды, вина и женщин, пресытиться невозможно, и рано или поздно она уничтожит твою душу.

– Все люди разные и мечтают все о разном, – возразил я. – Для кого-то власть – единственный способ выжить в этом мире. Ведь обретая ее, ты обретаешь силу, а значит, и защиту.

– Защиту от врагов, но не от самого себя, – ответил Махмуд. – Это все равно что, спасаясь от разъяренных собак, забежать в клетку и запереть дверь изнутри. Так ты обезопасил себя, но что дальше? Ты заперт в этой клетке навеки, и стоит тебе вновь выйти наружу, как тебя тут же растерзают, пусть даже не эти, а другие псы. Это ловушка и выбраться из нее ты не сможешь никогда.

Я не собирался спорить с Махмудом. В конце концов, кому, как не ему, родственнику двух могущественнейших людей в империи, знать истинную цену и коварство власти?

* * *

15 октября 1448 года

Дни, насыщенные приемами, обедами, прогулками и беседами, летели стремительно, и я мог окончательно потерять им счет, если бы не ежедневные сообщения из дворца, в которых кратко, но довольно емко описывались успехи османской армии.

Султан Мурад, разгромив жалкое сопротивление болгарских повстанцев, победоносно вступил в Софию. Однако здесь он узнал, что Янош Хуньяди со своим войском уже пересек Дунай и теперь пробирался через земли сербского князя, чтобы соединиться с армией Скандербега. Союз двух величайших противников не входил в планы Мурада, и он ускорил марш, дабы воспрепятствовать объединению своих врагов. По дороге его войска с боем взяли несколько небольших крепостей. Истребив там все живое, султан приказал сровнять эти крепости с землей, а оставшихся в живых защитников посадить на кол.

* * *

16 октября 1448 года

Вести приходят с опозданием в два-три дня и часто не отражают реального положения дел.

Достоверно лишь одно – султан повернул в сербские земли и приближается к Приштине. Судя по всему, туда же направляется и Янош Хуньяди.

* * *

19 октября 1448 года

Сегодня пришло известие о том, что две армии – венгерская и османская, встретились на Косовом поле.

Почти шестьдесят лет назад на этом месте туркам уже приходилось сражаться с христианами. Тогда им противостояли сербы во главе с князем Лазарем. В ходе ожесточенной битвы погибли тысячи людей, в том числе и полководцы обеих армий. Так, османский султан Мурад, прадед нынешнего падишаха, был убит сербским храбрецом Милошем Обиличем, а Лазарь, попавший в плен к туркам, был умерщвлен по приказу принца Баязида, который таким образом отомстил за смерть своего отца. Он же затем предал смерти и своего старшего брата – Якуба, дабы избежать конкуренции за трон.

Тогда в результате длительного сражения христиане потерпели сокрушительное поражение, а турки хлынули вглубь Балканского полуострова. Опустошенная и обескровленная Сербия вскоре потеряла независимость, а следом за ней османскому мечу покорились Болгария, Босния, части Венгрии и Валахии, а император Константинополя отныне должен был выплачивать султану Баязиду дань, как обыкновенный вассал.

Эхо той страшной битвы до сих пор отзывается болью в сердцах христиан, и быть может, теперь, объединившись под железной рукой Яноша Хуньяди, народы Балкан сумеют сбросить многолетнее иго османов, отплатив им за братьев и сестер, отцов и матерей, мужей и жен, убитых, искалеченных или уведенных в рабство. Быть может, именно в этой, святой для них борьбе обретут они былую силу, честь, гордость, а главное – свободу?

* * *

21 октября 1448 года

С тревогой и нетерпением ждал я новостей из Сербии, где сейчас, возможно, разворачивалась решающая битва между христианами и мусульманами за право властвовать в Восточной Европе. Канцелярия великого визиря молчала, хотя я не раз видел гонцов со срочными депешами, прибывающими во дворец. Почему так долго нет вестей? Если бы султан одержал верх, об этом бы уже непременно трубили на каждом углу, если же он потерпел поражение, то Халиль-паша мог и не объявлять об этом, но слухи распространяются слишком быстро и даже великому визирю не под силу сдержать их!

Очень скоро я узнаю правду обо всем, что произошло на Косовом поле…

* * *

22 октября 1448 года

Сегодня рано утром Махмуд отправился во дворец, куда его вызвал Халиль-паша по какому-то срочному делу.

После его отъезда я не мог найти себе подходящего занятия – бродил по пустынным комнатам, садился за книги, выходил в парк. Разленившиеся слуги неторопливо выполняли свою каждодневную работу – подметали двор, мыли полы, вытряхивали ковры, чистили одежду и занимались сотней других будничных дел.

Внезапно на улице послышался стук копыт. К поместью во весь опор приближался всадник. Издалека мне показалось, что это Махмуд, однако слуги, обычно чувствовавшие приближение своего хозяина за версту, не проявляли свойственной такому случаю расторопности, из чего можно было сделать безошибочный вывод: за воротами сейчас томился кто-то совершенно другой.

После недолгого пререкания с привратником во двор на гнедом жеребце неспешно въехал смуглый всадник в серо-зеленом кафтане, перетянутом алым кушаком, и высоком колпаке с султаном из перьев. Оглядевшись по сторонам, он заметил меня, ловко спрыгнул с коня и отдал поводья подбежавшему слуге.

Приглядевшись, я узнал этого человека. То был Ферхат-ага, один из приближенных султана Мурада, которому тот часто доверял выполнение особо важных поручений. Он был невысокого роста, крепкого телосложения с суровым, обветренным лицом, на котором виднелось несколько белесых шрамов.

Как и многие другие влиятельные особы при дворе османского правителя, Ферхат начал свою карьеру в янычарском войске и, дослужившись до офицерского чина, вскоре был определен во дворец падишаха, где получил высокий пост капыджи-баши[48]. Хорошо известный своим взрывным и непредсказуемым характером, Ферхат, кроме того, был заядлым дуэлянтом, готовым драться по любому поводу. Он не питал жалости к своим противникам, играючи лишал их жизни, и даже видавшие виды ветераны замирали при его появлении. Однако Мурад слишком ценил своего сподручного, а потому Ферхату все сходило с рук.

«Что привело его сюда? – гадал я, наблюдая за быстро приближающимся силяхдаром[49]. – Быть может, Мурад поручил ему забрать и мою жизнь?»

Однако Ферхат, судя по всему, не намеревался причинять мне вреда – в руках он нес какой-то предмет, завернутый в малинового цвета шелковый платок.

Небрежно поприветствовав меня, он откинул край платка и извлек оттуда маленькую шкатулку, обсыпанную самоцветами.

– Принц Мехмед просил передать это тебе, – бесстрастно проговорил Ферхат.

Я принял шкатулку и аккуратно приоткрыл ее. На дне лежал перстень с большим рубином в оправе из золота и бриллиантов. Мехмед любил и умел делать красивые подарки, но каждый из его даров непременно содержал какой-нибудь смысл. Так он сообщал приближенным о своей милости либо, наоборот, недовольстве и гневе. Рубин – излюбленный камень принца, имел много значений. Он мог быть символом любви, страсти, пролитой крови или победы над врагом. Царевич, вероятно, был уверен, что я пойму все и сам, ведь его подарки не нуждаются в дополнительном пояснении.

– Это все, что принц просил передать для меня? – спросил я, поглядывая на сверток в руках Ферхата, – там лежал еще один предмет.

– Для тебя все, – ответил воин. – А у меня есть еще поручение к Махмуду-эфенди, на этот раз от самого султана.

Он украдкой развернул платок, и я успел заметить круглый амулет на позолоченной цепочке, украшенный опалом и изумрудами. В центре амулета был изображен черный ворон, раскрывающий свои крылья, словно готовясь взлететь, а в клюве у него – маленькое золотое кольцо…

Тут меня осенило – ворон с кольцом в клюве – это же родовой герб Яноша Хуньяди! Воевода сам рассказывал мне легенду о том, как много лет назад германский император Сигизмунд, плененный красотой матери Хуньяди, подарил ей на память золотой перстень. Этот перстень она хранила много лет, пока не подросли ее дети. Тогда она передала его Яношу, как самому старшему из своих сыновей, но прилетевший в этот момент ворон выкрал подарок короля и много дней прятался в лесу, пока ловкий и сильный Янош не подстрелил его из лука. Забрав перстень, Хуньяди сразу же направился ко двору императора Сигизмунда и поведал властителю о своей матери и о случае с вороном. Старый король по достоинству оценил поступок Яноша и в тот же день зачислил его к себе на службу. С этого момента начался стремительный взлет молодого полководца, а черный ворон с кольцом в клюве навсегда стал символом дома Хуньяди.

Однако каким образом этот амулет попал в руки султана? Неужели крестоносцы потерпели поражение?

– Эта вещь мне знакома. – аккуратно начал я. – Она когда-то принадлежала регенту венгерского королевства. Полагаю, что ему не хотелось расставаться с ней.

– Мертвецы ни в чем нужду не испытывают, – оскалил зубы Ферхат.

– Мертвецы? – переспросил я и холод пробежал по моей спине. – То есть Янош Хуньяди мертв?

– Нет, – разочарованно проронил Ферхат, аккуратно заворачивая амулет в шелковый платок. – Этот пес, как всегда, улизнул, а вот его люди стали кормом для ворон.

– Расскажи мне все, что видел или знаешь! – горячо попросил я.

Ферхат лишь ухмыльнулся.

– Кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался, – презрительно бросил он. – Радуйся, что сам не разделил участь своих единоверцев.

Я сунул руки в карманы моего халата, выудил оттуда несколько серебряных и золотых монет, которые постоянно держал про запас на подобный случай.

– Вот, возьми! – сказал я, протягивая дукаты. – Это все, что у меня есть.

Ферхат недоверчиво взглянул на меня, но тем не менее взял монеты.

– А теперь рассказывай! – нетерпеливо потребовал я.

Однако мой собеседник не торопился. Медленно пересчитывая деньги и упиваясь своей властью, Ферхат наконец согласился поведать обо всем. Но прежде чем он начал свой рассказ, мы расположились в небольшой беседке в глубине сада. Ферхат прикрикнул на слуг, чтобы те принесли ему щербета, и спустя несколько минут двое евнухов выставили на стол кубки с прохладным напитком, сладости и сушеные фрукты. Мой собеседник сделал глоток, причмокнул губами и принялся излагать.

«Битва на Косовом поле»

(Из рассказа Ферхата-аги)

Султанские войска встретили венгров на Косовом поле в четверг, 17 октября 1448 года. Янош Хуньяди спешил соединиться с албанским войском Скандербега, но османы опередили его и вынудили дать сражение.

Армия Мурада к этому моменту насчитывала более 50 тысяч солдат, из которых янычары составляли пятую часть. Венгры и их союзники – валахи, едва насчитывали половину этого количества. Однако Янош Хуньяди, похоже, верил в успех и когда султан предложил ему сложить оружие, венгерский воевода ответил отказом. Разозленный повелитель написал венгру письмо с такими словами:

– Глупец! Как ты собираешься, со столь небольшим числом воинов противостоять мне, владыке мира?

Дерзкий венгерский военачальник отвечал падишаху в присущей ему манере:

– Султан! Хотя твое войско и велико, но в нем сражаются лишь рабы, приведенные сюда палками и плетьми. У меня же каждый человек – это добрый воин, храбрый, стойкий и мужественный. Они пришли сюда по зову своего сердца и готовы стоять насмерть. Скоро ты сам в этом убедишься!

Султан, прочитав ответ, велел снова написать воеводе:

– Янкул, я предпочитаю иметь полный колчан обычных стрел, чем шесть или семь позолоченных. Пусть же начнется сражение, и Аллах определит победителя!

Следуя совету придворного астролога, султан разместил войска на том же самом месте, где когда-то стоял со своей армией его прославленный дед – Мурад I. Разбив алый с золотом шатер, владыка османов принял управление над янычарами и артиллерией. Командование румелийскими войсками, расположенными на левом крыле, он по традиции отдал Шехабеддину-паше. Войска же из Анатолии, которыми руководил молодой принц Мехмед, султан поместил справа от центра.

Когда все приготовления были завершены, началась страшная битва, которая ничуть не уступала той, что произошла четыре года назад рядом с крепостью Варна.

Османские войска первыми бросились на врага, венгры же встретили их залпом из всех своих смертоносных орудий. Атака пехоты захлебнулась, но анатолийские всадники под предводительством принца Мехмеда показали чудеса храбрости и сумели прорваться в тыл христиан, учинив там небывалый погром и обратив в бегство находящиеся в резерве наемные отряды.

Тем временем Хуньяди сосредоточил все свои силы против турецких флангов, на который пришелся удар тяжелой, закованной в броню кавалерии. Османы не выдержали такого напора и отступили, и только вмешательство Шехабеддина спасло турецкую армию от окружения.

Бой продолжался до самого вечера, и лишь кромешная тьма смогла развести обе армии на изначальные позиции. В первый день пролилось много крови, однако выявить победителя так и не удалось. И все-таки венгры чувствовали себя куда увереннее: их потери были меньше, чем турецкие, а со дня на день им на помощь должны были подойти сербские и албанские войска, что сравняло бы силы и, несомненно, решило исход сражения в пользу христиан.

На следующий день войска сошлись вновь. Султан, желая как можно скорее покончить с венграми, бросил против них все свои резервы. Огромная турецкая волна нахлынула на позиции христиан, но благодаря умелым действиям Хуньяди они были отброшены, после чего в наступление перешли сами венгры. При поддержке артиллерии и легкой кавалерии рыцари ворвались в центр османского войска, где их встретили янычары, но ни умения, ни опыт, ни боевой запал элиты султанского войска не могли остановить закованных в сталь крестоносцев, рвущихся к ставке Мурада. Вновь, как и четыре года назад, над султаном нависла смертельная опасность, однако он оставался на месте и, презрев угрозу своей жизни, продолжал отдавать приказы. Мобилизовав все силы, турки с большим трудом сдерживали натиск рыцарей. Понимая, что наступает решающий момент, Хуньяди бросил в бой свои лучшие отряды, состоящие из мадьяр и ветеранов предыдущих битв. Они должны были отвлечь внимание принца Мехмеда и его анатолийской конницы.

Христиане одерживали верх по всему фронту – левое «румелийское» крыло османов было практически полностью уничтожено, а в центре шла схватка возле султанского шатра. Если бы у Хуньяди оставались резервы, то он непременно бы сломил хребет османскому войску, но обещанные подкрепления из Сербии все не подходили, как не было вестей и от албанских союзников. Впрочем, умудренный опытом воевода уже понимал, что сумеет справиться и в одиночку, лишь бы только его войска не дрогнули и не обратились в бегство.

Но в этот, самый опасный для мусульман момент, часть валашской конницы неожиданно обернулась против своих венгерских союзников и вместе с турками атаковала передовые части крестоносцев. Неизвестно, было ли это местью за недавно убитого боярами Влада Дракулу или валахам хорошо заплатили султанские дефтедары, но время для столь неожиданного удара было выбрано не случайно. Попавшие в окружение тяжеловооруженные рыцари оказались в смертельной западне, а спешившие им на помощь части легкой кавалерии были разгромлены подоспевшими анатолийскими войсками. Чаша весов склонилась в пользу турок и Янош Хуньяди мог лишь бессильно наблюдать за гибелью своих людей.

К концу второго дня христиане понесли ужасающие потери – было уничтожено до половины их войска, практически вся тяжелая кавалерия и две трети регулярной венгерской пехоты. Мадьяры – лучшие воины Хуньяди, его сила и гордость, теперь лежали в сербской земле и ничто уже не могло восстановить этой утраты.

Похоже, Аллах и вправду был благосклонен к султану, который в эту ночь не скупился на милости, одаривая особо отличившихся солдат и командиров так, как будто бы битва уже подошла к концу. Впрочем, турки не сомневались – победа будет за ними и потому в османском лагере царило весьма приподнятое настроение. А чтобы христиане за ночь не смогли восстановить силы, Мурад приказал подвести пушки вплотную к венгерскому лагерю и открыть шквальный огонь, который продолжался без перерыва всю ночь.

На третье утро войска вновь выстроились напротив друг друга. Уставшие, обескровленные христиане казались маленькой горсткой по сравнению с растянувшимся по долине турецким воинством, превышающим их по численности уже в четыре раза (за ночь к османам подошли подкрепления из западных провинций). Казалось, что исход битвы предрешен, однако у Хуньяди все еще теплилась надежда, что его сербские и албанские союзники успеют подойти вовремя. Надежда на это подкрепляла его силы, когда десятки тысяч агарян с яростными криками обрушились на остатки его войска.

Закипела страшная битва, которая по своей жестокости и накалу нисколько не уступала, а возможно, даже превосходила кровавую сечу первых двух дней. Время как будто остановилось, позволяя смерти каждую секунду собирать богатый урожай из десятков жизней, которые должны были пополнить ряды мучеников за веру с той и с другой стороны. К полудню турки стали одолевать, а долгожданной подмоги все не было…

– Глупец Хуньяди ждал напрасно, – усмехаясь проговорил Ферхат, вытирая липкие от сладостей руки о край своего кафтана. – Сербский князь Бранкович уже заключит тайный договор с нашим повелителем, по которому обязался соблюдать нейтралитет.

– Что мог пообещать султан Бранковичу за такое предательство? – возмущенно воскликнул я.

– Этого я не знаю, – пожал плечами Ферхат, позволяя слуге наполнить его кубок щербетом. – Есть вещи, о которых султан предпочитает не говорить.

– А что же албанцы? Где был Скандербег?

– Скандербег получил письмо от Бранковича, в котором тот недвусмысленно намекал, что если албанская армия вступит на сербскую землю, это будет считаться объявлением войны.

– То есть сербский князь отказался пропускать албанцев к месту битвы?

Ферхат утвердительно кивнул, а я только теперь осознал, как обстояли дела на самом деле.

– Выходит войска венгров были обречены с самого начала… – прошептал я.

– Этот упрямец Хуньяди получил по заслугам, – отозвался Ферхат, протягивая руку к прозрачной вазе с финиками. – От него отвернулись все, кому он когда-то доверял, его хваленого войска больше не существует, а сам он прячется в лесах от сербов и валахов.

«Своих бывших союзников», – отметил я про себя, а Ферхат между тем продолжал свой рассказ.

– После сражения султан приказал принести ему голову венгерского полководца, думая, что тот пал в битве. Янычары несколько часов бродили по полю, отрубая головы убитым христианам в богатой одежде, и в конце концов перед шатром повелителя скопилась целая гора из отрубленных голов. Увидев ее, султан прошептал: «Проклятый венгр, сколько славных воинов лишились своих голов ради твоей алчности, тогда как свою голову ты приберег для короны».

– Короны? – удивленно переспросил я.

– Поговаривают, – терпеливо пояснил мне Ферхат, – что Хуньяди готовил заговор против малолетнего короля Ласло, чтобы занять его место.

– Не может этого быть! – запротестовал я. – Я много лет провел подле воеводы и уверен, что он не способен…

– Организовать заговор с целью убийства короля? – ядовито улыбнулся Ферхат.

Я тут же осекся, вспомнив о гибели Влада Дракулы и его сына.

Ферхат, словно прочитав мои мысли, покачал головой и почти снисходительно произнес:

– Ты ведь был наемником, Константин, и наверняка знаешь, что за деньги и власть можно легко купить чужую жизнь. Хуньяди никогда не был благородным рыцарем. На его руках слишком много крови невинных людей, много разрушенных судеб…

– Тебе ли судить об этом? – вспылил я. – Османские завоеватели никогда не знали жалости к своим противникам. Я видел разрушенные города, выжженные села, тела убитых детей и поруганных матерей – все это оставляли после себя доблестные султанские воины. Хуньяди, возможно, не святой, но его жестокость – лишь отражение вашей собственной, ибо мир погряз во зле и в нем не осталось ни правых, ни виноватых.

Улыбка медленно сползла с лица Ферхата, и он, едва скрывая гнев, произнес:

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь, гяур! Ты пытаешься рассуждать о мире в целом, забывая, что он состоит из жизней и судеб отдельных людей!

Я с удивлением смотрел на моего собеседника – грозного и беспощадного воина, который теперь вдруг заговорил словами из книг.

– Мою судьбу навсегда изменил набег мадьяров, которые по приказу Хуньяди разорили нашу деревню, истребили всех мужчин, а женщин и детей – продали в рабство. Именно из-за него я оказался в плену у османов, но, как видишь, они оказались добрее ко мне, чем мои прежние собратья-христиане. Однако я не простил и не забыл ничего. – Ферхат сжал кулаки и заскрипел зубами. – Янош Хуньяди должен умереть от моей руки, и я отыщу его даже в темных глубинах преисподней. И знаешь, чего я боюсь больше всего?

Я молча глядел на побледневшее от злости лицо Ферхата, а он, не дожидаясь ответа, прорычал:

– Я боюсь, что Хуньяди умрет быстро, даже не познав на себе ту боль, которую он причинял другим. Надеюсь, что Аллах услышит мои молитвы и продлит его муки, хотя никакие страдания не сравнятся с теми, что приготовил ему я.

Ферхат жадно осушил бокал со щербетом, так, что густой напиток заструился по его щекам и подбородку. Казалось, будто он пытался погасить сжигающее его изнутри пламя ненависти.

Никогда бы не подумал, что душа Ферхата, точно так же, как и моя, разрывается от болезненных воспоминаний. Химеры прошлого мучили нас обоих, но будущее мы видели иначе. Если Ферхат думал о мести, то я мечтал лишь об искуплении…

В моей памяти вновь оживал забитый солдатами Владислава трактир на одной из улиц болгарской столицы, куда меня затащил мой приятель Джакобо (жив ли он еще?). За маленьким столиком, в самом дальнем углу залы ко мне подсела та незнакомка с удивительными, сверкающими изумрудами глазами и сводящей с ума улыбкой. Помню, как она сулила мне горе, а еще – смерть: «первый раз под золотым крестом, второй – под парящим орлом, и третий – под серебром восходящего полумесяца». Лишь безумец мог поверить в это пророчество, но вот оно – золотой крест Ягеллонов на поле под Варной, взмах турецкого клинка, страшная пронизывающая боль и ледяное дыхание судьбы. Смерть тогда едва обошла меня стороной, оставив по себе память – шрам на половину лица и поседевшую прядь волос. Но я не сомневался – она вернется опять, на этот раз, согласно предсказанию, «под парящим орлом», что бы это ни значило…

Глава 15

Франдзис

Осень 1448 года – весна 1449 года

Константинополь

Grassari jure, non vi.

(Поступать по праву, а не действовать силой.)

Тит Ливий

Весть о поражении крестоносцев на Косовом поле достигла столицы слишком поздно, не омрачив тем самым последних дней жизни Иоанна VIII Палеолога. Достославный император и автократор ромеев скончался 31 октября 1448 года после тяжелой, продолжительной болезни, которая причиняли немыслимую боль его телу и душе.

На следующий день, 1 ноября, под монотонное чтение заупокойной литии, тело Иоанна положили в саркофаг и вывезли за пределы Влахернского дворца. Процессия двинулась по главной улице Константинополя – Месе к монастырю Пантократора, где должна была состояться погребальная церемония.

Ромеи молча выстраивались вдоль улицы, желая проститься со своим василевсом. Да, из-за унии с Римом Иоанн не был популярен в народе, но вместе с тем он всегда был справедлив и милосерден к своим подданным и заслужил хотя бы их прощение.

Гроб с телом императора провожали с рыданием и стонами, которым вторил печальный колокольный перезвон во многих церквах. Холодный, порывистый ветер, трепал опущенные знамена и траурные одежды собравшихся, моросил мелкий дождь. Казалось, что сами небеса скорбят по безвременной кончине автократора ромеев, человека, получившего власть от Бога, «дабы править на Земле, как Он правит на небесах».

На церемонию отпевания в монастырь Пантократора допустили лишь родственников василевса и тех, кто был особо близок к трону. Тело Иоанна в открытом порфировом саркофаге и императорскими регалиями было выставлено в центре зала, на специально сооруженном мраморном помосте – даже после смерти василевс должен был находиться выше своих подданных. Расположенный на клиросе хор пел поминальные молитвы, а высокий, убеленный сединами диакон, вторя голосам певчих, ходил вокруг саркофага, размахивая позолоченной кадильницей, которая наполняла залу благовонным дымом и запахом душистых смол.

Подле самой головы покойного стояла его мать – Елена Драгаш, Сложно передать скорбь, разрывающую сердце матери, когда она хоронит свое родное дитя, но деспина держалась достойно, как и подобает истинной императрице, давшей продолжение царственному роду Палеологов. Горе слишком часто стучалось в двери ее светлицы, и она научилась принимать его, как пристало царице. В двадцать лет оторванная от родного дома, Елена стала женой императора Мануила, которому подарила шестерых сыновей. Глубокое уважение и любовь к своему мужу она пронесла через всю свою жизнь, а после кончины императора не раздумывая приняла постриг, дабы целиком посвятить себя богоугодным делам. Имя, которое она приняла, став монахиней, – Ипонина, что означает «терпение», как нельзя лучше подходило этой мудрой и уважаемой всеми женщине.

Позади Елены стоял Димитрий – единственный из братьев Иоанна, который в момент его кончины находился в столице. Лицо царевича выражало скорбь, но, зная его гнилую душу, я не сомневался, что он помышляет лишь о власти. Не успело еще остыть тело Иоанна, как Димитрий начал тайные переговоры с вельможами, ища у них поддержки в борьбе за престол. И хотя сторонников у ретивого царевича пока было немного, они располагали достаточным временем, чтобы устроить все в свою пользу.

Минотто, бальи венецианцев Константинополя, также присутствовал на церемонии в окружении двух своих сыновей и других знатных иностранцев.

На приличном расстоянии от латинян держался Лука Нотарас, который старался подчеркнуть свою антизападную позицию. После смерти Феодора он потерял всякую надежду, что на престоле окажется человек, способный ослабить влияние европейцев. Ни Константин, ни Фома не были ярыми противниками Унии, а Димитрий казался ему слишком непоследовательным и ненадежным правителем. Впрочем, их союз был еще вполне возможен.

Единственным, кто отказался принимать участие в церемонии, был Георгий Куртесий, который заявил, что как православный христианин будет молиться за упокой души императора, но только не бок о бок с латинянами и их прихвостнями.

Как жаль, что даже общее горе не смогло примирить всех этих людей. Смерть Иоанна объединила их только на время, и едва эта церемония подойдет к концу, как они вновь будут готовы растерзать друг друга, ради власти, убеждений или обыкновенной зависти. Кажется не существует на свете средства, способного унять эту давнюю вражду.

Время правления Иоанна, длившееся более 23 лет, подошло к концу. Он уходил, оставляя после себя слабую, полуразрушенную империю, расколотую религиозной враждой, покинутую союзниками и все больше подпадающую под власть иноземцев. Однако можно ли упрекать императора в том, что он так и не справился с бременем правления? Быть может, он стал всего лишь жертвой обстоятельств, безумцем, который возжелал повернуть реку истории вспять?

Ответ на этот вопрос могут дать лишь потомки. Но зная Иоанна много лет, я прошу не судить его слишком строго. Да, он не был выдающимся императором, но зато был человеком с чистой душой, добрым сердцем и искренним желанием помочь своей стране.

Перед своей кончиной он вызвал меня к себе. Выставив за дверь лекарей и придворных, император приказал налить ему вина и рассказать о моем сыне.

– Алексей умирает, – с горечью признался я, стараясь не глядеть в глаза василевсу. – Нам остается лишь молиться за его жизнь.

Иоанн некоторое время молчал, не сводя глаз с кубка, в котором плескалась его любимая мальвазия, сорт которой не так давно удалось воспроизвести на императорских виноградниках. Он словно о чем-то догадывался…

– Отцы не должны хоронить своих детей, Георгий, – сказал мне Иоанн, после чего поднес кубок к губам и одним залпом осушил его. – Надеюсь, твой сын будет жить.

Я не мог смотреть на императора, губы мои дрожали, сердце разрывалось в груди, а по щекам катились слезы.

– Мое время пришло, – совершенно спокойно промолвил император. Глаза его потускнели, а дыхание стало ровным. Казалось, будто его душа перешагнула какую-то незримую черту, откуда уже не было возврата.

– Быть может, теперь ты, наконец, скажешь правду о моем отце, – вдруг проговорил Иоанн, но так медленно и тихо, что я был вынужден наклониться к самым его губам. – Что он сказал обо мне перед смертью?

Василевс уже не в первый раз задавал этот вопрос. Всю свою жизнь он старался походить на своего родителя – императора Мануила, и теперь, покидая этот мир, Иоанн желал убедиться, что все эти годы он занимал престол не по праву старшинства, но потому что отец считал его достойным для этой роли.

Иоанн хотел знать правду, и он имел на это право, но я побоялся открыть ее даже умирающему.

– Ваш отец никогда не сомневался в своем выборе… – начал я, но император одним взглядом заставил меня замолчать. На этот раз он мне не поверил.

– Пусть Господь пребудет с тобой, Георгий, – тихо сказал Иоанн.

Это были последние его слова, сказанные с укором и прощением. Хотя видит Бог, его прощения я не заслуживал.

Кубок с остатками вина выпал из ослабевших рук, а дыхание василевса навсегда остановилось. Я молча опустился на колени перед постелью, чтобы отдать Иоанну последние почести. Очень скоро церкви во всем городе возвестят о кончине правителя, а женщины в траурных одеяниях, плача и стеная, двинутся по улицам Константинополя, однако мне не хотелось торопить события.

Сейчас я вспоминал, как много лет назад, в дни своей юности, стал свидетелем разговора императора Мануила и Иоанна. Отец пытался давать наставления, но взбалмошный царевич не желал слушать мудрых советов своего родителя, постоянно перебивал его и в конце концов обуянный злостью выбежал из комнат, бурча под нос ругательства. Оставшись наедине со мной, Мануил горестно вздохнул и проронил:

– Мой сын стал бы прекрасным императором, но ему довелось родиться не в свое время. Ибо видит и замышляет он великое, но для воплощения этого располагает слишком малым. Но теперь нашему государству требуется не василевс, но строгий хозяин. Иоанн не подходит на эту роль, и я боюсь, что замыслы моего сына однажды обернутся против него самого.

Вздохнув, он добавил:

– Хотелось бы мне ошибаться, но я слишком хорошо знаю из своих сыновей.

Так сказал мне Маниул двадцать лет назад, и все сказанное им воплотилось в жизнь спустя годы. Он предвидел поступки и замыслы Иоанна, знал, к чему они приведут, но не стал препятствовать этому. Почему? Кто знает? Перед мудростью Мануила преклонялись короли и султаны, и разве мне судить о его поступках?

Скажу лишь, что, назначив Иоанна своим наследником, Мануил не изменил своего решения, а значит, в глубине души он верил, что сын оправдает его надежды.

Иоанн VIII Палеолог царствовал 23 года, 3 месяца и 10 дней. Он отдал свою жизнь служению стране и до конца исполнял свой непростой долг. Пусть же Бог смилостивится над его душой и пошлет ему долгожданный покой.

* * *

Страшная чума, что свирепствовала в пригородах Константинополя и унесла жизнь царевича Феодора, постепенно шла на убыль. Люди вновь возвращались в свои дома, небо над столицей перестали коптить тысячи костров, на которых сжигались трупы умерших. Свежий ветер вдохнул новую жизнь в уставший от бесконечных смертей город, и беды, казалось, отхлынули прочь. Но никакие раны не заживают бесследно, особенно те, что ранят не плоть, а душу.

Мне ли не знать об этом? Ведь во время этого ужасного мора я потерял самое дорогое, что есть у отца – любимое дитя. Мой младший сын – Алексей, умирал от неизлечимой болезни, и только загадочные друзья Феофано могли спасти его.

Однажды ночью, я выкрал сына из дома и скрепя сердце передал его в руки Мансура. Мужчина аккуратно, почти ласково принял спящего ребенка.

– Снотворное подействовало, – заключил Мансур, глядя на моего сына. – Он проснется еще не скоро.

– Надеюсь, что и другие ваши дьявольские снадобья будут столь же безотказны! – произнес я, вложив в эти слова всю отцовскую скорбь.

Мансур поднял на меня свои ледяные глаза.

– Теперь его жизнь не твоя, а наша забота, – произнес он.

Эти слова пробудили во мне гнев, но я сумел справиться с собой.

– И еще кое-что, – сказал Мансур, протягивая мне запечатанное письмо. – Тебе просили передать.

Я принял послание, после чего мужчина накинул капюшон и проворно скрылся среди домов. Мне оставалось лишь вновь поразиться его невероятной прыти. Похоже, Нефер не лгал, когда говорил о том, что в его власти улучшать способности человеческого тела. Не раздумывая, я сломал печать и без труда узнал аккуратный почерк Феофано:

«Любимый, судьба вновь разлучает нас, и мне больно оставлять тебя, зная, что душу твою терзает чувство вины.

Прости, Георгий, за тот нелегкий выбор, который тебе пришлось сделать, но я не знала иного способа спасти твоего сына… И все же я обещаю – Алексей будет в безопасности, ведь его жизнь дорога мне, как твоя!

Прощай и помни – мое сердце навечно принадлежит только тебе!»

Я трижды перечитал послание и приложил его к губам. Феофано, как могла, старалась успокоить мое сердце, и ей почти это удалось, но в эту секунду у меня перед глазами появилось бескровное лицо императора Иоанна, который взирал на меня своим осуждающим взором: «Ты получил что хотел, Георгий, но стал ли ты от этого счастливее?»

«Счастливее?» – спросил я сам у себя. Горечь предательства отравила мою душу, тяжесть преступления сдавила грудь. Я должен буду нести этот крест до самого своего последнего дня, без надежды искупить грехи. И все ради сына, которого я больше никогда не увижу. Воистину, Господь каждому воздает по заслугам. Но с этого дня я буду неустанно молиться за жизнь и здоровье Алексея, уповая на то, что однажды мы с ним все-таки встретимся…

Желая скрыть пропажу сына, я объяснил жене, что отвез его в госпиталь при монастыре Пантократора, где он и скончался. Елена, обезумев от горя и позабыв обо всем на свете, едва не подстриглась в монахини. Лишь с большим трудом я отговорил ее от этого шага. Ведь у нас оставались еще двое детей, ради которых мы должны продолжать жить, сильный, ловкий Иоанн, умница и красавица Тамара – вот мое будущее, и я отдам все ради того, чтобы они были счастливы.

Трагедия моей семьи была лишь отголоском трагедии моего народа, ибо после смерти императора ромеи неуклонно двигались навстречу новой братоубийственной бойне.

Царевич Димитрий подбирался к короне василевса, не брезгуя никакими средствами и используя подкуп и угрозы как свое главное оружие. Изгнав из дворца всех, в чьей верности он сомневался, царевич окружил Влахерны верными войсками и был готов незамедлительно казнить каждого, кто осмелится выступить против него.

Брошенный на произвол судьбы Константинополь захлестнули беспорядки. Толпа фанатиков, следуя призывам Георгия Куртесия ворвалась в венецианский квартал и устроила там жуткий погром. Лишь чудом удалось избежать кровопролития.

Однако в ту же ночь город озарили пожары – горели дома и склады генуэзских купцов. Бушующее пламя удалось унять лишь к утру. Опечаленные утратой своего имущества, купцы отправили послание во Влахерны с требованием разыскать поджигателя и возместить причиненный им ущерб, но Димитрий лишь рассмеялся, заявив, что пожар, должно быть, устроили сами итальянцы, чтобы скрыть следы своего воровства. Такого оскорбления генуэзцы терпеть не собирались. Разорвав все торговые дела с Константинополем, они демонстративно перевезли свои корабли в гавань Галаты, что находилась на противоположном берегу Золотого рога.

Необдуманный поступок царевича не только пагубно сказался на торговле между Константинополем и Генуэзской республикой, но и вызвал новые столкновения между греками и латинянами.

День ото дня ситуация в городе только накалялась. Город живет враждой, Влахерны – интригами, а над всем этим витает удушливый запах смятения и тревоги. Люди питались слухами и предзнаменованиями как хлебом и сдабривали это собственными домыслами, как вином.

Желая исправить это бедственное положение, я неустанно отправлял гонцов в Морею, призывая своего господина как можно скорее вернуться в столицу и навести тут порядок. Константин Палеолог, пожалуй, был единственным человеком, способным урезонить своего безрассудного брата.

Лишь бы не было слишком поздно.

* * *

Поздним вечером, в мою дверь постучали. Ожидая, что это вернулись посланники из Мистры, я был крайне удивлен, обнаружив на пороге отца Филофея.

– Пойдем со мной, Георгий, – не тратя время на приветствие, произнес он. – Ты должен кое-кого увидеть.

– В такое время? – удивился я. Однако архимандрит ничего не ответил, а лишь шагнул в темноту. Проклиная немногословного клирика и свое любопытство, я накинул теплый плащ и в одних сандалиях заторопился следом.

Мы прошли по центральной улице города вплоть до Храма Святых Апостолов. Церковь была пуста и скудно освещена, лишь несколько монахов тенями бродили по зале, исполняя свои обязанности. Перед алтарем Филофей свернул налево и отворил небольшую, малоприметную дверцу. Здесь начинались кельи, и тьма уже была непроглядной. Однако мой спутник хорошо ориентировался в хитросплетениях коридоров и очень скоро мы вошли в просторную комнату, где помимо внушительного иконостаса и стола со свечами, располагалась низкая кровать. Там лежал какой-то человек.

– Георгий… подойди, – прошептал мужчина и я тут же узнал его. Это был Николай Граитца, бывший архонт города Патры. Предатель, чье имя некоторые проклинали до сих пор. Он лежал на боку, обнаженный до пояса, а грудь его перетягивала полотняная ткань, успевшая пропитаться кровью.

– Николай! – воскликнул я, бросаясь к раненому и мгновенно позабыв о том, что когда-то испытывал ненависть к этому человеку. – Что… что случилось?

– Я стал жертвой своей наивности, Георгий, – скорчившись от боли, прошептал Николай, указывая на бинты. – Два точных удара кинжала, непонятно, как у меня хватило сил добраться сюда…

Тут он зашелся в приступе кашля и участливый Филофей протянул ему кружку с водой. Николай жадно пил и струйки воды стекали по его всклокоченной бороде.

– Но позвал я тебя не за этим, – отерев губы, произнес опальный архонт. – Ты должен кое-что сделать для меня. И ты сделаешь это, хотя бы потому, что обязан мне жизнью.

– Жизнью? – переспросил я, с трудом представляя, о чем ведет речь бывший архонт.

– Я говорю о Феодоре, – уловив мою растерянность, произнес Николай. – Если бы он пришел к власти, твои дни были бы сочтены.

– Это мне известно, – произнес я. – Но царевич умер от чумы!

Николай посмотрел на меня и попытался улыбнуться, это у него получилось весьма скверно.

– Не думал, что ты настолько наивен, – почти шепотом произнес архонт, каждое слово давалось ему с великим трудом. – Феодор умер не от чумы, а от яда.

Николай немного помолчал, собираясь с силами, и продолжил говорить тем же вкрадчивым голосом:

– Царевич был слишком непредсказуем и своенравен, а такой правитель не устраивал ни Венецию, ни Рим. Я согласился стать их орудием… От которого они захотели избавиться.

Архонт сжал кулаки, собирая последние силы.

– Но я не жалею ни о чем, Георгий, и не собираюсь просить об отпущении грехов! Я ненавидел Феодора. Это из-за него моя семья столько претерпела!

Смертельная бледность разливалась по лицу Николая, и было ясно, что ему уже осталось недолго.

– Послушай, Георгий, – шептал умирающий, – мы никогда не были друзьями, но я всегда ценил твою честность и верность долгу. Судьба развела наши пути, но теперь у меня нет никого, к кому бы я мог обратиться…

Он схватил меня за руку, и лихорадочный блеск отразился в его глазах.

– Отыщи моего сына, прошу!

Я чувствовал холод смерти, исходящий от архонта, и душу мою обуял страх.

– Твой сын сражался при Варне, но с тех пор о нем никто не слышал. Возможно, его уже нет в живых!

– Он жив, – торопливо проговорил Николай. – Пленные видели, что султан помиловал его…

По телу архонта пробежала судорога, дыхание участилось, а изо рта потекли алые струйки крови.

– У вас мало времени, – шепнул Филофей.

Николай отпустил мою руку, и тело его обмякло.

– Георгий… прошу тебя… – голос архонта стал едва различим, – поклянись, что найдешь и убережешь Константина… Ты же сам потерял сына и оттого сможешь понять…

Он не успел договорить – последний клокочущий вздох вырвался из груди, а глаза устремились в пустоту.

В келье повисло молчание. Николай Граитца, бывший архонт Патр был мертв. Этот гордый, надменный и упрямый человек когда-то обладал властью и богатством, которым позавидовали бы и Морейские деспоты. Волею судьбы нам было уготовано стать врагами, но теперь, когда его дыхание остановилось, я не испытывал ничего, кроме горечи, ибо, совершая ужасные дела и ошибки, Николай растерял все, что имел, но никогда не изменял ни своей цели, ни своему слову. Его ум и внутренняя сила могли принести немало пользы государству и стране. Но он избрал иной путь.

– Мы сделаем все, что нужно, – мягко проговорил Филофей, опуская руку мне на плечо. – Ступай.

Я очнулся от раздумий и, взглянув на тело архонта в последний раз, произнес:

– Покойся с миром, Николай. Я исполню твою просьбу, если только смогу.

Сказав это, я развернулся и покинул Храм Святых Апостолов.

Все сказанное Николаем не сильно удивило меня. Смерти Феодора и Иоанна – двух представителей правящей династии, не могли быть простым совпадением. Теперь же многое обретало ясность. Император давно разочаровался в церковной унии и был готов расторгнуть все соглашения с Римом, что касается Феодора, то он ненавидел латинян еще пуще.

От обоих решили избавиться. Император получал яд вместе с пищей, так что его угасание все связывали с затяжной болезнью, а смерть Феодора так и вовсе списали на чуму. Убийцы продумали все до мелочей, и тем не менее я сумел вмешаться в их планы, хотя и возненавидел себя за это.

Я прикрыл глаза и помассировал виски. Постоянные мысли о смерти, заговоры и недомолвки – все это страшно утомило меня.

Стараясь больше не думать о дурном, я закутался в плащ и медленно двинулся к дому, аккуратно ступая по блестящим от дождя камням мостовой. Ночной воздух был наполнен сыростью, а неистовый ветер яростно обрывал листву с черных веток.

Осень – печальное время года, но именно сейчас Константинополь был наполнен особенным очарованием. Древние храмы и дворцы, навсегда лишившиеся своих мраморных и золотых одеяний, казались теперь безжизненными памятниками давно ушедшей эпохе. Омываемые дождями и покинутые своими обитателями, они словно напоминали о бренности земного бытия и заставляли задуматься о неизбежном конце всего сущего.

Мне странно было осознавать, что в этом опустевшем и умирающем городе, наполненном тенями прошлого, продолжает жить тот самый народ, что и тысячелетия назад повелевал над всем Средиземноморьем. И еще более удивительным казалось, что судьба этого народа находится в том числе и в моих руках.

С этими мыслями я поднял голову и взглянул на сгустившиеся над городом тучи. Этот год принес слишком много испытаний империи ромеев. Но ведь он еще не закончился.

* * *

Раним утром жители Константинополя с удивлением и страхом выглядывали из окон, взирая на марширующих солдат, что направлялись в сторону Влахернского дворца. Во главе этой армии, верхом на породистом жеребце, словно полководец перед битвой, ехал царевич Фома – самый младший из братьев правящей династии Палеологов.

Узнав об этом, я выбежал из дома и в сопровождении моего верного помощника Алексея также поспешил во дворец. Я хорошо знал, что замышляет царевич и надеялся ему помешать. Но когда я прибыл во Влахерны, то быстро понял, что опоздал.

На площади перед резиденцией императора то тут, то там лежали раненые и обезоруженные солдаты Димитрия. Сам царевич Фома в сопровождении нескольких телохранителей поднимался по ступеням дворца. Его воины были облачены в стальные кирасы, а из-под длинных плащей сверкали клинки, которые они, несомненно, были готовы пустить в ход.

Опустившись на холодный камень, я начертал несколько строк на узкой полоске бумаги и подозвал Алексея.

– Как можно скорее отнеси это в обитель святой Марфы. – Я протянул ему свернутый листок. – Назовешь мое имя – там знают, что нужно делать. Ну же, поторопись!

Алексей коротко кивнул и со всех ног бросился выполнять мое поручение. А мне теперь следовало выиграть немного времени. Проследовав за царевичем, я вскоре нагнал его в одном из коридоров.

– Георгий! – улыбнулся Фома. – Очень хорошо, что и ты здесь. Мне пригодится твоя помощь.

– К сожалению, я слишком поздно узнал о вашем прибытии и не успел как следует подготовиться.

– Менее всего я желал, чтобы к моему приезду успели подготовиться. – Царевич недобро усмехнулся. – Особенно мой брат.

– Что же вы намерены делать? – спросил я, косясь на закованных в железо воинов позади царевича.

– Я хотел бы увидеть Димитрия. – Фома проследил за моим взглядом. – Мне есть что с ним обсудить.

– Не сомневаюсь, – кивнул я, указывая на телохранителей. – Но зачем вам эти люди?

– Мой брат зашел слишком далеко, пора его остановить, – ответил царевич.

– Силой оружия?

– Если понадобится, – холодно кивнул Фома, как будто именно этот вариант устраивал его больше всего.

Ситуация оказалась намного хуже, чем я предполагал. Глаза царевича пылали ненавистью и сейчас он был готов пойти на любое безрассудство, но Димитрий слишком глуп и высокомерен, чтобы понять это, он вряд ли станет даже слушать своего брата…

– Неужели вы готовы пролить родную кровь? – спросил я, в отчаянной попытке образумить царевича.

– Брата я не трону, – заверил Фома, нахмурив брови. – Но пусть любой, кто захочет встать на моем пути, поостережется, ведь я пришел говорить от лица справедливости, а она не знает жалости.

– И все же не стоит забывать, что сила отступает перед мудростью.

Фома одарил меня теплым взглядом.

– Пожалуй, твое присутствие будет очень кстати. Идем скорее, моему брату уже наверняка донесли обо мне. Не хочу оставлять ему времени на подготовку к нашей встрече!

Мы направились в тронную залу, где в это время заседал Димитрий и прочие вельможи. Совещание было в самом разгаре, когда подгоняемый злостью Фома распахнул большие двери, застав сановников врасплох. В мгновения ока все голоса стихли, а немногочисленные придворные, увидев вооруженных людей за спиной Фомы, вскочили со своих мест и бросились к трону, на котором помпезно восседал Димитрий. Он окинул взором вошедших, не выказывая ни удивления, ни страха, а затем спокойно промолвил:

– Я не ждал тебя так скоро, Фома. Чем вызвано твое бесцеремонное появление? Вероятно, желанием почтить память нашего усопшего брата и императора?

Фома сделал несколько шагов вперед, оставив телохранителей у дверей.

– Как и весь народ Константинополя, я оплакиваю смерть Иоанна, – громко произнес царевич. – Но прибыл я сюда не только ради этого.

Димитрий кивнул, предлагая брату продолжить и это вселило в Фому дополнительную уверенность.

– Уход Иоанна – трагедия для нашей семьи, но это еще и большая утрата для империи. Сейчас мы должны позаботиться о том, чтобы сохранить преемственность власти и передать корону новому, законному императору.

Димитрий высокомерно взглянул на брата.

– Кто же, по-твоему, достоин занять этот трон? – спросил он, поглаживая, золотые ручки древнего императорского престола.

– Достойных много, – ответил Фома, – но право на него имеет лишь один человек, и это наш брат!

– Константин, – понимающе кивнул Димитрий. – И какие же права он может предъявить?

– Право старшинства.

Лицо Димитрия передернулось.

– Этого недостаточно, чтобы занимать трон! – процедил он.

– Пусть так, но за ним стоят многие видные архонты, иерархи церкви, а также армия…

– Его армия слишком далеко отсюда! – перебил Димитрий. – Как и он сам.

– Расстояние и время – ничто по сравнению с преданностью, – заметил Фома, – а войска последуют за Константином по первому его зову.

– Пусть приходят! – надменно проговорил Димитрий. – Им никогда не взять стены Константинополя!

– Только вот кого ты расставишь на этих стенах? – парировал Фома. – Кто пойдет умирать за тебя?

В зале повисла гнетущая тишина. Димитрий вперил глаза в своего брата, но не произнес ни слова. Этим воспользовался Фома, чтобы нанести свой следующий удар:

– Народ не желает видеть тебя своим императором, Димитрий! – громко продекламировал царевич. – Все, кто идет за тобой, идут против державы ромеев и воли ее жителей!

Вельможи, жавшиеся все это время к трону, зашептались между собой. Это быстро заметил Димитрий, который не желал упускать инициативу.

– Как смеешь ты говорить за весь народ! – возмутился он.

Фома усмехнулся, наслаждаясь тем, что сумел вывести брата из себя:

– Ты знаешь, что я прав! Пока не поздно – отступись и присягни Константину.

– Опять этот Константин! – всплеснул руками Димитрий. – Ты не заметил, как стал его тенью, Фома! Служишь ему, будто он твой хозяин. Быть может, и сейчас наш брат подослал тебя в столицу, чтобы ты сеял здесь смуту?

– Глупец! – огрызнулся Фома, слова брата его сильно покоробили. – Само твое нечестивое правление сеет семена вражды. Но я положу этому конец!

– Ты? – рассмеялся Димитрий. – Признаться, я удивлен. Никогда не думал, что самый жалкий и ничтожный из моих братьев осмелится бросить мне вызов. Только вот без Константина ты пустое место!

Я увидел, как красивое и добродушное лицо Фомы резко переменилось. Кожа его побледнела, а глаза сверкали бешенством.

– Я не собираюсь слушать твои ядовитые речи! – крикнул он, едва сдерживаясь и опуская руку на эфес своего клинка. – Слезай с трона, иначе клянусь, стащу тебя силой!

Слова царевича были наполнены решимостью совершить сказанное, и многие вельможи сейчас с ужасом глядели на перекошенное лицо Фомы, боясь представить, что произойдет в следующую секунду. Но Димитрий, то ли из-за своего упрямства, то ли из-за гордыни все еще отказывался поверить в способность брата причинить ему вред. В ответ он лишь рассмеялся ему в лицо:

– Давно ли ты научился держать в руках меч? Будь аккуратнее – не порежься!

Фома сделал шаг вперед, но Димитрий, похоже, не обратил на это внимания:

– Убирайся обратно в Морею, – продолжал говорить он. – А лучше – в монастырь! Из тебя вышел бы славный монах!

На этих словах чаша терпения Фомы, наконец, переполнилась – он выхватил меч и бросился к своему брату, за ним последовали его верные архонтопулы, но лишь для того, чтобы сдержать разгневанного царевича. Димитрий, не ожидавший ничего подобного, вжался в трон, но, укрывшись за спинами подоспевших телохранителей, быстро пришел в себя и приказал:

– Стража! Схватить этого изменника!

Несколько воинов в нерешительности двинулись к Фоме, но тот лишь пригрозил им мечом:

– Кто тронет меня хоть пальцем – ляжет замертво у моих ног.

Ситуация накалялась с невероятной быстротой, я попытался вмешаться, призывая братьев к миру, но разве можно обращаться к разуму, когда он окутан пеленой гнева? Тем временем Димитрий тоже где-то раздобыл клинок и сам двинулся к Фоме:

– Если мои солдаты так боятся – я сам поставлю тебя на место!

– Попробуй! – процедил сквозь зубы Фома, обоими руками стискивая рукоять меча.

Царевичи бросились навстречу друг другу, но в этот момент двери залы отворились и воздух пронзил чей-то повелительный возглас:

– Немедленно остановитесь!

Взоры всех мгновенно устремились туда, откуда исходил этот приказ. Деспина Елена Драгаш, мать царевичей, в сопровождении двух рослых монахов вошла в зал. Позади нее взволнованно семенил мой сподручный – Алексей. Благодарение небесам – он успел как раз вовремя!

Димитрий и Фома, отрезвленные одним лишь выкриком этой женщины, опустили мечи и смиренно глядели на мать, словно маленькие дети, ожидая наказания за проступок.

Ипонина приблизилась, позволила братьям расцеловать свои руки и затем произнесла с укором:

– Мне известна причина вашей ссоры, но как вы осмелились пойти на такое? Поднять оружие друг на друга – большего греха вы сотворить не могли!

Фома попытался оправдаться, но деспина остановила его жестом руки и продолжила тем же спокойным, повелительным тоном:

– С самого своего рождения вы враждуете меж собой, и эта вражда словно нож вонзается в мое сердце. Но если вам не жаль друг друга, так не жалейте и меня, ту, что породила вас на этот свет!

Елена скинула свой суконный плащ и развела руки.

– Давайте! Берите свои мечи и рубите что есть силы! Лучше мне умереть прежде, чем видеть, как вы терзаете друг друга.

– Что ты говоришь, матушка! – Фома бросился на колени. – Разве мы способны на такое?

Деспина стояла молча, глядя то на одного, то на другого сына. Лицо ее выражало усталость и печаль.

– Вы способны на гораздо более ужасные вещи, – прошептала она. – И ради чего все это? Ради власти? Но разве стоит она пролитой братской крови?

На этот раз ее обвинительный взор был направлен на Димитрия. Он не желал оправдываться в присутствии своей челяди, но и промолчать царевич тоже не мог.

– Не я первым обнажил свой меч, матушка!

Фома вскочил на ноги, лицо его все еще пылало.

– Пытаешься строить из себя невинного? – крикнул он. – Лучше расскажи о том, как ты пытался примерить на себя корону василевса!

Димитрий бросил быстрый взгляд на деспину, как будто ища поддержки, но она оставалась осуждающе холодной и твердой.

– Я знаю об этом, – сказала она Фоме, не спуская при этом глаз с его брата. – И пришла сюда как раз затем, чтобы навсегда разрешить этот спор.

По залу пробежал шепот. Все внимание теперь было приковано к этой невысокой, худощавой монахине, от единого слова которой теперь зависела судьба империи.

– Прежде я хотела бы выслушать мнения мудрых архонтов. – Ипонина оглядела собравшихся. – Что скажете вы?

Но ответом ей была лишь тишина – никто из вельмож не желал говорить прежде, чем определится расклад сил. Тогда деспина повернулась ко мне:

– Георгий, прошу, ты первый.

Весь зал замер в напряженном ожидании – было ясно, что от следующих моих слов зависит очень многое. Сделав шаг вперед и, немного откашлявшись, я сказал:

– Заведенный издавна порядок гласит, что императору должен наследовать его старший сын или тот, кого он сам изберет в преемники, при этом те, кто родился в порфире[50] имеют преимущество перед остальными претендентами. Все сыновья Маунила были порфирородными и поэтому ему наследовал старший из них – Иоанн. К сожалению, у самого Иоанна детей не было, а имени своего возможного преемника он так и не назвал. Однако люди близкие к императору прекрасно знают, кого из братьев он ценил больше других и чье имя было на его устах перед смертью. Этот человек блестящий воин и прославленный полководец, благородный и справедливый господин, который сердцем и душой предан своему народу. Пусть покойный император так и не назвал его имени, но зато это имя теперь выкрикивает толпа на всех площадях столицы! Константинополь ждет своего истинного правителя, и на мой взгляд, мы должны призвать его сюда как можно скорее.

На этом я закончил свою речь и, подойдя к Фоме, встал подле него. Это стало знаком и для других архонтов – один за другим они поднимали свой голос в поддержку Константина Палеолога, правителя Мореи, и очень скоро рядом с Димитрием не осталось ни одного человека. Для царевича это означало конец надеждам о троне. Он проиграл, и оставалось лишь признать свое поражение, сохранив остатки достоинства. В этом ему помогла мягкосердечная деспина.

– Все архонты высказались, сын мой, – снисходительно произнесла она. – Как видишь, они единодушно поддержали твоего брата, и ради спокойствия и благополучия нашей страны я прошу тебя о том же.

– Я пойду на все, лишь бы ты была счастлива – смиренно произнес Димитрий, а затем, обращаясь к остальным, уже громче добавил. – Ради империи и ее народа, я согласен на то, чтобы Константин стал правителем и автократором ромеев. Пусть же его правление будет мудрым и справедливым.

Затем царевич подошел к матери, расцеловал ее в обе щеки, а после прилюдно помирился с братом. Они поклялись, что будут хранить мир и верно служить новому императору. И хотя Димитрий изо всех сил старался нацепить на себя маску смирения, я заметил, как алчно блеснули его глаза, когда он в последний раз оглянулся на золотой трон василевсов. Царевич не смирился со своим поражением и будет добиваться реванша, ведь не зря же он пожелал Константину правления мудрого и справедливого, но отнюдь не долгого.

* * *

Едва архонты провозгласили Константина Палеолога новым императором, как в Морею были спешно отправлены несколько высокопоставленных вельмож во главе с Алексеем Ласкарисом. Они везли с собой все необходимые императорские регалии, главной из которых была корона василевса.

Из-за непрекращающихся штормов делегация достигла Мистры лишь в конце декабря, а уже 6 января 1449 года мой господин был коронован местным митрополитом в базилике Святого Димитрия.

К сожалению, мне не довелось увидеть этого знаменательного действа, ведь впервые за многие сотни лет, император Ромейской державы короновался вне стен Константинополя, в далекой Морее – наследнице древней Спарты.

Константинопольский патриарх Георгий Маммас тут же попытался оспорить законность данной церемонии, ведь короновать императора мог только глава православной церкви, однако его уже никто не слушал. Люди любили Константина и с нетерпением ждали его возвращения в столицу.

* * *

Ранним утром 12 марта 1449 года, на горизонте показался одинокий корабль. Первыми его заметили с наблюдательных башен генуэзской Галаты, но вскоре он был виден всем жителям Константинополя, которые, несмотря на ранний час, стопились на стенах города.

Небольшая галера, подгоняемая попутным ветром, на всех парусах шла в сторону залива Золотой Рог. Издали могло показаться, что это очередное торговое судно, избороздившее берега и острова Эгейского моря и теперь спешившее в блистательный Константинополь, дабы поскорее распродать свой товар. Однако вести, подобно птицам, всегда летят впереди корабля и вот теперь тысячи людей жадно вглядывались вдаль, желая удостовериться, что их не обманули.

И вот когда галера приблизилась на достаточное расстояние, стали видны желтые паруса с черным двуглавым орлом дома Палеологов.

Толпа тут же разразилась восторженными криками: в их город возвращался законный и любимый всеми император.

Константин Палеолог вступал в столицу через Золотые ворота, как и полагается василевсу. В это время на улицах творилось что-то невообразимое: город словно ожил, сбросил с себя покрывало траура и вновь засиял, заулыбался новому дню. Люди выстраивались вдоль дороги, по которой верхом на своем любимом вороном жеребце, сверкая начищенными доспехами, в окружении торжественного эскорта, ехал Константин. Каждый хотел поприветствовать императора, выделиться из общей толпы, стать частью истории, поэтому солдатам, которых Иоанн Далматас предусмотрительно расставил вдоль всего пути следования василевса, пришлось изрядно потрудиться, чтобы не допустить несчастных случаев.

Константин Палеолог был тронут и поражен такой грандиозной встречей. На многоголосое приветствие толпы он отвечал скромной улыбкой и кивком головы. Вероятно, в этот момент император почувствовал, сколь великая ответственность ложится на его плечи. Он должен сделать все, чтобы оправдать любовь и доверие своих поданных, спасти распадающуюся империю, защитить родной город, примирить сторонников и противников церковной унии… или стать еще одним императором, чьи надежды и замыслы потерпят абсолютный крах.

Но разве кто-нибудь думал об этом сейчас? Люди устали от горя и забот, они хотели жить и радоваться каждому новому дню. Возвращение василевса стало для них воскрешением надежды и веры в будущее. И оттого теперь все дороги, по которым ступал конь императора, были усеяны лепестками цветов, блестящими монетами и разноцветными лентами, а кто-то не пожалел и своей одежды, надеясь, что ее коснется подкова Константинова жеребца – подобное почиталось за великое счастье и обеспечивало владельцу такой вещи непременное уважение среди сограждан.

Народ ликовал, ибо надеялся – лучшие дни для их города еще впереди.

Глава 16

Когда жизнь страшнее смерти

Ариана

Тогда лишь стоит родиться, когда тебе уготована свобода.

Если рабство – жизнь, что такое смерть?

Ее вели по разоренной грабежами и выжженной пожарами земле, вслед за уходящей османской армией, вместе с тысячами таких же несчастных, как и она сама. Не суждено ей больше увидеть родной дом, семью, друзей – все забрали алчные завоеватели, вырвали из груди сердце, втоптали в грязь гордость и честь, не забрали только жизнь, но к чему она теперь и ради чего?

А какой счастливой она была прежде! Росла в большом доме на побережье, в окружении братьев и сестер, среди вечного шума и задорного смеха! Не знала тревог, не ведала страха, а каждый день дарил лишь радость и веселье. Но все изменила война.

Безжалостный султан, правитель могучей Османской империи, неуклонно расширял свои владения на запад. Под его натиском уже пали Болгария и Сербия, склонили головы ромейские императоры, загнанные в Константинополь, покорился валашский князь, но албанцы сдаваться не собирались. Небольшой и разрозненный народ сопротивлялся яростно и отчаянно, не жалея ни себя, ни своих врагов. Турки теряли тысячи солдат, пытаясь штурмовать неприступные горные крепости, наступая через опасные ущелья и пересекая извилистые хребты, а выросшие в этих суровых местах албанцы, умело сдерживали неисчислимые орды неприятеля.

Потеряв остатки терпения, султан двинул против Албании все свое огромное войско, сокрушая любое сопротивление на своем пути. Множество крепостей сдалось на милость неприятелю. Те же, кто не хотел мириться, уходили в горы и поднимали народ на борьбу, однако турецкие беи нещадно расправлялись с мятежниками, а зачинщиков преследовали всюду, хватали и подвергали ужасным истязаниям.

Из-за страха перед османским палачами лишь очень немногие отваживались на открытую борьбу с захватчиками, да и эта борьба не приносила успеха и зачастую оборачивалась лишь новыми бессмысленными смертями. Очень скоро стало ясно – для противостояния хорошо обученной и оснащенной турецкой армии нужен сильный лидер, способный объединить разрозненные племена в единый, мощный кулак. Таким человеком стал Георгий Кастриоти, в знак уважения прозванный турками Искандер-бей[51], по имени знаменитого македонского завоевателя.

Проведя много лет в плену у османов, Скандербег хорошо изучил слабые и сильные стороны их войска, а оказавшись на свободе, сумел применить эти знания на практике. Возглавив сначала небольшой отряд, а затем сформировав собственную армию из албанских крестьян, Скандербег начал успешную борьбу против своих бывших хозяев. Он изгнал турок из многих крепостей и провозгласил независимость этих земель от власти султана. Это стало сигналом к всеобщему восстанию, и вскоре оно прокатилось по всей Албании.

Отец Арианы, правитель прибрежных земель и крупный феодал, поддержал Скандербега в его освободительной борьбе, а затем стал одним из основателей Лежской лиги – военно-политического союза албанских князей. Однако османы не собирались мириться с набирающим силу изменником.

В последующие годы они неоднократно предпринимали попытки уничтожить Лежскую лигу и ее ненавистного лидера, но каждый раз уходили прочь, неся огромные потери. Султан не раз говорил своим вельможам о том, что Албанию, вероятно, охраняет сам Аллах, если даже сильнейшая армия мира неспособна занять такой ничтожный клочок земли.

Но бесконечные войны постепенно истощили Лежскую лигу, которая, кроме всего прочего, ввязалась в затяжную вражду с Венецией. Вскоре от Скандербега отвернулись ближайшие союзники, а поражение Яноша Хуньяди сделало его единственным, кто еще мог оказать султану достойное сопротивление.

Мурад вновь бросил все свои силы на покорение Албании и на этот раз он не собирался отступать. В многомесячных сражениях, турки, ценой огромных потерь сумели покорить ряд крепостей, но окончательно сломить сопротивление Скандербега им так и не удалось. В ярости султан разослал по всей стране отряды акынджиев, которые славились своей нечеловеческой жестокостью и жаждой наживы. Им было позволено делать то, что у них получалось лучше всего: грабить и убивать. Стремительные и неуловимые, они наводили ужас на мирные селения, разоряли дома, убивали стариков и детей, насиловали женщин, захватывали рабов и так же быстро исчезали, скрываясь от мести вооруженных отрядов Скандербега.

Все население Албании должно было заплатить слезами и кровью за непослушание османам.

Налетчики забирались глубоко в тыл, туда, где не было слышно даже эха войны. Один такой отряд, состоящий из полусотни всадников, добрался до побережья Адриатического моря в поисках добычи. Никто не ожидал увидеть их здесь, вдали от звона мечей и осажденных крепостей. Османы появились внезапно, вынырнули из тьмы с факелами в руках и перекошенными от злости лицами, ворвались во двор, перебили всех мужчин, а затем принялись грабить. Тащили все, что представляло хоть какую-нибудь ценность: драгоценности, золото, серебро, одежду, а остальное безжалостно уничтожали.

Всего за несколько часов привычный мир Арианы обратился в прах. Но самое страшное ждало ее впереди, когда бандиты, пресытившись грабежом, принялись за юных пленниц.

То, что происходило с ней потом, не могло присниться и в самом лютом кошмаре. Ариану и двух ее сестер несколько дней истязали в подвале их же собственного дома. Она пыталась сопротивляться, но это лишь приводило к тяжелым побоям и, в конце концов, ей пришлось сдаться.

Гораздо сильнее оказалась ее старшая сестра, Зоя, которая сумела раздобыть нож и ранить одного из насильников, заколола бы насмерть, да после многодневных мучений силы оставили ее. Озверевшие турки утащили девушку во двор, и хотя Ариана не могла видеть, что там происходит, но страшные крики Зои она запомнила на всю жизнь. Запомнила и пообещала отомстить за нее.

В тот же день ее, связанную по рукам и ногам, бросили в телегу и повезли прочь. Позади оставался разоренный дом, выжженные поля и тела родных. Все, что она любила, теперь разрушено, убито, осквернено, втоптано в грязь. Да и сама она жива ли еще?

Серые, дни медленно тянулись друг за другом в этом печальном мире, который в одно мгновение вдруг растерял свои яркие краски, утратил свет и радость, словно какая-то сила высосала из него все хорошее, оставив лишь зло, и теперь он навсегда стал для нее таким чужим и враждебным.

Блуждая в своих мыслях, Ариана пыталась сбежать от реальности, выстроить непробиваемую стену между собой и всем сущим, ведь только так можно было сохранить рассудок. Но, даже отрешившись от всего, ей не удавалось найти покоя. Голоса тех, кого она любила, все еще звучали в ее голове, а громче всех – надрывистый голос Зои…

«Зоя… они заплатят!» – вновь пообещала она себе.

Внезапно что-то пробудилось в ней, заставило очнуться, выйти из небытия, стиснуть зубы и вновь начать жить! Жить вопреки всему, назло мучителям, во имя мести! Ариана открыла глаза и посмотрела на мир, который обошелся с ней так жестоко.

Чего же ей бояться теперь? Что терять? Ее душа была мертва и ничто уже не может сравнится с кошмаром, который ей довелось пережить! Да, правда была ужасна, но приняв ее, Ариана стала сильнее и теперь никакие испытания не могли сломить ее дух, и она вновь была готова к борьбе.

Первое время, она ждала, что кто-нибудь вновь попытается воспользоваться ее беззащитностью. Желающих было хоть отбавляй – вся многотысячная султанская армия, но никто ее не трогал, даже глядеть в сторону пленницы многие почему-то опасались. Чуть позже Ариана узнала причину – она приглянулась какому-то знатному османскому бею, который выкупил ее и повелел своим воинам ограждать свой «товар» от любых посягательств изголодавших без женских ласк солдат. Вскоре ей даже выделили служанку, которая весь день хлопотала вокруг нее.

Из-под покрывала своего паланкина, Ариана наблюдала, как перед ее глазами пролетают знакомые с детства пейзажи – высокие, укрытые снегом, горные хребты, густые хвойные леса у самого их подножия, зеленые поля и луга, бурные реки и кристально чистые озера – все это должно было остаться в прошлом, а впереди ее ждала чужая земля, породившая беспощадных завоевателей, где правит такой же страшный и свирепый властелин, именующий себя «владыкой мира». Дикие орды этих варваров десятилетиями разоряли ее родину, убивали, грабили, уводили в рабство, уничтожали все живое, но так и не смогли сломить сопротивление гордого албанского народа, а значит, и ее им не сломить. Пусть лучше сразу убьют.

Очень скоро Ариана предстала перед своим хозяином – толстым, лысым османцем с густыми бровями и такими же густыми, спадающими ниже выбритого подбородка, усами. Он полулежал на мягких подушках, в своем роскошном походном шатре, разодетый в зеленые и алые одежды. Когда ее втолкнули внутрь, он тут же сделал знак рукой, прогоняя слуг, а затем оценивающе поглядел на свою новую одалиску. Ариана уже привыкла к подобным взглядам – на женщин здесь все смотрели как на скотину, которую продают на рынке: осматривают, прицениваются, прикидывают – будет ли она полезна в хозяйстве, а затем покупают, если есть такая возможность. Ее тоже купили и привели сюда, к этому жирному борову, который, похоже, остался доволен своей новой игрушкой.

– Bana gel, – сказал турок и поманил ее к себе.

Ариана с удовольствием бы бежала прочь, но куда? Здесь у нее нет ни друзей, ни защитников.

Она сделал несколько шагов и остановилась у ложа. Толстяк похлопал по подушкам рядом с собой, призывая ее опуститься. Подавив страх, Ариана выполнила его просьбу, усевшись на самый край низенькой тахты. Турок наполнил позолоченную чашу вином и предложил ей, она приняла и сделала глоток – вино было кислое и терпкое, совсем не такое, как в погребах ее отца. В ту же секунду девушка почувствовала легкое прикосновение – турок сбросил с нее полупрозрачную шелковую накидку и теперь ее наготу прикрывала лишь набедренная повязка из тонкой ткани, которая, впрочем, едва ли могла что-нибудь утаить. Забрав чашу с вином, османец схватил ее за плечи, своими сильными, мозолистыми руками и одним рывком опрокинул на подушки. Она почти не сопротивлялась, уступая его дикому напору и подавляя стон, рвущийся из груди. Когда-то Ариана пообещала себе, что будет бороться за свою честь, но куда же теперь подевалась эта решимость? Вот она лежит, беспомощная и беззащитная, вдыхая запах чужого тела, и не может даже закричать от боли и унижения, которым, похоже, уже не будет конца!

Но турок, судя по всему, перебрал с вином и теперь неуклюже возился с застежками на своем кафтане. Что-то бурча себе под нос и обильно потея, он, наконец, справился с этим делом и, довольный собой, потянулся к ее обнаженному телу. Вдруг Ариану охватила неизъяснимая злоба – злоба на себя, на своего угнетателя, на весь этот мир! Она откатилась в сторону, уворачиваясь от объятий неуклюжего османца, и вскочила на ноги. Не ожидавший такого поворота, турок потерял равновесие и упал в груду подушек. Издав непонятный звук, он попытался встать, но, не рассчитав силы, рухнул обратно. Ариана засмеялась, сама, не зная, чему и зачем. Это вывело османца из себя. Он стал что-то кричать, на своем языке, жестикулируя и указывая ей подойти к нему.

– Нет! – ответила она ему по-албански, гордо вскинув голову.

Неизвестно знаком ли был турок с языком ее народа, только толстяк разозлился еще больше. Приложив немалые усилия, он сумел все-таки подняться на ноги и угрожающе двинулся на нее, как огромная скала, поднимающаяся из воды и грозящая гибелью любому кораблю, что натолкнется на нее. Ариана пыталась увернуться вновь, но на этот раз турок оказался проворнее. Схватив ее за руку, он со всей силы ударил девушку по лицу, затем еще раз и еще, пока она не упала на пол.

К побоям Ариане было не привыкать – это было далеко не самое страшное из всех ее злоключений. Но османец не собирался на этом останавливаться – пнув свою жертву ногой, он навалился на нее всем телом, подавляя любое сопротивление. Выхода у нее уже не было. В памяти вновь проносились те страшные дни, в темном подвале, наполненные болью и страхом, без надежды на спасение. Вдруг, словно из небытия, возникло лицо ее сестры. Подобно Деве Марии, образ которой начертан на иконах, Зоя смотрела на нее с жалостью и скорбью, а вокруг ее лика, рассеивая сгустившийся мрак, струился ослепительно-яркий небесный свет. Свет вечного покоя. И свободы.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Вместо светлого лика своей сестры Ариана вновь увидела осклабившуюся физиономию усатого турка. Он знал, что победил, и уже был готов сорвать плоды своей победы, но…

Она плюнула ему в лицо – сама не ожидала от себя такой дерзости, не ожидал такого и ее истязатель. От страха Ариана зажмурила глаза: что же теперь с ней будет? Но удара не последовала, наоборот, османец отпрянул в сторону, удивленно уставившись на нее. Так прошло несколько секунд, затем турок хлопнул в ладоши и что-то резко выкрикнул. В ту же секунду в палатку ворвались двое чаушей, стоявших у входа. Толстяк негромко отдал приказ, указывая на нее. Слуги скрутили Ариане руки и вытащили прочь. Тащили по земле, по камням, песку и траве, бросили в холодный подвал, куда не проникал солнечный свет. Думала – это конец, ошибалась – то было лишь начало.

На следующее утро Ариану вывели во двор, где были установлены два невысоких деревянных столба с поперечной перекладиной наверху. Несчастную привязали к этой конструкции так, чтобы она не могла пошевелиться, после чего из толпы вышел палач – загорелый, пузатый, с сильными, натренированными в своем черном деле руками. Он нес длинную треххвостую плеть, сплетенную из сыромятной кожи. Вокруг места экзекуции очень скоро столпились люди, они с любопытством поглядывали на обнаженное тело Арианы, посмеивались, перешептывались, с нетерпением ждали начала наказания. Никто из них не испытывал к ней сострадания, да и следует ли искать его у них? Это ведь османы – люди без жалости, без чести…

Палач взмахнул плетью и нанес первый удар. Спину обожгло, но Ариана сдержала крик – не хотела, не желала показывать своей слабости, но за первым ударом последовал второй, затем третий. После каждого удара палач смачивал плеть в уксусном растворе, что доставляло еще больше мучений. На четвертом ударе она не сдержалась и вскрикнула, проклиная себя за это, но удары продолжали сыпаться один за другим, и на каждый взмах хлыста толпа отвечала дружным эхом, то ли одобряя происходящее, то ли подбадривая жертву. Когда палач замахнулся девятый раз, она уже перестала считать удары, на одиннадцатом даже кричать было больно, а на четырнадцатом Ариана едва не потеряла сознание.

Всего ей было положено пятнадцать ударов, но палач, то ли из жалости, то ли подкупленный кем-то, нанес на один меньше. Экзекуция подошла к концу. Ее отвязали от перекладины и отнесли в просторную палатку, где Ариану уже ждала служанка с мазями и снадобьями.

– Скажи спасибо, что господин не убил тебя, – приговаривала маленькая смуглая черкешенка, врачуя ее раны. – Ты нанесла ему тяжкое оскорбление. Впредь будешь умнее.

– Не буду, – с трудом прошептала Ариана. Каждое движение отзывалось жуткой горящей болью.

– Будешь, еще как будешь, – усмехнулась служанка, открывая баночку с каким-то дурно пахнущим снадобьем. – Жить захочешь – на все пойдешь.

– Не хочу жить.

– Глупая ты еще, – покачала головой черкешенка. – Ничего не понимаешь.

– Чего не понимаю? – переспросила Ариана.

– Господин благосклонен к тебе. Это ведь он сделал так, что тебя били четырнадцать, а не пятнадцать раз.

– Не верю я, что это он сделал.

– А кто же? Ты сама подумай!

– Если даже и так, что с того? – Ариана дернулась и тут же пожалела об этом. – Это из-за него меня вытащили на площадь и избили плетью.

– Тут ты сама виновата, – вздохнула женщина, аккуратно размазывая густую субстанцию по спине Арианы. – Должна понимать, что за любой проступок следует суровое наказание.

– Пусть бьют сколько хотят – я больше к нему не пойду.

– Это мы еще увидим.

– Вот и увидишь!

Благодаря стараниям черкешенки и ее чудодейственным мазям Ариана быстро пошла на поправку. Через три недели раны зажили, и толстый бей вновь позвал девушку к себе, но Ариану не смогли привести ни в эту, ни в другую, ни в последующие ночи. Она билась, кусалась, дралась, пыталась покончить с собой, но отказывалась идти в палатку к своему хозяину. Ее вновь стали бить. Били сильно, кнутом, кулаками, плетками, даже палками. Били иногда до потери сознания, но каждый раз, едва раны ее заживали, она вновь противилась своим тюремщикам. Повторяя вновь и вновь, что они могут сломить ее тело, но дух – никогда!

Теперь, пройдя через кузню боли и пыток, ее характер закалился и стал прочнее самой крепкой стали, острие которой изо дня в день тщательно полировала ненависть. Вскоре толстый турок и сам понял, что не способен укротить свою рабыню, однако что же теперь с ней делать?

Решение нашлось быстро.

* * *

Ариану нарядили в самые дорогие одежды и украшения, какие ей только доводилось носить в своей жизни. Такими ее не баловал даже родной отец, хотя тот и был довольно состоятельным человеком. После месяца бесконечных издевательств и пыток Ариану вдруг оставили в покое. По своей наивности она уж решила, что взяла над своими угнетателями верх, но оказалось, что все это лишь для того, чтобы зажили побои.

Толстый турок не пожалел денег ни на шелка, ни на драгоценные камни, ни на породистых лошадей – все это великолепие окружало Ариану, вкупе с двумя десятками служанок и охраной из дюжины черных евнухов, когда она отправилась к своему новому хозяину. Им оказался ни много ни мало – сам принц Османского государства! Ее бывший господин сам привел Ариану к подножию высокого трона и рассыпаясь в высокопарных, льстивых выражениях торжественно вручил свой дар – им оказалась она.

Принц Мехмед, сопровождал своего отца в опустошительном походе на Албанию. Совсем еще молодой, невысокий, с подозрительным взглядом желтоватых глаз, бледной, нездоровой кожей, пухлыми губами и реденькой бородкой – он, несмотря на свой довольно юный возраст, почему-то внушал уважение и страх.

Мельком взглянув на свою новую рабыню, Мехмед устало кивнул и тут же отвел взгляд – к помосту в этот момент как раз подводили мастистого жеребца, своенравного и дикого, но от этого еще более ценного. Принц отдал какой-то приказ и один из конюхов запрыгнул на спину коня, тот взвился на дыбы, стараясь сбросить всадника, ударял копытами по камням, прыгал, фыркал – не желал так просто расставаться со своей свободой, но очень скоро силы оставили его, и он склонил голову, покоряясь мастерству наездника.

– Конь прекрасен, – одобрительно сказал принц. – Пусть его накормят и почистят. Завтра я отправляюсь на охоту.

Несколько конюхов подбежали к жеребцу и увели его прочь. Мехмед вновь взглянул на Ариану, на этот раз в его глазах промелькнуло любопытство, но не более того.

– Почему она еще здесь? – недовольно спросил он. – Омар, ты хлопотал за нее, так потрудись, чтобы ей нашли дело.

В ту же секунду рядом с ней вырос высокий, статный янычар.

«Так вот значит, кто мой спаситель?» – подумала Ариана, но вслух произносить не стала – слишком уж сурово глянул на нее человек, которого принц назвал Омаром.

С тех пор Ариана жила по соседству с шатром принца, а во время переходов следовала подле других его наложниц. Отныне никто не смел поднять на нее руку, никто не кричал, не донимал, не осмеливался даже заговорить. Гарем у принца состоял из пяти одалисок, все – редкостные красавицы, Ариана стала шестой. Сама не знала, как поступит, если Мехмед позовет ее к себе, боялась даже подумать об этом, но шахзаде ее не звал. Его вообще не особо интересовали женщины и в гареме он появлялся крайне редко и то лишь потому, что так велит обычай. Он много читал и часто призывал к себе ученых мужей, у которых спрашивал совета или вел жаркие споры, которые, порой, тянулись всю ночь.

Однажды Мехмед все же пригласил ее к себе. Когда она пришла, принц читал увесистую книгу в красивом кожаном переплете. Не поднимая на нее глаз, он сказал:

– Эвлия Челеби, мой библиотекарь, рассказал мне, что ты регулярно просишь у него новые книги.

– Это так, – робко произнесла Ариана. – Я люблю читать.

Мехмед одобрительно покачал головой и, наконец, поднял на нее глаза. Несколько секунд они неотрывно глядели друг на друга, он – с любопытством, она – с тревогой и страхом.

– Ты хорошо знаешь сербский язык? – наконец спросил он.

– Да, – промолвила девушка. – Его я изучала с детства…

– Садись! – Мехмед нетерпеливо указал на тахту подле себя. Ариана повиновалась беспрекословно, ожидая и готовясь к самому худшему. Но принц лишь протянул ей ту увесистую книгу с кожаным переплетом.

– Это «Законник» сербского князя Стефана Душана, – объяснил принц. – Ее мне подарил отец. В книге рассказывается об искусстве управления людьми и государством, но мне не хватает моих знаний сербского, чтобы понимать все, что здесь написано. Поэтому каждый вечер ты будешь читать и переводить мне отрывки из этой книги. Поняла?

– Как прикажете, – склонила она голову.

– Тогда начинай. – Мехмед откинулся на подушки и прикрыл глаза. – Читай, пока я тебя не остановлю.

* * *

Османское войско возвращалось в свои земли из разорительного похода на Албанию и с каждым днем Ариана была все дальше от своего родного дома. Никто больше не спасет, никто не придет к ней на помощь, надежды на родных уже не было. Отныне она должна рассчитывать только на себя: на свой ум и силу духа. Впереди – темный лес и рабский ошейник, но однажды она сумеет вырваться на свободу. Иного быть не могло, а если и не суждено ей вновь увидеть родную Албанию, то, для чего тогда такая жизнь?

Глава 17

Неожиданная встреча

Константин Граитца (дневник)

Май – сентябрь 1449 года

21 мая 1449 года

Султан Мурад вступал в столицу с триумфом и для этого у него были все основания. В трехдневном сражении на Косовом поле он одолел армию крестоносцев и подкрепил славу непобедимого полководца. И хотя его попытка захватить Албанию, по слухам, закончилась полным провалом, эта неудача едва ли могла омрачить всеобщий праздник.

Позади султана и его блистательной свиты я увидел Мехмеда. На этот раз и ему выпал шанс погреться в лучах народной славы.

Следом за армией двигались повозки с награбленным добром, табуны породистых жеребцов и целые вереницы рабов, большинство из которых попадут на столичные невольничьи рынки, а затем рассеются по огромной империи, подобно ветру в поле.

В последующие три дня в Эдирне не стихали торжества по случаю возвращения падишаха. На улицах города бесплатно разливали щербет, голодным и малоимущим выдавали хлеб и мясо, прохожие угощались фруктами и всевозможными сладостями. Проводились и спортивные состязания, среди которых особым интересом пользовались поединки могучих борцов-пехлеванов, которые показывали свое мастерство на традиционном турнире «яглы гюреш»[52].

Мехмед принял меня к себе, едва переступив порог дворца. Он весь светился от счастья и был на редкость миролюбив и благодушен.

– Рад видеть, что ты вернулся живым и невредимым, – совершенно искренне произнес я. – О твоей храбрости уже слагают песни, говорят, ты даже спас жизнь султану.

Мехмед любил лесть и всегда принимал ее без тени смущения.

– Да, мои воины потрудились на славу, но, должен признать, мне очень помогли валахи, подкупленные отцом еще до начала битвы.

– Так они сражались за деньги?

– Не только, – покачал головой Мехмед. – Большинство из них были соратниками Влада Дракулы и хотели отомстить Хуньяди за смерть своего князя. Очень кстати, не правда ли?

Мехмед был прав – его новые союзники бились отчаянно, подгоняемые жаждой мести за пролитую кровь своего господина. Однако предательство валахов на Косовом поле, не изменило участи самой Валахии.

Едва оправившись от поражения, Янош Хуньяди решил отомстить неверным союзникам. Собрав армию, он вторгся в пределы Валахии, разбил турецкий гарнизон и сместил с трона молодого Влада Дракулу, который был вынужден бежать в Молдавию.

«Непотопляемый» воевода опять сумел выйти сухим из воды, и даже поражение на Косовом поле, к вящему раздражению султана, не могло усмирить его воинственный дух!

– У меня есть для тебя подарок, – сказал Мехмед, врываясь в мои мысли и возвращая к реальности. Шахзаде хлопнул в ладоши и через несколько секунд в комнату привели высокую, стройную девушку с мраморной кожей и вьющимися черными волосами. В глазах ее затаился испуг – было видно, что пленнице пришлось перенести немало испытаний.

– Я дарю ее тебе! – Мехмед сделал взмах рукой, подчеркивая тем свою неслыханную щедрость. – Давуд-бей так и не смог справиться с ней, возможно, тебе это будет под силу.

Рабыня не глядела в нашу сторону, лишь молча стояла, опустив голову и обреченно дожидаясь своей участи.

– Прости, но я не принимаю в дар людей, – сказал я, опасаясь, что мои слова вызовут в принце очередной приступ гнева. Однако на лице Мехмеда было лишь разочарование.

– Вновь пренебрегаешь моими подарками? – заключил он, изображая обиду. – А может, ты хочешь, чтобы я отдал ее своим аскерам?

Последние слова долетели до девушки словно хлыст, и она, побледнев еще больше, тут же вскинула голову и посмотрела на меня умоляющим взором.

– А я-то думал, что в твоем сердце найдется хоть капля сострадания к несчастной, – продолжал издеваться Мехмед. – Но если ты отказываешься от нее…

– Постой! – торопливо прервал я принца. – Если это доставит тебе удовольствие – я согласен принять твой дар.

– Вот и хорошо. – Мехмед улыбнулся. – Ты не пожалеешь – она на редкость умна и начитанна, чего я не замечал среди прочих женщин. Даже жаль отдавать ее такому неблагодарному шайтану, как ты, но я не привык менять свои решения.

С этого дня Ариана, а именно так звали девушку, стала жить в моем небольшом доме, который располагался на территории дворцового комплекса Эдирне. Не скрою, она была прекрасна и умела пробуждать желание, но я не хотел уподобляться своим тюремщикам в их необузданной страсти к наслаждениям. Зато я нашел в ней хорошего собеседника и, можно сказать, друга, ведь за исключением Мехмеда и Махмуда, которые вечно были заняты государственными делами, не было ни одного человека, с кем я мог бы обмолвиться хотя парой слов.

Судьба Арианы сильно напоминала мне мою собственную. Хотя страдания женщины в плену вряд ли могут сравниться с тем, что выпадает на долю мужчин. Тем не менее она не утратила своей внутренней силы, не сломалась и не покорилась. Лишь, как и я, научилась скрывать свою истинную природу от других – обманывать весь мир, чтобы оставаться верной себе. Но главное, что нас объединяло – это стремление к свободе, которое не ослабевало с годами и помогало выживать назло всем невзгодам.

* * *

23 мая 1449 года

Сегодня произошло событие, которое одновременно и обрадовало, и опечалило меня.

Это случилось обычным весенним днем. Мы с Мехмедом гуляли по давно полюбившимся нам тенистым улочкам дворцовых парков, скрываясь от палящего солнца, вездесущих евнухов и прочих любопытных глаз. Мне уже давно хотелось поговорить с принцем об обещании, которое он дал, отправляясь в поход – обещании дать мне свободу. Но, чтобы не навлечь на себя лютый гнев наследника, следовало подгадать удобный момент, который очень скоро наступил.

– Ты ничего не говоришь мне о той албанской рабыне, – с укором сказал Мехмед, едва скрывая любопытство. – Ты недоволен ею?

– Она прекрасна и, безусловно, умна, точно так, как ты и говорил. Разве может мужчина желать большего. Благодарю тебя за нее. И все же…

Я замолчал, и Мехмед метнул на меня нетерпеливый взгляд.

– Что-то не так? – живо поинтересовался он. Оставаясь сдержанным в плотских желаниях, принц тем не менее никогда не упускал возможности обсудить те или иные достоинства и недостатки своих одалисок.

– Я рассчитывал на гораздо более скромный дар, который, впрочем, осчастливил бы меня несравненно больше.

Несколько секунд Мехмед обдумывал мои слова, затем лицо его искривилось, словно он проглотил какой-то кислый плод.

– Ты будешь снова стонать, умоляя о свободе, – догадался он, закатывая глаза.

– Осмелюсь напомнить, ты обещал обсудить этот вопрос с султаном.

– Отца не интересуют подобные мелочи! – раздраженно отмахнулся принц, – Но я готов поговорить об этом за трапезой.

Заметив вдалеке одного из слуг, Мехмед прикрикнул на него:

– Эй, балбес, хватит слоняться без дела! Немедленно тащи сюда все, что только найдешь на кухне! Если будешь медлить, клянусь, вспорю твое жирное брюхо.

До смерти перепуганный этими угрозами, евнух тут же скрылся среди деревьев, торопясь исполнить приказание.

Вскоре нас пригласили на залитую солнцем лужайку, где был накрыт обильный дастархан. На широкой, узорчатой скатерти теснились золотые и серебряные блюда со всевозможными угощениями. Были здесь лепешки с сыром и медом, орехи, свежие фрукты, горы кураги и изюма, горячий плов, чечевичный суп, рулеты, начиненные брынзой и овощами, дымящиеся куски баранины и ягнятины. Несколько слуг застыли поодаль с кувшинами в руках, готовясь по первому же знаку наполнить наши кубки прохладным щербетом. В это время музыканты услаждали слух чарующими мелодиями Востока, которые навевали то радость, то грусть, а порой уносили прочь, подобно тому, как ветер уносит облака в неизведанные дали.

После трапезы мы отдыхали на мягких сафьяновых подушках, слушая журчание протекающего мимо ручья и угощаясь пирожными и диковинными плодами, привезенными издалека к столу самого султана.

Беседа протекала вяло и лениво. Утомленный жарой и убаюкиваемый спокойствием природы, Мехмед очень скоро задремал, предоставляя меня самому себе. Вокруг не было ни души, если не считать скрывающихся за каждым кустом, невидимых глазу евнухов, оберегающих наш покой, но вместе с тем и пристально следящих за каждым моим движением. Они были готовы в любой момент перерезать мне горло, если бы я только захотел нанести принцу какой-то вред.

Дворец султана напоминал мне огромное змеиное логово, где смерть поджидала тебя повсюду. Мне приходилось слышать много зловещих историй о загадочных исчезновениях неугодных слуг и сановников. Очень уж многие, войдя в золотые ворота дворца, уже никогда не возвращались обратно. Так может это и есть моя судьба? Может и мне суждено навеки сгинуть в этих стенах, не оставив по себе никакой памяти?

Внезапно тишину сада прорезали чьи-то отдаленные голоса. Какие-то люди вели оживленный спор и я, не найдя себе иного занятия, напряг весь свой слух, чтобы уловить хотя бы слово из их диалога. Вскоре я сумел разобрать несколько фраз, которые, к моему удивлению, были сказаны отнюдь не на турецком! До меня долетали знакомые с детства слова, от которых веяло стариной античных полисов, мудростью древних философов и блеском тысячелетней культуры. Греческий язык, чистый и незамутненный, от которого я уже успел отвыкнуть и лишь в обществе Гюльбахар мне изредка удавалось насладиться его звучанием. Но вот я узнаю его вновь! Во дворце османского султана и этот голос доносится до меня так же явственно, как шелест листьев на деревьях!

Посторонние звуки мигом нарушили чуткий сон Мехмеда.

– Кого еще сюда несет! – проворчал он, растирая онемевшую руку.

– Пойдем и узнаем? – предложил я.

Принц тут же согласился. Допив остатки щербета, мы двинулись навстречу нарушителям нашего спокойствия. Шли тихо, стараясь не ступать на сухие ветки и все время держась в тени густых кустарников.

– …а я тебя уверяю, что султан не нарушит своего обещания, – узнал я голос великого визиря Халиля-паши. – Поверь, сейчас у него в голове совсем иные заботы. Он мечтает и, я надеюсь, его будущая супруга справится с этой задачей.

Спутник визиря отвечал ему вкрадчиво и тихо, так что пришлось изрядно напрячь слух, чтобы разобрать слова.

– А что же Мехмед? Разве он впал в немилость?

– Время этого сосунка прошло. Помяни мое слово, Георгий, султан избавится от него при первой же возможности…

– Они говорят обо мне! – всполошился Мехмед. Он постарался подобраться поближе, но нечаянно обломил ветку и тем выдал наше присутствие.

Халиль тут же насторожился.

– Кто здесь? – спросил визирь, делая знак своей охране. Те обнажили мечи и направились к нам. Скрываться дальше не было смысла. Мехмед, желая сохранить достоинство, тут же вскочил на ноги, отряхнулся и неспешным шагом вышел из кустов, расталкивая по пути обескураженных янычар. Я старался не отставать от него.

Завидев принца, Халиль поприветствовал его почтительным поклоном. Этому примеру последовал и его спутник – чернобородый грек с холодными, словно льдинки, глазами и на удивление неприметным лицом.

– Как я несказанно счастлив, что встретил вас здесь, – проговорил визирь после приветствия. – Султан, да продлит Аллах годы его счастливой жизни, просил вас немедленно предстать перед ним.

– Какое-то срочное дело? – осведомился Мехмед.

– Падишах не стал бы тревожить ваш покой из-за пустяков.

– Если это так, мы пойдем к нему немедленно!

– Мы? – Халиль удивленно поднял брови и глянул на меня. – Это дело касается вас лично.

– Не беспокойся, он только проводит меня. – Мехмед обернулся ко мне. – Ну что, идем?

Я не ответил, даже не услыхал вопроса. Все мои мысли, как и мой взгляд, были устремлены на чернобородого грека. Где я мог видеть его? Почему мне показалось, что мы уже встречались прежде.

Грек также не спускал с меня своих ледяных глаз. Поначалу он поглядывал с интересом, как бы задаваясь вопросом: что христианин делает в окружении наследника османского престола, но затем и в его взгляде промелькнуло любопытство.

– Эй, Константин! – Мехмед дернул меня за рукав. – Я, кажется, с тобой говорю.

Услышав мое имя, греческий посланник сразу изменился в лице. От его прежней невозмутимости не осталось и следа, он был взволнован. Похоже, я не ошибся, и мы действительно встречались ранее! Но где и когда?

Я хотел получить ответы на свои вопросы, но Мехмед быстро терял терпение и мне пришлось проследовать за ним. Когда Халиль и его загадочный спутник скрылись вдалеке, я обратился к наследнику:

– Ты знаешь того грека, который сейчас беседовал с великим визирем?

Мехмед равнодушно пожал плечами:

– Имени его я не помню, но он часто появляется при дворе моего отца.

Наклонившись, шахзаде подобрал длинную палку и принялся стругать ее своим отточенным персидским кинжалом. Похоже, что тема, предложенная мной, интересовала его не сильно, однако и я не желал отступать:

– Из разговора я услышал, что он прибыл из Константинополя.

– Да, верно! – вдруг вспомнил Мехмед. – Этот грек служит императору ромеев и часто бывает в Эдирне по каким-то важным поручениям. Однако принимает его всегда только Халиль.

– Похоже, великий визирь чрезвычайно дружен с греками, – как бы невзначай проронил я.

Мехмед отбросил палку и убрал кинжал в ножны.

– Халиль падок на их культуру, книги, а главное – подарки. Хотя он постоянно хвастается своими древними анатолийскими корнями, порой мне кажется, что в нем от грека гораздо больше, чем от истинного османца.

– Что ж, у эллинов великое прошлое, – заметил я. – Кто, как не они, подарили миру столько выдающихся мыслителей, поэтов и ученых. Греческая культура и зачатки права теперь получают распространение в западных королевствах, а астрономию и математику изучают среди арабов. Именно труды греческих ученых до сих пор дают нам представление о современном мире, а их изобретения во многом упрощают нашу жизнь. Я уже и не говорю о богатой литературе и таких величайших авторах как: Гомер, Софокл, Еврипид…

– Благодаря тебе я ознакомился с их трудами, – нетерпеливо перебил меня Мехмед. – И должен признать: они действительно достойны восхищения, но не стоит чересчур увлекаться тем, что написано в книгах, ведь жизнь дана человеку не для мечтаний, а для реальных дел.

– Для великих дел необходимы опыт и мудрость, а их нам как раз дарят минувшие века.

– Верно, но правителю следует брать из прошлого только то, что может пригодиться в настоящем, а остальное – удел историков, писателей и поэтов.

– Не могу согласиться с этим, – возразил я. – Ведь просвещенный правитель – благо для империи.

– В иные времена это может быть и так, – ответил Мехмед. – Но теперь на смену правителям-философам вновь приходят правители-воины. Ибо настоящую историю вершат не умники в тогах, но полководцы и завоеватели!

Наш спор подошел к концу лишь у ступенек просторной летней веранды, где часто любил отдыхать султан Мурад со своей супругой. Однако теперь здесь было пусто и лишь вездесущий Синан-ага учинял разнос ленивым слугам. Заметив нас, главный евнух подобострастно пролепетал:

– Повелитель ждет вас в своих покоях, шахзаде и просит скорее явиться к нему.

– Стой здесь, – бросил мне Мехмед. – Не думаю, что этот разговор займет много времени.

После этих слов он скрылся в темных коридорах дворца, оставив меня в окружении прислуги, хлопотливо снующей по дворцу. Желая скрыться от немилосердно палящего солнца, я уселся на прохладные каменные плиты, в тени ореховых деревьев.

Время в султанском дворце текло как в темнице – медленно и уныло. Прошел час, может, два, а Мехмед все не появлялся. Быть может, владыка сказал принцу что-то такое, отчего тот сразу же позабыл обо мне? Я ведь знал, что юный наследник был способен и не на такие сюрпризы.

Несколько гвардейцев-янычар прошагали мимо, бросая на меня косые взгляды. Для них я до сих пор оставался чужаком, который приобрел свое положение лишь благодаря близости к нелюбимому ими принцу Мехмеду. Мне было не привыкать – точно так ко мне относились польские и венгерские дворяне, когда я служил у Яноша Хуньяди и даже на родине, где меня считают убийцей и предателем, я никогда не найду покоя и спасения от этого осуждающего взора.

За янычарами проследовали иностранные послы – все в шелках и бархате, с пышными плюмажами на шляпах, разномастных, шитых золотой и серебряной нитью алых плащах. За ними двигалась их свита с подарками для султана. Все это были посланники престарелого венецианского дожа Франческо Фоскари, который прежде не раз враждовал с султаном, однако после грандиозной победы Мурада на Косовом поле, всячески старался задобрить грозного турецкого правителя, дабы сохранить свои торговые преференции на османских землях.

Обилие даров, которые тащили с собой венецианцы, говорило и о том, что они попытаются заключить с турками новый договор. Интересно было бы узнать, о чем будет это соглашение, а главное – против кого?

Вдоволь насмотревшись на снующих по двору солдат и послов, я решил вернуться в свои покои – в конце концов, Мехмед сумеет отыскать меня там, если ему это вдруг понадобится. Навстречу мне продолжали шагать люди в пестрых костюмах, и я, погрузившись в свои мысли, даже не заметил, как из-за деревьев вынырнули трое сипахов. Через мгновение я почувствовал удар по голове, от которого едва не потерял сознание, но в ту же секунду меня подхватили на руки, засунули кляп и потащили куда-то в сторону. Все произошло так быстро и неожиданно, что у меня не было шанса что-либо предпринять, тем более нападавшие оказались людьми подготовленными и умелыми. Тащили недолго, и вскоре я услышал дикую ругань, а затем повелительный голос прокричал:

– Довольно, глупцы, отпустите его!

Голос был мне знаком. Он напоминал о прошлом, о тех временах, когда я был еще свободен и волен выбирать свою дорогу…

Меня аккуратно опустили на землю, и я попытался встать, однако мир яростно закрутился перед глазами. Кто-то подбежал ко мне и подставил спасительно плечо, что уберегло меня от падения.

– Идиоты! Вы едва не раскроили ему череп! – проворчал все тот же человек, а затем гораздо тише добавил: – Рад видеть тебя, дружище. После стольких лет…

«Дружище – какое странное слово», – пронеслось в моей голове.

Я протер глаза – туман понемногу отступал, и передо мной вырисовывалось загорелое, усатое лицо с высоким лбом и лучезарной улыбкой, обнажавшей ровные ряды белых зубов. На мощном подбородке выделялся глубокий белесый шрам.

Заметив, что я пришел в себя, усач заулыбался еще шире:

– Господь хранит тебя, Константин.

Теперь сомнений больше не оставалось.

– Джакобо? – прошептал я, не веря своим глазам. – Неужели это ты? Или я уже лишился рассудка?

Итальянец рассмеялся.

– Рассудок твой в порядке, хотя минуту назад я в этом сильно сомневался – у Матео слишком тяжелая рука. Ему бы еще ума побольше… – Джакобо погрозил кулаком куда-то в сторону.

«Кто такой Матео?» – спросил я сам у себя, как будто важен был только этот вопрос. Меня все еще шатало, а съеденные за трапезой кушанья, казалось, вот-вот вырвутся наружу. Правильно оценив мое состояние, итальянец зубами откупорил флягу и сунул мне в руки. Я сделал глоток, ожидая, что это будет вино, однако, вопреки обычаю, в сосуде Джакобо была вода, прохладная и вкусная.

Прислонившись к могучему стволу дуба и уже как следует промочив горло, я окончательно убедился, что все происходящее не плод моего воображения. Джакобо не произносил больше ни слова и с интересом оглядывал меня с головы до ног, усмехаясь, фыркая и качая головой. Я тоже стал разглядывать своего старого боевого товарища, отмечая про себя тот факт, что время не сильно отразилось на его внешности, лишь внесло незначительные коррективы. Так, итальянец раздобрел, отрастил длинные, как у янычара усы, а у висков стала заметна седина. Он стал напоминать бывалого ветерана, прошедшего немало битв, а шрам на подбородке лишь дополнял его лихой вид. Несмотря на это, Джакобо оставался прежним: улыбающимся, полным энергии, любителем выпивки и женщин, сальных острот и хороших драк. Я был счастлив видеть его, хотя и испытывал странное чувство, будто это всего лишь призрак из моего далекого прошлого.

Пауза затягивалась. Да, совсем не так представлял я встречу со своим старым другом, да и, признаться, никогда не верил, что такая встреча когда-нибудь состоится.

– А кто эти люди с тобой? – спросил я, прерывая неловкое молчание.

Джакобо глянул на трех сипахов стоящих позади и с не меньшим любопытством наблюдающих за нами. По грозному знаку итальянца они тут же скрылись из виду, оставив нас одних.

– Да, видать, сильно тебе досталось, – снисходительно покачал головой Джакобо. – Это все, что ты хотел бы спросить у старого товарища?

Укор в голосе итальянца заставил меня окончательно прийти в себя.

– Прости, в последнее время я сам не владею собой и несу всякий вздор. Я рад видеть тебя, Джакобо!

– И я рад, Константин!

Мы заключили друг друга в крепкие объятия и воспоминания нахлынули на меня как стремительная морская волна. Я вспомнил Железные ворота, поход на Софию, Ниш, покушение на Владислава, засаду в ущелье, Варну… Всюду Джакобо следовал за мной, был моей правой рукой, верным и неизменным спутником, который прикрывал мне спину и не раз вытаскивал буквально с того света. Только в тот злополучный ноябрьский день его не оказалось рядом. В тот день смерть ухмыльнулась мне в лицо, но необъяснимая случайность вырвала меня из ее цепких лап, чтобы ввергнуть в безутешное рабство. Тогда это было спасением, но теперь и вечное забвение казалось мне не такой уж плохой долей…

– Уже не думал, что когда-нибудь увижу тебя вновь! – сказал я после дружеских объятий.

– А я верил, что нам еще доведется встретиться: на этом или на том свете, – подмигнул мне итальянец. – Знаешь, хотя все и считали тебя мертвым… полагали, что ты погиб под Варной вместе с Владиславом, я до последнего отказывался верить в это. И в очередной раз не ошибся! Ты всегда был фартовый!

Итальянец хлопнул меня по плечу и повторил:

– Небеса и правда оберегают тебя, Константин.

– Похоже, небеса благосклонны не только ко мне, – улыбнулся я, указывая на объемный живот итальянца. – Расскажи, как ты оказался здесь?

Итальянец хитро прищурился, решив, что я его разыгрываю.

– Точно так же, как и ты.

Я вопросительно поднял брови и Джакобо, глубоко вздохнув, принялся разъяснять:

– Я бился рядом с Хуньяди на Косовом поле. Уж не знаю, на кой черт я опять ввязался в это гиблое дело! Как будто одной Варны мне было мало… Хотя знаешь, когда мы в первый раз драпали от турок, я сумел неплохо поправить свои дела, наткнувшись на брошенный кардинальский обоз, доверху набитый всяким драгоценным скарбом. Видит Бог, жадность церковников не знает границ, ведь когда мы набили наши походные мешки до отказа, там еще оставалось достаточно, чтобы вернуться опять и только свист турецких стрел заставил меня отказаться от этой затеи.

Истину говорю тебе, Константин, никогда еще церковное добро не приносило столько пользы простым мирянам. Ибо, обменивая золото на еду, я обогащал крестьян, облачаясь в шелка, я обогащал портных…

Джакобо понизил голос.

– Надо ли говорить, как обогатились владельцы постоялых дворов и борделей? Но это не важно, главное – все были довольны! Разве это не чудеса, Константин? Перетекая из рук в руки, богатство постоянно растет и приумножается, радуя сердца людей, вскармливая голодных и давая надежду нищим. Жаль мое золото кончилось раньше срока, так что я не сумел облагодетельствовать многих, но все равно благодарен кардиналу Исидору за его беспримерную жадность, ибо моими руками он сотворил множество достойных дел. Упокой господь его душу…

Итальянец осенил себя крестным знамением.

Можно было бесконечно слушать болтовню и бахвальство Джакобо, но только не в султанском дворце, где повсюду шныряли любопытные евнухи, поэтому мне пришлось попросить своего друга вернуться к рассказу о том, как он оказался в султанском дворце.

– Шел второй день битвы на Косовом поле, – продолжил кондотьер, уже без прежнего запала и энтузиазма. – Я со своим отрядом прорывался к ставке султана. Мы уже видели золотой полумесяц над его шатром, когда подлые валахи ударили нам в спину. Порезали многих моих ребят, а ведь большинство из них сражались с нами еще под Нишем и Златицей…

Джакобо опустил взгляд и с силой опустил кулак на ладонь.

– Вскоре турки добрались и до меня. Стащили с коня и набросились всем скопом. Помню, как ударил одного агарянина кулаком по роже, но тут же получил сам.

Джакобо провел рукой по белому шраму на подбородке.

– Затем связали меня и принялись избивать. Кто-то уже приставил кинжал к горлу, но их старший приказал оставить меня – османскую тарабарщину я с горем пополам уже научился немного разбирать.

– А что же было дальше? – слушая рассказ Джакобо, я вспоминал изрытое копытами сотен лошадей и, залитое дождем, поле под Варной, где вместе со своим королем и предводителем сложили головы многие христиане. Но султан не удовлетворился этим и решил учинить расправу над пленными. Одного за другим рыцарей подводили к плоскому, багровому от пролитой крови камню, опускали на колени, и огромный палач-дурбаши ловким движением клинка прерывал биение жизни в их телах. Только изменив своей вере, можно было спастись.

– Ну а что могло быть дальше? – развел руками итальянец, немного удивленный моим вопросом. – В плену я пробыл недолго. Султану нужны были опытные и умелые люди для войны с албанцами. Вот кто-то и указал на меня… Привели к падишаху, и он предложил перейти к нему на службу.

– И ты согласился? – спросил я и в ту же секунду пожалел о своем глупом вопросе.

– Как видишь, – усмехнулся Джакобо, демонстрируя мне турецкую саблю, кафтан и шаровары, заправленные в высокие сапоги.

– Султан по достоинству оценил мои умения. Освободил от всех податей, выделил хорошее жалование и поручил командовать отрядом таких же, как я, наемников-христиан. Кстати, те остолопы, что притащили тебя ко мне, как раз из них.

Итальянец самодовольно выпятил грудь, ожидая, вероятно, похвалы или восторга, но в моей душе вскипали иные чувства.

– И много ли людей в твоем отряде? – спросил я, чувствуя какую-то неприятную пустоту внутри себя.

– Пока нет. – Джакобо не заметил, как изменился мой голос и был все так же дружелюбен и беспечен. – Едва ли наберется полсотни. Но поверь, эти парни что надо – есть даже кое-кто из наших, тех, что прежде служили у Хуньяди.

– И все они готовы воевать под турецкими знаменами?

– А почему бы и нет? – развел руками Джакобо. – Взять хотя бы нас с тобой: раньше вместе служили королю, а теперь, стало быть, вместе послужим султану.

– Я не убиваю своих собратьев! – резко оборвал я итальянца, но Джакобо хотя и был несколько удивлен моей реакцией, все же заупрямился:

– О каких собратьях ты говоришь? Нынче в христианском мире каждый сам за себя. Англичане убивают французов, французы – бургундцев, в Чехии вновь поднимают головы гуситы, германский император кровожадно поглядывает на Венгрию, а та безуспешно пытается подчинить Валахию, Венеция, Генуя и Пиза постоянно грызутся из-за торговых проливов, Сербия… впрочем, она, как и Болгария, давно уже находится под пятой у османов. Христиане убивали и преследовали христиан во все времена, и никто почему-то не вспоминает о том, что мы принадлежим одной вере.

Джакобо был в чем-то прав. Вспомнить хотя бы карательные походы против чехов и альбигойцев, санкционированные самим Папой Римским, или разорение европейцами Константинополя, да и много ли еще жестокостей совершалось под прикрытием знамени Христа?

– Не стоит оправдывать этим свои действия, Джакобо, – чуть спокойнее сказал я. – Мы боролись не только за веру, но за свободу целых народов, а теперь, ты сражаешься на стороне тех, кто эту свободу пытается отнять, на стороне палачей и угнетателей.

– А что дала мне эта твоя свобода? – хмуро спросил Джакобо, однако ответить я не успел.

Неподалеку от нас послышались крики и ругань. Мы с итальянцем выбежали на дорогу, ведущую в сторону дворца – там, на террасе, я увидел Мехмеда. Он был чем-то взбешен – налившиеся кровью глаза бегали из стороны в сторону, ноздри его раздувались, жадно вбирая воздух, кожа стала белее снега, а лицо исказилось в гримасе гнева. Такие неконтролируемые приступы ярости я наблюдал у принца уже не раз и знал, что в таком состоянии он способен на все, что угодно. На полу перед ним, рыдая, лежала девушка, рядом с ней – опрокинутый поднос со сладостями и щербетом.

– Я должен оставить тебя, – сказал я Джакобо. – Мы еще встретимся, обещаю.

Итальянец молча кивнул, дал знак своим людям, и они скрылись в глубине дворцового сада. Я же поспешил на помощь бедной служанке, которая имела несчастье попасть под горячую руку шахзаде. На террасе я оказался как раз вовремя – на моих глазах Мехмед выхватил кинжал, ранил подбежавшего к нему евнуха и уже заносил свое орудие над телом беззащитной девушки, которая от ужаса даже перестала рыдать.

Медлить было нельзя. Я бросился к принцу и в последний момент перехватил запястье с кинжалом.

– Ваше высочество! – прокричал я. – Умоляю, не делайте этого!

Несколько секунд Мехмед глядел перед собой с диким выражением лица. Казалось, он с легкостью убил бы и меня, только за то, что я посмел встать на его пути. Однако запястье принца было плотно зажато в моей руке и при всем желании, он не смог бы совершить задуманное. Со стороны сада к нам уже бежали двое гвардейцев-янычар, готовые, по одному лишь движению брови наследника изрубить меня на куски.

К счастью, приступ Мехмеда на этот раз оказался непродолжительным. Дыхание его стало ровнее, зрачки сузились, кровь вновь приливала к лицу, и только теперь я решился отпустить запястье с кинжалом, который нависал надо мной, подобно тому, как нависал меч над троном Дионисия из древней греческой легенды[53].

– Где ты пропадал? – придя в себя, спросил Мехмед. От прежней безумной ярости не осталось и следа, но голос его был крайне недовольным.

– Все это время я ждал тебя здесь.

Принц небрежно кивнул, затем неторопливо огляделся по сторонам, бросил взгляд на служанку, все еще лежащую на полу, и только тогда засунул кинжал обратно в ножны.

– Пойдем, – сказал Мехмед. – Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Найдя укромное место, где нас никто не мог услышать, принц спросил:

– Как думаешь, для какой цели отец вызвал меня к себе?

– Не имею ни малейшего понятия, – аккуратно ответил я, боясь спровоцировать новую вспышку гнева.

Мехмед сжал кулаки и, глубоко вздохнув, произнес:

– Он решил меня женить.

Сказано это было так, будто султан вынес наследнику смертный приговор, который он должен привести в исполнение своими собственными же руками. Впрочем, иная супружеская жизнь действительно напоминает пытку, без надежды на спасение…

– Почему же ты недоволен? – удивленно спросил я.

Мехмед закатил глаза и вознес руки к небу, как бы умоляя Аллаха простить мою глупость.

– А как ты думаешь? – пыхтя пробормотал он. – Отец принял решение относительно моей судьбы, нашел мне невесту, вел приготовления к свадьбе, и все это втайне от меня! Он даже не удосужился спросить чего хочу я!

– Падишах не обязан никого спрашивать, – напомнил я. – К тому же, полагаю, этот брак заключается в интересах Османского государства.

– В интересах государства?! – воскликнул Мехмед, все больше переполняясь раздражением. – Ну уже нет! Я знаю, что все это проделки Халиля! Династические браки – это по его части, так он хочет укрепить свое влияние в империи. Почему отец не замечает этого!

– Возможно, потому, что султан и сам вскоре собирается заключить брачный союз с дочерью вождя одного из племен Анатолии…

Мои слова лишь подливали масло в огонь, бушевавший в душе Мехмеда.

– Пускай отец делает все, что захочет! – кричал он, уже не боясь, что его услышат. – Пускай возьмет себе в жены хоть ослицу, но меня ему никогда не заставить! Слышишь! Никогда!

* * *

17 сентября 1449 года

Сегодня шахзаде Мехмед взял в жены прекрасную Ситт Мюхриме Хатун, дочь анатолийского эмира Сулейман-бея. Хрупкая, скромная и прекрасно образованная красавица была великолепным выбором для сына повелителя мира.

Никогда прежде султанский дворец в Эдирне не знал столь пышных торжеств. В столицу съезжаются гости со всех концов империи и из сопредельных государств. Сам повелитель, вместе со своими верными янычарами принимал участие в торжественной процессии, которую имел счастье лицезреть весь город. Даже триумфальное возвращение из военных походов не привлекало столько внимания и не вызывало такого дикого восторга у толпы. Стоит отметить, что празднество действительно удалось на славу – в этот день, Мурад не побоялся выставить на показ чуть ли не все свое богатство, поразив этим не только обычных горожан, но и привыкших к виду роскоши иностранных послов.

Огромные сундуки, полные золота и серебра, изукрашенные самоцветами нефритовые и хрустальные сосуды, узорчатые ковры, экзотические животные и многое другое.

Все это «варварское великолепие» (как подметил один из европейских дипломатов) пленяло и очаровывало взгляды и лучше всякого оружия заставляло поверить в могущество османских падишахов. Ведь для обладателя таких богатств на этом свете нет ничего невозможного!

Затем празднество переместилось во дворец, где гостям были поданы изысканные кушанья и напитки, а слух их услаждали музыканты и поэты, состязающиеся между собой за право получить от султана хилат и-фахрие[54] – высшую награду за свое умение и мастерство. Веселье продолжалось весь день и добрую половину ночи, даже после того, как молодые супруги удалились в свои покои.

* * *.

28 ноября 1449 года

Сегодня я вместе с шахзаде и его прекрасной супругой покидаю Эдирне. Нам предстоит дальняя дорога обратно – в Манису, где Мехмеда уже больше года ждет его любимая наложница – Гюльбахар с маленьким сыном Баязидом, а меня – интриги несносного Али-бея. Впрочем, я не отчаиваюсь, ведь со мной едет Ариана, а с ней мне уже не будет так одиноко, как раньше.

Перед отъездом я попытался разыскать Джакобо, с которым так и не сумел поговорить из-за всей этой свадебной суматохи. Однако опоздал – его отряд уже перебросили куда-то на запад, вероятно, охранять завоеванные османами территории от бесконечных набегов албанских и болгарских повстанцев.

Что же, я не могу винить его за службу султану, ибо жизнь наемника определяется лишь ценой, которую готовы заплатить за его меч и умения. Да и я сам, пожалуй, не сильно отличаюсь от своего товарища по оружию.

Когда-то мы оба присягали королю, теперь вынуждены встать на сторону его убийцы. Однако если я по-прежнему стремлюсь к свободе, то Джакобо, похоже, куда больше привлекает звон золотых и серебряных монет.

Надеюсь, Господь простит его за это.

Глава 18

Франдзис

Март – октябрь 1449 года

Константинополь

Константин стал десятым по счету императором ромеев из царственного дома Палеологов, а также одиннадцатым среди василевсов носителем этого имени.

Более тысячи лет назад другой Константин, прозванный потомками Великим, заложил на Босфоре город, который прославил его в веках и стал столицей могучей империи, что сберегла и обогатила наследие Рима.

Теперь же, во владения василевса входил лишь сам Константинополь с окрестными поселениями, Морейский деспотат далеко на юге, да несколько островов в Эгейском море, которые скорее зависели от интересов венецианских торговцев, чем от воли ромейского императора.

Да и сам Константинополь, который прежде был столицей мира, представлял сейчас довольно унылое зрелище. На огромной территории города, население которого в прежние времена достигало полумиллиона человек, осталось лишь несколько отделенных полями и руинами кварталов, среди которых встречались греческие, венецианские, еврейские, армянские и даже турецкие. Большинство из этих гетто[55] были обнесены собственными стенами и почти не зависели от имперских чиновников, которые боялись здесь появляться даже днем.

Страшная бедность и запустение царили повсюду, хотя их и старались спрятать за пышными фасадами еще сохранившихся кое-где дворцов и других грандиозных строений прошлого. Чтобы создать видимость благополучия, государство тратило последние деньги на реставрацию храма Святой Софии, ипподрома и других сооружений, ибо они по-прежнему привлекали в город тысячи иностранцев. Остальное уходило на содержание небольшой армии, больниц, а также приютов для бедных и сирот. Однако сами императоры жили в крайней нужде и не могли себе позволить прежней роскоши. Предки Константина, дабы хоть как-то покрыть свои расходы, беспрестанно одалживали деньги то на Западе, то на Востоке и, не имея возможности расплатиться, отдавали взамен предметы дворцовой утвари, вплоть до серебряной и золотой посуды, которой во Влахернах почти уже не осталось и даже на торжественных приемах василевсам теперь приходилось есть из глиняных тарелок.

Впрочем, сама по себе, бедность не была такой уж серьезной проблемой – уже очень давно ромеи мирились с ней, ища утешения в религии. Но с приходом нового патриарха, даже эту малость у людей попытались отнять, заставив признать главенство западной церкви, а вместе с этим и ошибочную, по мнению многих греков, католическую догматику. По вопросу веры в обществе назревал серьезный раскол, который рано или поздно мог перерасти в настоящую бойню.

Вот такое безрадостное и тяжкое наследство принимал в свои руки Константин Палеолог. Однако если императору не повезло с империей, то самой империи наверняка повезло с императором.

Новый василевс был наделен всеми необходимыми качествами для того, чтобы вернуть порядок и благополучие на вверенной ему земле. Он был умен, энергичен и милосерден, но главное – он как никто другой понимал ту непростую задачу, которая стояла перед ним. Великая цивилизация ромеев безудержно стремилась к своему закату, и император должен был предпринять все, чтобы, удержать ее на самом краю… или же самому погибнуть под ее обломками.

* * *

Едва заняв трон своего покойного брата, Константин, активно принялся за работу. Из-под его пера выходили все новые указы: о воссоздании флота, о реформировании армии, о ремонте городских укреплений, о содержании приютов для малоимущих и многое другое. Каждый день он, вместе со своей свитой, покидал дворец, осматривал город, разговаривал с людьми, спрашивал об их жалобах и пожеланиях.

Впрочем, не всех затронуло подобное внимание императора.

Патриарх Григорий Маммас день за днем приходил во дворец, бранился и призывал на голову Константина страшные проклятия за то, что василевс, нарушая вековые обычаи, отказывался короноваться в соборе Святой Софии. Константин терпеливо выслушивал все упреки, но оставляли их без ответа. Император знал, что в народе патриарх пользуется слишком дурной славой из-за своих сношений с латинянами. Принять корону из рук такого человека, означало склониться перед Римом и подтвердить свою приверженность церковной унии. Но Константин не собирался повторять ошибку своего брата, вместо этого он демонстративно отправил посольство ко двору османского султана, желая заручиться его поддержкой.

Честь возглавить это посольство выпала мне и очень скоро наша небольшая процессия достигала ворот дворца в Адрианополе. Мурад принял меня радушно, внимательно выслушал все, что повелел передать мой господин, принял дары, а затем, немного подумав, произнес:

– Скажи мне, Георгий. Ты знаешь Константина много лет. Полагаешь, он станет достойным правителем?

– Более достойного не сыщется во всей империи, – отвечал я. – И архонты, и армия поддерживают его.

Я глядел в пожелтевшее, нездоровое лицо османского султана и с трудом узнавал в этих чертах прежнего, молодого и полного сил воина, от поступи которого прежде содрогался весь мир. Мураду шел сорок шестой год, но он уже казался немощным, грузным и неповоротливым. Глаза его глядели печально и отрешенно и в них отражалась смертельная тоска. Казалось, будто султан страшно устал и уже сам не понимает, зачем летят дни и месяцы его жизни.

Быть может, его душу по-прежнему изъедает горе от потери любимого сына Алаэддина? Что ж, подобную пустоту не зальешь вином, а боль утраты не заглушишь шумом битвы или звоном монет, ибо все в этом мире имеет свою цену, но только не человеческая жизнь. Смерть – единственный уравнитель, и перед ней склоняют головы даже те, кто в своей неимоверной гордыне посмел сравнивать себя с Богом!

Мурад задумчиво почесал густую с проседью бороду.

– Этот Константин Палеолог не так давно причинил мне много беспокойств.

Услышав это, я уже был готов к самому худшему, но султан, немного поразмыслив, добавил:

– Однако мне он известен как честный и благородный человек. Такой не опустится до бесчестных поступков, которые иногда совершал прежний император. Я согласен с выбором ваших архонтов. Пусть император правит благополучно и да будет мир между нашими государствами.

После султан долго расспрашивал меня обо всем, что творится в нашей столице и как обстоят дела с церковной унией. За это время слуги подносили нам самые изысканные яства и подливали наисладчайшие вина. Затем в доказательство своего могущества султан продемонстрировал несколько крупных рубинов и изумрудов, которые добыл в походе против караманидов и албанцев.

– Передай их своему императору, – благодушно сказал Мурад. – Пусть этот подарок станет залогом нашей дружбы.

– Ваша щедрость не знает границ, – отвечал я, принимая драгоценные камни.

– Но скажи ему вот еще что: если он нарушит свои клятвы и станет интриговать за моей спиной. – Мурад нагнулся ко мне так близко, что я почувствовал его горячее дыхание. – Я приду, чтобы забрать эти камни, а вместе со мной – вся армия Османского государства.

Султан никогда не бросал слов на ветер – за свое более чем двадцатипятилетнее правление он уже не раз это доказал. Но, несмотря на свое грозное предупреждение, Мурад остался доволен нашей беседой. Когда пришло время полуденной молитвы, он сердечно распрощался и поручил меня заботам великого визиря.

Вместе с Халилем-пашой мы вышли на прогулку, где он поделился последними новостями. Визирь давно завел привычку покидать дворец при любых важных переговорах. Он знал, что сераль – не самое лучшее для этого место и был, несомненно, прав, ибо каждое слово, сказанное в его стенах, непременно становилось известно пронырливым евнухам.

Однако и в глубине дворцового сада наш разговор был прерван самым неожиданным образом. Принц Мехмед вдруг выскочил на дорогу перед нами, а следом появился и его необычный спутник. Этот мужчина вовсе не походил на турка, хотя и был облачен в полосатый халат и просторные шаровары, подобно всем обитателям дворца. Светлое, едва тронутое загаром лицо, было обезображено старым шрамом. Мне сразу стало ясно, что это один из пленных христиан, которых султан любил нанимать на службу к себе во дворец. Этому, похоже, повезло особо – он стал спутником наследника престола.

Чтобы сделать соответствующие выводы, мне хватило и нескольких секунд, но этот пленник не спускал с меня глаз, и чем дольше я вглядывался в его лицо, тем явственнее проступали знакомые черты…

– Эй, Константин! – принц Мехмед дернул своего спутника за рукав. – Я, кажется, с тобой говорю.

«Константин? Ну конечно!» – внезапная догадка сперва ошеломила меня, но спустя мгновение я уже без труда узнавал в лице османского пленника черты Николая Граитцы, опального архонта, который перед смертью умолял меня разыскать его сына.

– Давно этот христианин служит во дворце? – стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался я у Халиля, когда Мехмед и его пленник скрылись с глаз.

– Четыре года, – ответил Халиль. – Мы захватили его в битве под Варной, а вскоре он заслужил расположение Мехмеда. Теперь они неразлучны.

– Видимо, этот чужеземец не так прост, – улыбнулся я и поспешил переменить тему.

Константин… я поклялся найти тебя, хотя до сегодняшнего дня не верил в успех этого дела. Но теперь наши пути пересеклись и, если такова будет воля Господа, не в последний раз.

* * *

Завершив свою миссию в Эдирне, я благополучно вернулся в Константинополь и, представ перед василевсом, поведал обо всем, что мне удалось узнать при дворе султана.

Император выслушал меня внимательно, после чего я вручил ему подарок падишаха – три крупных рубина и шесть изумрудов в оправе из золота и алмазов, не забыв упомянуть о напутствии, которое дал османский владыка.

– Что же означает этот подарок? – спросил меня василевс, рассматривая бриллианты. – Какие намерения или угрозы спрятал султан в этих драгоценных камнях?

– Кровавый цвет рубинов, – начал я, – у мусульман символизирует жизнь, красоту, и энергию. Соответственно, такой камень должен наделить своего владельца силой, храбростью и очистить его от дурных помыслов. Зеленый блеск изумрудов для агарян – словно блеск рая, ибо он символизирует священное знамя их пророка. Эти камни ценятся у мусульман превыше других, а своему обладателю они приносят удачу в делах, здоровье и счастье.

Константин не произносил ни слова, и я закончил:

– Этим даром, султан хочет подчеркнуть свои добрые намерения и заверить в своей дружбе.

Император оторвал глаза от чарующего блеска драгоценных камней и взглянул на меня.

– Султан говорит о своих добрых намерениях, говорит о мире между нашими народами, но искренни ли эти его слова? Отражают ли они настоящие помыслы Мурада?

– В искренности его слов сомневаться не следует, государь, – быстро ответил я. – В этом я убедился сам. Мурад тяжело болен, в его глазах нет прежнего огня, лишь пустота и отрешенность. Он устал от войны, устал от смертей и мечтает лишь о покое. Признаться, я уже не верю, что он когда-нибудь вновь выступит из Эдирне во главе своего войска.

– Если этого не сделает Мурад, то сделает кто-нибудь другой, – рассудил Константин Палеолог. – Трон султана стоит на саблях и спинах его воинов, а османская армия не привыкла подолгу простаивать без дела. Война не за горами и не стоит преуменьшать опасность. Вопрос лишь только в том, куда они обрушат свой следующий удар?

Закат проникал в тронную залу через огромные, расположенные вдоль стены, окна и на одну секунду, свет заходящего солнца упал на самый крупный султанский рубин – камень тут же заиграл зловещими кровавыми оттенками. Увидев это, Константин нахмурился еще больше и тут же повелел убрать шкатулку с подарком.

– Удалось ли тебе собрать сведения о численности султанского войска? – спросил император, после короткого раздумья.

– Даже сам падишах не ответил бы с точностью на этот вопрос, – произнес я. – Однако мне известно, что в мирные дни султан держит наготове лишь небольшую часть своих воинов, в основном это янычары и сипахи, численность их не более двенадцати тысяч человек. Вдобавок к этому – войска, расположенные на границах и в провинциях численностью до тридцати тысяч. Добавим к этому тимариотов, которые за свое служение получают земельный надел, их число может достигать двадцати тысяч человек. Во время войны османская армия пополняется за счет ополченцев и добровольцев – их количество трудно подсчитать, но, я полагаю, что это никак не менее тридцати-сорока тысяч человек. Если присовокупить к этому наемников, а также союзные и вассальные армии, то получится громадная сила, перед которой не устоит никто.

Император с минуту молчал, постукивая костяшками пальцев по золоченой ручке трона, а затем поднял на меня глаза, в которых читалась искренняя благодарность.

– Спасибо, что не стал скрывать от меня правду, – сказал василевс. – Иные стараются лестью добиться моего расположения, но ты остался прежним, не угождаешь и не заискиваешь, не просишь награды за прежнюю службу.

– Любая похвала от вас – это лучшая награда для меня.

Император слегка улыбнулся.

– Ты заслуживаешь гораздо большего, чем простой похвалы, – сказал он. – С самого раннего детства и до сегодняшнего дня ты неотступно следовал за мной. Ты закрывал меня своим телом от вражеских стрел, страдал от голода в темнице, сотни раз шел на риск, разрушая планы наших врагов, но едва ли кто-нибудь знает об этом, ведь в отличие от других, ты никогда не считал нужным похваляться своими успехами. Когда-то давно мой отец выделил тебя среди прочих слуг. Он завещал нам, своим сыновьям, заботиться о тебе. Вероятно, Мануил уже тогда понимал, сколь много пользы ты можешь принести нашему государству, и он не ошибался. Я рад, что имею при себе такого верного человека, и пусть моя казна не столь велика, как у султана…

Император сделал знак слуге и тот подбежал к трону с заготовленным свертком. Константин сам развязал шнурок, которым была обмотана дорогая шелковая ткань, развернул ее и я увидел перед собой широкий, сливового цвета плащ, окаймленный серебром и украшенный массивным таблионом[56]. На плаще была изображена хризма[57], а прямо над ней помещался двуглавый орел дома Палеологов – символ императорской власти. Узор дополнялся искусно проработанным растительным орнаментом по краям.

– Подойди ко мне, – подозвал меня василевс, и когда я опустился на колени, он набросил плащ на мои плечи, скрепив его круглой позолоченной фибулой. – Носи его как знак моей признательности и дружбы.

– Мой император, – я поцеловал руку василевса. – Клянусь, что буду беречь этот бесценный дар. Но я недостоин…

– Более достойного не нашлось бы во всем моем государстве, – сказал Константин Палеолог. – Кроме того, в ближайшее время тебе предстоит еще одна миссия, и я хочу, чтобы твой облик внушал уважение тем, с кем тебе придется иметь дело, ибо от этого зависит очень многое.

– Что же это за миссия? – спросил я, чувствуя небольшое разочарование оттого, что следует собираться в дорогу так скоро.

Император не успел ответить – в зал вошел Иоанн Далматас, который с недавнего времени возглавлял охрану Влахернского дворца. Коротко поприветствовав меня, он подошел к василевсу и что-то прошептал ему на ухо.

– Пусть подождут, – произнес император, – а ты разыщи и приведи сюда Луку Нотараса.

Иоанн кивнул и быстро скрылся за дверью. Тем временем Константин оставался стоять на месте, задумчивый и непроницаемый как античная статуя.

– Государь… – тихо прошептал я. – Что-то случилось?

Василевс поднял на меня глаза.

– Пока ты был в отъезде, кое-что произошло, – сказал он, поднимаясь по мраморным ступеням к своему трону. – Я не успел сказать тебе об этом, но оставайся подле меня и ты сам все увидишь.

Через какое-то время в зал вошли несколько архонтов. Впереди всех, осознавая важность своего высокого положения, шел Лука Нотарас – великий дука[58] и с недавних пор месазон[59]. Занять столь высокий пост ему помогли многочисленные связи, а также огромное влияние на столичную знать, которая получала от него самые дорогие и изысканные подарки. Император недолюбливал Нотараса – слишком прагматичной и изменчивой была натура этого низкородного сановника. В свое время он не боялся поднимать голос против реформ Иоанна, теперь, со смертью последнего, мегадука приобрел еще больше власти, подкупая и расставляя повсюду верных себе людей. С недавних пор Константин стал подозревать Нотараса в том, что тот связан с последними мятежами в городе и что именно он организовал погромы в квартале венецианцев. Но то ли эти подозрения были ошибочны, то ли мегадука оказался слишком изворотлив, однако уличить его в преступлениях так и не удалось.

Архонты поприветствовали императора и встали по обе стороны от трона, согласно своему чину и званию. Нотарас, заметив на мне императорский подарок, удивленно поднял брови и, не сводя с меня внимательного взора, занял свое место по правую руку от императора.

Через несколько минут в зал вошли пять человек в сопровождении Иоанна Далматаса. Тучного итальянца, с увесистой золотой цепью на шее я узнал без труда – это был Джироломо Минотто, бальи венецианской колонии в Константинополе, как всегда элегантный и изысканно одетый. Остальные были мне не знакомы, впрочем, невысокий юноша, что шел позади Минотто, в бархатном, расшитом серебром темно-зеленым кафтане, с выразительными чертами лица сильно напоминал мне одного, весьма влиятельного венецианца…

– Меня зовут Антонио Фоскари. – Я – племянник правителя Светлейшей Венецианской Республики, дожа Франческо Фоскари, – высокопарно произнес юноша, подтвердив мою догадку. – Мне бы хотелось разрешить одну неловкую ситуацию, которая возникла между нашими государствами.

Император кивнул, дозволяя ему продолжить свою речь.

– Некоторое время назад, в канцелярию Совета десяти[60] поступило некое письмо. – Юноша извлек конверт, передал его Константину и, когда тот развернул его, добавил, еле сдерживая гнев: – Оно написано вами, не так ли?

– Верно. Это написал я, – ответил император, едва взглянув на пурпурные чернила. – Однако письмо было адресовано только одному человеку, вашему дяде, дожу Франческо Фоскари.

– Сведения, которые содержатся в этом документе, касаются не только моего родственника, но и всей Венецианской республики! – выпалил юноша и кровь тут же прилила к его лицу. – Хотел бы уведомить вас, что этим письмом вы нанесли тяжкое оскорбление нашему государству!

– Государству? – переспросил император, слегка возвысив голос. – Насколько мне известно, вы прибыли в нашу столицу как частное лицо и можете говорить лишь от лица семьи Фоскари.

– Оскорбление дожа – это оскорбление Венеции!

– Сомневаюсь, – покачал головой Константин. – Фоскари – это еще не вся Венеция. И хотя я понимаю вашу обиду…

– Обиду? – племянник дожа стал красным, как ковер, расстеленный на полу. – Вы опозорили наш род и сделали мою сестру посмешищем для всей Венеции!

– Не забывайтесь! – прикрикнул на юношу Лука Нотарас. – Вы находитесь перед лицом автократора ромеев!

Это недвусмысленное предостережение несколько остудило пыл молодого итальянца. Антонио опустил глаза и стал покусывать тонкие губы, мучаясь от бессилия и злобы, которую не привык держать в себе.

Я внимательно изучал юного Фоскари и уже мог составить о нем некоторое представление. Он был горяч, дерзок, не привык склонять головы и, судя по всему, подобно многим высокородным отпрыскам итальянских семей был заядлым дуэлянтов. Сейчас я видел, с каким чудовищным усилием он подавлял в себе желание бросить вызов императору или кому-то из его людей.

– Я понимаю вашу обиду, – примирительно повторил Константин. – Но в своем письме я подробно изложил причины моего поступка и принес вашему дяде соответствующие извинения. Знаю, что этого недостаточно, однако ничего другого я предложить не смогу.

Антонио некоторое время собирался с мыслями и старался взвесить каждое следующее слово.

– Дож просит вас подумать еще… – смиренно начал он, но император его оборвал.

– В этом нет нужды. Мы дали окончательный ответ.

Фоскари побледнел, взглянул в глаза Константина, а затем снова уставился в пол.

– В таком случае мне больше нечего здесь делать. – Антонио поклонился и в окружении удивленного и разочарованного Минотто, а также других итальянцев направился к двери.

– Передайте дожу, – сказал напоследок император, – что мы остаемся верны своим обязательствам. Пусть личные обиды останутся в прошлом, ради нашего общего будущего!

Антонио бросил на василевса странный взгляд, оглядел прочих вельмож, а затем произнес, так тихо, словно обращался к пустоте:

– Фоскари никогда не оставляют обиды в прошлом. Никогда! – Он резко одернул плащ и вышел из залы.

Константин некоторое время наблюдал за дверью, надеясь, что посланник еще вернется и заберет свою угрозу назад, но за гнетущей тишиной раздавался лишь стук быстро удаляющихся шагов. Иоанн Далматас не выдержал и обратился к императору:

– Позвольте мне вернуть этого мальчишку, государь. Пусть ответит за свое поведение.

– Не стоит, – покачал головой Константин. – Его гнев вполне оправдан и справедлив.

* * *

Этим же вечером василевс вновь вызвал меня к себе. Он был чем-то подавлен, хотя и старался скрыть свои чувства.

– К сожалению, наш разговор был прерван, Георгий, – сказал он. – Мы так и не обсудили твою предстоящую миссию.

– Прежде я хотел бы знать: о чем говорил юный Фоскари. Что за оскорбление вы нанесли его семье?

Константин тяжело вздохнул.

– Я отменил помолвку с дочерью дожа.

Слова императора прозвучали для меня громом среди ясного неба.

– Вы расторгли помолвку? – в ужасе повторил я. – Но ведь этот брак мог укрепить наши связи с Венецией.

Император кивнул головой.

– Ты прав, но на этот шаг меня толкнуло вероломство самих венецианцев.

Василевс взял со столика бумагу и протянул ее мне.

– Читай.

Это было письмо венецианского дожа османскому султану, в котором содержался перечень уступок, на которые Венеция соглашалась пойти ради достижения мира с османами. В частности, один из пунктов, гласил, что республика Святого Марка не будет оказывать помощь Константинополю в случае, если тот окажется в состоянии войны с турками.

– Откуда это у вас? – спросил я, дочитав письмо до конца.

– Надо поблагодарить Рангави. Он перехватил венецианских послов, когда те направлялись в ставку Румелийского бейлербея.

– Перехватил? То есть напал?

– Не стал бы называть это нападением, – сказал Константин, постукивая пальцами по столу. – Все смахивало на пьяную драку в трактире. Поверь, Рангави все провернул так, что они ничего не заподозрили.

– Так значит, венецианцы ведут переговоры с турками за нашей спиной! – я еще раз пробежал глазами по письму. – И это в то самое время, когда союз Палеологов и Фоскари мог быть скреплен узами кровного родства. Не могу в это поверить. Это точно не фальшивка?

– К сожалению, документ подлинный. – Император убрал письмо в шкатулку на столе. – Фоскари действует в излюбленной манере: заключает тайные союзы, а потом выбирает сторону победителя. С самого начало он был готов предать нас.

Я слушал доводы императора, но они казались слишком неубедительными для такого сложного дела. Мне вдруг вспомнился Николай Граитца, который, умирая, проклинал венецианцев и возлагал на них вину за убийство царевича Феодора:

«Царевич был слишком непредсказуем и своенравен. Такой правитель опасен и для венецианцев, и для Рима. Я стал всего лишь орудием…»

Ясно, что венецианцы избавились от Феодора, чтобы расчистить дорогу для Константина, ведь именно за него Фоскари сосватал свою дочь. Расчет дожа был прост – после смерти Иоанна императором станет его зять, и тогда Венеция прибрала бы к своим рукам и Константинополь, и все, что осталось от Ромейской державы. Не исключено, что вскоре Фоскари избавились бы и от Константина. Такой расклад вполне мог осуществиться, если бы не эта странная история с посланием к султану…

– Государь, я не стану защищать венецианцев. Однако они приложили немало усилий, чтобы организовать этот брак, и мысль о том, что Фоскари допустил подобную оплошность перед самой церемонией, – я решительно покачал головой, – кажется мне невозможной.

– Но все именно так, – настаивал василевс. – У Франческо Фоскари нет союзников и нет врагов, есть только его интересы.

Убийство царевича Феодора, странная болезнь Иоанна, наконец, эта история с письмом. Слишком много тайн и загадок опутывало правящую династию Палеологов в последнее время. И эти тайны, словно темная туча, сгущались теперь и над моим господином.

– Что же мы будем делать теперь?

– Искать других союзников, – пожал плечами император.

– Но где? – удивился я. – На Западе нет ни одного короля, принца или императора, который пожелал бы встать на нашу сторону. Не говоря уже о том, чтобы отдать свою дочь.

– Ты слишком много и часто смотришь на Запад, Георгий, – улыбнулся император. – Пришло время обратиться на Восток.

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, о чем говорит василевс.

– Трапезунд? Осколок Ромейской державы, где правят потомки Комнинов?

– Верно. У трапезундского императора есть юная дочь, которую он не против выдать замуж за ромейского правителя.

– Этот союз был бы полезен, – согласился я.

– Однако прежде чем посетить Трапезунд, ты отправишься в Ивирию[61] – местный царь также готов сосватать за меня свою дочь. Посмотри, как идут дела в этих государствах, насколько хороши невесты, и сообщи обо всем мне.

– Как прикажете, – поклонился я. – Когда мне следует ехать?

– Не раньше, чем через месяц, – сказал император, – нужно завершить некоторые приготовления. Да и тебе не мешало побыть с семьей перед долгой разлукой.

– Боюсь, что жена скорее уйдет в монастырь, чем отпустит меня в такое длительное путешествие, – тяжело вздохнул я. – Тем более что она уже собиралась это сделать. А дети… они видят меня не чаще, чем случаются чудеса в храме Святых Апостолов. Лучше никому из них не знать о том, что мне предстоит…

Дверь позади тихо скрипнула и в кабинет проскользнула тень. Обернувшись, я увидел Анастасию. Любимица императора была облачена в белоснежную тунику, а на голове ее красовалась изукрашенная драгоценными камнями диадема. Она бесшумно ступала по мраморному полу босыми ногами, не сводя с меня своего пугающе-внимательного взгляда, от которого мне становилось не по себе.

– Позвольте оставить вас, государь, – поклонился я и направился к двери, стараясь не глядеть в бездонные очи Анастасии. Не эти ли глаза увидел Фока перед своей гибелью?

Я с трудом сохранял спокойствие, ведь безразличное лицо наложницы и ее странная холодность вызывали во мне лютый гнев. Я был уверен, что душа этой девицы черна, как ночь, а руки ее замараны кровью, но ничего не мог поделать, чтобы предупредить своего господина.

Стиснув зубы, я миновал Анастасию, которая так же бесшумно направилась к императору, на ходу расстегивая пояс и полностью освобождаясь от одежд. Однако прежде, чем покинуть кабинет, я обернулся и заметил маленькую татуировка на шее девушки. Не придавая должного значения увиденному, я вышел в коридор, чувствуя, как меня охватывает злость. Император был безмерно счастлив в объятиях этой черноокой красавицы и никогда не поверит, что она способна сотворить зло.

Хуже того, я подозревал, что Константин не желает нового брака именно из-за привязанности к своей наложнице. Возможно, ловко подброшенная новость о вероломстве венецианского дожа стала лишь удобным поводом для разрыва помолвки? Что ж, как мужчина, я хорошо понимал своего господина – нередко женские объятия заставляют нас позабыть о долге, но императору ромеев не пристало быть игрушкой в чужих руках, и я не уступлю, пока не узнаю истинные замыслы Анастасии и тех, кому она служит…

* * *

В конце лета 1449 года император Константин Палеолог присутствовал на торжественном молебне в Храме Святой Софии по случаю традиционного празднества сбора винограда. Здесь же находились и оба его брата – Фома и Димитрий, которые нынче же должны были отчалить к далеким берегам Мореи и принять управление этими территориями как два, равных по статусу деспота. Однако перед отъездом василевс потребовал от обоих клятвы в том, что они не станут враждовать друг с другом. Ни Димитрий, ни Фома не желали связывать себя подобными обещаниями и лишь вмешательство матери заставило их пойти на этот шаг.

После отъезда братьев и их вооруженных отрядов в городе стало относительно спокойно. Лишь Георгий Куртесий все еще продолжал свои проповеди, возбуждая ненависть народа против латинян и патриарха. Не желая слушать постоянные оскорбления в свой адрес, глава Константинопольской патриархии Григорий Маммас требовал от императора, чтобы тот принял самые решительные меры против неугомонного проповедника и даже добивался ареста Куртесия. Возможно, в попытке повлиять на Константина патриарх и обратился ко мне:

– Необходимость союза двух церквей очевидна! – настаивал он. – Те, кто выступают против него, – выступают против здравого смысла!

Я видел ненависть и алчность в глазах патриарха. Он был ничем не лучше фанатика Куртесия и, прикрываясь высокими речами, действовал только в собственных интересах.

– Император прислушивается к голосу своих поданных, – сухо ответил я. – И если поданные противятся такому союзу, значит, ему не бывать.

После этого разговора Григорий Маммас перестал искать моей поддержки и глядел на меня весьма недружелюбно.

При дворе императора тем временем все большее влияние приобретал Лука Нотарас. Получив в управление слабый, едва насчитывающий десяток кораблей, флот, мегадука за собственный счет отремонтировал несколько дромонов[62], чем заслужил похвалу василевса и его людей. Теперь уже мало кто сомневался в верности месазона, хотя еще недавно ему припоминали о том, что львиная доля его золота хранится в генуэзских и венецианских банках.

Перед самым отъездом из столицы я повстречал Нотараса в императорской приемной и между нами произошел весьма откровенный разговор.

– Не успел поздравить тебя с новым назначением, – сказал я месазону. – Ты теперь командующий императорским флотом.

– Какой там флот? – фыркнул Нотарас. – Несколько потрепанных барок? Это больше похоже на издевку.

– Кому как не тебе взвалить на себя такое бремя, – развел я руками. – Ты хорошо разбираешься в морских и торговых делах, а кроме того…

– Я богат? – опередил меня месазон. – Что ж, это верно. Император доверил мне восстановить флот, но средств на эти цели не выделил. Весьма умный ход с его стороны – либо я лишусь богатства, строя для него дромоны, либо лишусь должности за невыполнение приказа. И в том, и в другом случае я буду для него не опасен.

– А ты можешь быть опасен для василевса? – быстро спросил я.

Но Нотарас не произнес больше ни слова, лишь бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Я знаю, что ты хотел бы видеть на троне Феодора, – заговорил я, нарушая тяжелое молчание. – Но судьба оказалась немилосердна к царевичу.

– Пусть Господь упокоит его душу, – прошептал Нотарас. – Феодор знал, что следует делать для спасения страны. Он видел гнилую натуру латинян, которые подобно паразитам пьют соки из нашего государства…

– Однако ты отказал в поддержке Димитрию. Почему? Ведь он такой же враг латинян, каким был и Феодор.

Нотарас усмехнулся.

– Разве можно сравнить курицу и орла? – спросил он. – Я еще не лишился рассудка, чтобы ставить на Димитрия. Он слишком глуп и тщеславен и не смог бы удержать власть в одиночку.

– В одиночку? – подхватил я. – А если с таким советником, как ты?

Глаза Нотараса вспыхнули гневом.

– Я всегда служил интересам страны, а не отдельным представителям рода Палеологов!

Это уже был упрек в мой адрес.

– Так почему бы, тогда не служить императору, который отстаивает эти интересы? – отреагировал я.

– Чтобы их отстаивать, нужно знать, в чем они состоят.

– И в чем же?

– Это долгий разговор, а мне пора идти. – Нотарас развернулся и уже пошел прочь, но я окрикнул его:

– Постой!

Он обернулся.

– Чего тебе, Георгий?

Я подошел к нему.

– Вспомни, Лука. Ведь когда-то давно мы были друзьями.

– Это было действительно давно, – задумчиво протянул Нотарас.

– И что же теперь с нами стало? – спросил я. – Почему мы вечно враждуем?

Нотарас взглянул на меня, дивясь то ли моему вопросу, то ли тому, что я не смог сам найти на него ответа.

– Клянусь, мне нечего делить с тобой, Георгий, – ответил он. – Я вполне доволен собой и своим положением. Я счастлив, что судьба позволила мне служить своей стране так, как я это умею.

– И я тоже служу своей стране. Однако каждый из нас делает это иначе, чем другой.

– Тем лучше, – пожал плечами Нотарас. – Unusquisque sua noverit ire via[63]. Прощай, Георгий, пусть твоя миссия окажется успешной.

Я посмотрел в глаза месазона, пытаясь угадать, насколько искренними были его слова.

Утром следующего дня я покинул гавань Константинополя, начиная свое долгое путешествие на восток.

Тогда я еще не знал, что оно растянется на годы…

Глава 19

И снова Маниса

Константин Граитца (дневник)

Октябрь 1449 года – февраль 1451 года

Ubi nihil vales, ibi nihil velis.

(Где не имеешь силы, там ничего и не желай.)

Латинская поговорка

Маниса встречала нас золотистыми листьями, устилавшими дорогу, теплым осенним солнцем, соленым запахом моря, пышными садами и виноградниками, разбитыми на склонах и подножиях гор. Это чудное место превратилось в конечную точку нашего очередного изгнания, но ни мне, ни Мехмеду не было горестно оттого, что мы покинули столицу. Принц спешил к своей любимой Гюльбахар, которая вот уже больше года одна воспитывала их общего сына – Баязида. Меня же тянули сюда уединение и покой, которые помогали мне забыть шум, пыль, грязь и интриги османской столицы. Даже Али-бей не сильно досаждал своими плоскими остротами, поскольку все еще исполнял обязанности главного казначея санджака и был вечно занят.

Вместе с Мехмедом в Манису отправилась и его молодая жена – Ситт-хатун, которая поражала всех окружающих своей необычайной красотой и кротостью. Единственный, кто оставался холоден ко всем прелестям девушки, был сам принц. Он ни разу не пригласил ее в свои покои и появлялся с ней лишь тогда, когда этого требовали обычаи. Все попытки Ситт-Хатун завоевать расположение принца и пробудить в нем ответные чувства заканчивались безрезультатно.

Быть может, рано или поздно Мехмед проникся бы к ней теплотой или хотя бы уважением, однако он не мог позабыть, что эта несчастная девушка была навязана ему вопреки его воле. Воспоминание об этом всякий раз пробуждало в принце лютый гнев, именно поэтому он старался избегать встреч со своей супругой.

Тем временем на фоне безутешной Ситт-Хатун все ярче блистала звезда Гюльбахар. Как и прежде, она завладела мыслями и чувствами Мехмеда, заставляя принца позабыть обо всем, кроме ее ласковых прикосновений и страстных поцелуев. В остальное время наследник, как и прежде, активно занимался своим образованием. Изучал картографию, дипломатию, морское и военное дело. Освоил греческий и персидский языки, после чего увлекся латынью. Но особый интерес для него всегда представляли истории о великих завоевателях древности. Однажды, в сотый раз слушая мой рассказ о походах Александра Македонского, он воскликнул:

– Великий Искандер умер слишком рано! Если бы он дожил до преклонных лет, то создал бы величайшую империю, которая покрыла бы весь мир от моря до моря.

– Государь должен думать не только о расширении своих земель, – назидательно произнес я. – Но и о том, чтобы эти земли должным образом обрабатывались и управлялись. Посмотри, что стало с великими империями Александра, Карла Великого, Чингисхана и Тамерлана. Они превратились в прах вскоре после смерти их создателей, ибо все, что завоевано, требует постоянного контроля.

Мехмед решительно возразил:

– Римская империя просуществовала века и даже теперь ее былая столица – Константинополь, находится в руках человека, называющего себя потомком цезарей.

– Император Константин называет себя владыкой римлян, – добавил я. – Но это только титул. Реальной же власти у него нет.

– В таком случае он не имеет права называть себя так! – заявил Мехмед. – Титул должен подкрепляться силой, иначе это пустое бахвальство.

– Константин Палеолог лишь унаследовал его от своих предшественников, – ответил я. – К сожалению, ничего иного они передать ему не смогли. Сила и власть ушли в прошлое, но василевсы никогда не забывали, что являются наследниками древней славы Рима, кроме того, они по-прежнему владеют самым великим из городов мира.

– Прекрасно! – воскликнул принц. – Значит, я заберу у императора и город, и его титул. Когда Константинополь окажется в моих руках, я сделаю его столицей великой империи, которая раскинется по земле до самого последнего моря! Подобно тому, как в прежние времена люди с запада продвинулись на восток, так вскоре под моим владычеством народы Востока придут на Запад. На земле должна быть только одна империя, одна вера и одна власть, тогда повсюду будет царить порядок, мир и процветание!

Янтарные глаза Мехмеда исступленно пылали, это был азарт, свойственный лишь людям, увлеченным своей идеей. Все-таки принц был мечтателем, но разве не были мечтателями все великие люди прошлого? И разве не благодаря своим безумным затеям вершили они судьбы этого мира?

Впрочем, какие бы планы ни вынашивал Мехмед, все они легко могли пойти прахом, так как вскоре из Эдирне пришла новость о том, что у султана Мурада родился сын. Его матерью стала Халима-хатун, новая супруга падишаха. Ребенка назвали Ахмедом, в честь его старшего брата, умершего десять лет назад от неизлечимой болезни, и дали прозвище «Кучук», что на турецком означает «малыш».

Эту новость Мехмед воспринял внешне хладнокровно, хотя теперь в борьбе за трон у него появился опасный соперник, который к тому же был рожден от женщины знатного происхождения. На кого мог положиться принц, случись ему воевать с собственным братом? Ни в армии, ни при дворе союзников у него не было. Оставалось надеяться лишь на то, что падишах объявит Мехмеда своим официальным наследником. Впрочем, шансов на это было слишком мало.

Вскоре принца ждал очередной удар – тяжело заболела его мать, Хюма-Хатун. Она была незнатного рода и потому никогда не входила в число официальных жен султана. Мурад не испытывал особой любви ни к ней, ни к ее сыну, которого в раннем детстве отослал прочь из столицы. Но долгая опала лишь укрепила связь между матерью и сыном, научила их дорожить друг другом.

Кто знает, сколько слез пролила эта женщина, взывая к небесам, чтобы те защитили и оберегли ее чадо, сколько ночей провела без сна возле колыбели, пугаясь каждого шороха и поджидая подосланных султаном убийц.

Горе и страх подорвали ее и без того слабое здоровье – она угасала стремительно, и никакие лекарства уже не могли здесь помочь. Никогда прежде мне не доводилось видеть Мехмеда в таком подавленном состоянии. Дни и ночи он проводил у постели матери, иногда брал с собой маленького Баязида, а тот, не понимая, что происходит, пытался развеселить окружающих своими невинными шалостями. Принц улыбался и плакал, глядя на двух самых дорогих его сердцу людей, одного из которых он скоро потеряет.

Хюма-хатун скончалась в августе 1450 года. Ее тело было захоронено в Бурсе в специально выстроенной Мехмедом закрытой гробнице – тюрбе[64]. Принц нескоро оправился от этого удара и, в течение нескольких последующих месяцев, я ни разу не видел, чтобы хотя бы тень улыбки касалась его губ. Зато все чаще проявлялась другая, темная сторона его натуры, которая заставляла придворных дрожать от страха и жаться по углам при одном только появлении принца. Желая обуздать неконтролируемый гнев и хотя бы ненадолго позабыть о своей утрате, Мехмед часто уезжал на охоту в сопровождении немногочисленной свиты, состоявшей из нескольких слуг, сокольничего, а также верного и немногословного Омара. Подобные выезды растягивались порой на несколько недель, и я ненавидел эти пустые, наполненные бездельем, дни, которые не могли заполнить даже книги, свезенные в дворцовую библиотеку со всех уголков мира.

Не стану скрывать, за последние несколько лет я успел сильно привязаться к Мехмеду. Он был мне как младший брат, который рос, креп и менялся под моим чутким присмотром. Однажды этот юноша заменит своего отца на престоле и обретет невиданное могущество. Что станет с ним тогда? Не затмит ли власть его светлого разума, не усугубит ли его пороки, не сделает ли чудовищем, которое смешает этот мир с золой?

Я вижу в нем задатки великой личности, но все зависит от того, какой путь изберет шахзаде – возвысится ли он в своей мудрости и справедливости до Соломона или, окутанный безумием, уподобится Ироду или Иораму[65].

Чувствуя ответственность за жизнь и поступки Мехмеда, я полагал, что именно мне предстоит сделать так, чтобы принц не ошибся и сумел сделать правильный выбор. Когда настанет время.

Однако, как мужчина и друг я мог взывать лишь к разуму наследника, тогда как любимая женщина могла бы воззвать к его сердцу. И там, где мне приходилось пробираться окольными путями, она ступала уверенно и твердо.

Именно поэтому я остро нуждался в поддержке повелительницы гарема – Гюльбахар. Мы часто виделись с ней в саду, где она сопровождала своего маленького сына Баязида, однако заговорить ни она, ни я не решались – слишком много глаз и ушей следили за каждым нашим движением и словом. Но отсутствие шахзаде побудило меня сделать первый шаг. Для этого я сконструировал несколько глиняных и деревянных игрушек для Баязида, который тот принял с поистине детской радостью.

– Ты так избалуешь моего сына, – смеясь произнесла Гюльбахар, когда маленький принц в очередной раз побежал играть с новой поделкой.

– Вряд ли мои скромные подарки пойдут ему во вред, госпожа, – возразил я. – Дети в этом возрасте не восприимчивы ни к добру, ни ко злу. Молот жизни только занесен над стержнем души Баязида, и лишь от того, кто станет кузнецом, зависит вся его дальнейшая судьба.

Гюльбахар посмотрела на меня с нескрываемым интересом, похоже, она давно ждала нашего разговора.

– Ты прав, но где же найти такого умелого кузнеца, что стал бы служить моему сыну столь же усердно и преданно, как ты служишь его отцу?

– Преданность может быть слепа, и в таком случае от нее мало пользы. Человек должен заслужить верность других своими делами и благими устремлениями. И здесь нужен не слуга, но учитель, который сумел бы завоевать доверие Баязида. К сожалению, при дворе таких людей крайне мало.

– А ты, Константин? – вдруг спросила Гюльбахар. – Ты сумел завоевать доверие Мехмеда?

Я сделал небольшую паузу, тщательно обдумывая свой ответ.

– Когда-то мне казалось, что это так, но в последнее время шахзаде стал слишком непредсказуем. К моему большому огорчению, я уже не в состоянии понять, что творится в его мыслях.

– Именно поэтому ты и решил заговорить со мной? – серьезно произнесла Гюльбахар. – Тебе нужна моя помощь?

Ее догадливость поразила меня не меньше ее откровенности, ведь за долгие годы во дворце я уже привык к недомолвкам и полуфразам.

– Вы правы, госпожа, – пришлось признаться мне. – Только слепец не видит, что рядом с вами Мехмед находит радость и успокоение. Вы целиком завладели его сердцем, и разве существует человек, которому он доверял бы больше?

Гюльбахар некоторое время молчала, наблюдая за сыном, который со смехом удирал от назойливой калфы[66].

– Так о чем ты хочешь попросить меня, Константин? – вновь поинтересовалась она.

Я оглянулся по сторонам. Маленький Баязид в окружении служанок играл во дворе, несколько стражников со скучающим видом бродили вдоль стен, садовник крутился вокруг кипариса, огромными ножницами придавая ему правильную округлую форму, слуги сновали туда-сюда с подносами – обычная дворцовая суета, но в этой суете и скрывалась главная опасность.

– Об этом лучше поговорить наедине, госпожа. Если это возможно.

Гюльбахар поняла меня с полуслова.

– Сегодня после заката не покидай своих покоев, – коротко сказала она. – К тебе придут…

– Мама! – Баязид радостно подбежал к Гюльбахар, и та, подхватив сына на руки, расцеловала его в обе щеки.

На этом мы расстались.

Весь следующий день я провел в трепетном ожидании, и едва солнце скрылось за горизонтом, в мою дверь постучали. На пороге стояла худая смуглая девушка, лицо которой прикрывал платок, и только наполненные страхом глаза, сверкали в темноте. Надо полагать, Гюльбахар предупредила несчастную о последствиях, если о предстоящей встрече узнает кто-нибудь еще.

– Идемте за мной, – прошептала девушка. – Госпожа уже ждет вас.

Я последовал за ней сквозь бесконечную вереницу запутанных и холодных коридоров. Вскоре я уже с трудом понимал, в какой части дворца мы находимся, но служанка, похоже, ориентировалась здесь свободно. Через какое-то время мы спустили в полуподвальные помещения, и моя спутница попросила подождать ее здесь. Оказавшись около одной из дверей, она тихо постучала и проникла внутрь, а спустя мгновение так же бесшумно выпорхнула оттуда, приглашая зайти.

Для встречи была выбрана маленькая комнатка для прислуги, которая, судя по всему, еще недавно использовалась в хозяйственных целях. Помещение освещалось лишь несколькими свечами и двумя медными масляными лампами. На расстеленном посреди комнаты ковре, среди подушек, сидела любимая наложница принца Мехмеда – его «весенняя роза». Шелка и драгоценности, подобранные со вкусом, лишь подчеркивали ее необычную красоту – естественную, но в то же время неповторимую и загадочную, что во все времена привлекала и покоряла мужчин. Шахзаде здесь не стал исключением.

– Садись, – пригласила меня Гюльбахар, указывая место напротив себя. – Здесь нам никто не помешает.

– Вы доверяете своей служанке? – спросил я, опускаясь на ковер и поглядывая на плотно закрытую дверь позади себя.

– Как себе самой, – ответила наложница. – Она была рядом еще задолго до того, как я оказалась в этом дворце.

После этих слов мне захотелось расспросить ее о прошлом, но я вовремя остановил себя – не для того я сейчас рисковал своей жизнью и репутацией этой прекрасной женщины. А Гюльбахар глядела на меня с доверчивой теплотой, словно моя жизнь представляла для нее какую-то ценность, и от этого взгляда я мигом позабыл обо всем, что хотел с ней обсудить. Этим вечером я собирался на разговор с властной, неприступной госпожой, которая упивается своей безграничной властью, но увидел лишь ласковую и нежную улыбку алых губ, открытое, приветливое лицо и еще что-то неуловимое в глубине ее глаз. Всего несколько секунд, проведенных в молчании, почему-то сблизили нас, сказали больше, чем слова. Мы будто знали друг друга уже много лет и дорожили внезапно подаренным временем.

– О чем ты хотел поговорить со мной, Константин? – нарушив затянувшееся молчание, произнесла Гюльбахар. В ее голосе было много теплоты и участия. Будто у матери, которая спрашивает своего сына о том, где он умудрился разбить коленку.

– Я пришел поговорить о Мехмеде, – без вступлений начал я. – Однако думаю, будет лучше, если мы поговорим о нас с вами.

– О нас? – Гюльбахар удивленно захлопала ресницами. – Что ты имеешь в виду?

– Оглянитесь вокруг, – развел руками я. – Что вы видите?

– Обычную комнату, – пожав плечами, ответила девушка.

– Комнату, которая чем-то похожа на темницу, – добавил я. – А за ее пределами находятся тюремщики, которые только и ждут, когда мы совершим какую-нибудь непростительную ошибку.

Гюльбахар опустила глаза на унизанные перстнями пальцы рук.

– Пусть так, – она вскинула подбородок. – Но что из того?

– Мы с вами оказались здесь не по своей воле, – продолжил я. – И при этом сумели подняться на небывалую высоту. Так высоко, насколько это вообще возможно для рабов и чужеземцев, привезенных сюда против воли. Но чем выше мы взлетаем, тем ужаснее будет падение. Подумайте, что отделяет нас от пропасти?

– Шахзаде Мехмед, – спокойно ответила Гюльбахар, не сводя с меня своих цепких глаз. В ее голосе стали заметны нотки нетерпения, однако я продолжал как ни в чем не бывало:

– Пять лет назад под Варной я впервые увидел смерть. С тех пор изменилось очень многое, но не проходило ни дня, чтобы я не ожидал увидеть ее снова в глазах принца. Пусть Мехмед мой спаситель, но он же и мой палач. Когда его благосклонность подойдет к концу, подойдет к концу и моя жизнь…

– Так ты боишься смерти? – напрямик спросила Гюльбахар, и я уловил нотку разочарования в ее голосе.

– Смерть – всего лишь отдохновения от земных забот, – ответил я. – И к тем, кто смирил свою плоть и успокоил сердце, она приходит как старая и добрая знакомая. Нет, вовсе не смерть страшит меня, но я боюсь, что настанет день, когда Мехмед не призовет меня к себе и не выслушает моего совета. Прошу, когда этот день настанет, будьте рядом с ним, постарайтесь отвратить принца от дурных поступков и смирить его нрав. Я знаю, что на это способны только вы.

Гюльбахар некоторое время молчала, а затем произнесла:

– Скажи честно, Константин, ты беспокоишься о благополучии Мехмеда или о чем-то другом?

– Я забочусь только о том, чтобы в будущем пролилось как можно меньше слез и чтобы война никогда больше не приходила на мою… на нашу землю.

Глаза Гюльбахар сверкнули. Кажется, мои последние слова тронули ее сердце.

– Кому, как не мне, знать об ужасах войны, – глубоко вздохнула она. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Благодарю вас, – сказал я. – Теперь разрешите удалиться – мое отсутствие может вызвать подозрения…

– Подожди! – Гюльбахар повелительным жестом остановила меня. – Мехмед рассказывал, что ты воевал среди крестоносцев, но ты ведь грек. Как ты оказался в рядах латинян?

– Это долгая история, госпожа, – ответил я, стараясь избежать подобного разговора. – Вас она утомит.

– Не хочешь говорить об этом? Хорошо. Каждый человек имеет право на тайны. Но, быть может, ты расскажешь мне о своем доме, родных, друзьях… обо всем, что я навсегда потеряла и куда уже не смогу вернуться.

Гюльбахар старалась сохранять спокойствие, но вот голос ее дрогнул, и девушка замолчала. Видимо, мысли о прошлом продолжают терзать ее душу, не давая забыть о том, кто она и откуда. Все это было так мне знакомо, даже сейчас, когда минуло столько лет.

– Мой дом находился на побережье Пелопоннеса неподалеку от города Патры, – произнес я, желая хоть как-то отвлечь Гюльбахар от гнетущих мыслей. – Мой отец происходил из древнего и знатного рода а, кроме того, был очень богат и влиятелен. Однако этого ему показалось мало. Он захотел власти и ради нее совершал ужасные поступки. Я попытался спасти его, но потерпел неудачу. Более того, мои необдуманные действия едва не погубили мою семью.

Я замолчал и заглянул в глубокие и темные, словно бездонный океан, глаза Гюльбахар. Да, влюбиться в эту женщину не составляло особого труда.

– Что было дальше? – нетерпеливо спросила она.

– В тот день многие отвернулись от меня, а люди, которых я считал друзьями, стали злейшими врагами. Один из тех, кого я любил больше прочих, пал от моей руки. Это преступление до сих пор терзает мою душу. Я никогда не смогу простить себя.

Гюльбахар слушала мою историю, затаив дыхание.

– Опасаясь за жизнь своих близких, я был вынужден покинуть свою родину, – продолжил говорить я. – Бежать пришлось очень далеко: сначала на корабле – в Венецию, оттуда в Милан, а затем мне предстояло долгое скитание по миру. В следующие несколько лет я объездил всю Италию, побывал во Флоренции, Риме, Генуе, Неаполе, добрался до Испании, после чего некоторое время жил в раздираемой войной Франции. Мои скудные средства быстро подходили к концу, и мне приходилось браться за любую работу. Я трудился в скрипториях[67], где исправлял и переписывал тексты богословских книг, переводил на латынь труды греческих авторов. Позже я несколько раз нанимался учителем в зажиточные семьи, обучал детей грамматике, литературе, греческому языку и другим доступным мне наукам. Однако нигде я не задерживался надолго – враги преследовали меня всюду и каждый раз выходили на мой след.

Скитаясь по городам и странам, словно еврей[68], мне часто доводилось слышать о подвигах талантливого венгерского воеводы, который уже несколько лет успешно сражался с османскими войсками. Забросив книги, я присоединился к группе итальянских наемников и вместе с ними добрался до Трансильвании.

Находясь на самом острие борьбы с мусульманской угрозой, Янош Хуньяди постоянно нуждался в новобранцах, и потому меня зачислили в его армию без особых проблем, тем более что все необходимое: оружие, доспехи и коня, я приобрел на свои собственные средства.

– Но ради чего ты пошел на это? – перебила меня Гюльбахар. – Что заставило тебя присоединиться к венгерской армии?

– Теперь я и сам не смогу ответить на этот вопрос, госпожа, – честно ответил я. – Быть может, таким образом я желал вернуть себе честное имя, а может, устав от обыденности и безысходности, надеялся, что однажды смерть положит конец моим скитаниям? Но что я мог тогда знать, ведь я был еще так молод и глуп.

На какое-то время в воздухе повисла такая густая тишина, что было слышно завывание ветра в отдаленных коридорах дворца. Эта тишина обволакивала, словно дым. Казалось, будто весь мир растворяется в ней.

– Продолжай, – услышал я нетерпеливый голос Гюльбахар. Ей было сложно отказать, но я все же попытался:

– Вам правда интересна моя история, госпожа?

– Ты же сам хотел, чтобы мы доверяли друг другу, – напомнила она. – А разве могу я доверять человеку, которого совсем не знаю?

Я почувствовал, что ей вновь удалось загнать меня в угол.

– Вы, как всегда, правы, – пришлось признать мне и продолжить свой рассказ: – Под началом Яноша Хуньяди я сражался более двух лет. За это время воевода повысил меня до капитана[69] и поручил заниматься обучением новобранцев.

С разрешения Гюльбахар я наполнил свою чашу водой из глиняного кувшина.

– Признаюсь честно, – осушив чашу, продолжил я, – такая жизнь была мне вполне по вкусу. На какое-то время она позволяла забыться, однако по-настоящему забыть у меня так и не получилось. Человек не может вечно бежать и прятаться от того, что ему предначертано. Поэтому я твердо решил вернуться на родину и там встретить свою судьбу, какой бы она ни была.

– Что же помешало тебе?

– Война, – быстро ответил я. – Вернее, новый крестовый поход, призванный изгнать османов из Европы. Цель, заведомо невыполнимая, особенно с таким небольшим войском, какое собралось под знаменами короля Владислава. И все-таки первое время нам улыбалась удача – мы одерживали победу за победой, оттесняя османов все дальше на восток…

Я замолчал, вспоминая отточенное лезвие турецкого клинка, которое обожгло мне лицо в битве под Варной.

– Но удача переменчива и вскоре Мурад расплатился с нами за свои прошлые поражения. Король Владислав и многие его командиры погибли, а тысячи других оказались в плену. Такая участь выпала и на мою долю.

Гюльбахар покусывала краешек губы, а взгляд ее блуждал, словно не зная, за что зацепиться.

– Как же тебе удалось подняться столь высоко, сохранив при этом свою веру? – тихо спросила она.

– Не спрашивайте больше того, о чем мне известно, госпожа. На том, изрытом тысячами копыт и человеческих ног поле моя история должна была закончиться, но вот я сижу здесь, перед вами, во дворце падишаха, пью и ем за счет султанской милости, одеваюсь лучше многих вельмож, пользуюсь расположением принца и тем не менее каждый день жду, что все это обратится в прах.

Гюльбахар некоторое время молчала. Молчал и я, пристально изучая дно медного кубка в своих руках. На собеседницу я старался не смотреть. Настойчивость Гюльбахар вынудила меня рассказать ей многое из своего прошлого. Даже, наверное, больше, чем следовало. Однако я сам согласился на это и теперь стал безоружен перед этой великолепной женщиной.

– А ты хотел бы сам управлять своей судьбой, Константин? – неожиданно спросила она.

– Кто бы не желал подобного! – вздохнул я. – Только это невозможно.

Я уже понимал, что эта женщина не признает никаких преград, но зачем ей вздумалось шутить со мной?

– Нет ничего невозможного! – вдруг повысила голос Гюльбахар. – Я знаю, ты много раз просил Мехмеда дать тебе свободу, но следовало прежде обратиться ко мне.

Она вновь пронзила меня своим глубоким, цепким взглядом, как будто желая проникнуть в самые глубины моей души. В этот момент Гюльбахар словно сбросила маску благодушия, и я увидел решительную, смелую и крайне опасную женщину, которая отчетливо знает чего хочет и имеет средства для воплощения своих замыслов. Нет, любимая наложница Мехмеда вовсе не была беззащитной голубкой и вполне могла стереть в порошок любого, кому вздумалось бы встать на ее пути. В столь молодом возрасте она испытала достаточно, чтобы уяснить: жизнь – это арена, где нет правил и каждый сражается сам за себя.

– Я не посмел бы тревожить вас, госпожа, по столь незначительному поводу, – проговорил я, чувствуя свою ничтожность перед этой властной особой.

– Теперь я понимаю почему. – Гюльбахар изящно коснулась подбородка, и на ее лице появилась дружелюбная улыбка. – Однако я все равно поговорю с Мехмедом, и он даст тебе то, что ты хочешь.

– Вы очень добры, но не думаю, что от этого будет много пользы – сказал я, склоняя голову. – Я уже не раз заводил подобный разговор и…

– Не хочу обижать тебя, Константин – произнесла Гюлбахар, вскидывая руку, – но для Мехмеда твои слова подобны опавшей листве, что унесутся прочь при первом же порыве ветра. И этот ветер – я.

Глаза наложницы опасно заблестели. Я не стал больше возражать, так как помнил, что в искусстве убеждения женщины часто превосходят мужчин.

– Мне остается лишь положиться на вашу мудрость, госпожа. Но могу ли я чем-то отблагодарить вас взамен?

На какое-то мгновение губы одалиски дрогнули. Казалось, будто она уже готова рассказать или даже закричать о своем самом сокровенном желании. Однако Гюльбахар быстро совладала с этим сиюминутным порывом и ее лицо вновь стало напоминать беспристрастную маску.

– Я хорошо знаю цену свободы, Константин, – вкрадчиво произнесла девушка. – Но, в отличие от тебя, надеяться мне не на что.

Она обвела глазами комнату, как будто пытаясь что-то обнаружить в сгустившейся вокруг темноте.

– Моя судьба отныне и навсегда связана с этой, чужой для меня страной. – Гюльбахар поморщилась, словно от сильной головной боли. Казалось, будто она сдерживает глухой стон, явившийся отзвуком, борьбы, происходящей сейчас внутри нее. – Однажды, быть может, я попрошу тебя об одном одолжении… но не сейчас. Сейчас я не могу…

Мне показалось, что в глазах ее вот-вот появятся слезы, но их не было. Будто за эти долгие годы неволи Гюльбахар успела выплакать их все и теперь в ее душе не осталось ничего, кроме немой боли.

– Тебе когда-нибудь приходилось бывать в Фивах? – неожиданно спросила Гюльбахар.

– Нет, госпожа.

– Если все-таки окажешься на свободе, то прошу, побывай там. Вдохни воздух тех мест, пройдись по старым улицам, поговори с людьми. Найди широкую рыночную площадь, а на ней – кузнечные ряды. Спроси Петра, быть может, он еще жив…

Гюльбахар на секунду замолчала, воспоминания переполняли и душили ее.

– Пусть мне не суждено туда вернуться, – продолжила она. – Но это можешь сделать ты. Стань моими глазами, ушами и чувствами, это все, о чем я тебя попрошу.

Мне была знакома ее боль и понятна ее просьба.

– Я сделаю это с великим удовольствием, госпожа.

Мы расстались в поздний час, когда весь дворец давно погрузился в сон. Не спали только вездесущие евнухи – безмолвные и тихие обитатели этого запретного мира, его хозяева и стражи. Они имели доступ к самым сокровенным тайнам султанов, их детей, наложниц и слуг. Им приказывали, но одновременно боялись, ибо во всей империи сложно было найти лучших шпионов и убийц. Не раз уже шелковый шнурок становился орудием дворцовых интриг, не щадя даже принцев османской крови. Что ж, мир обошелся с евнухами слишком жестоко и теперь они платили миру той же монетой.

* * *

Прошло несколько дней.

Несмотря на все принятые меры, новость о моей ночной встрече с Гюльбахар достигла ушей Мехмеда, едва он вернулся с охоты. В тот день я с волнением ждал, что принц вызовет меня к себе для объяснений, однако Мехмед не стал этого делать. Ожидаемого наказания не последовало, а в последующие дни, наоборот, принц был довольно весел и общителен. Он даже не вспоминал об этом инциденте, а я не желал ему напоминать.

Однако когда во дворце вновь появился Али-бей, я понял, что Мехмед не забыл о моем промахе. Бывший дефтердар был назначен хранителем покоев и заодно личным секретарем шахзаде. Теперь он постоянно слонялся по дворцу, насмехаясь и отпуская колкие остроты в мой адрес, хотя в присутствии Мехмеда и старался вести себя пристойно. Али-бей ненавидел меня и причину этой ненависти понять было несложно, ведь она была самого примитивного свойства и диктовалась лишь алчностью и завистью. Не желая нарываться на конфликт, я старательно избегал встречи с этим мерзавцем, пока однажды не случилось то, что рано или поздно должно было произойти.

Дело в том, что в Манису из Эдирне я отправился не один. Вместе со мной поехала и Ариана. За время, проведенное в столице, девушка успела привязаться ко мне, да и я находил ее общество весьма приятным. Если бы я знал, что этой связью попытается воспользоваться подлый Али-бей, то наверняка бы отослал ее прочь из дворца, однако этот злодей оказался проворнее.

Сначала я заметил, его хищный, пронырливый взгляд, словно у стервятника, готовящегося поживиться свежатиной, а вскоре после этого изменилось и поведение Арианы. Несложно было увязать одно с другим, и я решил понаблюдать за ней. Через некоторое время мои опасения подтвердились. Как-то раз, Ариана встретилась с Али-беем в небольшой, укрытой в глубине парка беседке. Они разговаривали на повышенных тонах, и только подобравшись поближе, я сумел уловить обрывки фраз.

– …я не стану этого делать! – прозвенел голос Арианы. – И никакие угрозы не заставят меня изменить свое решение.

– Не торопись, – угрожающе прохрипел Али. – Ведь на кону жизнь твоей сестры.

– Даже если это правда, я не в силах помочь ей. Как и ты!

– Думай, что говоришь! Я – твоя последняя надежда.

Последовала усмешка.

– Если ты так всесилен, зачем тебе моя помощь? Воспользуйся услугами своих немых соглядатаев, они, как мне известно, и на такие дела мастера. Хотя для всех будет гораздо лучше, если ты выпьешь это сам.

Послышался звон разбивающегося стекла.

– Безмозглая рабыня! – закричал Али-бей. – Что ты наделала! Ты хоть знаешь, кто я такой и что могу с тобой сделать?

– Видела индюков и почванливее тебя! – резко ответила Ариана. – Да и к угрозам мне не привыкать. А ты лучше отпусти мою руку не то…

Девушка не успела договорить – Али-бей со всего размаху ударил ее ладонью по лицу. Ариана отпрянула в сторону, но мучитель крепко держал ее за руку.

– Еще смеешь дерзить мне, дрянь? – угрожающе прошипел сановник. – Посмотрим, как ты запоешь, когда я доберусь до твоей сестры.

Он замахнулся снова.

– Не смей ее трогать! – крикнул я, выскочив из своего укрытия.

Али-бей остолбенел от неожиданности, однако разобравшись кто перед ним, быстро пришел в себя.

– А это ты, – ухмыльнулся он. – Как раз вовремя. Значит, посмотришь, как я буду учить твою рабыню вежливости.

– Подыщи для своих уроков кого-нибудь другого, – сказал я, подходя ближе.

Али-бей расхохотался.

– Не тебе, жалкий гяур, указывать мне, что делать! Она оскорбила меня и должна получить свое наказание!

Он дернул Ариану за руку, подтаскивая ее к себе.

– Я предупреждаю тебя в последний раз, – проговорил я, сжимая кулаки. – Отпусти ее или…

– Что здесь происходит? – услышал я голос Мехмеда.

Принц стоял перед нами, заложив руки за спину, а позади него возвышалась грозная фигура Омара.

Али-бей побледнел, однако руку девушку не выпустил.

– Шахзаде, – залепетал он, подталкивая Ариану вперед, – эта девка посмела оскорбить меня, вашего верного слугу, а когда я попытался успокоить ее, подбежал этот неверный и стал мне угрожать.

– Ты лжец! – надрывисто крикнула Ариана. – Каждое твое слово пропитано ядом лжи!

Мехмед поднял руку, призывая всех замолчать.

– Эта девушка принадлежит Константину, – рассудил принц, – и если она совершила какую-нибудь ошибку, то следовало рассказать об этом ему. А уже Константин пусть сам изберет для нее наказание.

– Шахзаде, но как же так!.. – запротестовал хранитель покоев.

– Я все сказал. – Мехмед пошел прочь, однако янычар оставался на месте до тех пор, пока Али, бормоча под нос ругательства, не выпустил руку Арианы.

Краем глаза я успел заметить осколки стекла на полу беседки. Али-бей тут же проследил за моим взглядом, занервничал и быстро пошел прочь.

Однако Омар не двигался с места и продолжал смотреть на Ариану, словно позабыв о своем первейшем долге – неотступно следовать за принцем Мехмедом. Девушка быстро уловила пристальный взгляд янычара, но едва их глаза встретились, тень смущения пробежала по лицу воина, и он поспешил прочь.

– Береги свою женщину, Константин, – негромко произнес Омар, проходя мимо меня. – Если ты причинишь ей боль, клянусь, я собственноручно отправлю тебя в адское пекло Джаханнама[70].

Не дожидаясь ответа, Омар устремился вслед за Мехмедом.

– Спасибо, что заступился за меня, – прошептала Ариана, едва мы остались наедине.

– Благодари не меня, а шахзаде, – отозвался я. – Но зачем ты встречалась с этим мерзавцем тайком от меня?

– Мы встретились случайно… – Краска залила лицо девушки, она совсем не умела лгать.

– Не нужно обманывать. Я слышал почти каждое слово.

Она испуганно посмотрела на меня.

– Обещай, что ты не расскажешь об этом Мехмеду.

– Обещаю, – кивнул я. – Если это, конечно, не угрожает его жизни.

Ариана убрала непослушный локон со лба и огляделась – поблизости не было ни единой души.

– Этот бей каким-то образом нашел мою сестру, – сказала она. – Он знает и про нее, и про мою семью, и про все, что случилось с нами после того, как нас разлучили.

– Он решил шантажировать тебя, – понял я. – И чего он хотел?

Ариана опустила голову.

– Он хотел, чтобы я добавила яд в твою еду, – промолвила девушка, опасаясь даже взглянуть на меня.

– Так значит, он решил пойти на убийство, – задумчиво проговорил я и вновь обратился к девушке: – Тот пузырек, что ты разбила… был приготовлен для меня?

– Да, – кивнула Ариана. – Я никогда не посмела бы…

– Я знаю.

Она посмотрела на меня с некоторым удивлением и благодарностью. Глаза совсем юной и прекрасной девушки, которой довелось пережить слишком много горя. Да, Ариана изо всех сил пыталась казаться сильной, уверяла других и себя, что не нуждается в защите. Но это был обман, и как я только не замечал этого раньше?

Не отдавая отчета своим действиям, я наклонился к ней, а она, будто давно ожидая этого, подалась вперед, и наши губы встретились. Сознание тут же заволокло пьянящим туманом, меня повело куда-то в сторону, а может быть, наверх, к сверкающим в небесах звездам? Я чувствовал ее горячее дыхание, нежное прикосновение рук и манящие изгибы молодого тела… и с трудом сохранял контроль над собой, но голос разума звучал все тише, уступая место желанию, которое человек обуздать не в силах, ведь он слаб и беспомощен перед зовом своей природы.

Два одиноких существа, давно не знавшие ни тепла, ни ласки, нашли в себе силы довериться друг другу и сгореть в этих жарких объятиях. Когда-то я читал об этом, но не верил, не знал, что так бывает и ныне дивился своему прежнему неверию.

Ариана могла убить меня, но вместо этого подарила новую жизнь, словно бы возродила мое тело, указав на его истинное предназначение и я был рад этому открытию, ибо сдерживал себя слишком долго.

Следующие несколько дней прошли, словно один дивный, чарующий сон, в котором стираются грани дня и ночи, реального и воображаемого, прошлого и будущего. И в эти несколько счастливых дней, Ариана подарила мне целый мир, в котором не было ни султанов, ни королей, ни долга, ни страха, ни отчаяния, а только мы – его полновластные обладатели и властелины.

Однако реальность немилосердна к мечтам и грезам.

На третий день у дверей моих покоев появился Омар.

– Мехмед желает тебя видеть, – сухо произнес он.

Мне не нужно было повторять дважды. Я вернулся в комнату, стараясь не нарушить чуткий сон Арианы и вместе с тем наслаждаясь ослепительной наготой ее прекрасного тела. Быстро одевшись, я вышел из покоев и, вместе с Омаром, спустился на крытую террасу дворца, где нас уже дожидался принц. Он стоял один, без охраны, без своей назойливой свиты и что-то странное читалось в его сосредоточенном взгляде. Лишь позже я заметил человека, в плотно облегающих кожаных доспехах. В остальном – он был одет во все черное – черный кафтан, черные штаны, черные сапоги, черный плащ. Черные вести – догадался я. Лицо незнакомца было обезображено страшными ожогами, а глаза не выражали абсолютно никаких эмоций.

Услышав шаги за спиной, Мехмед произнес, не поворачивая головы:

– Скажи, счастлив ли ты в служении мне, Константин?

– Да, мой принц, – ответил я. – Для меня нет большего счастья, чем наблюдать, как вы из юноши превращаетесь в настоящего мужчину, достойного продолжателя своего прославленного рода.

Мехмед кивнул.

– И тебе не жалко тех лет, что ты провел за золотыми воротами Эдирне и Манисы на положении пленника?

– Эти годы не прошли даром, шахзаде, ибо я использовал это время для того, чтобы отточить свой ум и укрепить дух. В конце концов, жизнь предоставляет нам много возможностей.

– Иного ответа я и не ожидал. – Мехмед обернулся и посмотрел на меня. – Именно поэтому ты нынче же отправишься со мной в Эдирне и там принесешь мне клятву в верности. Наряду с остальными.

Последние слова Мехмед проговорил, пристально глядя на черного посланника.

– Прости, но я не понимаю…

– Сейчас все поймешь. – Мехмед сделал знак, и гонец передал мне тонкий лист бумаги со сломанной печатью. Я сразу же узнал аккуратный почерк великого визиря Халиля. Само послание было коротким и, судя по всему, предназначалось только для глаз Мехмеда. Развернув письмо, я прочитал содержимое и тут же понял причину странного поступка наследника. В который уже раз он проверял меня!

Я поднял глаза на принца, желая что-то сказать, но он опередил меня:

– Ничего уже не будет как прежде, Константин, – изрек Мехмед, глядя на восходящий диск солнца. – Грядут новые времена, и мы должны подготовиться к ним.

– Теперь ваша воля – закон… государь., – потрясенно прошептал я.

Глава 20

Император ромеев

Константинополь 1450–1451 годов

Император Константин Палеолог вот уже несколько дней не покидал покоев своей матери. Болезнь, поразившая ее, с некоторых пор не поддавалась лечению, и врачи только бессильно опускали руки и качали головами: тому, что суждено, теперь ничто не помешает свершиться.

Но император не привык мириться с поражением, и в этом он целиком походил на свою мать. Помимо ежедневных бдений у кровати больной, Константин неустанно молился, хотя прежде не верил в силу молитвы, обещал щедрое вознаграждение тому, кто найдет способ излечить недуг, хотя денег в казне едва хватало даже на повседневные нужды.

За что же ему такое проклятие? Всего за один год смерть забрала к себе двух его братьев и верного друга – Иоанна Кантакузена, который прошел с ним множество битв, был его наставником и мудрым советником. А вот теперь она желает заполучить и его мать! Нет, этому не бывать! Он не станет сдаваться и найдет способ вылечить ее!

– Константин… – тихо шептала Елена, не открывая глаз.

– Я здесь. – Император сжал худые, холодные руки матери, будто надеясь таким образом передать ей свою силу и вдохнуть в нее жизнь. – Тебе что-нибудь нужно?

Она покачала головой – каждое слово теперь давалось ей с трудом.

– Смерть уже близка. Скоро я воссоединюсь со своей семьей, твоим отцом и братьями.

– Не говори так! – воскликнул Константин. – Я сделаю все, чтобы спасти тебя!

– Это уже ни к чему, сын мой, – прошептала Елена. – Каждому отмерен свой срок, а мою судьбу давно уже предсказала Ирина. Ты же помнишь, у нее был пророческий дар…

Константин хорошо помнил свою странную тетку, которую все считали колдуньей и, надо сказать, не напрасно. Ирина никогда не посещала церковь, сторонилась людей и постоянно мучилась от кошмарных видений, которые, по ее словам, были вовсе не видениями, а образами из будущего. В один из дней Ирина просто пропала из дворца, и хотя все шептались о том, что это бесы утащили ее в преисподнюю, шпионы, которых отправил император, клялись, что видели принцессу в Болгарии. Так или иначе, никто больше не видел Ирину, но ее пророчества продолжали сбываться с пугающей точностью.

– Это всего лишь глупые суеверия, – твердил император, едва сдерживая слезы. – Ты должна бороться!

– Я боролась всю свою жизнь, – с болью в голосе отозвалась деспина. – Но силы уже оставили меня и дальше ты пойдешь один.

Император едва разбирал ее слова, которые, подобно сухим листьям, срывались с ее губ и с шелестом уносили прочь.

– Люди любят тебя, – продолжала шептать императрица. – Любят не меньше, чем когда-то любили твоего отца. Мануил знал, что однажды именно ты займешь его место. Самый сильный, самый честный, самый справедливый – истинный император. Так говорил твой отец и он наверняка гордился бы тобой.

Константин не смел прервать ее и лишь жадно ловил каждое слово умирающей. Он стал вслушиваться в прерывистое дыхание, в слабый голос, в эти знакомые с колыбели интонации, ибо знал – все это, быть может, в последний раз.

– Твой отец знал все наперед, – собравшись с силами, продолжила Елена. – Он предсказал церковную унию, предсказал и раскол, который она посеет в народе. Иоанн никогда не слушал его, а ты… ты не смел противоречить брату, сохранял ему верность до самого конца, хотя и знал, что и армия, и народ пойдут скорее за тобой, чем за ним.

– Он был мне не только братом, – возразил Константин, и страшная тоска по Иоанну пронзила его сердце. – Он был моим императором.

Деспина слабо улыбнулась и коснулась своей рукой щеки василевса.

– Ты благороден, сын, – прошептала она. – Но времена изменились, и твое благородство уже никто не оценит. Ты живешь в мире волков…

Боль пронзила ее тело, и она замолчала, плотно стиснув тонкие губы.

– Мой час уже близок, – вновь произнесла она. – Я хотела попросить…

– Все что угодно. – Константин припал к самому ее лицу, боясь упустить хотя бы слово. – Клянусь, я сделаю все.

– Не покидай Константинополь, – совсем тихо произнесла деспина. – Это твой город и твой народ – не оставляй их… будь с ними до конца…

Император замер, боясь произнести хотя бы слово.

– Константинополь – это сердце империи… – еще тише проговорила Елена. – Василевсы приходят и уходят, но город остается… так говорил твой отец.

Она пыталась сказать что-то еще, но ее дыхание прерывалось и до императора долетали лишь обрывки слов. Потом, всего на несколько секунд их глаза встретились, и Константин увидел в них столько боли, что не сумел сдержать слез.

Больше Елена не произнесла ни слова.

* * *

Император мрачно бродил по залу. Жизнь его матери висела на волоске, и хотя деспина продолжала отчаянно бороться, как делала это всегда, но на этот раз силы были слишком неравны.

Елена уже потеряла возможность двигаться и говорить и только глаза, такие добрые и родные, продолжали смотреть на него с любовью и лаской, как когда-то в детстве. Однако теперь он боялся приходить к ней, ибо ее страдания становились пыткой и для него.

Как же так? Все эти годы она была рядом, была его мудрой наставницей и советницей, даже влиятельные архонты не смели оспаривать ее решений. Нет, никто во всем этом мире не сможет заменить ее.

Император не находил себе места, он боялся даже думать о том, что произойдет. Пытался отвлечься, занимался делами государства, но не мог избавиться от навязчивых мыслей о неизбежном.

Вдобавок ко всему, обстановка в столице все ухудшалась. Антиуниаты во главе с Георгием Куртесием набирали новых сторонников и угрожали открытым мятежом. Патриарх прятался в Святой Софии, а венецианцы тайком завозили оружие на случай беспорядков. По-видимому, они не слишком доверяли городской страже.

А тут еще прибыл этот папский легат, который день и ночь обивает порог императорской резиденции, настаивая на том, что следует как можно скорее вернуться к переговорам об объединении церквей под властью Рима.

– Католическая церковь заинтересована в том, чтобы Константинополь оставался оплотом христианской веры на Востоке, – настойчиво твердил папский посланник, кардинал Орсини – невысокий, сухощавый человек с нездоровым, желтоватого цвета, лицом, крючковатым носом и плутоватым взглядом. – И Святой престол прилагает все усилия для того, чтобы убедить государей Европы оказать вам поддержку.

– Однако усилия Рима пока не увенчались успехом, – прервал легата Константин, он не любил длинных и пустых речей.

– Понтифику сложно убедить свою паству умирать за схизматиков, – со вздохом произнес Орсини.

– Вы называете нас схизматиками, пусть так! Но ромеи не желают видеть латинских епископов на кафедре Святой Софии! – категорически заявил император. – Мой брат пытался это изменить, но лишь настроил людей против себя!

– Так может вам под силу сделать то, что не удалось Иоанну? – тут же встрепенулся кардинал. – Ведь уния – это не только объединение церквей. Это основа военно-политического союза между христианами Запада и христианами Востока. Союза, который в одинаковой мере нужен и Риму, и Константинополю!

Император посмотрел в глаза Орсини, тот не опустил взгляда. Кардинал вполне ясно осознавал, что у ромеев сейчас нет иного выбора, кроме как любыми способами искать поддержки на Западе. Именно поэтому Рим постарается вытянуть из Флорентийского соглашения максимум того, что вообще возможно. И едва ли на этот раз понтифик удовольствуется пространными обещаниями.

– Я подумаю над этим, – пообещал Константин.

Решение, которое ему предстояло принять, было тяжелым. С одной стороны, он понимал, что без военной поддержки ему не выстоять против османов, с другой – было неизвестно, как к этому отнесется простой народ и не станет ли это сигналом к очередному мятежу, почву для которого давно подготовили противники сближения с Римом.

Что же делать? Кто подскажет правильный путь? У его отца и брата не было недостатка в мудрых и опытных советниках, а кто есть у него? Лука Нотарас всюду ищет выгоду и ведет собственную игру, Деспина тяжело больна, Кантакузен мертв, а верный Франдзис сейчас слишком далеко.

В комнату тихо вошла Анастасия. Она всегда передвигалась на удивление бесшумно и император, не заметив ее появления, слегка вздрогнул, когда почувствовал легкое прикосновение к своим волосам.

– Ты пришла, – мягко произнес он, усаживая девушку к себе на колени. – Надеюсь, я не потревожил твой сон.

Анастасия качнула головой, а ее темные глаза странно засияли в полумраке комнаты. Немая девушка, спасенная императором от гибели в Эгейском море, до сих пор оставалась для него загадкой. Казалось, будто бы Анастасия явилась из потустороннего мира – настолько непохожей на остальных и отстраненной казалась она ему. Но вместе с тем эта робкая, на первый взгляд, девушка, умела разжигать в нем неуемную страсть, которая продолжала пылать и спустя долгие годы, после их первой встречи.

– Я не знаю, как мне быть, Анастасия, – тихо проговорил император. – Меня окружают одни лицемеры и лжецы. Они боятся говорить мне правду и пекутся лишь о собственных интересах. А матушка…

Голос императора дрогнул, и он прикрыл глаза ладонью – никто не должен видеть его слабости.

– Лекари говорят, что ей остались считанные дни.

Анастасия убрала его руку с лица, подалась вперед и нежно коснулась губами. Затем, распустив волосы, она стала медленно растягивать льняную тунику, обнажая свое стройное тело. Константин самозабвенно отдавался ее ласкам, ибо они приносили утешение его душе, освобождали от всех горестей и забот.

В искусстве любви Анастасия также превосходила всех женщин, которые когда-либо делили с ним ложе. Что и говорить, даже избалованный вниманием одалисок султан великой Османской империи отдал бы немало своих сокровищ, лишь бы заполучить к себе в гарем такую чаровницу.

Изможденный и довольный император откинулся на мягкие подушки, а рядом с ним, словно пантера, примостилась и Анастасия, не сводившая глаз со своего господина.

– Кто ты такая и откуда пришла? – в сотый раз шептал император, поглаживая соблазнительные изгибы женского тела.

Анастасия молчала. Волею судьбы она была лишена дара речи, однако император и не нуждался в этом. За долгие годы они научились понимать друг друга без слов, ибо слова не нужны, когда разговаривают души. И василевс, уже успевший дважды овдоветь, вдруг с ужасом осознал, что уже не в силах разлучиться с этой таинственной красавицей.

Глядя в блестящие глаза Анастасии, Константин со стыдом вспоминал, сколь легко он разорвал помолвку с дочерью венецианского дожа, едва прознав о сношениях ее отца с турками. Однако турки – всего лишь предлог. Константин не желал нового брака из-за Анастасии.

Что стало с ним? В былые времена он был готов отдать душу ради блага империи, а теперь его душа, как и сердце, были целиком в руках этой прелестницы.

Слабый стук в дверь вывел его из задумчивости. Мягко освободившись из объятий Анастасии, император набросил халат и вышел в соседнюю комнату. Слуга, смущенный тем, что потревожил своего повелителя в такой час, робко произнес:

– Там пришел какой-то схимник. Сказал, что вы его ожидаете.

– Пусть зайдет, – сказал Константин. Через несколько минут тяжелые двери отворились и в комнату неспешно вступил монах в длинной серой тунике, опоясанной кожаным ремнем и грубом шерстяном плаще с надвинутым на лицо капюшоном.

– У тебя есть какие-нибудь новости, Рангави? – обратился к вошедшему император.

Рангави снял капюшон и кивком головы поприветствовал Константина.

– Ситуация в городе неспокойная. Сторонники Куртесия начали собираться тайно, многие из них вооружены и готовы к решительным действиям.

– Что они намерены предпринять? – спросил василевс, наблюдая за колебанием восковой свечи.

Рангави сунул руку под плащ и извлек оттуда измятый листок.

– Прочитай вот это, – сказал он. – И сам все поймешь.

Константин разгладил лист и поднес его к свету масляной лампы. «Воззвание к народу» – таким словами начиналось послание, написанное аккуратным, почти каллиграфическим почерком на классическом литературном греческом языке, которым теперь пользовалась лишь ученые и философы.

«Ромеи! – так начиналось это послание. – Многие из вас остались верны православной вере и не дали ввести себя в заблуждение лживыми речами латинских прислужников. Стойте же и дальше крепко на том, что было заповедано вам святыми апостолами, и тогда будете вознаграждены на небесах, ибо наш Господь справедлив ко всем своим сыновьям и дочерям! К тем, кто верил истинно, он отнесется по-доброму, остальным же укажет на их заблуждения и накажет так, как они того заслуживают.

Ваша борьба тяжела, ибо против вас сплотились могущественные силы – латинские епископы, архонты и сановники, даже патриарх и император не встали на защиту своей веры. Один из василевсов – Иоанн, принял постыдные условия Флорентийского собора, другой – Константин, не только не осудил деяния своего брата, но и продолжает идти на поводу у Рима!

Однако может ли нынешний император считаться истинным? Разве сумел он доказать, что достоин этого высокого титула, если не перед людьми, то хотя бы перед Богом?

Нет! Истинный император ромеев должен быть защитой и опорой православной веры и Константинопольской церкви, в чем ему следует поклясться перед всеми в день своей коронации. Но видел ли кто-нибудь коронацию нашего нового императора и может ли кто-нибудь подтвердить, что такая коронация вообще состоялась? Нет!

На троне в Константинополе сейчас сидит человек, который самовольно облачился в императорский пурпур, украсив свое чело бессмысленной побрякушкой в виде золотой короны, и вовсю заигрывает с азимитами[71], которые всегда ставили наживу и золото, выше чистоты духовной!

Братья мои! Неужели страх перед турками возобладает над страхом перед Божьим гневом? Неужели мы продадим веру наших отцов за тридцать серебряников? Неужели мы и дальше будем терпеть латинских священников и их лживые проповеди?

Нет! С нас довольно! Пришло время отсечь латинскую ересь и восстановить былое величие Православной церкви!

Господь да пребудет с нами ныне и присно и во веки веков. Аминь».

– Это «воззвание» напоминает больше инвективу[72]. – сказал Константин, дочитав до самого конца. – Кто автор этих строк?

– Авторов несколько, – ответил Рангави. – В том числе хорошо знакомый вам Иоанн Евгеник, младший брат Марка Эфесского, а ныне – правая рука Георгия Куртесия.

– И он тоже призывает народ к мятежу? – негромко произнес Константин, скорее констатируя печальный факт, чем ожидая получить ответ на свой вопрос.

– Более того, Иоанн Евгеник намекает на возможного претендента, в случае вашего отречения, – сказал Рангави. – Мои люди перехватили его переписку с царевичем Димитрием. И теперь у меня есть все основания полагать, что именно твой брат замешан во всех недавних беспорядках. Димитрий не жалеет денег для своих сторонников и обожает выслушивать хвалебные оды в свой адрес. Недаром Иоанн Евгеник так восхваляет царевича, называя его в своих письмах «будущим исправителем братских ошибок» и «благороднейшим защитником православия».

Константин слушал молча, еще раз перечитывая слова своего недавнего друга и наставника, который ныне стал ему едва ли не врагом.

«Что же я сделал не так? – спрашивал у себя император. – Как допустил, что на меня ополчились даже те, кого я любил всем сердцем?»

Прежде он никогда не сомневался в выбранном им пути, ибо действовал, лишь согласуясь со своей совестью. Но теперь, водрузив на себя корону василевсов, Константин вдруг осознал, что не имеет права на ошибку. Он словно обрел пророческий дар и, окинув взором свою многострадальную землю, ясно узрел мрачное и ужасное будущее, которое надвигалось подобно темной туче, заслоняя солнце надежды. Словно прорицатель он осознал неизбежность конца своего мира и вдруг понял, что спасение может прийти только с Запада. Однако цена этого спасения оказалась слишком высока.

Константин только теперь осознал, какую великую жертву принес его брат, Иоанн, когда поставил свою подпись под постыдным документом во Флоренции. Он принял на себя гнев народа, обрек свою душу на вечные страдания, и все это для того, чтобы спасти то немногое, что осталось от некогда великой империи. Ах, Иоанн, какой тяжелый груз ты нес всю свою жизнь! Бедный, бедный мой брат!

Константин почувствовал, как невыносимая тоска стискивает ему грудь. Ведь умирающая империя ждала новой жертвы и этой жертвой теперь станет он.

– Пора положить этому конец, – отчеканил Константин. – Я не позволю сеять смуту.

– Позволь мне выявить зачинщиков, – живо откликнулся Рангави. – И передать их в руки правосудия.

Василевс повернулся к своему другу:

– Разве тебе по вкусу роль шпиона?

– Мне по вкусу любая роль, которая принесла бы пользу стране, – ответил воин.

– На этот раз ты ничего не должен предпринимать, – спокойно сказал император. – В лицо здесь тебя знают лишь единицы, да и те наверняка ошибутся, увидев этот костюм.

– В монашеской рясе есть свои преимущества. – улыбнулся Рангави, отворачивая широкий рукав, к которому с внутренней стороны были прицеплены несколько небольших кинжалов. – Она позволяет пробираться всюду и проносить с собой все, что угодно.

– Даже в покои императора? – Константин не стал скрывать удивление.

– Если знать как, – многозначительно отозвался Рангави.

– И как узнал ты? – допытывался василевс.

– Я научился слушать. А когда слушаешь, люди сами выкладывают тебе свои секреты. Тем более, если ты облачен в одеяния простого послушника и пьешь наравне со всеми.

Император усмехнулся, взял со стола чашу и наполнил ее крепким вином.

– Быть может, смиренный послушник и ныне не откажется подкрепить свои силы?

– Разве что из рук императора, – улыбнулся Рангави, принимая наполненный кубок.

Сделав глоток и отерев усы, он произнес:

– Отменный вкус. Нечто подобное я пробовал на одном постоялом дворе, неподалеку от Платейских ворот. – Рангави отпил еще немного. – Народ там словоохотливый, особенно те, что набивают свой желудок за казенный счет. Один из них поведал мне о том, что с недавних пор в городе поселился необычный латинянин, кажется, родом из Венгрии. Говорят, что он искусный артиллерист и знает все о порохе и его применении.

– И что же он делает здесь, в Константинополе? – осведомился василевс.

– Стороннему наблюдателю может показаться, что этот венгр просто знакомится с достопримечательностями города. Однако особый интерес для него почему-то представляют наши стены и укрепления – их устройство, высота и, главное, толщина.

– Странное любопытство, – согласился император. – Сможешь тайно привести его ко мне? Я хотел бы с ним переговорить.

– Будет сделано. – Рангави осушил кубок до последней капли и причмокнул губами. – А что с Куртесием и его последователями?

– Продолжай действовать скрытно, – ответил император. – С Куртесием и Евгеником я разберусь сам.

Рангави аккуратно поставил кубок на стол.

– Я верю, что ты поступишь мудро, – сказал он. – Но не забывай, что эти люди стали для тебя весьма опасными врагами.

– Они мне не враги! – горячо возразил Константин. – Они – часть моего народа, мои подданные, а я – их император. И как император я должен взять на себя часть вины за их отступничество.

Василевс опустился в кресло, напротив своего гладко отполированного стола, где все еще лежало оскорбительное послание Иоанна Евгеника.

– Ступай, Рангави, – произнес после некоторого молчания василевс. – И будь осторожен – у тебя много врагов, даже здесь, в Константинополе.

– Я уже потерял нечто гораздо более ценное, чем моя собственная жизнь, – сказал Рангави, набрасывая на голову капюшон. – А враги… пусть приходят, быть может, когда-нибудь я найду среди них достойного себе.

Массивная дверь скрипнула и Рангави тут же скрылся в ее темном проеме, оставляя императора наедине со своими мыслями. За окном бледнела огромная луна и ее серебристый свет отражался в спокойных водах залива, на котором лениво покачивались итальянские торговые галеры. На противоположном берегу зажигались огни генуэзской Галаты, а едва заметный ветер колыхал пурпурные знамена с золотым орлом Палеологов.

Небывалая тишина, так несвойственная Константинополю, открывала простор для размышлений и грез. Впрочем, сегодня император не мог полностью насладиться излюбленным покоем – эту долгую ночь он проведет без сна, погрузившись в свои тяжелые думы, от которых, впрочем, будет мало толку.

Ведь уже сейчас, глядя в это чистое звездное небо, василевс знал, какое решение примет на рассвете.

* * *

Ранним утром император вызвал к себе начальника городской стражи. Иоанн Далматас, был одним из немногих людей в столице, которому он мог полностью доверять. Высокий, широкоплечий воин, с соломенными волосами и аккуратно уложенной бородой являл собой пример чести и мужества, но главное, он был всецело предан императору.

Передав доместику[73] скрепленную серебряной печатью грамоту, Константин на словах рассказал, что тому следует делать. Иоанн внимательно выслушал приказ и отрывисто кивнул. Он никогда не задавал лишних вопросов.

Вскоре около полусотни вооруженных людей окружили форум Феодосия, где в это самое время столпились сторонники Георгия Куртесия. Увидев солдат, многие растерялись, кто-то бросился бежать, другие, наоборот, встали плотным кольцом, готовясь, в случае чего, дать отпор незваным гостям. Но Иоанн Далматас не желал лишних жертв. Выступив вперед, он продемонстрировал императорский указ и клятвенно пообещал, что никому не причинят зла. Искренние слова ветерана произвели впечатление и спустя несколько минут, воины оттеснили толпу с площади, освобождая место для своего командира.

Твердой походкой Далматас прошел к наскоро сооруженному помосту, на котором в гордом одиночестве застыл Георгий Куртесий. Иоанн чувствовал на себе напряженный взгляд толпы, но не придавал этому ни капли значения.

– Георгий Куртесий! – громко объявил он, разворачивая свиток. – Согласно императорскому указу, ты должен немедленно проследовать за нами, дабы василевс лично определил твою вину и вынес соответствующее наказание!

Толпа недовольно загудела, но Куртесий выслушал Иоанна спокойно, похоже, для него это не стало неожиданностью.

– Воля императора для меня священна, как и слово Божие! – Георгий повернулся к своим последователям и гул тут же прекратился. – Братья! Что бы ни случилось со мной, прошу, не мстите за меня! Лучше направьте свой гнев против еретиков-азимитов! Изгоняйте их из ваших храмов, обходите стороной униатские богослужения, возносите молитвы Богоматери и просите ее стать вашей заступницей, но, молю вас, ни в коем случае не принимайте помощи от латинян, ибо если сегодня они дадут, то завтра заберут в два раза больше. Уповайте же на веру отцов ваших и не дайте обмануть себя!

Георгий Куртесий закончил свою речь и, повернувшись к Далматасу, смиренно произнес:

– Я готов.

Иоанн сделал знак солдатам, и те принялись оттеснять напирающую со всех сторон толпу. Пропустив Куртесия вперед, Иоанн спустился с помоста и вместе с проповедником двинулся в направлении Влахернского дворца. Путь туда был неблизким, и очень скоро Далматас пожалел о том, что не взял с собою пару резвых коней. Как назло, Меса оказалась переполнена людьми, которые живо интересовались происходящим. Нашлось здесь немало и тех, кто разделял убеждения Куртесия.

– Позор! – послышался голос из толпы.

– Продажные шкуры! – вторил ему другой.

– Руки прочь от Георгия! – добавил третий.

Перекошенные злобой лица сменялись одно другим, а волнение все нарастало. В стражу полетели комья грязи, палки, а затем и камни. Один из солдат схватился за голову, шлем слетел с его головы и сквозь пальцы по руке заструилась кровь.

– Поднять щиты и ускорить шаг! – скомандовал Иоанн. До дворца оставалось совсем немного, однако гнев толпы разгорался все сильнее и вскоре они оказались под самым настоящим градом из булыжников. Далматас взглянул на Куртесия, тот смиренно двигался следом, опустив голову и как будто не замечая того, что творится вокруг.

– Ты можешь поговорить с ними? – обратился к нему Иоанн, чувствуя, что не в силах совладать с разгоряченными фанатиками.

– Что же я должен им сказать? – изобразил удивление Куртесий.

– Пускай пропустят нас во дворец. Иначе… – Иоанн опустил руку на гарду меча. – Нам придется прокладывать путь силой!

Иоанн увидел короткое замешательство в глазах проповедника. Тот взвешивал ситуацию и старался принять выгодное для себя решение.

– Я не желаю напрасных жертв, – наконец промолвил Куртесий. – Пусть твои люди пропустят меня вперед.

Несколько секунд Иоанн сомневался – от этого проповедника можно было ожидать всего, чего угодно, но если это единственная возможность избежать бойни…

Далматас приказал остановиться, и Георгий неспешно вышел к людям.

– Братья и сестры! – обратился он к народу, едва шум утих. – Я молю вас не обращать гнев против этих людей, невольно ставших моими тюремщиками. Они лишь исполняют свой долг и не могут ослушаться приказа! Пусть свободно делают свое дело, ибо на все воля Господа и как он рассудит, так тому и быть!

Куртесий обернулся к Иоанну:

– Следуйте за мной, и вас не тронут.

С этими словами он двинулся вперед, к возвышавшемуся впереди Влахернскому дворцу. Бурлящая масса людей, подобно водам Красного моря перед Моисеем, покорно расступались перед Куртесием. Иоанн тут же приказал своим солдатам двигаться следом. Он был неприятно удивлен тем, как легко удалось этому вольнодумцу усмирить толпу, однако Далматас хорошо помнил и о том, как быстро эта самая толпа меняет своих кумиров.

Едва добравшись до дворца, Иоанн поспешил рассказать императору о том, что произошло на площади Феодосия. Все услышанное не понравилось Константину. Только теперь он осознал, насколько сильны позиции противников церковной унии, и хуже всего, что после сегодняшнего инцидента это поймут и они.

Спустя несколько минут привели Куртесия – тот был, как всегда, спокоен и невозмутим. Длинная черная борода спускалась до самого пояса, исхудавшее после длительных бдений и воздержаний лицо напоминало восковую маску, а из-под кустистых бровей на императора глядели пылающие фанатичным блеском глаза. И сила этого взгляда была так велика, что Константин почувствовал необъяснимый трепет.

– Я не могу больше терпеть твои проповеди, Георгий, – произнес император, когда они остались наедине. – Ты сеешь в народе вражду и смуту.

– Я не принуждаю их следовать за мной, – спокойно возразил проповедник. – Они приходят сами. В поисках правды и истины, в поисках ответов на свои вопросы…

– Быть может, ты знаешь ответ и на мой вопрос? – император встал и почти вплотную приблизился к Георгию. – Как мне объединить сторонников и противников унии? Как заставить их жить в мире?

Георгий размышлял недолго.

– Союз, продиктованный устами латинян, нас не устроит, – твердо произнес он. – Мы отвергаем Флорентийскую унию и требуем созвать новый Собор, здесь, в Константинополе, дабы выработать решение, которое одобрил бы весь христианский мир.

Император вдруг почувствовал, как рушатся все его надежды. Зря он вообще согласился на переговоры с этим безумцем.

– На Западе никто и слышать не захочет о новом Соборе, – мрачно сказал василевс.

– В таком случае нам нечего больше обсуждать, – пожал плечами Куртесий.

Этим человеком двигала почти фанатичная вера в свою правоту, и Константину пришлось признать тот факт, что ни угрозы, ни подачки не заставят его молчать.

Придется торговаться – решил император. В конце концов в его жилах текла и итальянская кровь, а итальянцы, как любил повторять его отец, – это нация торговцев, мореплавателей и авантюристов.

– О твоем предложении мне следует поговорить с патриархом. – сказал Константин. – И если он одобрит…

– Патриарх не должен вмешиваться в это дело! – покачал головой Георгий. – Как он может представлять интересы Православной церкви, если уже запятнал себя союзом с латинянами?

Упорство Куртесия начинало раздражать, но император во что бы то ни стало должен был прийти к соглашению с этим человеком, иначе Константинополь неминуемо погрязнет в пучине мятежа.

– Но кто еще, кроме патриарха, может поднимать вопрос о созыве Вселенского собора? – спросил Константин, надеясь, что Куртесий не сможет дать ему ответ.

– Эту функцию может взять на себя император, – предложил Георгий.

– Только в том случае, если его решение одобрит синод. – Константин вдруг поймал себя на мысли, что ему начинает нравиться полемика на религиозные темы. – А во главе синода, как известно, находится патриарх!

– Значит, нам нужен другой синод, – со всей серьезностью произнес Георгий. – Такой, который не плясал бы под дудку латинян. Синод без патриарха.

Константин недоверчиво посмотрел на Куртесия – уж не шутит ли он? Однако в глазах последнего не было и намека на фальшь.

– Синод без патриарха подобен империи без императора, – задумчиво протянул Константин, тем не менее цепляясь за эту возможность. – Но если такой… синод все же подготовит свои предложения для Рима, я постараюсь, чтобы они непременно оказались на столе у Папы.

– Вы поступаете мудро, государь. – Георгий Куртесий благодарственно склонил голову. – Этот поступок я не забуду.

Проповедник уже собирался уходить, однако император остановил его.

– Я вызвал тебя не только для того, чтобы обсудить судьбу церкви, но и чтобы определить твою собственную судьбу.

Куртесий поднял на императора тяжелый взгляд, молча ожидая следующих слов.

– Ты, вероятно, знаешь, что очень многие недовольны твоими речами.

– Они боятся правды, государь!

– У всех своя правда, – парировал император. – Патриарх пишет на тебя доносы в Рим и хочет наложить епитимию, папский легат советует отправить тебя на исправление в Ватикан, другие хотели бы видеть тебя еще дальше от столицы, а лучше – запертым в какой-нибудь крепости.

– А что думаете вы? – прищурившись, поинтересовался Куртесий.

Император некоторое время сохранял молчание.

– Должен признать, что в нынешней ситуации слова твоих врагов не лишены смысла. Ты действительно заслуживаешь наказания. – Константин краем глаза взглянул на Георгия. – Тот был напряжен, но на лице его не было ни тени страха.

– Несмотря на это, я предложу тебе выбор, – произнес василевс после небольшой паузы. – Изгнание или постриг.

Куртесий сделался еще мрачнее.

– В обоих случаях ты лишаешься права вести свои проповеди на улицах и площадях Константинополя, – продолжил василевс. – Я изымаю твои труды из публичного доступа, однако если ты все же решишь уйти в монахи, я разрешаю тебе выбрать монастырь по своему усмотрению.

– Что мне следует усмотреть в этом наказании, государь? – спросил Георгий после недолгого раздумья. – Гнев или милость?

– Должен понимать и сам, – ответил Константин. – Тебе ведь известно, что многие архонты считают твои проповеди опасными и пойдут на все, лишь бы ты замолчал. Уверен, что в отличие от меня они не предоставят тебе право выбора.

Георгий потер подбородок, размышляя над предложением императора.

– Я согласен уйти в монастырь и посвятить свою жизнь Богу, – наконец сказал он. – Мне и прежде приходилось задумываться об этом. Кроме того, именно такую судьбу мне предрекал Марк Эфесский перед самой своей смертью.

– Не забудь вознести молитву за упокой его души, ведь я иду на такой шаг, только из уважения к твоему учителю.

Куртесий понимающе кивнул и в его глазах император впервые прочитал смирение.

– Теперь ступай, – сказал василевс, беря в руки золотой колокольчик. – Иоанн Далматас передаст тебя в руки двум послушникам для совершения над тобой необходимого обряда.

Константин позвонил в колокольчик и на пороге тут же появился Далматас.

– Проводи Георгия в оговоренное нами место, – сказал василевс.

Далматас кивнул, пропуская Куртесия вперед, однако едва проповедник сделал шаг к двери, как император вновь окликнул его:

– Надеюсь, ты сохранишь наш разговор в тайне. Будет лучше, если все решат, что твое отречение от мирской жизни – дело добровольное.

– Оно таким и является, государь, – не оборачиваясь ответил Куртесий и вышел из комнаты.

* * *

Весть, о том, что Георгий Куртесий принял постриг, разлетелась по Константинополю почти мгновенно. Бывший секретарь императора Иоанна, поселился в небольшом монастыре Харсианит, взяв себе новое имя – Геннадий Схоларий. О причинах этого поступка в городе спорили долго, кто-то решил, что это продуманный шаг, направленный на борьбу с нынешним патриархом, кто-то объяснял его усталостью от суетного мира и зовом души. И лишь немногие открыто усомнились, что Куртесий пошел на это добровольно.

Впрочем, лишившись своего предводителя, противники унии заметно присмирели, и в городе, наконец, воцарился покой и порядок.

Однако император торжествовал недолго, поскольку вскоре его настигла новая беда.

Холодным утром 13 марта 1450 года под печальный шум дождя ушла из жизни мать Константина, Елена Драгаш. Император стоял на коленях перед гробом и содрогался от рыданий. Его жизнь и прежде была наполнена потерями, но сегодня он, казалось, лишился частички своей души. С самого своего детства он был привязан к Елене, не хранил от нее секретов, делил радость побед и горечь поражений, а возмужав, повелел добавлять сербскую фамилию матери к царственной фамилии отца.

Елена нашла покой в церкви Пантократора, рядом со своим благородным мужем Мануилом Палеологом и сыновьями – Иоанном и Феодором.

Константин так никогда и не смог оправиться от этой утраты.

* * *

Император работал всю ночь напролет, изучая отчеты финансового ведомства и сравнивая их с составленными кадастрами[74]. Некоторое время назад, по его приказу была сформирована специальная комиссия, которая выявила факты масштабной коррупции среди высших чиновников государства. Должности, титулы, особые права и льготы – все продавалось и покупалось, а казна между тем пустела день ото дня. Ситуация зашла так далеко, что императору приходилось брать деньги в долг у тех, кто находился у него же на довольствии!

Чтобы искоренить взяточничество, Константин призвал к ответу финансового логофета, однако тот свалил всю вину на Луку Нотараса, дескать, тот злоупотребляет своим высоким положением и распоряжается денежными средствами империи по своему личному усмотрению.

Это было уже не первое обвинение в адрес месазона, однако Константин не спешил принимать меры. Нотарас был слишком влиятельной фигурой и имел хорошие связи, как в самом Константинополе, так и далеко за его пределами. Такого человека лучше иметь среди союзников. По крайней мере до тех пор, пока он полезен.

В дверь постучали. Император оторвался от бумаг, помассировал виски, снимая головную боль, и пригласил войти. Сегодня он ждал особого гостя. Первым в комнате появился Рангави. Он уже не маскировался под послушника и был одет в кожаную бригантину, из-под которой до колен спускалась белая туника. Никакого оружия на этот раз при нем не было. Хотя кто мог быть в этом уверен наверняка?

Спутником Рангави оказался человек невысокого роста, плотного телосложения, широкий в плечах, с окладистой рыжеватой бородой и пытливым взглядом. Он был одет в простую холщовую рубаху, подвязанную кожаным ремнем, поверх которой был накинут жилет. На ногах красовались высокие черные сапоги, в которые на германский манер были заправлены шерстяные брюки. В руках иноземец нервно теребил широкополую шляпу, какие предпочитали носить путешественники и искатели приключений.

– Как зовут тебя? – спросил император.

– Урбан, ваше величество, – поклонившись, ответил рыжебородый.

– Мне сказали, что ты занимаешься порохом.

– Я занимаюсь пушками, – поправил чужеземец, – и делаю это превосходно.

– Превосходно? – Константин приподнял брови. – Ты так высоко ценишь свое мастерство?

– В своем деле я достиг немалых успехов, – без тени смущения заметил Урбан. – Разработанный мною рецепт пороха позволяет метать ядра дальше и наносить гораздо больший урон. Я уже применил его на практике и вполне доволен результатом.

– Пусть так, но что ты делаешь здесь, в Константинополе?

– Из-за политического и религиозного преследования я был вынужден спешно покинуть свою родину – Венгрию, – развел руками инженер. – Теперь я ищу покровителя, который смог бы по достоинству оценить мои умения.

– Ты полагаешь, что нам они могут пригодиться?

Венгр хитро улыбнулся.

– За те несколько месяцев, что я живу в Константинополе, мне удалось, как следует изучить укрепления вашего города.

Константин посмотрел Рангави, тот понял взгляд императора и придвинулся к венгру. Урбан, не зная, что теперь его жизнь висит на волоске, продолжал говорить все так же увлеченно:

– Стены Константинополя, безусловно, крепки, однако в современных условиях этого недостаточно. Город нуждается в дополнительной защите, иначе ему не выстоять против хорошо оснащенной армии.

– До сих пор никому не удавалось сокрушить наши стены, – заметил император.

– Прогресс не стоит на месте, ваше величество – самодовольно отвечал Урбан. – Стены Трои тоже считались неприступными, пока не столкнулись с гением Одиссея.

– Хорошо, – согласился император. – Что ты можешь предложить нам?

Глаза Урбана загорелись лихорадочным блеском. Он засунул руку в жилет и извлек оттуда свернутый лист бумаги.

– Взгляните вот на это, – предложил венгр, разворачивая свои чертежи на столе перед василевсом. Константин внимательно склонился над одной из схем, которая, как стало ясно, довольно подробно воспроизводила укрепления города. В некоторых местах были сделаны отметки, дополненные стрелками и числами.

– Что это? – спросил император, вглядываясь в рисунок.

– Для успешной обороны городу не хватает тяжелых орудий, – объяснил Урбан. – На схеме я отметил участки, где следует установить пушки и бомбарды, а также их размеры и вес, дабы отдача от выстрела не нанесла ущерб укреплениям.

– И ты сможешь построить все это? – спросил Константин. Он был впечатлен рассказом венгерского инженера.

– Я возьмусь за эту работу, – кивнул Урбан, быстро уловив интерес в глазах императора. – Однако должен предупредить: за свои услуги я беру немалую цену.

– Если твои услуги того стоят, ты получишь хорошую награду, – сказал Константин. – Что еще тебе нужно для работы?

Урбан задумчиво почесал свою медную бороду и начал перечислять, загибая мясистые пальцы:

– Мне потребуется оборудованная литейная мастерская, желательно в нежилом квартале города, несколько кузнецов и, по крайней мере, дюжина подмастерьев для работы в ней. Для пушек понадобится тысячу пудов железа, по полтысячи чугуна и бронзы, а еще глина, воск, дерево, пенька, камень и другие расходные материалы – по надобности.

Император выслушал инженера, не произнося ни слова, он прекрасно знал, что казна пуста и просто не справится с такими расходами. Но если такова цена безопасности…

– Хорошо, составь подробный список всего необходимого и передай Луке Нотарасу, моему месазону – он же выделит тебе помещение и людей для работы. За все будешь получать по половине дуката в день, остальное – когда закончишь.

– Мудрость василевса не знает границ. – Урбан склонил голову в поклоне, он весь так и светился. – Я примусь за работу, так быстро, как только это возможно.

– Надеюсь, что результат не заставит себя долго ждать, – сказал Константин, отпуская венгра. Откланявшись, Урбан поспешно покинул комнату. Рангави прислушался к удаляющимся шагам по мраморным плитам коридора, и когда звук стал немного тише, спросил:

– Стоило ли отпускать его? Этот венгр знает слишком много, а его верность очень легко купить.

– Когда верность можно купить – это хорошо, – не отрываясь от бумаг, произнес император. – Гораздо хуже, когда она не стоит ничего.

– В нашем случае цена тоже имеет значение, – заметил Рангави.

Константин взглянул на своего друга и откинулся на спинку стула.

– Пять лет назад, – сказал он, – я руководил восстановлением Гексамилиона. Больше года нам потребовалось, чтобы возвести и укрепить стены. Но пушки султана Мурада сравняли их с землей всего за несколько дней! А ведь стены Гексамилион лишь немногим уступали стенам Константинополя.

Рангави хорошо помнил дымящиеся руины древних укреплений, когда преследовал турок, уходящих из разоренной Мореи. Чтобы сокрушить Гексамилион, потребовались оружия чудовищной силы – такие ему еще не доводилось видеть прежде.

– Нам нужен этот человек, – заключил император. – Следи, чтобы он не покидал город, а я попробую найти средства на его содержание.

Вот только откуда взять необходимую сумму, Константин даже не представлял.

Впрочем, неожиданная новость из Эдирне заставила его на время позабыть и об Урбане, и о его пушках.

Глава 21

Прошлое не вернется никогда

Халиль-паша

Si vitae meritis respondet gloria famae, nulla tuos actus poterit adolere vetustas.

(Если жизненным заслугам соответствует равная им слава, то время не в силах будет стереть (из памяти) твои дела.)

Халиль не смыкал глаз вот уже две ночи подряд. На кровати перед ним лежал султан Мурад, вокруг которого все еще суетился придворный лекарь. Падишах умер быстро и без мучений, должно быть, потому, что был любим Аллахом, который прежде времени забрал его у этого грешного мира.

Сановник в сотый раз обвел глазами покои повелителя. Приглушенный свет, разбросанные по столу, исписанные листы бумаги, недопитая чаша с вином… Казалось, будто государь отлучился лишь ненадолго. Вот сейчас он вернется и продолжит работу, а может, захочет спросить совета своего верного визиря?

Но этому уже не суждено случиться.

Халиль не мог поверить, что больше никогда не услышит голоса султана, его приказов и повелений. Всю жизнь, он был верным рабом повелителя, его тенью, правой рукой. А может ли рука и тень существовать отдельно от своего обладателя?

– Ты закончил? – нетерпеливо спросил Халиль у суетившегося возле тела султана врача.

– Да. – Лекарь затряс седой бородой. – Смерть повелителя наступила в результате разрыва сосудов, отчего головной мозг оказался лишен притока крови.

«Значит, все-таки не яд», – подумал визирь. Поблагодарив лекаря за работу, он позволил ему лечь спать в противоположном от султана конце комнаты – известие о смерти повелителя не должно покидать пределы его покоев. От этого зависит благополучие всего государства.

Слабый свет лампы отражался причудливыми бликами на спокойном и бледном лице Мурада. На миг визирю даже показалось, будто он слышит дыхание своего повелителя – ровное и тихое, как во сне. Да-да, великий султан всего лишь спит, по крайней мере, пусть так думают все остальные, в том числе и стража у дверей. А пока истина не открылась, следовало поторопиться.

Халиль подошел к столу, за которым султан подписывал законы и сочинял прекрасные газели, достал письменные принадлежности и, подавляя в себе странное чувство, опустился на стул, который раньше никто не посмел бы даже подвинуть без разрешения Мурада. Теперь Халиль занял место султана. Всего лишь на время. Ведь смерть правителя во все времена являлась причиной смут и мятежей. Османская империя была сильна и велика, однако ее враги не дремали и ждали только удобного момента, чтобы нанести свой удар. На Западе и на Востоке тут же поднимут головы покоренные народы, восстанут азиатские бейлики и европейские провинции. А что сделают янычары, когда узнают о смерти своего любимого владыки? Страшно себе даже представить!

А ведь еще совсем недавно он был уверен, что все его злоключения позади! Султану шел сорок восьмой год, он был еще достаточно молод и исполнен мечтами. Благодаря стараниям визиря, Мурад нашел себе достойную супругу, которая сразу же подарила ему сына – Ахмеда. Однажды этот мальчик должен был занять место своего отца на троне, но место это освободилось слишком скоро и по закону оно теперь принадлежит принцу Мехмеду.

Размышляя об этом, Халиль тихо выругался. Судьба опять посмеялась над ним! Сначала загадочная смерть принца Алаэддина, который стал бы послушным орудием в руках сановника, затем постоянные конфликты с Мехмедом, который таким орудием становиться не захотел. Трижды визирь пытался сбить спесь с юного наследника – сначала казнив странствующего персидского отшельника, затем спровоцировав восстание янычар, а после, организовав нападение на свиту Мехмеда в лесу.

Да, это именно он, Халиль устроил засаду, рассчитывая, что это выбьет почву из-под ног принца. Причинять вред самому Мехмеду, визирь не собирался. Щахзаде должны были похитить, потребовать выкуп и тогда он, Халиль, вмешался бы в дело и спас жизнь наследника престола. Тем самым он еще раз продемонстрировал бы свое могущество врагам, вернул прежнее расположение султана, ну а Мехмед… Что ж, визирь собирался убедить юного наследника в том, что за покушением на его жизнь стоит отец. Отношение между Мурадом и Мехмедом уже давно были холодны, но яд подозрения уничтожил бы последнюю связь между ними. Однако Мехмеду каким-то чудом удалось спастись, а вскоре он отличился в битве на Косовом поле и заслужил уважение всего войска.

Казалось, будто все ловушки, которые визирь устраивал, молодому наследнику лишь делали Мехмеда сильнее. Теперь принц уже не был тем взбалмошным мальчишкой, который прибыл во дворец много лет назад. Он научился скрывать свои истинные чувства, стал намного умнее и осторожнее. Халиль сам взрастил опасного врага, но горевать об этом было поздно, ведь скоро Мехмед будет опоясан мечом своего великого предка, как того требует обычай.

«Это единственное правильное решение», – твердил себе визирь, стараясь подавить остатки сомнений.

Есть, конечно, еще один претендент – принц Орхан, который ныне прячется в Константинополе, однако если призвать на трон его, то смута неизбежна, а смуты Халиль желал менее всего.

Приняв окончательное решение, визирь окунул перо в чернила и начал писать послание в Манису. Гонец доставит письмо на анатолийское побережье в течение четырех-пяти дней, чтобы добраться до столицы, Мехмеду потребуется еще, как минимум неделя. Итого двенадцать дней. Так долго тайну о смерти султана ему сохранить, конечно, не удастся, главное – выиграть хотя бы несколько дней.

Халиль свернул и запечатал послание. Теперь будущее империи находится в этом небольшом свитке.

Он встал, погасил лампу и в кромешной тьме прошел через всю комнату. Перед дверью визирь в нерешительности остановился – впервые в своей жизни он покидал эти покои, не испрашивая позволения султана. В сердце Халиля закрадывалась тревога – какое будущее ожидает его теперь, когда он освободился из-под власти своего повелителя?

Стараясь сохранять спокойствие, визирь вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. По обе стороны, вытянувшись во весь рост, застыли безмолвные стражники. Халиль, конечно, знал, что никто не посмеет без позволения войти в покои повелителя османов, но предосторожность никогда не бывает излишней.

– Султан выпил лекарство и теперь отдыхает, – сообщил он часовым. – Никто не должен его тревожить. Я зайду завтра.

После этих слов Халиль неспешно направился дальше. Хотя внутри все клокотало, разум его должен оставаться холодным – слишком многое теперь стояло на кону. Добравшись до своего кабинета, он тут же вызвал к себе Ибрагима.

– Немедленно седлай коня и отправляйся в Манису, – приказал Халиль, передавая ему свиток. – Дело весьма срочное. Проследи за тем, чтобы это послание попало лично в руки шахзаде Мехмеда.

Ибрагим долгие годы рос в доме визиря и был безраздельно предан своему хозяину. Не так давно он спас Халилю жизнь, закрыв того телом от обжигающих языков адского пламени в проклятой башне на перекрестке дорог. Тогда Ибрагим чудом не лишился жизни, однако огонь оставил жуткие отметины на его лице, спине и руках, так что преданный слуга визиря старался облачаться в плотную одежду, закрывая часть лица куфией[75].

Не задавая лишних вопросов, Ибрагим принял послание, однако покидать помещение не торопился. Он ждал особых распоряжений.

Халиль постучал пальцами по отполированной до блеска поверхности стола и, подняв глаза на своего воспитанника, проговорил:

– Об остальном я извещу тебя дополнительно. Решение еще не принято.

Ибрагим коротко кивнул и быстро скрылся за дверью.

Халиль еще некоторое время сидел в полной тишине. Он поступил так, как велел ему долг – известил наследника о смерти правителя и теперь никто не заподозрит его в дурном умысле. Впрочем, все еще существовала вероятность, что послание визиря затеряется в дороге, да и Мехмед мог проявить осторожность и медлительность, перепроверяя сведения о смерти отца.

У Халиля не оставалось иного выбора – ему нужен человек, который сумел бы убедить принца как можно скорее явиться в столицу. Таким человеком, несомненно, мог бы стать Ферхат-бей, силяхдар покойного султана. Неугомонный, дерзкий и высокомерный, этот человек вместе с тем был безмерно предан Мураду. Он, как и все, пребывал в неведении относительно здоровья и жизни своего господина. Ферхат требовал, чтобы его допустили к ложу султана, дабы он удостоверился, что с повелителем все в порядке, в противном случае он грозил, что проложит себе путь силой. Хорошо зная горячий нрав султанского оруженосца, Халиль решил, что будет лучше открыть ему правду, а заодно использовать этого человека в собственных целях.

На следующий же день, после того как под покровом ночи из Эдирне выехал первый гонец, визирь послал за Ферхат-беем. Тот явился почти незамедлительно и в крайне раздраженном состоянии.

– Что с повелителем? – едва переступив порог, спросил он, отбросив даже видимость приличий. – По дворцу ходят разные слухи. Говорят, что он тяжело болен, но я…

– Султан мертв, – сказал Халиль, избегая прелюдий, и его слова рассекли воздух словно хлыст. Ферхат застыл на месте, боясь даже вздохнуть.

– Как… – он с трудом подбирался слова. – Как это произошло?

– Боюсь, что причиной смерти стало чрезмерное увлечение повелителя выпивкой. Да простит Аллах мои слова.

Ферхат все никак не мог справиться с собой, и визирь прекрасно его понимал.

– Хочешь в последний раз послужить своему господину? – предложил Халиль.

– Я готов на все! – решительно заявил силяхдар.

Визирь в этом ничуть не сомневался.

– Ты должен добраться до Манисы и как можно скорее привезти сюда Мехмеда. У нас на счету каждый день.

– Значит, теперь этот щенок будет нашим султаном, – сквозь зубы процедил Ферхат. – Хватит ли у него духу взять на себя управление империей?

– У Мехмеда нет иного выбора, – развел руками Халиль. – Впрочем, об этом переживать не стоит – у султана, хвала небесам, есть еще один сын.

– Грудной младенец! – всплеснул руками Ферхат.

– Младенцы имеют свойство вырастать, – многозначительно произнес Халиль. – А до тех пор пусть правит Мехмед.

Визирь расплавил сургуч, капнул на конверт и скрепил новое послание для наследника.

– Отправляйся немедленно, – приказал визирь, отдавая свиток. – Не хочу, чтобы твое отсутствие заметили. И главное – никому ни слова о нашем разговоре.

Ферхат усмехнулся.

– Я несколько лет подряд выполнял поручения падишаха и если бы он хоть раз усомнился в моей способности держать язык за зубами, то свою службу я бы продолжал среди немых охранителей его гарема.

Едва на город опустились сумерки, Ферхат покинул столицу. Теперь Халиль мог быть спокоен – кто-нибудь из его гонцов наверняка доберется до Манисы. Закончив дела, визирь вновь отправился в покои повелителя – там он проведет не менее двух часов, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

Даже будучи мертвым, султан продолжал охранять покой своей державы, а Халиль, как и в прежние времена, охранял покой своего повелителя.

* * *

Несмотря на все предпринятые визирем меры, к концу четвертого дня у подданных появились первые подозрения. По дворцу и вне его стали распространятся слухи, которые уже невозможно было пресечь. Понимая, что скрывать смерть султана становится опасно, Халиль поспешно собрал диван, на котором объявил о кончине повелителя. Услышав об этом, паши и беи скорбно опустили головы, многие не смогли сдержать слез – почти все они были обязаны султану своим высоким положением и теперь тревожились за свое благополучие.

Армия и народ также встретили известие о смерти Мурада с невыносимой печалью. Стоны и рыдания раздавались по всему Эдирне, однако ни мятежей, ни беспорядков, которых так опасался великий визирь, не произошло – настолько все были подавлены горем.

Мурад правил почти тридцать лет и за это время сумел укрепить свою державу. При нем, как и во времена его деда, султана Баязида, слава османского оружия докатилась до самых отдаленных уголков земли. Но, в отличие от своего великого предка, Мурад оказался более рассудительным и мудрым политиком – не ввязывался в напрасные авантюры и не гнался за славой на поле боя. Он желал покоя и мира, но судьба вновь и вновь вкладывала меч в его руки. Враги любили его за милосердие, мусульмане – за рвение, иноверцы – за терпимость, подданные – за справедливость, армия – за победы, а Халиль любил его за искренность и дружбу, которых ему теперь так недоставало.

Великий визирь остался один на вершине власти, где нет ни врагов, ни союзников, нет никого, с кем можно было бы разделить это тяжкое бремя. Неужели Мурад всю свою жизнь был так же одинок? И не потому ли желал он укрыться в спасительном спокойствии Манисы, что не мог больше выдерживать той холодной пустоты, на которую обречен каждый великий правитель?

Впрочем, была в жизни султана и светлая сторона – его любовь к прекрасной сербской княжне, которую он пронес ее через всю свою жизнь. Именно эта любовь помогла Мураду пережить смерть двух старших сыновей, удержала доброту в сердце, очистила разум от дурных мыслей. Последние десять лет он мог дышать лишь благодаря ей… Но вот, султан ушел, а вместе с ним, должна была уйти и его любовь.

– Вы хотите покинуть Эдирне? – мрачно спросил Халиль, когда княжна появилась на пороге его кабинета. Теперь они могли встречаться без страха за свою жизнь.

Мара откинула с лица непослушные золотые локоны.

– Как только представится такая возможность, – твердо сказала она. – Мой повелитель мертв. Я больше не вижу для себя смысла задерживаться здесь.

– В Сербии неспокойно, – попытался переубедить ее Халиль. – Не лучше ли вам оставаться под защитой султана… – Визирь откашлялся. – Султана Мехмеда.

– Султан Мехмед, – медленно произнесла Мара, делая акцент на первом слове. – Звучит странно и непривычно. Случилось то, чего мы так боялись. Верно, Халиль?

Визирь не сразу нашелся с ответом.

– На все воля Аллаха, и не мне, ничтожнейшему из людей, сомневаться в его мудрости, – ответил после небольшого раздумья Халиль. – Если Мехмеду суждено занять трон, пусть все так и будет.

– Ты хорошо изображаешь смирение, – ухмыльнулась сербская княжна. – Но с нашим шахзаде этот трюк не пройдет. Он умнее и проницательнее, чем ты думаешь.

– Судя по всему, вы осведомлены о принце не хуже меня, – попытался улыбнуться Халиль. – Впрочем, я нисколько не умаляю его способностей. Мехмед перенял от своего отца любовь к знаниям и упорство в достижении поставленных целей. Однако…

Визирь сделал паузу, полностью завладев вниманием собеседницы.

– Он всего лишь человек.

Мара непонимающе воззрилась на сановника.

– Что ты хочешь этим сказать, Халиль?

Сановник оглядел комнату, словно пытаясь понять – подслушивают ли их сейчас вездесущие евнухи. Затем поднялся и, подойдя вплотную к сербской княжне, прошептал:

– Одно только ваше слово и Мехмед никогда не переступит порог дворца в Эдирне.

Глаза Мары расширились то ли от ужаса, то ли от удивления, но Халиль продолжил все тем же бесстрастным голосом:

– Сейчас к шахзаде отправился один из моих верных людей. Он ждет только моего приказа, чтобы…

– Замолчи, Халиль! – Мара в гневе отпрянула от визиря. – Ты думаешь, я желаю получить власть такой ценой? Хочешь, чтобы я согласилась на убийство этого несчастного юноши? Посмотри на Мехмеда – ведь он так похож на своего отца, твоего повелителя! Те же глаза, те же губы, та же улыбка…

– Все верно, госпожа, – примирительно произнес Халиль. – Но душа… душа совсем другая. Нам надо избавиться от него, пока еще не поздно.

Султанша в нерешительности закусила губу.

– Но почему ты просишь меня? – слабым голосом вопрошала Мара. – Сейчас в твоей власти вся империя, а я всего лишь слабая женщина.

– Без вас моя власть – ничто, – горячо проговорил Халиль, – На моей стороне только сила, но законных прав на трон у меня нет. Именно поэтому я нуждаюсь в вашей поддержке.

Визирь снова приблизился к собеседнице и торопливо продолжил:

– Когда вопрос с Мехмедом будет решен, вы получите контроль над гаремом, а я стану управлять государством от имени малолетнего султана Ахмеда. Тогда уже никто не сможет противостоять нам. Вместе мы подавим любое недовольство, приведем империю к процветанию и обеспечим мир, о котором так долго мечтал наш покойный повелитель!

Видя нерешительность в глазах султанши, визирь взмолился:

– Госпожа, настало время взять то, что наше по праву! Другой возможности для этого уже не будет!

Мара в волнении заходила по комнате. Она лихорадочно размышляла над словами визиря и не могла прийти к окончательному решению.

– А как же Баязид и его мать, Гюльбахар, – княжна вперила в Халиля изумрудные глаза, – их ты тоже предлагаешь?..

Она не договорила, ожидая ответа. Визирь только развел руками:

– Другого выбора нет. Лучше смерть одного, чем гибель многих.

– Чем же провинился этот ребенок? – едва сдерживая слезы, вдруг воскликнула Мара. – Аллах и без того лишил меня радости материнства, но теперь ты предлагаешь взять на свою душу еще и грех детоубийства?

Халиль молчал, пораженный словами сербской княжны. Он и позабыл, что Мара, прежде всего, была женщиной. Женщиной, которая обрела счастье в любви, но лишилась возможности прижать к груди своего ребенка, услышать его смех, увидеть, как он растет, даруя радость ее любящему сердцу.

Пусть в Мехмеде и Баязиде она чувствовала угрозу, но в них же видела и продолжение династии, которое она так и не смогла подарить возлюбленному супругу.

– Я никогда не пойду на такое, Халиль, – решительно прошептала княжна, словно подтверждая выводы, которые уже успел сделать визирь. – Ни капли крови больше не прольется в стенах этого дворца по моей вине.

Халиль умел разбираться в людях и быстро понял, что уговаривать султаншу бесполезно. Его планы, амбиции и цели – все это рухнуло разом, натолкнувшись на уязвленное самолюбие несчастной женщины. А ведь он думал, что сумел предусмотреть все. Старый дурак!

Визирь медленно опустился на стул и долго молчал. Молчала и Мара, она то хорошо понимала, что своим отказом лишила Халиля главной мечты его жизни – мечты о безраздельной власти, а, возможно, обрекла его и на более жестокую участь.

– Что ж, госпожа, – собравшись с силами, произнес визирь, – прошу простить мне мою откровенность. Надеюсь, этот наш разговор останется в тайне и…

Он не успел договорить. Мара быстро приблизилась к нему и схватила за руку.

– Откажись от печати! – потребовала она с мольбой в голосе. – Прошу тебя!

Халиль чувствовал благоухание сирени в ее волосах и душа его наполнялась трепетом, как в далекие времена юности. Подавляя в себе греховные мысли, он произнес, стараясь не глядеть в пленительные глаза султанши:

– Эту печать вручил мне государь, и только он может забрать ее обратно.

– Мехмед заберет ее вместе с твоей головой! – всплеснула руками сербская княжна.

– Вас так заботит моя жизнь, госпожа? – неожиданно спросил Халиль.

Мара опустила голову и, сделав шаг в сторону, проговорила:

– Ты – единственный, кто с самого начала был добр и внимателен ко мне. Ты научил как следует себя вести, что говорить, когда улыбаться и когда молчать. Благодаря этим урокам мне удалось выжить здесь, вдали от дома. Я искренне ценю твою дружбу и желаю помочь тебе.

Княжна сделала паузу, и, вновь шагнув к визирю, зашептала:

– Когда Мехмед взойдет на трон, сразу же откажись от своей должности. Вместо этого, пусть назначит тебя своим наместником в Сербии. Я сумею добиться этой должности, вот увидишь. Там ты будешь в безопасности… рядом со мной.

Халилю казалось, будто бы он сходит с ума. Все его мечты о власти вдруг растаяли, а на их месте появились новые, что вот-вот могли обернуться реальностью. Запретная страсть вновь будоражила кровь в его уже не молодом теле, а душа трепетала, как у мальчишки.

Мара выжидающе глядела на него, обещая рай на земле, о котором он не мог даже мечтать и прикоснуться к которому до сих пор довелось лишь всемогущему повелителю османов. Однако холодный разум резко оборвал полет его мысли и он, едва сдерживаясь, проговорил:

– Я благодарен за предложение, но мое место здесь, в столице, подле султанского трона.

Халиль ответил отказом, хотя все его существо желало отдаться сиюминутному порыву. Поняла ли это она? Осознала ли, что своими словами лишь подливает масло в огонь, который теперь не потухнет до конца его дней?

Мара глядела на Халиля своим чистым, ласковым взглядом, казалось, будто бы она жалеет его, но и этого для визиря было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым и вознестись на вершины блаженства. Какое-то время султанша молчала, будто надеясь, что визирь изменит свое решение. Наконец, она взяла его руку, повернула ладонь и вложила в нее свой перстень.

– Прощай, Халиль, – прошептала княжна на ухо сановнику и не оборачиваясь медленно вышла из комнаты. Визирь еще некоторое время стоял неподвижно. Затем, прикрыв глаза, он с упоением втянул в себя уже едва уловимый аромат сирени.

– Какая женщина, – восхищенно прошептал Халиль, всеми силами пытаясь заглушить боль разбитого сердца.

* * *

На десятый день после смерти султана Мурада из Анатолии примчался Ибрагим. В письме, которое он привез, сообщалось, что шахзаде Мехмед вместе со своей свитой выступил из Манисы и прибудет в столицу в конце следующей недели.

– Вот и все, – прошептал Халиль, откладывая донесение. – Пути назад уже нет.

Он сидел у небольшой кроватки, в которой мирно спал еще один претендент на престол – полугодовалый принц Ахмед. Жизнь уготовила ему незавидную роль – оказаться младшим из сыновей Мурада. Ныне он был беззащитен перед лицом надвигающегося рока, ибо само существование Ахмеда – это вызов наследственному праву Мехмеда. И пусть сейчас он всего лишь младенец, но пройдут годы, он повзрослеет и найдет сторонников, которые буду нашептывать ему крамольные мысли и подталкивать к мятежу против брата.

Такое уже бывало не раз. Страшная война между сыновьями султана Баязида унесла многие жизни, разрушила города, поставила само государство на грань гибели. Больше такого не должно повториться, никогда!

Халиль взглянул на младенца. Он мечтал, что именно Ахмед когда-нибудь взойдет на престол. Сановник не сомневался, что сумеет сделать из мальчика покладистого исполнителя своей воли. Но Мурад ушел слишком рано, и теперь этот ребенок угрожал будущему империи…

Ахмед был слишком мал, чтобы подозревать о своей незавидной судьбе.

Кто знает, может, это и к лучшему? Ведь ему еще не довелось испытать ни страха, ни боли, ни горя, ему неведомы тревоги большого мира, и в этом его главная защита. Потому-то он и спит сейчас так спокойно, окруженный любовью матери и заботой множества нянек, не догадываясь, что эта оболочка слишком хрупка и ненадежна.

Халиль вспоминал, что совсем недавно он точно так же сидел у постели умирающего султана. Перед самой кончиной Мурад успел прошептать:

– Береги моего сына…

После чего впал в забытие и уже не пришел в сознание. О каком из двух своих сыновей говорил падишах? Этого визирь так и не узнал. Впрочем, Мехмед уже достаточно силен и ему вряд ли понадобится чья-либо защита, а вот Ахмед… – Халиль бессильно покачал головой. – Чем он мог ему помочь?

Рядом с визирем надрывалась в глухих рыданиях Халима-хатун, молодая мать маленького принца. Она умоляла спасти жизнь ее сыну, и Халиль отвечал, что сделает все возможное. В конце концов, визирь надеялся, что Мехмед не станет лишать жизни невинного младенца. Ведь он и сам когда-то был беззащитен перед своими братьями и знает, что такое каждый день жить в ожидании смерти.

Но почему же сам султан, предчувствуя скорую кончину, не предпринял никаких мер, чтобы защитить своего маленького сына? Не успел? Или сделал это умышленно, памятуя о том, сколь много зла приносит государству война между братьями?

Словно в ответ на эти вопросы, в голове визиря всплывали слова самого Мурада, которые он обронил несколько лет назад: «Если во имя спокойствия и безопасности империи и ее подданных необходимо пролить кровь одного человека, я с легкостью пойду на это, даже если этот человек приходится мне братом. Надеюсь, что после моей смерти османские правители будут неукоснительно следовать этому правилу».

Это «правило» не оставляло Ахмеду никаких шансов, хотя куда большую опасность для Мехмеда представлял вовсе не он, а принц Орхан, который ныне скрывался за стенами Константинополя. Этот претендент, получив поддержку греков и западных христиан, может стать настоящей головной болью для Мехмеда, если только захочет воспользоваться своим правом на престол. Не меньшей была вероятность и того, что новый султан, захочет свести счеты с визирями своего отца, и главным образом с самым влиятельным из них. Мара уже предупреждала об этом, но Халиль не предпринял ничего, и теперь он, подобно маленькому принцу Ахмеду, должен был терпеливо дожидался своей участи, которая приближалась с пугающей неотвратимостью.

Глава 22

Redivīvus et ultor»[76]

Константин Граитца (дневник)

Февраль – декабрь 1451 г

Nec simulatum quidquam potest esse diurnum.

(Никакое притворство не может продолжаться долго.)

Цицерон

14 февраля 1451 года

После того, как в Манису прибыл гонец с известием о смерти султана Мурада, многие вельможи тут же поспешили изъявить Мехмеду свою покорность и поддержку. В их глазах он уже был новым владыкой османов, пусть пока еще и не опоясанный мечом своего древнего предка. Впрочем, Мехмед не торопился в столицу полагая, что это может быть очередная ловушка, задуманная его отцом с целью избавиться от нелюбимого сына.

Даже Ферхат-бей, который прибыл вскоре после первого гонца не сразу сумел убедить принца. Силяхдар клялся на Коране, что не лжет и практически на коленях умолял Мехмеда поспешить в Эдирне и занять трон, пока этого не сделал его дальний родственник – Орхан.

В конце концов, Мехмед поддался уговорам и, вместе со своей небольшой свитой, ускоренным маршем двинулся в столицу. На этот раз он избегал опасных троп, предпочитая следовать по широким трактам, протянувшимся вдоль анатолийского побережья. Впереди себя он выслал конные разъезды, все еще не доверяя посланникам Халиля. Принц слишком хорошо знал коварство великого визиря.

Но вопреки всем подозрениям, путь наш оказался весьма легким и даже холодный, порывистый ветер со стороны моря, не доставлял неудобств. Вскоре мы добрались до Геллеспонта[77], где в небольшой бухте нас уже дожидалось несколько галер под командованием Сулеймана Балтоглу. Раньше мне уже доводилось видеть этого высокого, смуглого болгарина с начисто обритой головой и длинными черными усами. Наша первая встреча произошла во время мирных переговоров в Сегеде, семь лет назад. Тогда он представлял интересы султана, и хотя итогом этих мирных переговоров впоследствии стала новая война, падишах был благосклонен к своему посланнику и вскоре сделал его правителем Галлиполи – важного опорного пункта, который соединял восточные и западные провинции Османской империи.

– Ваше высочество! – склонил голову Балтоглу, когда Мехмед взошел на борт его корабля. – Для меня большая честь сопровождать вас к берегам Румелии.

По его знаку, команда, выстроившаяся на палубе, дружно поприветствовала наследника османского престола и тут же принялась за работу. Благодаря их стараниям и попутному ветру, очень скоро корабли миновали пролив и вошли бухту Галлиполи. Едва вступив на сушу, Мехмед приказал двигаться дальше, но Балтоглу стал уговаривать принца задержаться в его владениях еще ненадолго. Поразмыслив, Мехмед ответил согласием, в конце концов, до столицы было уже недалеко, а его права на престол никто не оспаривал.

В Галлиполи мы провели два дня. За это время Балтоглу не переставал удивлять своим гостеприимством, закатывая в нашу честь такие грандиозные пиры, что Мехмед не преминул поинтересоваться: из каких средств оплачиваются эти торжества. Балтоглу заверил наследника, что на эти цели не потрачено ни одного акче казенных денег.

– Эти проливы всегда изобиловали богатой добычей, – объяснил правитель Галлиполи, пока слуга наполнял его кубок густым тосканским вином, – но до сих пор пираты нечасто появлялись в этих водах – слишком велик риск натолкнуться на венецианские и генуэзские охранные суда.

Сделав глоток и отерев усы, Балтоглу продолжил:

– Зная об этом, я предложил каперам несколько укромных бухт на полуострове, где они могли бы скрываться от преследования, взамен пираты делятся со мной частью награбленной добычи.

В доказательство своих слов Балтоглу продемонстрировал принцу сокровищницу, набитую золотыми и серебряными монетами, драгоценными камнями, украшениями, оружием, изумительными одеждами из шелка и парчи, картинами, редкими книгами в резных и позолоченных переплетах, китайским фарфором и другими диковинными вещицами. Однако эти богатства нисколько не изумили Мехмеда, он лишь еще больше погрузился в свои размышления, в которых пребывал с момента нашего приезда на полуостров.

Но Балтоглу не оставлял попыток произвести впечатление на юного наследника. После очередной трапезы он провел Мехмеда на балкон, откуда открывался прекрасный вид на Геллеспонт. Там, под грохот десятков бомбард, нашему взору предстало грандиозное зрелище. В море один за другим выходили новенькие суда: биремы, триремы, фусты, бригантины и множество небольших лодок. Проплывая мимо дворца, они приветствовали наследника оркестром и восторженными криками. После чего, разбившись на две группы, корабли встали друг напротив друга.

– Они ждут вашего сигнала, – прошептал Балтоглу, обращаясь к Мехмеду. Шахзаде махнул рукой, и в ту же секунду всех оглушил выстрел самой большой бомбарды – это был условный знак. Выстроившиеся в линию корабли тут же устремились навстречу друг другу. Послышались залпы пушек и грохот аркебуз, взметнулись абордажные крюки и багры, десятки людей, выкрикивая какие-то слова мчались по переброшенным мостикам и сцеплялись со своими противниками. Я следил за происходящим затаив дыхание. Мне было известно, что это не более чем постановка, но накал битвы был так велик, что казалось, будто становишься свидетелем настоящего морского сражения.

Баталия длилась по меньшей мере два часа, и зрители, толпившиеся у берега, наблюдали за происходящим с большим удовольствием, криками поддерживая то одно, то другое судно.

Мехмед тоже остался доволен увиденным. После представления он обратился к Балтоглу:

– Ты хорошо потрудился, чтобы угодить мне. Однако я не могу удовольствоваться тем, что османский флот гниет в бухтах или устраивает потешные сражения, тогда как генуэзские и венецианские суда без страха и позволения бороздят воды Мраморного моря и Гелеспонта. Они же насмехаются над нами!

– Но шахзаде, – попытался оправдаться Балтоглу, с опаской глядя на принца, – флот христиан превосходит нас и числом, и оснащением. Их корабли подобны плавучим крепостям. Они надвигаются стремительно, таранят и опрокидывают наши суда, а тех, кто пытается сопротивляться, накрывают шквальным огнем из бомбард и аркебуз.

Слова Балтоглу только разозлили Мехмеда.

– Довольно! – воскликнул наследник. – Я не вижу ни одной причины, почему генуэзцы и венецианцы могут ходить в наших водах, тогда как мы вынуждены прозябать на суше!

Принц оценивающе посмотрел на застывшего в страхе сановника.

– С этого дня я приказываю тебе начать строить корабли, подобные тем, на которых ходят христиане. Найди опытных капитанов, моряков, оружейников и мастеров – всех, кто поможет тебе в этом деле. И поторопись! Скоро я призову тебя, и ты доложишь мне о результатах.

Балтоглу сглотнул.

– Это потребует очень больших затрат…

Легкая улыбка тронула губы Мехмеда.

– Средства на это у тебя есть, – снисходительно сказал принц. – Ведь ты сам показал мне свою сокровищницу, которая к тому же регулярно пополняется.

Правитель Галлиполи стал белее снега. Вероятно, он уже проклинал себя за то, что осмелился похваляться своими тайными богатствами.

Не дожидаясь ответа, Мехмед проговорил.

– Учти, мне нужен большой и сильный флот с хорошо обученными командами и опытными командирами. Ты понял меня?

– Д-да, государь, – тихим голосом проговорил Сулейман Балтоглу, судорожно прикидывая, в какую сумму ему обойдется грандиозный замысел молодого повелителя.

* * *

На следующее утро мы вновь двинулись в путь – столица бурлила, ожидая своего нового султана, и не следовало испытывать терпение толпы. Примерно в дне пути от Эдирне Мехмеда встретил большой конный отряд сипахов, посланных великим визирем, чтобы обеспечить будущему султану надлежащий эскорт. Еще несколько отрядов присоединилось позже, когда мы оказались в предместьях столицы. К этому времени серое февральское небо заволокло тучами, так что мы решили продолжить путь на рассвете, проведя ночь в придорожном караван-сарае.

Хозяин был обескуражен, завидев столь важных особ в своем заведении. Целый вечер он хлопотал на кухне и готовил ночлег для султана. В конце, окончательно вымотавшись, он незаметно выскользнул в конюшню, где и уснул, предоставив гостям самим распоряжаться в его доме.

С наступлением темноты сипахи оцепили здание караван-сарая со всех сторон, их товарищи, которым только предстояло заступить на дежурство, отдыхали на внутреннем дворе под натянутыми тентами. Остальным повезло больше – они заняли весь первый этаж и складские помещения. Я довольствовался углом в небольшой комнатке вместе с двумя офицерами, которые играли в кости при свете масляной лампы, не переставая бранились и, похоже, не собирались смыкать глаз всю ночь. Находиться здесь было возможно лишь до тех пор, пока к игре не присоединились их многочисленные товарищи. Когда поднявшийся шум и гвалт стали невыносимыми, я поспешил покинуть комнату под свист и издевательские выкрики солдат. Оказавшись в коридоре, я некоторое время стоял в нерешительности – выходить на улицу мне не дозволялось, а возвращаться обратно казалось пыткой. К счастью, в конце коридора, я обнаружил узкую, винтовую лесенку, которая уходила наверх – на вершину небольшой башни, венчающей крышу здания. Там, к своему удивлению, я обнаружил принца Мехмеда. Будущий султан опирался на каменный парапет и задумчиво вглядывался вдаль, пока звук моих шагов не вырвал его из размышлений.

– А, это ты, Константин. – Мехмед повернул ко мне свое бледное лицо. – Забавно, я ведь как раз думал о тебе.

Я не стал отвечать. Глаза принца были холодны, а губы опасно скривились. Его душой вновь овладела опасная одержимость и любое неверное слово могло стоить мне жизни.

Некоторое время мы молча глядели друг на друга, пока Мехмед не обратил свой взор на затянутое тучами небо.

– Не правда ли, удивительная сегодня ночь? – проговорил он как ни в чем не бывало. – Посмотри, вон там сквозь тучи струится серебряный свет полумесяца – это символ моей империи. Я склонен рассматривать это как доброе предзнаменование. Ты согласен?

Душу Мехмеда довольно часто охватывало подобное мистическое состояние. В такие минуты он словно дервиш, впадал в экстаз и тогда его поведение было непредсказуемым.

– Это, несомненно, так, – поспешил согласиться я, начиная уже сожалеть, что покинул свою комнату в этот недобрый час.

– За теми холмами, – Мехмед указал рукой в темно-синюю даль, куда уходила широкая мощенная камнем дорога, – находится трон моих предков. Не пройдет и дня, как меня провозгласят правителем и защитником этих земель, а мое имя станут воспевать в пятничных молитвах во всех городах и мечетях империи.

Я не произносил ни слова, а Мехмед тем временем продолжал свою речь:

– Придет время, я распространю по земле власть османов и заставлю склониться непокорных, если не силой слова, так силой меча. Этот путь явился мне во снах, и видит Аллах, я пройду его до самого конца!

– Твои замыслы грандиозны, – решился произнести я. – Пусть все так и будет.

Мехмед вздрогнул словно от неожиданности. Казалось, будто он уже позабыл о моем присутствии, а мой голос подобно удару хлыста, вернул его в реальность. Вновь обернувшись ко мне, наследник пристально вгляделся в мое лицо.

– Гюльбахар рассказала, что ты встречался с ней втайне от меня, – произнес Мехмед, не опуская своих внимательных глаз. – Ты будешь это отрицать?

Столь резкий переход едва не застал меня врасплох. Я догадывался, что Гюльбахар расскажет о нашей беседе – другого выхода у нее просто не было, иначе шахзаде непременно донесли бы об этом неусыпные слуги сераля, жадные до сплетен и скандалов. Отпираться не стал и я.

– Я действительно встречался с ней, но это была целиком моя инициатива.

– Почему же ты сам не рассказал мне об этом? – поинтересовался Мехмед.

– Разве то, что происходит во дворце, может быть тайной для тебя? – откровенно спросил я.

Принц ухмыльнулся.

– Конечно же, нет! Мне сообщили обо всем едва я пересек черту города. Однако меня волнует не ваше свидание, ведь я слишком хорошо тебя знаю, чтобы заподозрить недобрый умысел в твоем поступке.

– Тогда что заботит тебя?

Наследник скорчил кислую мину.

– Не прикидывайся, ты все знаешь и сам. Гюльбахар умоляла, чтобы я даровал тебе свободу.

В горле моем пересохло, и я с тревогой ожидал, что же скажет Мехмед.

– Я согласился, – со вздохом произнес принц. Было видно, что это решение далось ему нелегко. Я же, чрезвычайно возрадовавшись в своем сердце, готов был упасть на колени и расцеловать руку своего благодетеля, однако он жестом остановил меня и твердо произнес:

– Я дарую тебе свободу, о которой ты так горячо мечтаешь и даже отпущу на все четыре стороны, если выполнишь два моих условия.

Радость моя мгновенно улетучилась, я почувствовал подвох в его словах. Тем временем Мехмед принялся загибать пальцы:

– Во-первых, ты должен клятвенно пообещать, что вернешься назад. Я не хочу терять столь ценного советника.

Я поспешил заверить наследника, что непременно сделаю это.

– А во-вторых, – принц сделал небольшую паузу, – ты должен будешь принять истинную веру и стать мусульманином. Таковы мои условия.

Нить надежды разом оборвалась в моей душе.

– Зачем ты снова просишь об этом! – возмутившись, спросил я. – Ведь мой ответ тебе хорошо известен.

– На этот раз я хочу, чтобы ты обдумал его как следует, – настойчиво сказал Мехмед. – Не забывай, что от этого зависит твоя судьба.

Я понимал, что Мехмед не предоставит мне иного выбора, однако пойти на сделку со своей совестью я не мог, ибо вера – это единственное, что оставалось нетронутым в моей израненной душе. Я судорожно пытался найти выход, но выхода не было.

Заметив мое смятение, Мехмед, по-видимому, решил, что я всерьез раздумываю над его предложением и, немного смягчившись, произнес:

– Пойми меня правильно, пока ты исповедуешь веру моих врагов, я не смогу тебе полностью доверять и, тем более, не могу тебя отпустить.

– Неужели тебе недостаточно доказательств моей верности? – с горечью спросил я.

Мехмед покачал головой, осознавая, что я пока еще далек от того, чтобы последовать его совету.

– У меня нет оснований сомневаться в тебе, – сказал наследник. – Но до сих пор ты принадлежал двум мирам: телом ты был с правоверными, а душой и мыслями – с твоими собратьями-христианами. Я хочу навсегда разрешить эту дилемму и сделать так, чтобы пути назад для тебя уже не было.

Теперь все было ясно. Мехмед желал сделать меня отступником в глазах христиан, хорошо зная, как жестоко они расправляются со всеми ренегатами.

– Ты не оставляешь мне выбора, – с укором сказал я.

– Лишь укрощаю твое упрямство, – пожал плечами принц. – Довольно ты совершал ошибок в прошлом! Пришло время покориться моей воле, ибо я знаю, что будет лучше для тебя!

Спорить было бесполезно – Мехмед обложил меня со всех сторон и я, пообещав подумать над его словами, вернулся в свою небольшую комнату. Слава богу, сипахи к этому времени уже уснули. Расположившись на свежем тростнике и положив под голову свой плащ, я попытался последовать примеру своих соседей, но из головы никак не выходил тот странный разговор с Мехмедом.

В ту ночь сон не приходил ко мне до самого утра.

* * *

Едва хмурое зимнее небо озарилось светом нового дня, мы двинулись в дорогу. До столицы оставалось уже совсем немного и вскоре мы увидели взмывающие ввысь шпили минаретов.

Ворота города были открыты настежь, а навстречу нам двигалась многолюдная процессия. По древнему обычаю все шли пешком, ведя лошадей под уздцы. Впереди этой колонны брел сам великий визирь – Халиль-паша. Вид у него был печальный и торжественный одновременно – в городе все еще продолжался траур по случаю смерти султана Мурада.

Когда между нами оставалось не более полумили, толпа остановилась и начала оплакивать умершего султана. Мехмед, следуя заведенному порядку, тут же спешился и, в сопровождении своей свиты направился навстречу жителям города, чтобы разделить с ними их печаль. Завидев наследника, великий визирь и все вельможи почтительно склонили головы в знак приветствия. После чего к Мехмеду подвели чистокровного арабского скакуна, на котором он, в сопровождении сановников и жителей Эдирне вступил в город.

Горожане глядели на принца с любопытством – словно пытаясь угадать: станет ли он продолжателем дела своего достойного отца или страну вновь ожидает смута, как это было в период его прошлого восшествия на трон?

Первым делом Мехмед направился во дворцовую мечеть Эдирне, где в изукрашенном резьбой и бархатом гробу покоилось тело султана Мурада. Никого не допуская к себе, наследник провел в мечети целый день и почти всю ночь, а когда на следующее утро, пришло время провести церемонию опоясывания, он сам вышел к изумленным вельможам. Усталый, с лихорадочным блеском в глазах – он глядел на своих бывших наставников и учителей как на подданных. В изумленной толпе кто-то прошептал:

– Этой ночью у нас родился султан.

Для закрепления титула оставалась лишь небольшая формальность – Мехмеду во второй раз предстояло опоясать себя мечом великого предка – Османа Гази, что и было сделано с обыкновенной для такого мероприятия пышностью, в присутствии высочайших сановников и дворцовой гвардии – капыкулу.

Восшествие Мехмеда на трон все восприняли по-разному. И если одни, связывали с ним свои главные надежды, то у других не было оснований рассчитывать на милость нового султана. К последним относились великий визирь Халиль-паша и его верный сторонник – Исхак.

Зато в столицу отовсюду стали прибывать бывшие учителя и наставники Мехмеда. С большим почетом ко двору был принят Ахмед Гюрани, который когда-то привил будущему султану любовь к наукам (по слухам – с помощью розог), явился в Эдирне и Турахан-бей, пожилой полководец, ветеран многих битв. Евнух Шехабеддин, заклятый враг христиан и ярый сторонник войны, приобрел новые полномочия и стал одним из главных советников нового повелителя.

Наконец, вернулся из далекой ссылки любимый друг Мехмеда – Заганос. Этот человек не утратил своего острого ума и смекалки, но стал мстительнее и злее. Он всей душой ненавидел великого визиря, который в свое время изгнал его из столицы и теперь мечтал сам занять его место.

Судьбы всех этих людей решились на приеме, который новый султан устроил для приближенных. В большом, просторном зале, посередине которого, на золотом троне восседал Мехмед, собрались все знатные и влиятельные люди Османской империи. Здесь довелось оказаться и мне, хотя среди столь представительных вельмож я не мог чувствовать себя достаточно комфортно и лишь встреча с моим давним другом – Махмудом, скрасила неловкость момента.

Далее я наблюдал за тем, как к трону один за другим подходят паши и беи. Падая ниц перед султаном, они целовали край его длинного шелкового кафтана и клялись в бескрайней преданности новому государю. Это продолжалось достаточно долго, но Мехмед ничем не выдал своего утомления, наоборот, его величественная осанка и надменный взгляд говорили о том, что он наслаждается своей новой ролью.

В отличие от остальных великий визирь и другие представители дивана не спешили к трону. Они еще не знали своей участи и заметно нервничали. Вскоре Мехмед обратился к ним.

– Почему робеют визири моего отца? – громко спросил он, приглашая их занять свое привычное место возле трона.

Когда это произошло, Халиль, набравшись смелости, сделал шаг вперед и громко сказал:

– Я много лет служил вашему благородному отцу, и видит Аллах, мои заботы всегда были направлены на поддержание мира и благополучия в государстве османов, которое расцвело подобно цветку под лучами справедливого правления султана Мурада. Отныне вы – надежда нашей империи, и для меня будет большой честью служить вам там, где вы сочтете нужным.

С этими словами Халиль снял со своего пальца увесистый перстень с государственной печатью – символ власти, и покорно протянул его султану.

Выслушав речь великого визиря и взглянув на перстень, Мехмед задумался. В огромном зале воцарилась звенящая тишина – затаив дыхание все ждали, какое решение примет молодой властитель. Наконец, выдержав необходимую паузу, Мехмед произнес:

– Ты действительно сделал немало для нашего государства, Халиль. Твое преданное служение – пример для многих и поэтому я желаю, чтобы ты остался на том же посту, который занимал прежде, при моем незабвенном отце.

В накалившейся тишине послышались вздохи разочарования и радости – такого решения не ожидал никто и лишь страх перед гневом султана заставил придворных сдержать свои эмоции. Халиль застыл, словно пораженный молнией, а когда пришел в себя, поспешно припал к краю султанского халата, пожелав Мехмеду долгих лет счастливого правления, и занял привычное место по правую руку от трона, словно опасаясь, что молодой владыка изменит свое решение.

Я бросил короткий взгляд на Заганоса. Сановник, шокированный поступком султана, стал мрачнее тучи. Еще бы, ведь заветная печать опять ушла у него из-под носа. Видимо, желая смягчить досаду своего учителя, Мехмед вскоре назвал его имя, а когда гордый албанец вышел вперед, назначил его вторым визирем. Таким образом, Заганос стал третьим лицом в государстве и теперь между ним и вожделенной должностью великого визиря стоял лишь непотопляемый и ненавистный ему Халиль.

Исхак-паша, смещенный со своего поста Заганосом, получил в управление всю Анатолию, что вполне удовлетворило амбиции бывшего визиря. Кроме того, Мехмед выказал ему великую честь, доверив сопровождать тело своего отца в Бурсу. Там останки султана будут захоронены в гробнице рядом с мечетью, которую когда-то построил Мурад, указав при этом место своего погребения – в небольшом тихом саду, под журчание фонтана и пение птиц. Хотя бы после смерти он найдет покой, в котором ему отказали при жизни.

Проведя все необходимые назначения, Мехмед стал принимать посетителей и послов иностранных держав. Одной из первых на этот прием явилась вдова султана Мурада – сербская княжна Мара Бранкович. Это была красивая, еще довольно молодая женщина, с выразительными зелеными глазами, золотыми локонами, ухоженной белоснежной кожей и горделивой осанкой. Она передала письмо своего отца, в котором Сербия признавала себя вассалом нового султана, а ее правитель поздравлял Мехмеда с восшествием на трон. Георгий Бранкович безоглядно и беспрекословно преклонялся перед волей османского владыки, крайне быстро позабыв сколь много христианских жизней было отдано за свободу сербской земли от османских захватчиков.

Наблюдая за сербской княжной, я успел заметить, как Мара бросила в сторону Халиля красноречивый взгляд, а тот, в свою очередь, слегка покачал головой. Мне было невдомек, чтобы это могло значить, однако сразу же после этого, княжна стала просить султана о свободе, заверяя, что больше ни один мужчина не притронется к ней, ибо она чтит память своего покойного мужа и ее сердце умерло вместе с ним. Мехмед спросил мнение великого визиря и тот со вздохом ответил:

– Нет повода сомневаться в искренности ее слов, повелитель.

В голосе Халиля слышалась грусть, похоже, ему было искренне жаль расставаться с княжной.

Следуя совету визиря, Мехмед щедро одарил султаншу золотом и землями, разрешив ей вернуться в Сербию к своему отцу.

Когда же весть о смерти Мурада разнеслась по всей Европе, в Эдирне хлынули послы из всех сопредельных стран, которые непременно искали дружбы с могучим восточным соседом. После неудавшихся крестовых походов в Европе решили, что с турками выгоднее договариваться, чем воевать. Мехмед быстро уловил этот настрой и использовал его для своей пользы. Он принимал послов со всем возможным радушием, создавая облик благочестивого и милосердного правителя, хотя мне было прекрасно известно, что это лишь игра, которая не будет продолжаться долго. Вскоре Мехмед совершил поступок, которой еще больше убедил меня в этом.

Все началось после того, как из Манисы неожиданно прибыл Али-бей, сопровождавший гарем нового султана. С его появлением жизнь дворца сразу же была отравлена ядом коварства и интриг. Этот презренный человек, вмиг почувствовав свою важность, стал препираться даже с визирями, чем вызывал всеобщую ненависть и презрение. Некогда провинциальный дефтердар метил на самые высокие должности в империи и сердце мое сжималось всякий раз, когда я представлял, что он добьется своей цели.

В это время во дворце продолжала жить молодая вдова Мурада – Халима-хатун, со своим маленьким сыном Ахмедом, которому еще не минуло и года. Мехмед относился к ним со всем возможным вниманием, выполнял любые просьбы и даже повелел телохранителям днем и ночью охранять мать и младенца, дабы никто не смел причинять им вреда. Только потом я узнал, что все это было лишь притворством.

Как-то раз, Мехмед вызвал к себе султанскую вдову, якобы для того, чтобы поговорить о ее будущем. Худенькая черноволосая девушка ловила каждое слово повелителя, а потом упала на колени и принялась целовать край его халата, заливаясь слезами и благодаря Аллаха за то, что он возвел на трон столь милостивого правителя. Мехмед снисходительно улыбался и заверял ее в том, что для него нет ничего важнее благополучия брата и его матери. С этими словами он отпустил Халиму в свои покои, а сам приказал принести щербет и сладости. Едва блюда оказались на небольшом столике перед султаном, как двери распахнулись и в комнату влетело несколько обезумевших от ужаса евнухов. Они принялись что-то лепетать, отталкивая и перебивая друг друга. Следом за ними в дверях появилась султанская вдова. Она шла медленно, словно во сне, глядя куда-то перед собой и опираясь о стену. Лицо ее было бледнее мрамора, а губы едва шевелились. «Не лишилась ли она рассудка?» – вдруг подумал я. Султан также выразил беспокойство.

– В чем дело? – встревоженно спросил Мехмед, отставляя наполненный кубок и приподнимаясь на подушках.

– Повелитель, мой сын… – прошептала Халима и без чувств упала на пол.

– Немедленно позовите сюда лекаря! – приказал султан.

Спустя минуту в комнату вбежал скрюченный старец в высоком тюрбане. В складках его просторного халата поблескивало несколько склянок, наполненных какими-то снадобьями. Аккуратно взяв одну из них и откупорив крышку, лекарь поднес ее к носу девушки, отчего та мгновенно пришла в себя. Затем, по распоряжению целителя, слуги наполнили одну из чаш чистой водой, в которую старик бросил шепотку пряных трав, и, как следует размешав, протянул Халиме полученный напиток. Та, уступив его настойчивым просьбам, осушила кубок. Это придало девушке сил, хотя подняться с пола ей удалось лишь с помощью одной из служанок.

– Что случилось? – вновь повторил Мехмед свой вопрос, участливо предлагая своей собеседнице место напротив себя.

– Мой сын! – чуть ли не вскричала Халима. Теперь она уже не выглядела слабой и потерянной – неописуемая ярость исказила ее лицо и придала новые силы. – Я нашла его в купальне… это дело ваших рук!

Проговорив последние слова, она зарыдала.

Понимая, что больше не добьется от нее ни слова, султан обратился к евнухам, те поспешно объяснили, что тело маленького Ахмеда нашли в купальне, неподалеку от султанских бань. Ребенок к этому времени уже не дышал, судя по всему, кто-то утопил его.

Мехмед печально покачал головой и тут же принялся утешать бедную женщину, после чего твердо произнес:

– Справедливость должна восторжествовать, и она восторжествует!

Султан обернулся к евнухам.

– Немедленно отыщите и приведите ко мне того, кто совершил это злодеяние, – приказал он. – Я лично вынесу ему приговор!

Евнухи тут же скрылись с глаз, подгоняемые волей своего повелителя. Для этих неусыпных стражей гарема найти преступника было несложно, ведь все, что происходит в пределах этого дворца, происходит под их бдительным оком или даже при их непосредственном участии. Но никто не допустил бы гибели принца, если бы на то не было соответствующего распоряжения… Я в ужасе глянул на Мехмеда. Неужели он причастен к этому позорному убийству?

Не прошло и часа, как два могучих прислужника буквально втащили в покои слегка растерянного Али-бея.

– Это ты задушил моего брата? – спросил Мехмед. – Признавайся!

Глаза Али расширились от удивления. Кажется, он еще не понимал, что его игра окончена. Украдкой взглянув на Халиму, он решил, что лучше все-таки сознаться:

– Да, повелитель. Это сделал я. Но вы же сами…

– Молчи презренный! – в неподдельном гневе вскричал Мехмед. – Ты совершил ужасное преступление, и за это тебе не будет пощады!

Султан сделал знак, и сразу несколько могучих дильсизов[78] подскочили к убийце, заломили руки и в мгновение ока набросили на шею шелковый шнурок. Несчастный пытался сопротивляться, хрипел, мотал головой, но евнухи делали свое дело умело, и через несколько секунд бездыханное тело Али-бея рухнуло на ковер.

Это был заключительный акт разыгранного Мехмедом спектакля. Я не сомневался в том, что сценарий его султан продумал заранее. Он желал, чтобы все происходящее выглядело предельно законно и справедливо, а что может быть справедливее свершившегося по его приказу правосудия?

Смерть Али-бея, разумеется, не смогла утешить Халиму-хатун, душевное состояние которой ухудшалось день ото дня. Дабы поскорее отправить вдову своего отца с глаз долой, Мехмед решил выдать ее замуж за Исхака-пашу, который со дня на день должен был отправиться в Анатолию. Свадьбу справили быстро, после чего вновь назначенный бейлербей и его супруга покинули столицу. Казалось, будто с их отъездом Эдирне покидают последние тени прошлого, освобождая место для будущего.

А будущее отныне принадлежало только одному человеку…

* * *

Шло время и дворец жил своей обыденной жизнью. О смерти принца и Али-бея все быстро позабыли, как будто этого не было вовсе. Не обратили на это внимания и послы иностранных держав. Что им жизнь какого-то ребенка, если султан осыпает их милостями и обещаниями? Многие видные дипломаты писали своим монархам о том, что на османском троне сидит слабый, недальновидный правитель, который неспособен защитить свои земли.

А Мехмед продолжал играть свою роль, и каждый получал от него все, что хотел. Так, венецианцам предоставили торговые привилегии, сербам уменьшили размер уплачиваемой дани, а венграм вернули десятки пленников, которых захватили на Косовом поле, этот благородный жест заставил Яноша Хуньяди пойти на примирение с султаном и о новой войне против турок никто больше не упоминал.

Довольными остались и послы из Константинополя, которых султан щедро одарил подарками, обещая свято блюсти мир. Кроме того, он согласился оплачивать содержание принца Орхана, как до этого делал его отец.

Великий визирь лишь печально качал головой, глядя, как легко все вокруг обманываются показным обаянием султана. Он пытался предостеречь греков, однако за ним самим пристально следил вездесущий Заганос-паша и любая ошибка или неверно сказанное слово могли привести Халиля к гибели.

Гнетущие мысли преследовали и меня, а потому, при следующей моей встрече с Мехмедом, я не стал скрывать свои чувства.

– Меня пугают твои поступки, государь, – напрямик сказал я, когда мы остались наедине.

Султан, гревшийся в лучах горячего летнего солнца, услышав мои слова, лениво потянулся.

– Что же беспокоит тебя, Константин? – зевая, спросил он.

– То, как ты обошелся со своим братом, – ответил я.

Мехмед замер, а губы нервно дернулись – он не любил вспоминать и тем более говорить об этом случае. Но прежде чем султан успел что-либо ответить, я добавил:

– До того дня я считал, что хорошо знаю тебя, но оказалось, что это совсем не так…

– Не строй из себя святого, Константин! – гневно перебил меня Мехмед, вскакивая с подушек. – Ведь ты тоже убивал. Убивал ради денег, во имя чужой веры и именем чужого короля.

– Я никогда не убивал безоружных, а тем более детей.

На секунду мне показалось, что в глазах повелителя османов я читаю свой смертный приговор, но спустя какое-то время Мехмед совладал со своими эмоциями и проговорил на удивление мягким голосом:

– Этот ребенок был обречен с самого начала. Пусть его вина состоит только в том, что он был моим братом, но этого вполне достаточно.

Султан сделал глоток воды из чаши, поморщился и выплеснул содержимое на траву. В минуты гнева его успокаивало только запрещенное Кораном вино.

– Неужели ты думаешь, что мои старшие братья оставили бы меня в живых после смерти отца? – спросил он, делая знак слугам. – До того момента, пока убийцы не проникли в покои Алаэддина и не сделали свое дело, я тоже был обречен, ибо трон уготован лишь для одного, остальным же – смерть. Такой порядок я завещаю и своим сыновьям.

Только что отосланный слуга вернулся с позолоченным кувшином и наполнил чашу султана густым бархатистым напитком. Сделав несколько глотков, Мехмед стал несколько спокойнее и потому я решился возразить:

– Должен быть иной способ кроме убийства.

– Увы, ничего лучше человек пока не изобрел. Мой дед много лет скитался по пустыням, скрываясь от убийц, подосланных его братьями, а отец всю жизнь боролся с самозванцами. Я не собираюсь допускать подобной смуты. Очень скоро я доберусь до последнего из рода Османов, который все еще угрожает моему трону – до принца Орхана.

– Но ведь он прячется за стенами Константинополя, – напомнил я.

– Нет стен, которые бы устояли перед моей армией, – ответил Мехмед, загадочно улыбаясь. – Очень скоро ты увидишь, как в моих руках окажется жемчужина ромейских василевсов, и поверь, это будет только начало.

Я верил ему, ибо Мехмед никогда не бросал слов на ветер.

* * *

К началу осени на восточных границах Османской империи вновь стало неспокойно. Держава Караманидов, возглавляемая своим энергичным вождем, заключив союз с мамлюками и другими кочевыми племенами, обрушилась на земли Анатолии. Спешно собранные на границе войска были разбиты и тогда, Исхак-паша обратился за помощью к султану.

Для Мехмеда это было первым серьезным испытанием, и он отреагировал незамедлительно. Около тридцати тысяч воинов из Румелии были переброшены на восток, против взбунтовавшихся племен. Султан лично возглавил эту армию. Не давая отдыха ни лошадям, ни людям, он вскоре добрался до мятежных областей и жестоко расправился с изменниками, украсив их головами все городские стены. Тем временем войска Исхак-паши выступили против Караманидов, но до сражения дело так и не дошло – караманский эмир Ибрагим-бей увел своих людей с захваченных территорий и предложил выгодные условия мира. Мехмед согласился, но потребовал, чтобы Ибрагим явился к нему лично и в знак своей покорности привез оговоренную дань – золото и пленников. Караманский правитель выполнил эти требования и вскоре предстал перед османским султаном как верный вассал.

– Ты уже много лет разоряешь мои восточные провинции, – произнес Мехмед, даже не глядя на подавленного правителя вечно враждебного османам бейлика. – Отныне я не намерен этого терпеть. Если твои войска еще хотя бы раз нарушат пределы моих владений, я уничтожу твои города, обращу землю в пепел, а твоих подданных сделаю своими рабами. Ты понял меня?

Ибрагим медленно склонил голову. Он первым познал на себе силу и решимость нового османского владыки. Вероятно, только теперь пожилой караманский эмир вдруг прозрел и понял, что заблуждался насчет Мехмеда. Это уже не тот неопытный юнец, который когда-то прятался в своем дворце от озверевшей толпы, а настоящий лидер, способный обуздать растущую мощь великой державы и направить ее в нужное русло.

Вскоре это поймут и остальные. Рано или поздно, они поймут…

* * *

На обратном пути из Анатолии Мехмед ненадолго задержался в Бурсе, желая посетить тюрбе своих матери и отца. Они никогда по-настоящему не любили друг друга – султан желал лишь развлечься, а его наложница всеми силами пыталась выжить. Мог ли кто-нибудь предполагать, что плод этой мимолетной связи однажды окажется на османском престоле? Мехмед старался не задаваться этим вопросом, прошлое и без того не оставило ему теплых воспоминаний – только страх, вечный страх за свою жизнь и жизнь матери. Но больше он не позволит себя запугать – никогда не позволит.

Впрочем, главные испытания для молодого султана были еще впереди. Выезжая за ворота Бурсы, Мехмед не предполагал, что против него уже зреет заговор среди янычар, недовольных результатами военного похода. В разгоряченных головах султанской гвардии все еще жила память о том, как легко они лишили власти неугодного им мальчишку. Офицеры не сомневались, что и на этот раз султан исполнит любые их требования.

Поводом к открытому выступлению послужила сущая мелочь – из-за перебоев в продовольствии двум или трем оджакам не выдали положенную порцию баранины, заменив ее рисом и овощами. И вот, янычары уже в бешенстве опрокидывают котелки, стучат по ним ложками, срывают с головы свои войлочные шапки, рвут одежду, проклиная жадность и вероломство султана.

Очень скоро, дикий шум и крики докатились до палатки Мехмеда, где он отдыхал с одной из своих наложниц. Быстро одевшись и созвав визирей, султан поинтересовался, чего янычары хотят на этот раз.

– Они требуют вознаграждения за свои труды, – ответил вернувшийся от бунтовщиков посланник. – Поход был слишком скорым, и воины сетуют, что не успели захватить достаточно добычи для себя.

– Но ведь янычары почти не сражались! – возмутился Мехмед. – Какое вознаграждение они требуют, если я и так плачу им жалование?

– Янычары идут на войну не только из преданности султану и отнюдь не из-за тех небольших денег, что вы им платите, – вставил слово Заганос, прежде сам служивший в корпусе янычар. – Они идут туда ради грабежа, только в этом видят они радость среди серых будней.

– Так как же мне следует поступить? – обратился Мехмед к своим советникам.

Халиль высказался за переговоры, Заганос резко возразил, упирая на то, что с бунтовщиками можно сладить только силой оружия. Споры затянулись, а между тем шум становился все громче – янычары в любую минуту могли ворваться в палатку, где сейчас проходил совет.

– Я принял решение, – сказал Мехмед, жестом приказывая всем замолчать. – Я лично поговорю с мятежниками и попробую разрешить дело миром.

В окружении своей личной гвардии и свиты, среди которой оказался и я, султан вышел к разбушевавшейся толпе янычар. Зрелище было воистину пугающим – тысячи вооруженных и жаждущих расправы солдат, смотрели сейчас в нашу сторону и это явно не сулило ничего хорошего. Никогда бы не подумал, что верность и преданность янычар может быть так хрупка, ибо хорошо знал, что в битве они скорее бросятся на свои мечи, чем предадут султана.

Несколько слуг выбежали вперед, призывая воинов успокоиться и дать слово падишаху, но разом заткнуть тысячи глоток оказалось делом непростым и прежде, чем это произошло, Мехмед успел выслушать много острот и оскорблений в свою сторону.

– Дети мои! – громко обратился султан к мятежникам. – Какие тревоги заставили вас выйти из повиновения и, круша все на своем пути, явиться пред очи своего повелителя?

На этот раз толпа зашумела так, что по сравнению с ним, привычный гомон Бедестана[79], показался бы едва уловимым шепотом.

– Пусть скажет кто-нибудь один, – обрывая этот жуткий гвалт, приказал Мехмед.

Тут из передних рядов выступило несколько янычарских офицеров. Они решительным направились к Мехмеду, но остановились на почтительном расстоянии. Затем один из них – самый статный, в высоком белоснежном тюрбане, украшенном плюмажем из перьев, и красном кафтане с золотым поясом, сделал шаг вперед и небрежно поклонился султану. Это был ага янычар – их верховный командир. В руках он сжимал золотую булаву – символ своей власти и вел себя крайне вызывающе.

– Казанджи Доган, – узнал янычара Мехмед. – Так это ты привел сюда этих людей?

– Сюда их привела твоя жадность, – смело глядя султану в глаза, произнес офицер. – Нам хорошо известно, что караманский эмир дал тебе много золота. Мы хотим получить его!

Лицо Мехмеда исказилось гневом, который он с трудом сумел подавить.

– Вы не участвовали ни в одном сражении, – как можно спокойнее сказал он. – За какие же заслуги я должен делиться этим золотом с вами?

Янычары недовольно загудели, но ага резко вскинул руку, призывая их к порядку.

– Без нас, ты бы никогда не заставил караманцев выплатить тебе дань, – надменно произнес офицер. – Он испугался наших острых мечей, а не твоих пустых слов. Кроме того, по заведенному много лет назад обычаю, султан должен щедро отблагодарить воинов, возвращаясь из первого своего похода.

Мехмед окинул взглядом поляну, которую заполнили тысячи возбужденных солдат. Он знал, что на карту поставлена не только его честь, но и сама власть над янычарами.

– Воины мои! – громко произнес султан. – Вы – гордость и отрада моих глаз! Я знаю, что каждый из вас не задумываясь, с радостью отдаст жизнь за свою веру и своего повелителя. И потому я нахожу ваши требования справедливыми. Пусть же сюда немедленно вынесут десять сундуков, набитых золотыми монетами, казначеи все внимательно пересчитают и по справедливости разделят деньги между моими верными аскерами!

– Да здравствует султан Мехмед! – взорвалась толпа радостными криками. – Да будет долгим его правление!

Султан, не задерживаясь больше ни секунды, поспешил удалиться в свой шатер. За ним последовали и все высшие сановники, позволяя одуревшим от восторга солдатам разделить дарованную падишахом добычу.

Янычары разошлись только ближе к вечеру, когда сундуки с золотом окончательно опустели. Убирая туго набитые мешочки с монетами к себе за пояс, воины шутили, что вместе с золотом, они заткнули за пояс и самого султана.

– Больше он не станет нам перечить! – говорили они. – А если и станет, то недолго просидит на своем троне!

Очередной успех вскружил янычарам головы, и они были уверены – султан теперь целиком в их власти. Но не таков был Мехмед, чтобы забывать или прощать обиды. Усвоить это очень скоро пришлось и распоясавшимся янычарам.

Через несколько дней султан вызвал к себе Казанджи Догана, якобы для того, чтобы обсудить с ним вопросы снабжения армии. Предчувствуя неладное, ага янычар потребовал, чтобы с ним пошли несколько офицеров сопровождения. При входе в шатер они отказались сдать оружие и, откинув полог, предстали перед своим государем – важные, уверенные в своей силе и власти.

Мехмед дружелюбно поприветствовал их, предложив разместиться на мягких подушках – они отказались. Тогда султан произнес:

– Почти сто лет назад, мой предок – султан Мурад, придумал создать армию, которой не было бы равных ни в Европе, ни в Азии. Ядром этого войска стали хорошо обученные христианские рабы, обращенные в мусульманскую веру. Так зародился корпус янычар…

– Нам хорошо известна история корпуса, – бесцеремонно прервал султана Казанджи, но Мехмед продолжил, не обращая на его слова никакого внимания:

– Янычары выполнили свое предназначение и стали отменными воинами, однако их верность порой вызывает сомнение.

– Корпус янычар всегда верой и правдой служил своему падишаху и никогда не бросал его на поле боя! – горячо запротестовал Казанджи. – Мои люди грудью встали на защиту твоего отца, когда король Владислав решил атаковать его лагерь и они же переломили ход сражения на Косовом поле!

– Янычары по праву заслужили свою славу, – спокойно согласился Мехмед. – Но опорой трону, увы, они так и не стали. Вспомни, ведь всего пять лет назад, когда отец пожелал оставить бремя правления, переложив его на мои плечи, янычары отказались повиноваться мне.

– Мы желали видеть на троне султана Мурада, – не запираясь, ответил Казанджи. – А ты был слишком юн, чтобы править.

– Так решили вы, – кивнул головой Мехмед. – Но теперь мой отец мертв, а я набрался опыта и мудрости. Но скажи мне: почему я вновь вижу перевернутые котлы и толпы недовольных солдат?

Ага молчал, не зная, что сказать. Тогда султан медленно поднялся, подошел к офицеру и, заглянув ему в глаза, спросил:

– Пять лет назад, когда ты привел бунтовщиков к стенам моего дворца в Эдирне. Помнишь, что я сказал тебе?

– Что в следующую нашу встречу, я буду проявлять к тебе больше почтения, – надменно произнес ага.

Мехмед покачал головой так, как будто только что вспомнил об этом.

– Видимо, я ошибся… – промолвил он, – к сожалению для тебя.

С поразительной быстротой выхватив меч у стоящего рядом телохранителя, Мехмед со всего размаху полоснул им горлу янычарского командира. Удар был точным – Казанджи, выпучив глаза, медленно опустился на ковер, стараясь пережать страшную рану, из которой хлестала кровь. Его соратники, едва оправившись от первого потрясения, тут же схватились за мечи, не желая разделить судьбу своего предводителя. Еще секунда и султан, вероятно, погиб бы от рук тех, кто был призван его защищать. Но тут в дело вмешался Омар. Оттолкнув Мехмеда в сторону, он ловко парировал сыпавшиеся на него удары, поражая одного противника за другим. Страшные крики смешались с хриплыми стонами, и вот трое изменников лежат в луже своей крови, а четвертый, в ужасе выронив меч, упал на колени и стал умолять султана о пощаде.

– Мне не нужен человек, который трясется за свою жизнь больше, чем за жизнь повелителя. Ты ведь знаешь, какое наказание полагается дезертирам и трусам.

Мехмед сделал знак рукой, рассекая воздух, и не успел я моргнуть, как голова последнего офицера слетела с плеч, окрашивая стены шатра алыми брызгами крови.

Несколько минут все молчали, в ужасе глядя то на тела янычар, то на неподвижного султана, который стоял, погрузившись в свои мысли.

– Пусть головы этих изменников насадят на пики и выставят подле моего шатра, – распорядился Мехмед. – Также приказываю найти и покарать остальных зачинщиков мятежа.

– Повелитель, это может вызвать новые волнения в рядах янычар, – сглотнув слюну, произнес Халиль.

– Отступать уже слишком поздно, – покачал головой Мехмед. – На этот раз я пойду до конца.

Подозвав Омара, султан приказал:

– Иди к янычарам и расскажи обо всем, что здесь произошло. Пусть изберут себе нового командира.

Воин кивнул и поспешно вышел из шатра. Все застыли в томительном ожидании – никто не знал, как отреагируют солдаты на известие о смерти своего командира, но очень скоро Омар вернулся и поведал о том, что армия покорилась воле султана. Все вздохнули с облегчением.

Случилось именно так, как и задумал Мехмед. Потеряв своего командира и, одновременно с этим, оценив щедрость нового падишаха, янычары не стали вновь переворачивать свои котелки и даже выдали некоторых организаторов недавнего мятежа. Только теперь солдаты наконец увидели, что ими правит не испуганный юнец, а уверенный в себе и решительный государь, воля которого, подкрепляется мечом и делом.

Янычары присмирели, однако, для того, чтобы и в дальнейшем избежать актов неповиновения с их стороны, Мехмед задумал реорганизовать корпус, включив в него новых, верных только ему людей из числа своей личной охраны и слуг. Очень скоро, почти на всех офицерских должностях оказались ставленники султана, а сам корпус, увеличился в два раза, превратившись в личную армию падишаха.

Эти изменения пришлись по вкусу далеко не всем. Особенно жестко против них выступали представители старых аристократических семейств, чьи интересы в диване озвучивал Халиль-паша. Он прекрасно понимал, что Мехмед стремится создать свое собственное войско янычар, в противовес сипахам, тимариотам и акынджиям, которые часто выступали на стороне знати. Борьба старой и новой элиты разгоралась все сильнее, и вновь султан был вынужден противостоять всесильному визирю, только на этот раз, инициатива была на стороне Мехмеда.

Отзвуком этой скрытой борьбы стала внезапная ссора Ферхат-бея и Омара, последний, с недавнего времени ведал всеми назначениями в корпусе янычар. Ферхат не принял реформ нового султана, за что поплатился высокой должностью силяхдара. Впрочем, это нисколько не охладило его пыла, а только добавило масла в огонь. Ферхат уже не скрывал своего презрительного отношения к Мехмеду, часто высмеивал султана среди солдат и горько сожалел об убитых им янычарских командирах. Речи этого человека были настолько дерзки и опасны, что могли всколыхнуть новую волну недовольства. Многие хотели бы заткнуть ему рот, да вот только не осмеливались – Ферхат слыл опытным фехтовальщиком, а список его жертв шел на десятки. Он смеялся над любыми угрозами и уверял, что наемные убийцы, которых, несомненно, подсылает к нему Мехмед, бояться приблизиться к нему даже ночью, когда он спит.

Солдаты любили Ферхата за его острый язык и за то, что когда-то он вышел из их рядов и сумел подняться на самый верх. Они советовали поостеречься гнева султана, припоминая ему судьбу Казанджи Догана, но Ферхат лишь отмахивался от их слов.

– Султан еще не отрастил такого жала, чтобы им можно было меня пронять! – громко смеялся он.

Терпение Мехмеда очень быстро подошло к концу. Казнить наглеца он не решался – верность янычар все еще вызывала вопросы, поэтому султан принял решение отослать неугомонного аскера как можно дальше от столицы – в самую глухую провинцию, граничащую с владениями воинственных мамлюков. Известие об этом назначении он решил передать через Омара.

Все, что произошло потом, я отлично помню, поскольку сам стал тому свидетелем.

Ферхат, как обычно, сидел в окружении янычар, которые давились со смеху, слушая его невероятные истории. На костре в большом бронзовом казане готовился ужин, вокруг которого хлопотал один из поваров-ашчи[80], добавляя в похлебку из баранины, лук, перец и другие приправы. Повар непрестанно пробовал получившееся варево на вкус, причмокивал и качал головой. Чудный запах разливался по вечернему лагерю, и голодные воины то и дело оборачивались в ожидании долгожданного ужина.

– Не мучай людей! – не выдержав, воскликнул Ферхат, обращаясь к повару. – Этак ты все сам выхлебаешь, вон какой живот уже наел. Дай сюда!

Ферхат подошел к кипящему котлу, зачерпнул оттуда отнятой у поваренка ложкой, протер усы и произнес с глубоким знанием дела:

– Похлебка хороша, еще немного перца и будет в самый раз.

– Но мясо еще не готово! – запротестовал ашчи, возмущенный тем, что кто-то вмешивается в его работу.

– Я сейчас тебя самого в этом казане сварю! – отрезал Ферхат. – Будешь знать, как испытывать мое терпение. Разливай!

Солдаты разразились дружным воем, похватали миски и выстроились в очередь перед котлом, славя Ферхата, который, смеясь, лично встал на раздачу. Однако не успел он наполнить и нескольких тарелок, как во дворе появился Омар.

– Ферхат-бей! – прогремел он на весь лагерь. – Султан приказывает тебе продолжить службу на границе с Караманом. Завтра же ты отправишься в путь!

Лагерный шум стих в одно мгновение. Все взоры теперь были прикованы к Ферхату, а он, помолчав некоторое время и отерев руки о подол своего кафтана насмешливо произнес:

– Я вижу, что государь не решился сказать мне об этом лично и подсылает своего цепного пса. – Он с отвращением сплюнул на землю. – Уже привык выполнять за него всю грязную работу? Верно?

Омар не проронил ни слова, лишь подозвал к себе ошарашенного ашчи и передал ему султанский фирман.

– Султан не любит ждать, – сказал он напоследок. Лицо янычара было словно выдолблено из камня. – Советую тебе поторопиться.

Ферхат принял свиток, развернул и пробежал глазами.

– Наш султан невероятно любезен, – усмехнулся он. – Предоставляет мне время до утра.

Омар не отреагировал и уже почти покинул двор, когда Ферхат выпалил:

– А если я ослушаюсь этого приказа?

Янычар обернулся.

– Не советую. Ты ведь знаешь, что тебя ждет, – спокойно промолвил Омар, глядя в глаза строптивого воина.

– Казнь, – кивнул Ферхат, на его губах по-прежнему играла наглая улыбка. – Но кто приведет приговор в исполнение? Может, ты?

– Если на это будет воля султана.

– Ну конечно! – развел руками Ферхат. – Ведь именно по воле султана ты убивал своих собратьев-янычар, вина которых состояла только в том, что они осмелились воззвать к справедливости!

– Ты слишком много болтаешь, – все так же невозмутимо ответил Омар. – Но обещаю, если султан когда-нибудь потребует твою голову, я оставлю тебе оружие и дам шанс отстоять свою жизнь.

– Так зачем тянуть. – Ферхат быстро выхватил меч. – Покажи, на что ты способен.

Омар несколько секунд глядел на своего противника, потом обернулся на городскую стену, словно ища ответа на какой-то вопрос.

– Ты так торопишься умереть? – наконец проговорил он. – Может, все-таки воспользоваться милостью султана?

– Я не нуждаюсь в его милости! – воскликнул Ферхат, и лицо его побагровело. – Мне нужна только месть за моих братьев по оружию. Их кровь на твоих руках!

Омар стоял неподвижно и задумчиво глядел перед собой.

– В чем дело? – осклабился Ферхат. – Мне говорили, что в бою тебе нет равных, но сейчас я вижу – ты обычный трус!

Омар с досадой покачал головой и медленно извлек из ножен клинок.

– Если ты так хочешь проверить слухи, то я готов.

Солдаты расступились, образовав плотное кольцо вокруг бойцов и, с замиранием сердца, стали наблюдать за происходящим. Ферхат, похоже, нисколько не сомневался в своей победе, однако не торопился приближаться к своему противнику, желая проверить его силу и ловкость. Около минуты воины кружили на небольшом пятачке импровизированной арены, стараясь уловить каждое движение своего противника.

Ферхат первым бросился в атаку, сделав обманный финт и ловко поднырнув под Омара, он попытался нанести удар чуть ниже плеча, но янычар, словно ожидая этого, легко парировал удар и лишь чудо спасло Ферхата от смерти – сталь отточенного клинка оставила глубокий след на его легких доспехах. Не на шутку рассердившись, Ферхат вновь бросился в атаку – нанося удары с нечеловеческой силой и скоростью. Я видел взмах клинка, звон металла о металл, еще несколько, едва уловимых движений… и на этот раз чуда не произошло – Ферхат выронил меч и судорожно схватился за горло, откуда фонтаном била кровь. Бывший силяхдар и сам не раз отнимал чужие жизни, так что теперь в его глазах застыл ужас – он понял, что умирает, но всем существом сопротивлялся этому. Собираясь с силами, он еще пытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался лишь протяжный хрип. Спустя несколько секунд силяхдар повалился лицом на землю и испустил дух. Все было кончено.

В гробовом молчании Омар отер с клинка кровь, подобрал султанский фирман и медленно ушел с площади. Никто не смел пошевелился. Закаленные в боях янычары со страхом и трепетом взирали на тело Ферхата, позабыв даже о столь любимой ими похлебке из баранины.

Совершенно случайно, взгляд мой упал на городскую стену. Там на одной из башен, я заметил фигуру Мехмеда в белоснежном бурнусе с надвинутым на лицо капюшоном. Он не стал задерживаться там надолго и, спустя мгновение, скрылся из виду.

Теперь у меня не оставалось сомнений в том, что все случившееся было продумано им заранее. Султан прекрасно знал каким образом можно спровоцировать Ферхата, знал он, конечно, и о том, чем закончится поединок между ним и Омаром.

Этот расчетливый поступок в очередной раз показал сколь многому научился Мехмед за долгие годы изгнания и страха. Страх выковал его характер, отточил ум и укрепил тело. А когда в руках такого человека сосредоточена огромная власть, что может помешать ему воплотить свои самые смелые мечты в реальность?

Глава 23

Ветер дальних странствий

Франдзис

Октябрь 1449 года – декабрь1451 года

Ивирия – Трапезунд – Константинополь

Infandum renovare dolorem.

(Ужасно вновь воскрешать боль.)

Вергилий

В одну из теплых майских ночей мне приснился удивительный, но вместе с тем тревожный сон. Будто стою я на куполе храма Святой Софии и вокруг меня бушует дикое пламя, пожирающее дома и церкви Константинополя. Внизу в поисках укрытия с криками и воплями метаются люди. Среди них я пытаюсь обнаружить жену и детей, но их нет в этой обезумевшей от страха толпе, тогда я начинаю звать их, но мой голос тонет в яростном реве огня.

Вдруг до моих ушей доносится стон, обернувшись, я вижу своего императора. Константин Палеолог стоит на балконе дворца, воздев руки к небу – он пугающе бледен и едва держится на ногах. В самый последний момент я успеваю подхватить василевса, не давая тому свалиться в пламя, однако доспехи на его спине уже пробиты и оттуда потоками хлещет кровь. Я пытаюсь закрыть рану, но кровь просачивается сквозь мои пальцы, выливаясь на улицы Константинополя и окрашивая в алый цвет воды залива Золотой Рог. Очень скоро город утопает в багровых потоках, но вот появляются солдаты в войлочных колпаках, они подхватывают меня на руки и несут вдоль разрушенной стены Феодосия, где уже выстроилось бессчетное количество воинов.

– Да здравствует падишах! – ревут они, вздымая острые клинки, которые блестят на утреннем солнце…

Я проснулся в холодном поту – меня бил озноб, хотя на улице уже много дней стояла невыносимая жара. Потянувшись к чаше с водой, я нечаянно опрокинул ее, и на этот звук тут же сбежались слуги.

– Что случилось? – спрашивали они, беспокоясь о моем здоровье, которое слишком часто подводило меня в последнее время.

Пребывая в странном оцепенении после зловещего сна я прошептал:

– Грядут страшные события. Хорошенько запомните этот день.

Это было 29 мая.

* * *

По прошествии почти двух лет я возвращался домой – в Константинополь. Все это время я непрестанно думал о прошлом – об ошибках, которые совершил, и выборе, который мне пришлось сделать. Прежде я никогда не испытывал сомнений относительно своего предназначения – служить стране и императору. Ради этой великой цели я был готов пожертвовать всем, но когда пришло время, от моей решимости не осталось и следа. Я взял на себя грех убийства, успокаивая свою совесть тем, что действую во благо империи, но после того странного разговора с Нефером я уже не знал, кому служу и зачем.

Единственное, в чем я не испытывал ни капли сомнения, так это в своем желании снова увидеть Феофано. Она и без того часто являлась в моих снах, манила к себе, обещая радость и блаженство. Я ни на секунду не мог выкинуть ее образ из головы, воображал, что моя возлюбленная рядом, желал осязать ее. К своему стыду, добавлю, что даже воспоминания о жене и детях блекли на фоне этих ослепительных грез.

И все-таки я спешил домой, ибо смертельно устал от скитаний. Путешествие мое оказалось довольно успешным. Трюмы корабля были до отказа набиты дарами восточных владык, а за пазухой я хранил письмо грузинского князя, который был счастлив отдать свою дочь за нашего императора, да еще, вопреки обычаям своей страны[81], обещал выдавать ежегодно по 3 тысячи флоринов на ее содержание в дополнение к тем, сорока тысячам, которые станут ее приданым. Не знаю, чем было продиктовано столь щедрое предложение – моим ли искусством дипломатии или же чудесным музыкальным инструментом – органом, который мы привезли в дар грузинскому правителю. За этот подарок меня наградили халатом из парчи, а моему императору было направлено несколько рулонов бесценного пурпурного шелка.

Впрочем, не менее великолепные почести были оказаны мне и при дворе императора Трапезунда, Иоанна Комнина, который тоже имел намерение породниться с царственной династией Палеологов. Едва я оказался во дворце, он заключил меня в дружеские объятия и произнес:

– Ты прибыл в добрый час, Георгий, ведь у меня есть новость, которая обрадует тебя, – сказал Иоанн, весь сияя от удовольствия, подобно прожорливому коту, умыкнувшему у хозяйки кувшин со сметаной. – Несколько дней назад в своей столице скончался султан Мурад, который причинял нам столько беспокойства.

Услышав это, я был потрясен и опечален одновременно.

– Но ведь османский лидер был еще так молод, – растерянно прошептал я. Да, в последнюю нашу встречу он выглядел крайне усталым и болезненным, однако сложно было поверить, что дни его сочтены. – Кто занял его место?

Трапезундский император ожидал от меня иной реакции, однако продолжил говорить все тем же непринужденным голосом:

– У турок правит теперь Мехмед – сын покойного султана. Еще совсем молодой и неопытный. Заверяет послов в своих добрых намерениях и с готовностью заключает выгодные для нас союзы. Мой апокрисиарий[82] уже получил от него богатые дары и обещание мира.

Иоанн весь светился от счастья и тут же приказал слуге принести кувшин с лучшим вином из его личного погреба. Однако, заметив мой хмурый и задумчивый взгляд, он потерял терпение и обиженно воскликнул:

– В чем дело, Георгий? Почему ты не радуешься вместе со мной? Неужели ты находишь это известие настолько печальным?

– Именно так, государь.

Трапезундский император воззрился на меня с недоумением.

– Дело в том, что мне довелось знать султана Мурада лично. Всю свою жизнь он мечтал лишь о мире и спокойствии для себя и своей империи.

Я сделал паузу, дабы промочить горло водой из небольшого дворцового фонтанчика посредине сада.

– Совсем иное довелось мне слышать о Мехмеде, – продолжил я. – Он молод, умен и жаждет прославиться. Боюсь, что на османском троне сейчас скорее голодный волк, чем запуганный ягненок.

Комнин понял мою озабоченность и, похлопав меня по плечу, произнес:

– Ты – умнейший из людей своего василевса, Георгий и я склонен доверять твоим словам. Нам же, остается только молиться богу, чтобы новый султан проявил достаточно благоразумия и терпения.

– Хотелось бы верить в это, – отозвался я, хотя не в моих правилах было полагаться на удачу.

«Восшествие Мехмеда на трон означает войну», – так говорил мне Халиль-паша. Он предупреждал, что принц давно мечтает овладеть Константинополем и бросит на это все свои силы. Вопрос только в том, как скоро он повернет свою армию против Второго Рима? И есть ли способ остановить его?

* * *

В начале осени 1451 года я вновь увидел стены древней ромейской столицы.

Константинополь жил все той же, шумной, суетной и неповторимой жизнью, которая никогда не прекращалась за его стенами. И каждый раз, возвращаясь издалека, я находил, что нет прекраснее места на земле.

Дома меня уже ждали родные. Жена выглядела усталой, но счастливой и я, не в силах сдержать слез, упал на колени и принялся целовать ее нежные руки. Вскоре из комнаты с радостным криком выбежала моя дочь – Тамар, которая стала еще милее и прекраснее, хотя мне пришлось строго отчитать ее за то, что она пользуется помадой, сурьмой и тушью, которые не приличествуют таком юному возрасту. Тамар надула губки, выказывая этим свое возмущение за то, что я не оценил ее трудов. Чтобы заслужить ее расположение, я тут же вручил ей золотые серьги, которые получил в подарок от жены грузинского князя. В это время к нам спустился мой сын – Иоанн. Он заметно подрос и мне было отрадно наблюдать, как из мальчика он превращается в настоящего мужчину – гордость и опору семьи. Природа наградила его не только умом и силой, но и удивительной красотой, так что многие юные девушки, да и некоторые мужчины обращали на него внимание, когда мы проходили по улицам города. Однако я надеялся, что врожденная скромность и хорошее воспитание помогут моему сыну избежать тех опасных искушений, которые не приносят ничего, кроме запоздалого сожаления и горького послевкусия.

Я огляделся по сторонам, ибо в глубине моей души еще трепетала безумная надежда, что я найду в своем доме и другого сына – Алексея. Но чудес не бывает. Мой младший сын, которому нынче шел девятый год, был мертв для всех, кроме меня, и эта тайна жгла мою душу изнутри, как расплавленный свинец. Мне пришлось взять себя в руки и не выказать горя, хотя видит Бог, это стоило больших усилий.

На следующий день я сразу же направился во дворец, чтобы сообщить о результатах своего посольства. Император был несказанно рад видеть меня после столь долгой разлуки и, коротко выслушав мой доклад, расцеловал в обе щеки.

– Я многим обязан тебе, – сказал василевс. – Знаю, что эта миссия была не из легких, но ты справился с ней как нельзя лучше.

Государь отошел в сторону, поправляя складки своего плаща и разглаживая бороду.

– Жаль, что на иных своих поданных я не могу положиться, как на тебя, – печально произнес Константин Палеолог. – На прошлой неделе из города сбежал патриарх Григорий Маммас. Он направился прямиком в Рим и теперь настраивает западных христиан против нас.

Император виновато посмотрел на меня и добавил:

– Боюсь, что скоро тебе вновь придется покинуть Константинополь.

Мысль о новой разлуке с семьей пришлась мне не по душе, но я не мог подвести Константина Палеолога, как когда-то подвел его брата…

– Государь, ты, как и прежде, можешь рассчитывать на меня, – произнес я, склонив голову. – Пусть даже очередная миссия несколько повредит моей семейной жизни.

Император по достоинству оценил эту жертву и вновь обнял меня за плечи.

– Довольно я мучил тебя поручениями, не давая взамен достойной награды, – произнес он. – Теперь я желаю сделать тебя своим первым архонтом и пусть отныне все кланяются тебе, как ранее кланялись мне.

По телу моему пробежала дрожь.

– Я не смею даже просить о таком, ведь возвысив меня над другими, ты оскорбишь очень многих достойных и знатных людей.

– Об этом не переживай, – успокоил меня василевс. – Они согласятся с этим, вот увидишь. А теперь ступай. Завтра же все узнают о моем решении.

Я отправился домой, но на следующий день в коридорах дворца мне встретился Лука Нотарас, который едва не сбил меня с ног, вылетев из-за угла.

– А, это ты, Георгий! – пробормотал он, оправляя свой халат. – Значит, твои странствия окончились?

– Как видишь, – ответил я. – Однако у меня нет времени на разговоры – меня ждет василевс.

– Постой! – Нотарас схватил меня за руку. – Я уже говорил с императором и слышал о том, что он хочет возвысить тебя.

– Что же из того?

– Я пытался отговорить его от этого шага, – признался Нотарас, – ведь ты незнатного рода и своим новым положением будешь только вызывать зависть у многих видных архонтов. Зачем это нужно?

В голосе мегадуки послышалась угроза. Я заглянул в его лукавые глаза, стараясь понять, что же происходит с этим спесивым человеком. Неужели он так боится моего назначения? Или это обыкновенная зависть?

– Императору лучше знать, как следует поступить, – холодно ответил я. – Мне же, как и тебе, остается лишь подчиниться его воле.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и поспешил к василевсу. Императора я застал в самом скверном расположении духа – он шептал проклятия и метался по комнате как затравленный зверь.

– Лука Нотарас зашел слишком далеко! – гневно вскричал Константин Палеолог. – Жаль я не могу лишить его всех титулов и изгнать прочь из города!

Когда я, пораженный поведением императора поинтересовался в чем собственно дело, он, немного успокоившись, ответил:

– Вчера я позвал Нотараса к себе и сказал ему, что хочу назначить тебя великим логофетом[83]. Он же заявил, что ты недостоин такого высокого титула и посоветовал назначить тебя великим примикирием[84], что якобы и так будет для тебя слишком много.

Константин перевел дух и продолжил:

– А сегодня утром он подослал ко мне своих лизоблюдов, которые, размахивая передо мной грамотами с его подписью, требовали для одного из них чин великого логофета, а для другого – чин великого стратопедарха[85]! Как тебе это нравится?

Я смиренно молчал, уткнувшись в пол, а император, не дождавшись ответа вновь пришел в невероятное возбуждение:

– Я хотел выгнать этих наглецов из дворца, однако не стал этого делать, поскольку не желаю плодить врагов еще и среди знати. Так вот знай: если Лука Нотарас и дальше будет настаивать, я дам этим двоим более низкие должности. Тебя же, я назначаю великим логофетом и пусть все эти архонты хоть лопнут от зависти!

Я упал на колени перед императором и, поцеловав край его пурпурной мантии, воскликнул:

– Да будет твое царствование долгим и счастливым! И хотя я благодарен тебе за столь великую честь, однако не желаю, чтобы из-за меня на твою голову сыпались упреки и обвинения. Я скорее соглашусь принять самую лютую смерть, если это принесет мир и счастье твоему благословенному правлению.

Василевс поднял меня с пола и, глядя в глаза, сказал:

– Ты говоришь, как хороший слуга и верный друг, однако не переживай ни о чем. Я не просто воздаю должное за твои заслуги, но и хочу, чтобы ты имел соответствующий чин для исполнения одного моего важного поручения.

Император позвал нотария[86] и приказал ему подготовить верительные грамоты для моих дальнейших посольств и потребовал, чтобы во всех официальных документах меня именовали не иначе как великий логофет. Завершив эту формальность, он вновь обратился ко мне:

– Теперь, когда твой титул официально закреплен, я хочу, чтобы ты направил весь свой ум и энергию на искоренение воровства среди моих архонтов. Мне пришлось провести немало бессонных ночей, проверяя финансовые документы, и я обнаружил, что казна недополучает огромные суммы. К сожалению, у меня сейчас нет времени заниматься такими вопросами, поэтому прошу тебя как можно скорее разобраться с этим делом и установить виновных.

Я почувствовал, что государь поделился со мной далеко не всем, о чем он знал и потому сразу же приступил к делу. Тем более что при императоре Иоанне, мне уже приходилось иметь дело с государственной казной.

Новый титул даровал и новые возможности – отныне для меня были открыты все податные книги, донесения и отчеты, а любой чиновник, должен был оказывать мне всю возможную помощь. Несмотря на это, я прекрасно осознавал, что работа моя вызывает сильное недовольство, ибо казнокрадство существовало во все времена и уже стало доброй традицией, прочно укоренившейся в основе государства. Даже такие великие правители, как Юстиниан и Никифор Фока, не смогли ничего поделать с этой напастью, а император Андроник, пытавшийся всеми способами урезонить проворовавшихся чиновников, был низложен и зверски замучен разъяренной толпой. Подобные примеры не вселяли в меня оптимизм, однако я желал оправдать доверие василевса и приложил все свое усердие, чтобы довести начатую работу до конца.

Впрочем, для того, чтобы докопаться до правды, особых усилий не потребовалось, ибо разгул открывшегося мне воровства, превосходил все мыслимые пределы. Несоответствие финансовых документов реальному положению дел бросалось в глаза с первой же минуты, и я не мог взять в толк, почему сакеллярий[87] так долго скрывал информацию об этом.

Завеса тайны немного приоткрылась, когда я вновь повстречал Луку Нотараса. Мегадука был чем-то взволнован, но, едва завидев меня, налетел, словно коршун.

– Ты играешь с огнем, Георгий! – предупредил он. – Очень многим не нравится твое неожиданное возвышение, но тебе и этого показалось мало! Теперь ты пытаешься вникнуть в дела, которые тебя совсем не касаются!

Мне пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не обращать внимание на его заносчивый и высокомерный тон.

– По воле императора я занимаюсь только теми делами, на которые распространяются мои новые полномочия, – спокойно ответил я. – Отбирать же хлеб у других я считаю зазорным, и, если появляется проблема, которая напрямую не касается моего ведомства, я с радостью предоставлю ее решение знающим людям. Ведь согласись, было бы странно, если бы я вмешивался в дела флота, в вопросах которого ты разбираешься лучше меня.

Моя насмешка едва не вывела Нотараса из себя, однако он сумел удержаться от новых угроз и оскорблений в мой адрес. Вместе этого месазон попытался выведать, как далеко я продвинулся в своем расследовании. Я же отвечал уклончиво и сухо, так что, рассвирепев вконец, Нотарас поспешил скрылся с моих глаз, расталкивая встречных сановников.

Вскоре пришло время представить императору результаты моих долгих изысканий.

– Я догадывался, что дела наши плохи, но не думал, что настолько, – произнес Константин, проглядывая представленные мною списки. – Кто же повинен в этом?

– Боюсь, что виновных слишком много, – развел руками я. – Да и вряд ли наказание сможет исправить сложившуюся систему.

– Что же ты предлагаешь?

– Наладить учет налоговых поступлений, изменить состав и структуру податей, а кроме всего прочего, закрепить каждую статью доходов за определенной статьей расходов, как это уже было сделано во времена правления Комнинов. Этими мерами слишком долго пренебрегали.

– Ты займешься этим? – спросил император, устало почесывая лоб.

– Разумеется, – тут же ответил я. – Но мне потребуются люди и некоторое время…

– Времени у нас почти не осталось. – Константин поднялся с трона и направился к небольшому столику, на котором лежало несколько писем. Взяв одно из них, он развернул его и протянул мне, проговорив: – Ядовитые речи Георгия Маммаса, кажется, возымели действие. Рим больше не собирается затягивать вопрос с унией.

Я прочитал письмо, написанное на латинском. Оно было составлено в дружелюбной, но вместе с тем требовательной форме. Папа Римский требовал скорейшего объединения церквей и советовал вернуть Георгия Маммасу патриаршую кафедру в Константинополе. В заключительной фразе письма говорилось:

«Если вы с вашими знатными людьми и народом Константинополя примете акт об унии, вы найдете в нашем лице тех, кто всегда будет готов поддержать вашу честь и вашу империю. Но если вы и ваш народ будете упорствовать, вы принудите нас прибегнуть к таким мерам, какие мы сочтем необходимыми для вашего спасения и сохранения нашей чести».

– Этого стоило ожидать, – со вздохом сказал я. – Святой престол далеко, и ему нет дела до наших забот. Разве только вы не собираетесь принять эти требования.

– Ни один иерарх отныне не пожелает видеть проклятого Григория Маммаса на патриаршей кафедре, – покачал головой император. – И если Рим остается глух к нашим чаяниям, значит, мы обойдемся собственными силами.

На следующий день, в большом тронном зале император собрал всех высших должностных лиц и представителей церкви. Он повелел немедленно начать работы по восстановлению и ремонту городских стен, а также увеличить запасы продовольствия и пресной воды на случай внезапного нападения турок. Вскоре речь зашла и об армии. Офицеры жаловались, что правительство не выделяет достаточных средств на содержание гарнизона и что многим солдатам, приходится покидать службу и браться за любую работу, какая только есть в городе.

Взоры всех присутствующих устремились на Луку Нотараса, который должен был отвечать за снабжение армии. Император воспользовался моментом и решил припомнить зарвавшемуся месазону все его промахи, в том числе и дело с иноземным инженером Урбаном, который уже не первый месяц сетовал на невыносимые условия работы и грозил перестать отливать пушки, если ему не выплатят обещанного содержания.

– Этот венгр потребовал слишком большую плату за свои услуги, – объяснял Нотарас. – Казна не в состоянии покрыть эти расходы.

Император бросил на него быстрый взгляд и глаза его полыхнули недобрым огнем.

– Однако в казне нашлись деньги на содержание твоего роскошного поместья и слуг? – резко спросил он.

Нотарас побледнел.

– В чем вы хотите обвинить меня, государь? – растерянно спросил он.

Константин Палеолог некоторое время молчал, а затем произнес:

– Это не обвинение, а пока лишь предупреждение.

Он оглядел сановников:

– Предупреждение для всех! – громовым голосом произнес василевс. – Отныне и впредь я желаю, чтобы мои указания исполнялись беспрекословно и незамедлительно! И знайте, что я не потерплю более казнокрадства, ибо тот, кто ворует из казны, ворует не только у меня, но и отбирает хлеб у крестьян и солдат! Каждый, кто будет уличен в воровстве, лишится не только должности, но и всего имущества!

В зале послышался приглушенный ропот, однако никто не посмел поднять голос и оспорить волю императора.

– В соответствии с этим – продолжил император, – я передаю все финансы и контроль над ними великому логофету империи, нашему верному другу и слуге, Георгию Франдзису.

Теперь неприязненные взоры вельмож были устремлены на меня, как на главного виновника их теперешних бед. Лишь Иоанн Далматас и его офицеры одобрительно перешептывались и с улыбкой подмигивали мне.

Едва заседание окончилось, ко мне подскочил разъяренный месазон.

– Доволен новой должностью? – гневно вопрошал Лука Нотарас. – Ты взлетел слишком высоко, теперь попробуй удержаться. Император не сможет вечно тебя защищать.

– Защита требуется городу, а не мне, – возразил я. – Ибо моя интуиция говорит о том, что война уже не за горами, и когда она окажется у наших ворот, ты будешь безмерно счастлив отдать последний медяк, лишь бы избежать всех ее тягот.

На этом я оставил Нотараса и поспешил в покои императора. Василевс нетерпеливо бродил по комнате, но, едва завидев меня, улыбнулся и, потирая руки, проговорил:

– Ты видел их лица? Клянусь, давно я уже не получал такого удовольствия! Теперь эти напыщенные индюки будут бояться твоего слова не меньше, чем моего!

– Вы оказали мне честь, – склонил голову я, – однако боюсь, что этим решением вы лишь увеличили число моих врагов.

– Я уже говорил, что тебе не стоит беспокоиться об этом, – заверил меня император. – Рано или поздно они утихомирятся. Но я хочу поговорить с тобой о другом.

Константин Палеолог предложил мне сесть и разделить с ним кувшин превосходного вина.

– Как думаешь, – напрямик спросил он, – новый султан осмелится совершить то, чего не сумел его отец?

Я хорошо понимал, о чем говорит василевс, ведь единственное свое поражение Мурад потерпел под стенами Константинополя.

– Я думаю, что рано или поздно он сделает такую попытку.

Лицо император помрачнело, он отпил из серебряной чаши, но сладость вина уже не могла заглушить ту горькую правду, которую я имел смелость озвучить.

– Что ж, мы должны быть к этому готовы. – Василевс встал и направился к резному столику, на котором стояла большая шкатулка из слоновой кости для хранения государственных бумаг. Подобрав нужный ключ, император откинул крышку и извлек оттуда несколько писем, скрепленных золотой печатью и перевязанных пурпурными лентами.

– В последние месяцы я неоднократно обращался к правителям Запада и Востока в надежде, что кто-нибудь из них откликнется на наши беды, но до сих пор все было напрасно. Остается надеяться только на кровные узы.

Константин Палеолог положил письма передо мной и произнес:

– Эти послания предназначены моим братьям, Фоме и Димитрию. Один из них должен собрать войско и весной явиться в столицу, другой пусть отправляется на Запад: в Рим, Венецию, Милан, куда угодно, лишь бы христиане услышали об угрозе, нависшей над Константинополем, и прислали помощь. – Император помедлил, а затем с нажимом добавил: – Любую помощь.

– Как прикажете, государь, – почтительно произнес я, хотя мысль о скором отъезде меня отнюдь не воодушевляла. – Когда мне следует отправляться?

Константин задумчиво почесал бороду.

– Это дело может немного подождать, – решил он. – Вначале ты должен посетить мою племянницу, ныне – королеву Кипра Елену де Лузильян. Она уже давно пребывает в дружеских отношениях с рыцарями Святого Иоанна. Елена передаст тебе рекомендательные письма для магистра ордена Жана де Ластика, и с этими письмами ты отправишься на Родос, в главную резиденцию рыцарей-ионитов. Великий магистр – человек прямой и честный, он плохо владеет искусством дипломатии и, конечно, не станет давать напрасных обещаний. Но письма моей племянницы и твой талант вести переговоры должны тронуть сердце старика.

Я заверил императора, что ему не о чем переживать, тогда василевс улыбнулся и подлил мне в кубок остатки вина.

– Надеюсь, что удача будет сопутствовать тебе и в этом нелегком странствии. Остерегайся корсаров и берберов, ни те ни другие не знают жалости к пленным, а их небольшие суда налетают словно ураган. Пусть же Господь убережет тебя от встречи с этими разбойниками!..

Мы говорили еще очень долго, подкрепляясь сладостями и сушеными фруктами, и лишь поздно ночью я покинул Влахерны, едва волоча ноги.

Дома меня уже поджидала взволнованная супруга, которая, невзирая на мое измученное состояние, решила учинить мне весьма пристрастный допрос, усомнившись, вероятно, в моей верности. Ее подозрения оскорбили меня до глубины души, однако доводов в свою защиту я привести не успел – силы оставили меня прежде, чем мне удалось произнести хотя бы слово.

Дальнейшие события этой ночи я помню смутно. Зато на следующее утро, проснувшись в прихожей на жестком полу, мне пришлось дать себе крепкое обещание не пить столько крепкого вина, даже из рук самого императора.

* * *

Спустя неделю, когда все приготовления были завершены, я отправился в путешествие на Родос и Кипр. В этом странствии я был не один – со мной отправился мой сын, Иоанн и верный секретарь, Алексей. Молодые люди быстро поладили между собой, а я вновь глядел на исчезающие в дымке купола Святой Софии и по-прежнему сверкающие своей белизной стены и дворцы древней столицы.

Тогда я еще не знал, что отправляюсь в свое последнее путешествие и лучше бы мне из него никогда не возвращаться.

* * *

Однако будущее сокрыто от глаз простого человека.

Миновав множество опасностей, скрываясь от яростных штормов, петляя между рифами и удирая от пиратов, мы все же благополучного завершили свою миссию и, поймав попутный ветер, сразу же двинулись в сторону Константинополя. Заслуга в этом, целиком лежит на нашем капитане – венецианце Антонио Риццо, который во время плавания проявлял чудеса смекалки и даже сумел посадить на мель одну из преследующих нас берберских шебек, после чего до нас еще долго доносилась ругань и проклятья ее команды. За проделанную работу я подарил венецианцу кошель с золотыми монетами, который получил на Кипре от милой племянницы императора.

Впрочем, на обратном пути удача покинула нас. Налетевшая буря нещадно потрепала судно, а когда изорванные паруса бессильно обвисли и матросы принялись латать пробоины в днище корабля, пришла новая беда – на горизонте появилась галера, которая на полной скорости двигалась в нашем направлении. Отчаянная надежда, что это, быть может, всего лишь итальянское торговое судно, очень скоро улетучилась. Несколько каменных ядер опустилось в воду у бортов нашего корабля, поднимая фонтаны брызг.

– Пираты! – холодно констатировал капитан Антонио Риццо и его слова тут же разлетелись испуганным шепотом по палубе. Я взглянул на Иоанна, его лицо было бледным от страха, однако взгляд выражал решимость сражаться.

– Сколько у нас людей, способных держать оружие? – спросил я у капитана.

– Не более сорока, – кисло ответил венецианец.

Я бросил взгляд на приближающуюся к нам галеру, палуба которой кишела от вооруженных до зубов разбойников. У многих в руках были изогнутые сабли, тесаки или секиры, другие целились в нас из луков и аркебуз.

– Спускайся в трюм, – не поворачивая головы, сказал я сыну.

Иоанн не двинулся с места, словно не расслышал моих слов.

– Я хочу драться вместе с остальными, – твердо проговорил он.

– Надеюсь, что до сражения не дойдет, – сказал я. – А теперь ступай!

Иоанн еще несколько секунд глядел на приближающихся берберов, а затем с неохотой направился прочь.

Тем временем капитан и матросы разбирали принесенное кем-то оружие, проводили пальцами по лезвиям клинков и пытались зарядить несколько ружей.

Я вновь подошел к Антонио Риццо, который в спешке раздавал приказы своим людям.

– Капитан! Мне кажется, что в данной ситуации сопротивляться бессмысленно. Мы уступаем числом, да и оружие наше никуда не годится. На мой взгляд, следует начать переговоры.

– Переговоры? – удивился Риццо. – Это же отъявленные головорезы, с ними можно говорить лишь на языке силы!

– Мне уже доводилось иметь дело с пиратами, и я хорошо знаю их нрав, – продолжал убеждать я. – Они не станут убивать нас без нужды. Им нужны рабы.

– Я никогда не соглашусь на рабство, уж лучше смерть! – категорически заявил капитан и его тут же поддержали другие матросы.

– Если вы доверите дело мне, никто не умрет и не попадет в плен! – настаивал я.

Корабль корсаров замедлил ход и, спустя минуту, приблизился к нашему судну борт о борт. Взмыли вверх абордажные крюки, послышался треск, ломающегося дерева и дикие возгласы пиратов.

– Ну же! – обратился я к капитану. – Решайтесь!

Риццо колебался не более мгновения. Затем, с явным неудовольствием, он отбросил меч на палубу и его примеру последовали остальные члены команды. Я же еще раз заверил всех, что им нечего бояться, хотя признаться, в глубине души сам подобной уверенности не испытывал.

Около дюжины корсаров уже перебрались на наш корабль и я, с некоторым удивлением обнаружил, что среди них нет ни одного агарянина. Сильно загорелые, загрубевшие и обросшие густым волосом лица, все еще хранили черты европейской родины. Похоже, это были наемники из итальянских республик, которые решили променять службу на флоте на куда более доходное, хотя и опасное занятие.

– Я хочу говорить с вашим капитаном, – поборов страх, произнес я. – У меня есть для него предложение.

Каперы покосились на меня с явной враждебностью, а затем разразились дружным, не сулящим ничего хорошего, смехом. Один из пиратских главарей, с лицом отъявленного злодея, воскликнул:

– Что ты можешь предложить нам, а, козья морда? Лучше снимай скорее свои золотые цацки и не мешайся, пока мы будем обыскивать судно!

После этих слов сразу несколько бандитов бросились ко мне. Один схватился за рукав кафтана, второй потянулся к цепочке с золотым крестом. Я не сопротивлялся, со смирением перенося насмешки и издевательства каперов. Однажды мне уже доводилось бывать в плену у морских разбойников, и тогда мое положение было немногим лучше, однако из любой, даже самой скверной ситуации можно найти выход. Именно это я твердил себе, расставаясь с цепочкой, кольцами, сапогами и прочими вещами, представляющими хоть какую-то ценность. Краем глаза я видел, что Риццо со своими людьми порывается помочь мне, однако я жестом заставил его оставаться на месте.

– Ты явно непростой вельможа, – задумчиво произнес главарь пиратов, рассматривая кольцо с рубином, подаренное мне императором Иоанном в день моей свадьбы. – Кто ты? Кому служишь?

– Меня зовут Георгий Франдзис, – проговорил я со всем возможным достоинством. – Я служу императору Константину Палеологу и направляюсь в Константинополь с важной миссией. За мою жизнь и жизни этих людей василевс заплатит крупную сумму. При условии, что ни нам, ни находящемуся на борту грузу не будет причинен ущерб.

– Константин Палеолог, император ромеев, – осклабился пират, словно бы это был его старый знакомый. – Говорят, он достойный человек и всегда держит слово. Но насколько мне известно, казна василевса пуста. Чем же он собирается платить?

– Он заплатит, – заверил его я. – Позвольте только написать письмо…

– Довольно! – прервал меня главарь, вскидывая руку. – Я не собираюсь вести переговоров с королями или императорами. Мне слишком дорога моя жизнь! Тебя и всю команду продадут на невольничьем рынке в Алжире. Тех, кто будет сопротивляться, ждет немедленная смерть!

Я увидел, как Риццо наклоняется к сапогу, за которым был спрятан кинжал, несколько его моряков также приготовились к бою. Однако в этот момент по палубе разнесся громовой голос с сильным арабским акцентом:

– С каких это пор, ты распоряжаешься захваченной добычей, Бернардо? Уже забыл, кто твой хозяин?

Все обернулись. На палубу поднялся огромного роста пират в жилете на голое тело и шароварах, подпоясанных алым кушаком. В отличие от остальных он явно происходил с африканского континента. Чернокожий, мускулистый, без единого волоса на лице и голове и страшным шрамом от подбородка до налитого кровью, ослепшего глаза. Остальные пираты смотрели на него с опаской, даже названный по имени главарь, доселе державшийся столь надменно, слегка побледнел и вытянулся в струну.

– Что случилось, Аббас! – подобострастно заулыбался Бернардо. – Какое тебе дело до жизней этих неверных псов! Команда уже месяц не получала жалования, а этот улов, похоже, обеспечит нас на ближайшие полгода!

Каперы дружно поддержали речь своего лидера, однако Аббас сохранял каменное выражение лица.

– Это хорошо, что ты печешься об интересах команды, – проговорил чернокожий, скрещивая руки на широкой груди. – А ведь не так давно ты пытался улизнуть с корабля, прихватив всю награбленную добычу. Теперь-то я вижу, что твой разговор с капитаном не прошел зря.

Бернардо сглотнул и побледнел еще больше.

– Это тебя зовут Геворгий Фраанцси? – повернул ко мне голову Аббас.

– Франдзис, – поправил я. – Да, это так.

Чернокожий смерил меня взглядом. Мне показалось, будто он несколько разочарован увиденным.

– Ну что ж, – пожал плечами пират, – в таком случае наш капитан уже ждет тебя.

Не говоря больше ни слова, Аббас шагнул на перекинутый через борта обоих кораблей деревянный мостик и жестом приказал следовать за ним.

Пираты и христиане с удивлением смотрели мне вслед. Впрочем, я и сам терялся в догадках, что именно потребовалось от меня капитану разбойничьего корабля. Неужели, он уже прежде слышал что-нибудь обо мне?

Оказавшись на палубе, Аббас двинулся к деревянной двери, расположенной на корме судна. Постучав несколько раз, пират отворил ее и, заглянув внутрь, негромко произнес:

– Я привел его.

Ответа не последовало, однако, спустя секунду, Аббас повернулся ко мне и, нахмурив свой единственный глаз, проговорил:

– Тебя ждут, Геворгий Францси. Но помни: стоит тебе проявить неучтивость к капитану, и я лично сдеру с тебя кожу.

Ободренный столь сердечным напутствием, я шагнул в просторную, но весьма скромно убранную комнату. Свежий морской воздух и солнечный свет струились сюда через отрытые настежь кормовые окна, возле которых стоял человек. Впрочем, говорить о том, что это был именно человек не совсем верно. Стоит уточнить – это была женщина. Да-да, сколь ни удивительно и не странно, это была именно женщина! Об этом говорила не только буйная каштановая шевелюра, волнами спадающая на хрупкие плечи, но и элегантная фигура, которую умело подчеркивали плотно облегающие бриджи, завернутые в высокие черные сапоги. Из одежды на капитанше была также белоснежная льняная рубаха с широкими, по последней моде, рукавами и стильный, украшенный серебряной нитью, бархатный жилет. Когда я вошел, она стояла лицом к окну и глядела на подернутое еле заметной рябью синеву бескрайнего моря.

– Вы хотели меня видеть, – откашлявшись, произнес я, стараясь нарушить затянувшееся молчание.

Девушка обернулась, и я едва устоял на ногах от удивления. Лицо, глаза, губы, оливкового цвета кожа – все это было мне хорошо знакомо.

– Феофано! – выдохнул я, чувствуя, как голова идет кругом. – Как ты здесь…

Она не позволила мне договорить. Резко и решительно преодолев небольшое пространство комнаты, Феофано обвила своими руками мою шею, и я почувствовал знакомый фиалковый аромат, который слишком часто мерещился мне во снах. Наши губы встретились, увлекая в пучину страсти, которая, казалось, погубит меня навсегда, однако на этот раз я не позволил этому случиться.

– Что ты делаешь на пиратском корабле? – отступая на шаг, спросил я.

Щеки Феофано горели, а в глазах пылала страсть, точно так, как тогда в Константинополе.

– Ты любишь задавать вопросы, – вздохнула она, опускаясь на деревянный табурет и закидывая ногу на ногу. – Словно надеешься, что ответы сделают тебя счастливее.

– Нет, но они хотя бы объяснят, кем ты стала, – прошептал я.

Глаза Феофано опасно сузились. Только теперь я заметил разительную перемену во всем ее облике. Да, Феофано стала еще прекраснее, но за этой красотой я не узнавал ту юную, робкую девушку, которая когда-то завладела моим сердцем. Теперь, в ее темных, словно морская пучина глазах не было ни тепла, ни надежды, а лишь холодная бескрайняя даль, которую мне было не под силу разгадать.

– Это все, о чем ты хочешь спросить меня после трех лет разлуки? – приподняв брови, поинтересовалась она. – Вот так ты себе представлял нашу встречу?

Ее упрек заставил меня пожалеть о сказанном. Я медленно прошелся по каюте, стараясь не встречать с Феофано глазами, и, наконец, остановился возле распахнутого окна.

– С момента нашей последней встречи в Константинополе, не проходило и дня, чтобы я не вспоминал о тебе. У меня не было ни малейших сомнений в том, что судьба сведет нас снова. И вот ты здесь, передо мной, еще прекраснее, чем прежде, словно годы не имеют над тобой власти. Все это похоже на сладостный сон, если бы не обстоятельства, при которых мы встретились.

Феофано медленно встала и сделала шаг ко мне.

– Ты серьезно думаешь, что это случайность? Что мы встретились через столько лет лишь благодаря велению судьбы?

Я посмотрел на нее вопросительным взглядом, а она рассмеялась так, как не смеялась еще никогда.

– Ты умный человек, Георгий, но, порой, наивен, как дитя.

Феофано приблизилась настолько, что я ощутил ее горячее дыхание:

– Это я сделала так, чтобы мы встретились, – прошептала она. – Именно сегодня, именно здесь, на моем корабле.

Заметив мое удивление, девушка отступила на шаг и раскинула руки.

– Да-да, Георгий, это все устроила я, – воскликнула Феофано. – Я знала, какую миссию поручил тебе император, а рассчитать маршрут, по которому ты будешь возвращаться в Константинополь, не составило особого труда.

Феофано, похоже, радовал тот факт, что ее план был реализован от начала и до конца.

– Признаться, шторм избавил меня от необходимости открывать огонь по твоему кораблю, в противном случае могли пострадать люди. Однако с этими потерями я была готова считаться, лишь бы снова увидеть тебя.

Она шагнула ко мне, обхватила ладонями мою шею и заглянув мне в глаза, промолвила:

– Помнишь, я предлагала тебе уехать? Я знаю, мужчины по своей природе гордецы и не любят, когда решают за них. Но послушай: вот, у нас есть корабль, есть богатства, которых хватит до конца наших дней. Подумай, не об этом ли мы мечтали? Вот она истинная свобода! Только ты и я в безбрежном океане! Свободные от законов, порядков и глупых правил!

Феофано говорила вдохновенно и ее глаза светились дотоле небывалым блеском. Казалось, будто бы вся ее жизнь свелась к этому моменту и зависела от единого моего слова. А возможно, так оно и было на самом деле.

– То, что ты предлагаешь – слишком хорошо, чтобы быть правдой, – мягко сказал я, касаясь ее волос и вдыхая их аромат. – Но подумай сама, как я могу оставить родной дом, семью, императора? Все то, что я так долго создавал и за что поклялся отдать жизнь!

Мои доводы, похоже, не произвели на Феофано никакого впечатления. Ее губы прошептали:

– Это всего лишь цепи, которые надо разорвать. Позволь, я освобожу тебя от них.

Она нежно взяла меня за руку и стала увлекать на устланное одеялами и подушками ложе. Несмотря на удивительную абсурдность ситуации и мучившие меня вопросы, я вновь оказался бессилен перед чарами Феофано.

Резкий крик и последовавший за ним удар о воду, резко привели меня в чувство. Я кинулся к окну, стараясь разобраться, что произошло. Один из людей Риццо оказался за бортом, а стоявшие на корме нашего корабля пираты, смеясь, грозили ему тесаками и ружьями.

– Что они делают? – спросил я.

– Не волнуйся, они не причинят вреда твоим людям.

Послышались выстрелы и несколько пуль просвистело над головой выпавшего моряка, а на борту послышался звон мечей.

– Что там происходит? – нетерпеливо спросил я. – Немедленно прикажи остановить это!

– Я же уже сказала…

Я схватил Феофано за плечи.

– Послушай, на борту мой сын!

Несколько мгновений она смотрела на меня, а затем не отводя глаз, выкрикнула:

– Аббас!

Темнокожий пират тут же появился в дверном проеме.

– В чем дело? – повернулась к нему Феофано. – Почему твои люди не соблюдают дисциплину?

– Во всем виноват этот пес Бернардо, – ответил великан. – Он потребовал, чтобы захваченные в плен христиане выкупили свою свободу, остальная команда его поддержала. Я не стал вмешиваться, однако на захваченном корабле оказалось несколько безумцев, которые попытались оказать сопротивление. К счастью, обошлось без жертв.

– Хорошо, – кивнула Феофано. – Я полагаюсь на тебя.

Аббас кивнул, бросил на меня недобрый взгляд, а затем ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Однако я был уверен, что он продолжает подслушивать наш разговор.

– Долгое морское путешествие, наполненное страхами и лишениями, делает людей жестокими, – сказала Феофано. Подойдя к окну, она втянула в себя свежий морской воздух и ветер запутался в ее волосах. – Бернардо и его головорезы служат мне лишь потому, что со мной у них гораздо больше шансов выжить. А еще из страха перед Аббасом, которого они считают людоедом лишь потому, что он родом с африканского побережья. Стоит мне показать себя слабой… Ты знаешь, что тогда они сделают.

Я посмотрел на Феофано, лицо которой вдруг сделалось жестким.

– Но зачем ты связалась с этими мерзавцами?

– Это долгая история. – Феофано опустила глаза. – Но мы не закончили. Что ты ответишь на мое предложение, Георгий? Будешь ли ты со мной, как когда-то обещал, или и дальше будешь служить императору?

Сжав кулаки и стиснув зубы, я молча глядел на уходящее за горизонт красное солнце. Решение было принято, но вот озвучить его оказалось гораздо сложнее.

К счастью, Феофано все поняла без слов.

– Прости, я не должна была ставить тебя перед этим выбором. – Она улыбнулась, а в глазах ее заблестели слезы. – Ты остался прежним, а я не желала этого замечать.

Она отошла в сторону, пряча от меня лицо. Справившись с собой, Феофано вдруг спросила:

– Твой сын… сколько ему?

– Двенадцать лет.

– Двенадцать, – повторила Феофано. – Как быстро летит время. Когда мы встретились впервые в Патрах, я была немногим старше. Но с тех пор прошло уже столько лет, и я с трудом узнаю себя.

Она глубоко вздохнула и повернулась ко мне.

– Ты, вероятно, захочешь спросить меня и о другом своем сыне. Не так ли?

Феофано угадала мое желание. Хотя я страшился узнать правду.

– Алексей жив, – произнесла она. – Болезнь ему больше не угрожает.

– Я могу увидеть его? – с надеждой спросил я.

Девушка покачала головой и вновь устремила взгляд на простирающуюся до самого горизонта зыбкую морскую гладь.

– Ступай, я была рада еще раз увидеть твое лицо. Пожалуй, нам незачем видеться снова.

Я шагнул к ней, но Феофано отстранилась и жестом указала на дверь.

– Не надо, прошу. Я не люблю долгих прощаний.

Некоторое время я стоял молча, а затем повернулся и медленно зашагал к двери.

– Георгий! – вдруг послышалось за моей спиной. Я оглянулся. Феофано нервно кусала губы. – Скажи, твоя миссия… Она закончилась успешно?

– Помимо даров, я везу в столицу одни только обещания, – признался я.

Феофано некоторое время молчала, а затем решительно произнесла:

– В таком случае бери свою семью и беги из Константинополя.

Ее слова вдруг пробудили в моей памяти тот тяжелый сон, который пророчил столице ромеев неминуемую гибель. Феофано что-то скрывала от меня, но я не посмел спросить ее об этом. Потом мне еще не раз придется об этом пожалеть.

– Я подумаю над твоими словами, – солгал я.

– Прощай, Георгий, – отворачиваясь произнесла девушка.

– Прощай, – ответил я и едва слышно добавил: – Я люблю тебя, Феофано.

Мое возвращение на корабль моряки встретили радостными криками. Следовавший за мной Аббас повернулся к Бернардо и его людям, что-то грозно крикнул на непонятном мне языке, а те, в свою очередь, разразились воем и руганью. Забрав то, что уже успели награбить, пираты покинули наш корабль, убрали мостки и разрубили канаты.

Оказалось, что венецианские моряки Риццо не теряли времени даром. Во время нашей вынужденной стоянки удалось починить обшивку корабля и кое-как залатать паруса, так что вскоре мы взяли прямой курс на Константинополь.

Я стоял на палубе корабля и еще долго вглядывался в морскую даль, куда навстречу багровому солнцу устремилась галера Феофано. Судьба свела нас лишь для того, чтобы вновь разлучить. И, несмотря на комок, который подступил к моему горлу, я был уверен, что сделал все правильно.

Да, все было сделано правильно. Но как убедить в этом свою собственную душу, которая стонет от немыслимой боли?

* * *

В Константинополь мы прибыли спустя четыре дня.

В гавани меня уже ожидал отряд эскувитов, которые тут же сопроводили меня во Влахерны. Император с нетерпением ждал моего доклада.

– Ну? Какие вести ты привез? – спросил василевс, едва я вошел в его покои.

– На Родосе мне оказали весьма теплый прием. Рыцари-госпитальеры показали обширные разрушения, причиненные их крепости недавним вторжением египетского султана, которого они с успехом одолели и сбросили в море.

– А что ответил великий магистр на нашу просьбу? – поинтересовался император.

Я немного замялся, но под пристальным взглядом императора произнес:

– У рыцарей сейчас нет возможности оказать нам военную помощь, однако магистр обещал активизировать действия своего флота и предпринять экспедицию против главной морской базы османов на Галлиполи. Кроме того, госпитальеры в скором времени передадут в наше пользование несколько пушек и ручных кулеврин, захваченных у африканских пиратов.

Константин Палеолог тяжело опустился на стул и положил голову на скрещенные пальцы.

– Этого недостаточно, – глухо проговорил он. – Нам нужны мастера и инженеры, которые смогли бы укрепить стены города, установить на них орудия и…

Последнюю фразу василевс не успел договорить – в коридоре послышался возня и через несколько секунд на пороге комнаты появился смуглый, чернобородый мужчина, облаченный в длинный, расшитый золотом кафтан. Оглядев залу, он кивком головы поприветствовал меня и смело направился к трону. Перед нами стоял принц Орхан, внук султана Сулеймана и один из главных претендентов на Османский престол.

– Что привело вас сюда, в столь ранний час? – спокойно спросил император, когда гость, приложив ладонь к груди, поприветствовал его легким поклоном.

– Мне стало известно о срочном письме, которое вы передали с вашим посланником в Анатолию, – немного отдышавшись, проговорил Орхан. – В этом послании речь идет обо мне, не так ли?

Я с удивлением перевел взгляд на императора, решительно не понимая, о чем говорит османский царевич.

– Все верно, – кивнул василевс. – Вы успели ознакомиться с ним?

– К великому несчастью – да! – воскликнул Орхан, сжимая кулаки. – Вы решили использовать мое имя для того, чтобы поправить свои финансовые дела и даже не поставили меня в известность! Как вы могли?!

– У меня не было иного выбора, – попытался оправдаться Константин Палеолог. – Я надеялся, что вы поймете – я делаю это для вашего же блага.

Турок горько усмехнулся и схватился за голову.

– Вы даже не представляете, что натворили! – сокрушенно простонал он. – Вы, как и ваш брат, играете людьми, используете их в своих собственных интересах, но слишком плохо знаете того, кто сейчас сидит на троне в Адрианополе! Мехмед – не Мурад, он не прощает подобных оскорблений.

Василевс, пораженный словами принца, не знал, что сказать. Орхан повернулся и медленно пошел к выходу, у самого порога он обернулся и, бросив укоризненный взгляд на императора, проговорил:

– А я ведь искренне считал, что когда-нибудь Константинополь станет домом и для меня. – Он горько вздохнул. – Пустые надежды!

С этими словами турок отворил дверь и вышел из зала. Я взглянул на императора – тот сидел неподвижно и его задумчивый взор был устремлен туда, где только что стоял османский принц.

– О каком письме идет речь, государь? – не выдержав спросил я. – И при чем здесь принц Орхан?

Константин устало провел рукой по лицу.

– Пока ты был в отъезде, я вновь получил письмо от наших неизвестных доброжелателей.

В одну секунду из глубин моей памяти явилось смуглое лицо Нефера, который уже успел продемонстрировать мне истинное могущество своего ордена. И это могущество крылось отнюдь не в силе и ловкости хорошо обученных фидаинов, но в великом знании. Эти люди не только ведали о тайнах правителей Запада и Востока, но также постигли секреты мироздания, недоступные прочим смертным. Теперь и мой собственный сын пополнил ряды этой таинственной общины, а я, по-прежнему прискорбно мало знал об их истинных целях.

– Что же было в этом письме? – живо поинтересовался я.

– Как и всегда – добрый совет на будущее, – пожал плечами Константин Палеолог. – Нам настоятельно рекомендовалось потребовать с Мехмеда увеличения платы за содержание принца Орхана. Неизвестный автор заверял, что у султана нет иного пути, кроме как выполнить эти условия.

Услышав это, я едва не лишился дара речи.

– И вы сделали это?! – испуганно спросил я, мысленно ужасаясь тем последствиям, к которым может привести это письмо, если оно окажется в руках турецкого владыки.

– Да, – кивнул император.

– Но что, если султан откажется платить?

– Мы недвусмысленно намекнули ему, что Орхан также имеет права на османский престол.

В моей душе разом все оборвалось. Все усилия наших послов и архонтов, которые в течение десятилетий выстраивали тонкую нить политического диалога с османскими владыками, теперь оказались напрасными. Ничего более ужасного я и представить себе не мог.

– О. государь! – воскликнул я, подобно принцу Орхану, хватаясь за голову. – Что вы наделали? Знаете ли вы, на что способен этот юноша на османском престоле? Он легко обернет содержимое этого письма против нас же самих!

– А что мне оставалось делать? – мрачно спросил Константин. – С кем было советоваться? Кроме того, у меня не было оснований не доверять этому совету. Вспомни, как часто эти таинственные гости выручали нас из смертельной опасности!

– Быть может, они спасали нас лишь для того, чтобы ввергнуть в еще большую западню? – предположил я, судорожно размышляя над тем, почему Нефер вдруг превратился из союзника во врага.

Однако прежде, чем мне удалось сделать хоть какой-то вывод, в коридоре опять послышался шум, а затем кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Входи! – громко приказал император.

В комнату вбежал слуга и упал перед василевсом на колени, уткнувшись лицом в мраморный пол.

– Государь, беда! – пролепетал он. – Венгерский мастер над пушками, который трудился в ремесленном квартале…

Слуга запнулся, но Константин, сдвинув брови, приказал:

– Говори же!

– Он сбежал, прихватив с собой все чертежи!

– Что?! – василевс в ярости вскочил со своего места, так что бедный прислужник отполз в сторону. – Как это могло произойти?

– Пока неизвестно. Вероятно, ему кто-то помог.

– Отправьте посланника в казармы, – приказал василевс. – Пусть седлают самых быстрых коней и проверят все окрестные деревни.

– Уже сделано, – отрапортовал слуга. – Ваш подданный Рангави лично возглавил поиски.

– Тогда пошлите людей в порт и расспросите обо всех кораблях, которые отплывали сегодня утром. Урбан мог скрыться на одном из них.

Слуга кивнул и тут же выбежал из комнаты.

Константин стал медленно бродить по комнате, о чем-то размышляя. На скулах его играли желваки, а лоб избороздили морщины.

– Урбан слишком хорошо знает систему наших укреплений, – наконец процедил император сквозь зубы. – Более того, я сам дозволил ему изучить их!

– Это очень плохо, мой государь, – только и оставалось произнести мне.

– И что же теперь делать?

Я посмотрел в глаза своего господина и откровенно ответил:

– Молиться о том, чтобы новый покровитель этого венгра был нашим другом, а не врагом.

Глава 24

Непростительная ошибка

Халиль-паша

Халиль был в полном отчаянии. Все его планы и замыслы, а также труды многих лет рушились на глазах, грозя похоронить под своими обломками и карьеру великого визиря. После назначения Исхака бейлербеем Анатолии у Халиля не осталось союзников при дворе, а появление в совете Заганоса и Шехабеддина сделало его положение еще более шатким.

Нельзя было больше полагаться и на янычар, прежде верных его слову. Со смертью Казанджи Догана и Ферхат-бея, эти отборные солдаты стали послушным орудием в руках султана, главной опорой его власти.

Поручив командование над янычарами доверенным командирам, Мехмед не спускал с них глаз. Отныне над корпусом был установлен постоянный надзор, во главе с бывшим телохранитель падишаха – Омаром, которого после случая с Ферхатом за глаза называли «карающий меч султана» или лаконичнее – «меч судьбы», что подчеркивало неотвратимость наказания для тех, кто вызывает недовольство повелителя.

В своих самых мрачных мыслях Халиль гадал, не придется ли и ему однажды испробовать лезвие этого клинка на собственной шее?

А между тем ко двору продолжали прибывать послы со всего мира, дабы засвидетельствовать свое почтение молодому султану. Халиль знал, что в глазах этих людей Мехмед – всего лишь неопытный юноша, которому однажды уже довелось лишиться трона. Ни загадочная смерть маленького Ахмеда, ни скоротечная победа над Караманом, похоже, нисколько не отрезвили христиан. Особенно явно это проявилось в Бурсе, куда прибыли посланники из Константинополя. Халиль был несколько удивлен видеть их здесь, ведь не прошло и пары месяцев с тех пор, как султан принимал греческую делегацию, обещая им мир и дружбу. Чего же они хотят на этот раз?

– К сожалению, у нас возникли трудности с содержанием его высочества, принца Орхана, – произнес греческий посол, низко кланяясь великому визирю.

– Султан уже пообещал ежегодно выплачивать до 3 тысяч асперов на эти цели, – сдержанно напомнил Халиль.

– Все верно, однако расходы непомерно выросли и уже не покрываются оговоренной суммой, – произнес сладкоречивый посол. – А так как император и сам испытывает затруднения, то дальнейшей нахождение Орхана в Константинополе видится невозможным.

Предчувствуя недоброе, Халиль стиснул зубы и пронзил посланника взглядом. Тот, впрочем, не заметил перемены в поведении визиря и продолжал как ни в чем не бывало:

– Именно поэтому наш император просит удвоить содержание принца Орхана. В противном случае мы будем вынуждены отпустить наследника престола из столицы.

От злости и возмущения великий визирь едва не подскочил на месте. В словах греческого посла слышалась неприкрытая угроза.

– Ваш император не в своем уме!? – воскликнул Халиль, в ужасе представляя себе реакцию Мехмеда на это послание. – О чем он думал, решаясь на подобную дерзость?

Греческий посол испуганно глядел на обычно спокойного и сдержанного Халиля, который, сорвав чалму и хватаясь за свои седины, продолжал извергать проклятия:

– О, глупые греки! Довольно я претерпел от вас, ходящих окольными путями! Прежний султан был снисходителен и честен с вами, он был вам другом. Но не таков нынешний правитель. Если императору удастся избежать его гнева, то лишь благодаря попустительству Всевышнего, который не обращает внимания на ваши хитрые и злобные происки.

Халиль и сам не ожидал от себя такой пылкой речи, но эмоции и горечь своих собственных неудач переполняли его, и он продолжал:

– Безумцы! Вы думаете, что можете напугать нас вашими выдумками? Но мы не дети, глупые и слабые. Если вы хотите что-либо предпринять – пожалуйста. Если хотите провозгласить Орхана султаном во Фракии – действуйте. Если желаете заставить венгров перейти Дунай – пусть приходят. Если хотите возвратить себе земли, уже давно потерянные вами – что ж, попробуйте. Но знайте: вы не преуспеете ни в чем, но лишь навлечете на себя праведный гнев султана!

Грозные посулы великого визиря не были пустой болтовней. Он хорошо знал, что бессмысленное послание греческого императора может быть использовано как предлог для новой войны с Константинополем, которую Халиль желал менее всего.

Справившись с нахлынувшими на него чувствами, визирь стал уговаривать греков отказаться от своей опасной затеи, но все аргументы Халиля, словно волны, разбивались о скалы греческого упрямства. Посланник императора твердил, что несмотря ни на что, должен доставить письмо повелителю османов.

– Хорошо, – сдался наконец великий визирь, отирая пот со лба. – Я сообщу султану о вашем деле. Но, должен предупредить, наш повелитель крайне занятой человек и потому у вас будет достаточно времени для того, чтобы хорошенько обдумать и тщательно взвесить слова, которые вы ему скажете.

По правде говоря, Халиль решил потянуть время, в глубине своей души надеясь, что греческие послы все же одумаются и осознают, насколько глупы и тщетны их претензии. Но оказалось, что проще спрятать верблюда под халатом, чем укрыться от неусыпного ока повелителя османов. На следующий день во время совещания с представителями дивана Мехмед неожиданно обратился к великому визирю:

– До меня дошли слухи, что император Константин прислал к нам своих послов. Так почему же ты скрываешь их от меня?

– Я лишь хотел надлежащим образом подготовить их к аудиенции с вами, мой повелитель, – оправдывался Халиль. – Но если желаете, я немедленно пошлю за ними.

– Это ни к чему, – усмехнулся султан. – Я уже распорядился на этот счет.

Мехмед хлопнул в ладоши и в комнату ввели греческих посланников. Султан милостиво позволил им поцеловать перстень на своей руке, после чего попросил изложить свою просьбу. К своему глубокому огорчению и раздражению, Халиль увидел, что все сказанное им накануне прошло впустую – перед лицом султана греки повторили все те же безумные требования своего императора, хотя и облекли их в более мягкую и почтительную форму. Будто если обмакнуть редьку в сироп она превратится в халву.

Положение становилось опасным. Великий визирь, хорошо зная взрывной и непредсказуемый характер Мехмеда, в ужасе прикрыл глаза, готовясь к худшему и ругая себя за то, что не выгнал императорских гонцов после первой же встречи.

Однако, к его великому изумлению, султан отнесся к словам греков спокойно и даже позволил себе дружелюбную улыбку.

– Я хорошо понимаю трудности, с которыми столкнулся император и обязательно рассмотрю этот вопрос по возвращении в столицу, – пообещал он.

Когда же послы, ободренные словами султана в сопровождении дворцовой стражи, покинули помещение, Заганос-паша выбежал на середину комнаты и, скрежеща зубами от гнева и топая ногами, прохрипел:

– Греческий император насмехается над нами! Мы не должны оставлять это без ответа!

Его слова тут же подхватили остальные вельможи и сановники, громко требуя немедленно выдвинуться к стенам Константинополя и заставить вероломного василевса заплатить за свои необдуманные слова.

– Всему свое время, – примирительно сказал Мехмед. – Умный правитель должен знать, когда заключать союзы и заводить друзей, а когда объявлять войну и искать врагов. Ты ведь этому учил меня, о мудрый Халиль?

Султан обернулся в сторону одиноко стоявшего великого визиря.

– Да, мой повелитель, – тихо проговорил Халиль. Он уже догадывался, какие планы вынашивает Мехмед, но теперь был бессилен остановить его.

* * *

Приструнив караманского эмира и наведя порядок в рядах янычар, Мехмед счел, что достаточно долго находился в восточных провинциях своего государства и приказал возвращаться в столицу.

Однако на обратном пути в Румелию у османской армии возникли непредвиденные трудности. В водах Мраморного моря неожиданно появилась целая эскадра генуэзских кораблей, перекрывая туркам кратчайший путь через пролив в Европу. Итальянцы словно насмехались над султаном, демонстрируя, что если уж на суше власть османов и велика, то на море хозяевами по-прежнему остаются они.

Понимая, что османский флот еще слишком слаб, Мехмед не стал испытывать удачу и повернул на север. Его войско преодолело еще почти шесть миль вдоль обдуваемого холодными осенними ветрами побережья, пока разведчики султана не нашли подходящее место для переправы.

В этом месте Босфор сужался до семиста ярдов, петляя и изгибаясь между пологими выступами и склонами. Здесь, практически у самого берега, возвышалась небольшая турецкая крепость, построенная более полувека назад султаном Баязидом для наблюдения за проливом. Крепость была заброшена, а стены ее сильно обветшали и поросли плющом. Однако Мехмед, внимательно осмотрев уцелевшие башни, быстро осознал, насколько важно иметь здесь опорный пункт. Он распорядился отремонтировать крепость Баязида и расположить в ней гарнизон и артиллерию.

После этого войска стали готовиться к переправе. Босфор никогда не отличался спокойным нравом. Вот и сейчас его серые воды, подгоняемые порывистым ветром, недружелюбно перекатывались волнами, выбрасывая на берег хлопья пены, водорослей и мелких камней.

А на противоположной стороне пролива лежали земли, принадлежащие греческому императору. Там, среди редких лесов, тянувшихся по отлогим холмам, блестели золотом купала православных церквей, а примыкавшие к ним небольшие рыбацкие деревушки спускались иногда к самому берегу. Греки выходили из своих домов и с беспокойством вглядывались вдаль, показывая пальцами на полчища чужеземцев, скопившихся на другом берегу. Поскольку эти земли все еще находились под властью Константинополя, султану надлежало запросить разрешение ромейского императора на переправу, однако Мехмед не стал этого делать. Пока его войско отдыхало, султан направил гонцов к Сулейману Балтоглу, чтобы тот немедленно прислал свои корабли.

Повинуясь приказу, Сулейман немедленно снялся с якоря и повел свой флот вверх по течению. Очень скоро он прибыл на место и Мехмед, похвалив Балтоглу за расторопность, первым взошел на борт его корабля, чтобы переправиться на противоположный берег. Следуя примеру своего султана, османское войско стало грузиться на плоты, лодки и широкие транспортные суда, забирая весь свой нехитрый скарб, а также сундуки с награбленным у мятежных бейликов добром. Лошадей стреножили или связывали чембурами[88], сбивали в группы и оставляли под присмотром опытных конюхов. Коней, как и мулов, ослов и баранов, грузили на самые широкие плоты, чтобы избежать качки и не напугать животных.

Корабль Балтоглу пересек пролив одним из первых. Едва высадившись на песчаный берег Румелии, Мехмед повелел своим соглядатаем как следует изучить эту местность. Он быстро обнаружил, что большая часть рыбацких деревень оказалась покинута жителями. Те же, что еще оставались здесь, прятались в церквях и подвалах, опасаясь воинственных пришельцев с востока. Мехмед приказал разыскать среди христиан того, кто согласится провести его армию через эти земли, а сам поднялся на высокий обрывистый холм, с которого открывался великолепный вид на серебристую гладь Босфора.

По проливу курсировали лодки и суда, перевозившие турецких воинов, и хотя всякий раз они отчаливали от анатолийского побережья забитыми до отказа, на другом берегу еще толпились многие тысячи людей, обозов и животных.

Вдруг из пелены тумана наперерез султанской флотилии выскочили три быстроходные венецианские галеры. Не испугавшись предупредительных залпов пушек, они ловко обошли сторожевые корабли османов и, перевернув по дороге несколько плотов с грузом и людьми, быстро исчезли в направлении Черного моря.

Лицо Мехмеда нервно передернулось. Халиль, находившийся рядом, знал, что это признак крайнего раздражения, однако никаких других эмоций султан не проявил, а лишь еще пристальнее стал вглядываться в синеву неспокойных вод Босфора. Внезапно его лицо переменилось, и он, круто дернув поводья, спустился с холма.

– Когда войско переправится на этот берег, прикажи созвать диван, – коротко бросил Мехмед великому визирю.

Халиль исполнил повеление султана, и тем же вечером все сановники и полководцы собрались в большом каменном особняке, в спешке покинутом прежними хозяевами. Несколько оставшихся слуг, беспрекословно повинуясь воле своих новых господ, разожгли огонь в печи и отправились хлопотать на кухню под присмотром бдительных евнухов.

Когда все заняли свои места, Мехмед приказал расстелить на полу огромную карту двух проливов. Встав посередине карты, он извлек клинок из своих позолоченных ножен и произнес:

– Сто лет назад мой прадед султан Мурад пересек Босфор, чтобы утвердить власть османов в Румелии. Но даже теперь, когда наша империя простирается от заснеженных гор Валахии до засушливых равнин Карамана, этот пролив остается в руках христиан.

Султан провел концом меча линию от Черного до Мраморного морей и продолжил.

– Слишком долго османская империя была разделена этой водной преградой и теперь, я намерен исправить это досадное недоразумение.

Мехмед вновь опустил клинок на карту и прочертил линию, как бы соединив оба берега Босфора.

– Мы установим контроль над этим участком пролива и отныне ни одно судно не сможет пройти вниз или вверх по проливу без нашего ведома и позволения.

Халиль, желая прояснить мысли султана, спросил:

– Каким же образом вы намереваетесь, перекрыть эту водную артерию? Даже если мы восстановим крепость султана Баязида и обеспечим ее пушками и бомбардами, этого все равно будет недостаточно, чтобы контролировать Босфор.

Мехмед спокойно выслушал слова своего визиря и улыбнулся.

– Ты говоришь верные слова, Халиль. Крепость Баязида на восточном берегу, это все равно, что одна створка у ворот. Именно поэтому я решил возвести вторую крепость, на западной стороне пролива.

– Где? – удивленно спросил Халиль.

– Здесь. – Мехмед обвел область на карте. – В том месте, где сегодня мои войска переправлялись через пролив.

– Повелитель, но ведь эти земли принадлежат императору Константинополя! – растерянно проговорил визирь.

– Разве ты видишь здесь подданных императора, Халиль? – спросил Мехмед. – Я вижу лишь брошенные деревни и пустующие храмы. Разве кто-нибудь принуждал их покидать свои дома?

– Конечно нет, государь. Но…

– Так пусть теперь пеняют на себя.

Халиль хотел было напомнить султану о том, что он поклялся на Коране свято соблюдать границы Ромейского государства и жить в дружбе с греками, однако Мехмед, посчитал этот вопрос исчерпанным и продолжал:

– Крепости на берегах Босфора позволят контролировать пролив, но этого недостаточно, чтобы сокрушить господство христиан на море.

Султан убрал саблю в ножны и продолжил:

– К сожалению, мои предки не видели нужды развивать собственный флот, предпочитая пользоваться услугами венецианцев и генуэзцев, которые брали огромные деньги и не всегда выполняли свою задачу добросовестно.

– Турки прибыли из глубин Малой Азии, – заметил кто-то из визирей. – Мореходство никогда не было нашей сильной стороной.

– Всему можно научиться, – ответил на это Мехмед. – Разве мы не отбросили много лет назад свое кочевое прошлое, осев в городах, подобно христианам? Так почему бы нам не перенять у них и искусство кораблестроения?

Вельможи молчали, обдумывая слова молодого султана, пока среди них не раздался твердый и уверенный голос:

– Вы правы, государь! Без сильного флота наша империя не имеет возможности развиваться и покорять новые земли. Овладев морями, мы поставим на колени весь мир!

Султан бросил взгляд в ту сторону, откуда прозвучали эти смелые слова и увидел Сулеймана Балтоглу.

– Подойди сюда! – приказал ему Мехмед.

Болгарин сделал несколько шагов вперед, а султан, опустив ладонь на его плечо, провозгласил:

– Сулейман, я назначаю тебя главнокомандующим османским флотом и приказываю немедленно приступить к созданию морской эскадры.

– Как прикажете, государь! – Балтоглу упал на колени перед повелителем и прикоснулся губами к большому изумрудному перстню на его руке.

Во время этого действа Мехмед наклонился к своему новоиспеченному флотоводцу и негромко спросил:

– Как обстоят дела с моим приказом?

Сановник поднял на султана слегка испуганный взгляд.

– Корабли строятся, как вы и велели.

– Хорошо, – снисходительно кивнул Мехмед. – Как я и говорил, мне нужен большой и сильный флот. Только так я смогу превзойти христиан на море.

Балтоглу облизнул пересохшие губы.

– Да будет так, – прошептал флотоводец и вернулся на свое место.

Тут в комнату вошел один из командиров янычар. Он доложил, что вернулись разведчики и привели с собой группу греков, прятавшихся в одном из близлежащих храмов.

– Зови их сюда, – приказал Мехмед.

В комнату ввели нескольких человек, трое из которых, были облачены в монашеские рясы. Греки выглядели напуганными – у многих виднелись ушибы и ссадины, у кого-то из раны продолжала течь кровь, а одежды этих людей были изорваны и сплошь покрыты грязью. Судя по всему, их тащили сюда волоком.

Султан внимательно оглядел христиан, которых заставили опуститься на колени, а затем спросил:

– Кто из вас может говорить от лица остальных?

После небольшой заминки голову поднял пожилой служитель церкви с длинной белоснежной бородой. Он держался достойнее остальных и не боялся открыто смотреть в глаза султану.

– Я буду говорить с тобой, – глухо произнес старец.

Мехмед сделал знак и его тут же отпустили. Священник поднялся с колен и выпрямился во весь свой внушительный рост, так, что оказался чуть ли не на голову выше всех остальных. Кроме того, он был широк в плечах и, судя по пудовым кулачищам, невероятно силен. Ряса совсем не шла этому человеку.

Султан, похоже, также был впечатлен, увидев перед собой такого гиганта.

– Как тебя зовут? – снисходительно спросил он.

– Все добрые христиане зовут меня отец Серафим, – произнес великан. – Я служу настоятелем церкви святого Михаила, что находится неподалеку отсюда.

– Ты не похож на служителя Бога, – с сомнением в голосе произнес Мехмед. – Напротив, в твоем облике и движениях я узнаю скорее воина.

Настоятель некоторое время молчал, поглядывая то на султана, то на османского переводчика, а затем промолвил:

– Твои глаза тебя не подводят. Но все это осталось в далеком прошлом.

Султан с неподдельным интересом взглянул на собеседника.

– Что заставило тебя изменить свое ремесло?

– Позволь не отвечать на этот вопрос, – попросил настоятель. – Скажу только, что много лет назад я принял обет никогда больше не брать в руки никакого оружия, дабы впредь суровым постом и усердными молитвами очистить свои грехи.

Мехмед разглядывал обветренное, покрытое морщинами и шрамами, но при этом такое живое и упрямое лицо священника.

– Все это кажется мне странным, – произнес после некоторого молчания Мехмед. – Но пусть будет так. Вижу, что ты человек смелый и не станешь мне лгать.

Отец Серафим молчал, опустив подбородок на свою могучую грудь.

– Однако, я хочу, чтобы ты был честен со мной до конца, – продолжал султан. – Скажи, почему разбежались жители окрестных деревень? Они так испугались моей армии?

– Не упрекай этих бедных людей за то, что они, поддавшись страху, покинули свои жилища, – ответил настоятель. – Огни твоего военного лагеря на восточном берегу были хорошо видны даже со стен Константинополя. Ты привел большое воинство, но намерения твои нам не ясны. Эта земля и так натерпелась горя, а кто сможет защитить рыбаков и крестьян, людей мирных и безоружных?

– Но ты ведь остался?

– А чего мне бояться? – пожал плечами отец Серафим. – Я пожил сполна и готов предстать перед Создателем, когда пробьет мой час.

Мехмед некоторое время размышлял, почесывая свою реденькую бородку и пристально глядя на настоятеля, а потом произнес:

– Я пришел сюда не как захватчик и не желаю причинять вреда жителям. Однако ввиду того, что император не проявляет должной заботы о своих подданных, я беру эти земли под свою защиту. Пусть греки возвращаются в свои дома и продолжают жить как прежде. Только пусть знают, что теперь, они находятся под властью Османской империи. Те же, кто не желает подчиниться мне, могут забрать все свое имущество и поселиться в Константинополе. На это я даю им три месяца.

Мехмед ненадолго замолчал, внимательно разглядывая ногти на руках, после чего поднял глаза на отца Серафима:

– Весной я вернусь сюда вновь и начну большое строительство. Скажи об этом каждому, кого встретишь. Пусть об этом знают и в Константинополе.

Султан отвернулся и взмахнул рукой.

– А теперь ступай! Мой казначей выдаст тебе мешок золотых и серебряных монет для твоей паствы. Пусть это будет наградой за твою честность и смелость.

Пока янычары выводили остальных греков, отец Серафим оставался на месте. Заметив это, султан спросил:

– Ты хочешь чего-то еще?

Настоятель покачала головой и промолвил:

– Твои деньги я возьму, ибо знаю многих, кто нуждается. Однако, не пытайся купить любовь простых людей. Ее ты сможешь заслужить только благими и справедливыми деяниями.

– Я понял тебя, старик, – кивнул Мехмед, отпуская настоятеля.

* * *

На следующий день, султан пожелал осмотреть развалины христианских церквей и древних языческих храмов. Некоторые сооружения сохранились достаточно хорошо и, судя по всему, особо почитались жителями. К местам поклонения вели аккуратные, ухоженные и очищенные от упавшей листвы мощеные дорожки, по краям которых были разбиты клумбы и цветники. Пожелтевшие деревья, сбрасывали свое последнее облачение, устилая землю золотым покрывалом и придавая природе неповторимый колорит.

Унаследовав от отца тонкую душевную организацию и неукротимую тягу ко всему прекрасному, Мехмед живо поддался поэтическому обаянию этих мест. Прогуливаясь среди древних руин, он сочинял газели, упоминая в них имя своей возлюбленной – Гюльбахар, а после с тем же вдохновением принимался цитировать великих поэтов прошлого, начиная с неустаревающего Хакима Фирдоуси[89] и заканчивая почитаемым Джелал ад-Дином Руми[90].

Но и теперь, наслаждаясь природой и последними отзвуками уходящей осени, молодой султан не забывал о деле и присматривал место для возведения будущей крепости, которая должна была возвышаться над проливом, подобно грозному и неусыпному великану, зорко следящему за быстрыми водами Босфора.

На отдых остановились в одном из живописных мест, неподалеку от полуразрушенного колодца, построенного, судя по всему, еще древними римлянами. Сюда Мехмед распорядился принести обед. Высокая честь, стать сотрапезниками султана, в этот день выпала лишь троим: Халилю, Заганосу и немногословному рабу-христианину, которого падишах всюду брал с собой.

За едой обсуждали разные вопросы, до тех пор, пока Мехмед не поинтересовался мнением своих визирей: где и как следует возводить будущие укрепления на Босфоре, сколько должно быть башен и какие орудия следует там установить. Халиль сразу предупредил, что прежде, чем начинать работы, следует получить на это разрешение греческого императора, дабы не нарушать прежних договоренностей с Константинополем. В ответ на это Заганос только рассмеялся, пеняя великого визиря за трусость и нерешительность.

– Старость не любит перемен, – говорил он. – Когда дряхлеет тело, вместе с ним дряхлеют воля и разум. Я знал, что тюрбан великого визиря нужен тебе лишь для того, чтобы прикрывать свою лысину.

Халиль в долгу не остался.

– Жаль, что, даровав столь дерзкий язык, Всевышний обделил тебя во всем остальном, – язвительно промолвил он. – Ты ничем не лучше своего неотесанного отца, который всю жизнь копался в грязи, тогда как мои предки поколениями служили дому Османов на самых высоких должностях!

– Какое мне дело до твоих предков, – отмахнулся от него Заганос. – Люди не выбирают себе отцов и, в конечном счете, гораздо больше стоит тот, кто добился всего сам, не имея за спиной ни денег, ни знатной родни.

Мехмед беспристрастно наблюдал за спором двух высших сановников империи. И хотя ссора грозила перерасти в настоящую драку, повелитель не спешил останавливать их, полностью погруженный в свои собственные мысли.

Неизвестно чем могло все это закончиться, если бы на поляне вдруг не появился Хасан – новый ага придворного караула. Это был огромного роста и весьма грозного вида воин, с длинными черными усами и абсолютно бесцветными рыбьими глазами. Во время бунта, который поднял Казанджи Доган, он оказался одним из немногих, кто остался верен молодому султану. При его содействии были найдены и наказаны остальные зачинщики беспорядков, и вскоре Мехмед предложил молодому янычару место, освободившееся после гибели мятежного Ферхат-бея. Столь молниеносная карьера никому не известного аскера вызывала злобу и зависть у многих придворных, но никто не смел противиться воле падишаха, столь скорого на расправу с несогласными.

– Повелитель, наши дозорные схватили иноземца, который на своей прохудившейся лодке хотел пристать к берегу, – прогремел Хасан, голос у янычара был под стать росту. – Он знает наш язык и уверяет, что бежал из Константинополя, дабы встретиться с вами. Вот что мы нашли у него.

Хасан приблизился и положил перед Мехмедом потрепанную кожаную сумку. В это время двое других янычар вывели на поляну рыжебородого мужчину в рваном дорожном плаще. Лицо и руки его были перемазаны сажей. Больше всего он походил на какого-то бродягу, однако опытный глаз Халиля сразу заприметил довольно дорогие сапоги, которые были недоступны простолюдину.

Мехмед тем временем внимательно изучал содержимое кожаной сумки, которая была набита пачками исписанной бумаги. Проявив любопытство, султан взял один из свитков с чертежами и рисунками и принялся изучать его. Судя по всему, Мехмеда крайне заинтересовало увиденное, потому как через некоторое время, отложив бумаги в сторону, он приказал подвести к себе их владельца.

– Кто ты такой? И почему желал меня видеть?

Рыжебородый упал на колени и, коснувшись земли у самых ног Мехмеда, произнес на ломаном турецком языке:

– Меня зовут Урбан и я несчастнейший из смертных.

– Ты грек?

– Я венгр и прибыл в эти края, дабы лучшим образом применить свои знания, которые накапливал годами. Но коварные ромеи обманули меня – я был вынужден бежать и скрываться от их мести. Слава богу, твои люди нашли меня быстрее мстительных греков.

– Эти чертежи принадлежат тебе? – быстро спросил Мехмед, указывая на свитки. – Или ты их украл?

– Это плод моих многолетних трудов, повелитель, – вновь склонил голову венгр.

Мехмед некоторое время молчал, рассматривая чертежи и недоверчиво поглядывая на иноземца, но потом, лицо его прояснилось, и он проговорил:

– Что ж, присаживайся и отведай наших кушаний. Ты, наверное, устал, проделав такой опасный путь.

Венгр поблагодарил султана и подполз к ковру, на котором были расставлены всевозможные яства, но есть ничего не стал, только осушил кубок с водой, принесенный ему слугами. После этого Мехмед стал подробно расспрашивать Урбана о его пребывании в Константинополе и о том, какую работу поручил ему император. Венгр отвечал охотно и, судя по всему, правдиво. Выходило так, что император Константин повелел ему отлить несколько бронзовых пушек для городских стен, но, получив первый результат, отказался платить жалование и запретил ему покидать город. Тогда Урбан завел дружбу с одним из итальянских капитанов, который под покровом ночи провел его на свое судно. Переправившись в безопасную Галату[91] он на последние деньги купил хлипенькую лодку, на которой и добрался сюда.

Рассказ Урбана впечатлил Мехмеда, и султан одобрительно произнес:

– Раз император решил удерживать тебя в городе силой, значит, ты и вправду представляешь большую ценность. Я не до конца разобрался в твоих чертежах, поэтому скажи, в чем твой главный секрет?

– Мой секрет в нескольких слагаемых, государь, – с почтением ответил рыжебородый венгр. – И все они основаны на сложных расчетах, которыми я сейчас не хотел бы утомлять твой слух. Скажу только, что в литье пушек я добился гораздо больших успехов, чем многие другие.

Мехмед пристально взглянул на инженера и произнес, чеканя каждую фразу:

– А способен ли ты отлить пушку такого размера, которая была бы способна сравнять с землей неприступные стены Константинополя?

Халиль, как и все остальные напряженно ждал ответа, понимая, что, быть может, именно он определит дальнейшие действия молодого султана.

Урбан задумчиво провел рукой по своей огненно-рыжей бороде и заявил:

– Мне удалось изучить укрепления города, и я уверяю тебя, великий султан, что с помощью моей пушки ты обратишь в прах не только стены Константинополя, но и стены самого Вавилона!

При этих словах янтарные глаза Мехмеда ликующе заблестели. Урбан заметил это одним из первых и, видимо, решив, что взял на себя слишком большую ответственность, поспешно добавил:

– Государь, ты, конечно, должен понимать, что я всего лишь скромный инженер, а не пушкарь. Всю работу по изготовлению орудия я с радостью возьму на себя, но стрелять из него я не умею.

Услышав это, Мехмед наклонился к венгру и, крепко схватил того за плечи:

– Достаточно и того, что ты сумеешь создать для меня такую пушку! Позже, научишь моих людей обращаться с ней!

Султан подозвал к себе Хасана и приказал обеспечить Урбана едой, новой одеждой и незамедлительно выплатить ему пятьдесят золотых дукатов, а затем отправить в артиллерийский корпус. Когда довольный венгр ушел, султан вновь окликнул агу караульной стражи и негромко произнес:

– Этот чужеземец слишком прыток. Проследи за тем, чтобы он никуда не убежал.

Хасан кивнул и тоже скрылся с глаз. Тогда Мехмед вернулся к своим сотрапезникам. Он был явно ободрен посулами чужеземного инженера, однако приобретенная с годами подозрительность не давала ему покоя и султан вновь погрузился в какие-то мрачные размышления. Полагая, что мысли Мехмеда полностью совпадают с его собственными, Халиль решил открыто выразить свое беспокойство.

– Не стоит нам доверять этому венгру, – проговорил визирь, теребя кончик бороды. – Может статься, что враги подослали его к нам специально.

– Разве только для того, чтобы узнать секрет твоего долголетия, – усмехнулся Заганос, снова нарываясь на конфликт, но на этот раз ссоре помешал Мехмед. Призвав визирей к порядку, он произнес:

– Мы проверим слова этого неверного на деле и если они окажутся лживыми, я отправлю его обратно в Константинополь…

Мехмед помедлил.

– …прямиком из жерла его собственной пушки.

* * *

В начале декабря Мехмед вернулся в Эдирне со своей первой победой. Жители рукоплескали ему, как когда-то и его отцу, а гордые османские воины торжественным маршем шли по мощеным улицам, отзываясь дружным боевым кличем на рев ликующей толпы.

Впрочем, столь горячий прием нисколько не опьянил Мехмеда. Двигаясь по городским площадям в окружении великолепного эскорта, он оставался холоден как ледяная глыба, ибо хорошо знал цену ненависти и обожания толпы. Молодой султан не собирался наслаждаться заслуженным триумфом. Он уже обдумывал свою следующую цель, на пути к которой предстояло проделать еще очень большую работу. И Мехмед приступил к ней незамедлительно.

По окончании трехдневного праздника султан распорядился собрать со всех концов империи лучших инженеров, архитекторов, каменщиков и кузнецов, а также тысячи строителей для возведения новой крепости на берегах Босфора. В Галлиполи был направлен особый указ для Балтоглу с тем, чтобы флотоводец обеспечил бесперебойную поставку необходимых для строительства материалов по морю. Указ также требовал ускорить строительство новых кораблей, для охраны пролива.

Особое внимание Мехмед уделил снабжению и довольствию армии. За четыре месяца он проделал большую работу: обеспечил войска новым вооружением, повысил жалование регулярным полкам, увеличил численность некоторых корпусов.

С наступлением весны Мехмед уже перестал скрывать свои намерения и начал действовать открыто. По его приказу, греческое население ряда городов на реке Струма было изгнано из своих домов, а доходы от этих территорий, которые ранее шли в Константинополь на содержание принца Орхана, были конфискованы в пользу казны. Халиль пытался протестовать, но его доводы уже никто не слушал. Султан отдавал предпочтение своим любимцам – Заганосу и Шехабеддину, ярым сторонникам войны, чьи голоса на заседаниях дивана звучал все громче.

В начале марта Мехмед призвал к себе талантливого архитектора Мюслихиддина и предложил ему возглавить строительство крепости на Босфоре и спустя две недели группа османских инженеров отправилась изучать местность. Жители окрестных деревень с интересом наблюдали за работой османских землемеров, однако их настроение быстро поменялось, когда к берегу, один за другим стали причаливать транспортные баржи, груженные камнем, железом, древесиной и людьми. Всего за несколько дней окрестные холмы превратились в огромный муравейник, где жили и трудились множество рабочих.

Греки с ужасом глядели на то, как растаскиваются на камни их древние храмы и вырубаются вековые деревья. Многие бежали в Константинополь, надеясь укрыться за его могучими стенами, те же, кто остался, старались держаться как можно дальше от непредсказуемых пришельцев, которые, судя по всему, планировали обосноваться здесь надолго.

Император Константин, увидев, что творится на его землях, поспешил отправить к Мехмеду гонцов, упрекая султана в нарушении договора. Он напомнил, что султан Баязид, когда возводил свою крепость на Анатолийском берегу, обратился за разрешением к императору Мануилу, подобно тому, как отец обращается к сыну. Но ответ Мехмеда был категоричным.

– Вашему императору, – сообщил он послам, – принадлежит только то, что находится в черте Константинополя. За пределами города ему не принадлежит ничего. Если я желаю строить крепость в этом месте, никто не может оспаривать это право.

В качестве доказательства своих слов Мехмед на следующий же день покинул Эдирне, чтобы вместе со своей свитой наблюдать за грядущим строительством. К моменту его приезда Мюслихиддин уже достаточно хорошо изучил местность и представил молодому султану проект будущего сооружения. Он поражал своими масштабами, однако полностью отвечал амбициям и замыслам Мехмеда.

Желая лично наблюдать за ходом работ, султан повелел разбить свой шатер на одном из близлежащих холмов. Именно сюда в первых числах апреля прибыл очередной гонец из Константинополя с требованием немедленно прекратить возведение крепости, поскольку это наносит ущерб расположенным здесь христианским святыням.

– Если султан так нуждается в подобном сооружении, – произнес посол. – То, по согласованию с императором он может избрать другое, более приемлемое место.

Мехмед только ухмыльнулся, услышав требования посла. На этот раз его ответ был более доходчивым и резким:

– Пусть император не беспокоится о тех вопросах, которые его не касаются. Я положил начало этому строительству и не уйду, пока крепость не будет закончена. Таков мой ответ и если Константин будет впредь подсылать ко мне своих людей со столь оскорбительными требованиями, я прикажу заживо сдирать с них кожу.

Ошеломленный словами султана, греческий посол поспешил донести их до ушей своего владыки. С того дня посольства из Константинополя прекратились. Похоже, император, наконец, осознал всю тщетность попыток помешать строительству и, возможно, начал понимать сколь великая угроза нависла теперь над его городом.

Спустя несколько дней все приготовления были закончены.

15 апреля после утреней молитвы Мехмед торжественно заложил первый камень в основание будущей крепости. Затем по его приказу были заколоты десятки баранов, кровь которых добавили к строительному раствору. Полученной смесью скрепили первый ряд каменных блоков – это, согласно мнению султанского астролога, должно было принести удачу.

Тут же закипела грандиозная работа, в которую были вовлечены тысячи людей – каменщики, кузнецы, плотники, инженеры, архитекторы, а также солдаты, которые внимательно следили за дисциплиной.

Каждый человек на стройке знал свои обязанности и нес личную ответственность за их исполнение. Этому способствовала эффективная система наказаний и поощрений, разработанная лично Мехмедом. За не вовремя сданный участок стены, каменщика ожидало суровое наказание: его били розгами, лишали довольствия, либо с позором изгоняли, а за саботаж работ можно было запросто угодить под топор палача. В то же время тех, кто работал усердно, султан вознаграждал и ставил в пример другим.

Не сидели без дела и вельможи, каждому из которых был поручен контроль над определенным участком крепости. Наибольшая ответственность легла на плечи главных визирей: Халиля, Заганоса, Шехабеддина и Саруджи. Им было велено возвести четыре орудийные башни – главный элемент будущей крепости. Визири принялись выполнять эту задачу с необычайным рвением – каждый из них желал опередить своих соперников и предстать в глазах повелителя в наиболее выгодном свете. Мехмед воспользовался этим и результат оправдал ожидания – орудийные башни росли как грибы после дождя, а вместе с ними прорисовывался облик будущей крепости, круто спускающейся с фракийских холмов к синим водам пролива.

В середине мая начал свою работу и венгерский оружейник Урбан. В огромных передвижных кузнях он занимался отливкой орудий для будущей крепости. Султан, желая проверить способности христианского инженера, поручил ему изготовить такую пушку, которая могла бы потопить судно любого размера. Над созданием этого невиданного чудища Урбан трудился днями и ночами, поручив своим многочисленным помощникам отливку более мелких орудий.

Грандиозная стройка на западном берегу Босфора продолжалась изо дня в день, поражая стороннего наблюдателя своей невероятной слаженностью и скоростью, а в это время воды пролива заполнили десятки османских судов, бесконечно снующих вверх и вниз по течению, доставляя все необходимое.

Христиане с тревогой наблюдали за этой необычайной активностью, хорошо осознавая, какие цели преследует Мехмед, прибирая к своим рукам важнейший из торговых путей между Западом и Востоком. Таким образом, молодой султан окончательно связывал две части своей огромной империи, делая ее еще более сильным и опасным противником для европейцев, а главным образом для Константинополя.

Напрасно перепуганные греки слали посольство за посольством, надеясь получить ответ о дальнейших намерениях султана – Мехмед не намеревался больше вести никаких переговоров с императором. Напротив, все его действия говорили о том, что он собирается воплотить в жизнь давнюю мечту всех мусульман – поднять священное знамя пророка над золотыми куполами храма Святой Софии в Константинополе.

Глава 25

Время исправлять ошибки

Рангави

Mortui non mordent.

(Мертвые не кусаются.)

Рангави вглядывался в ночную даль, будто надеясь различить там что-то еще, кроме множества огней, как покрывало устилавших далекие фракийские холмы. Оттуда доносился непрерывный гул, который теперь не смолкал ни днем, ни ночью, нагоняя на жителей Константинополя самые мрачные мысли. Эти звуки предвещали скорую войну, но все боялись даже подумать о том, что Мехмед решится напасть на древнюю столицу. Ведь известно – султан не враг ромеям, а крепость нужна лишь для того, чтобы обезопасить переправу османских войск через пролив. Об этом и сам правитель османов не раз говорил в своих посланиях к императору.

Впрочем, любому здравомыслящему человеку было ясно – султан стремится отрезать Константинополь от поставок оружия и продовольствия из Черного моря. А это означает только одно: Мехмед готовится к большой войне с «новым Римом» и, судя по всему, он уже успел извлечь урок из ошибок своих предшественников.

С каждым днем город погружался во все большее смятение, а наплыв беженцев из соседних с Константинополем селений только усиливал панику и заставлял вспоминать пророчества о скором конце света. На этой ниве вновь подняли голову сторонники Геннадия Схолария. Они выступали с проповедями о том, что только праведный огонь может очистить улицы города от латинской заразы и призывали Господа как можно скорее обрушить свой гнев на приверженцев унии, которые навлекли на древнюю столицу войско Антихриста.

Сам Схоларий, еще совсем недавно запертый императором в монастыре Харсианит, каким-то образом нашел способ покинуть свою обитель и вновь обратился к толпе. Удивительно, но городская стража боялась даже приблизиться к опальному проповеднику, ибо теперь он был постоянно окружен фанатичными сподвижниками.

– Прибытие турок – это плата за наше отступничество! – исступленно кричал с помоста Геннадий Схоларий. – Плата за то, что мы доверились лживым посулам латинских приспешников! Только очистив наши души и отринув ложные учения, мы сможем избавиться от этой напасти!

Пылкие слова проповедника вновь встречали отклик в народе, который в минуты тяжелой опасности всегда обращался к высшим материям и заботился, прежде всего, о грядущей жизни на небесах, чем о той короткой и несчастной, что выпала здесь, на грешной земле.

К тому же обещанная помощь с Запада все не приходила. Мольбы и просьбы, с которыми император обращался ко всем христианским государствам, оставались без ответа.

Тем временем некоторые оборотистые горожане сумели извлечь выгоду и из этого, весьма неприятного положения дел. Они наладили поставку продовольствия в османский лагерь, непомерно завышая цены на свои товары и делая на этом большие состояния. Даже указ султана о том, что следует жестоко наказывать спекулянтов, не пугал искателей легкой наживы – они продолжали нагружать свои телеги хлебом, мясом и молоком для последующей продажи туркам. Дошло до того, что проблемы с продовольствием начались в самом городе, так что властям пришлось наложить строгий запрет на вывоз провизии за пределы Константинополя. Это ограничение с успехом преодолевалось – достаточно было заплатить необходимую сумму привратникам и страже.

Судя по всему, именно этим путем из города сбежал венгерский мастер Урбан, которого Рангави был призван охранять как зеницу ока! Недавно стало известно, что этот венгр поступил на службу к султану, и, бог его знает, какие секреты он уже успел выдать османам. Рангави не мог простить себе этой ошибки. Он не доверял Урбану, считая его обыкновенным авантюристом, но при этом, явно недооценил его хитрость и изворотливость.

Генуэзский капитан, который помог Урбану организовать побег, сейчас гниет в темнице, но вряд ли и он пробудет там долго: подеста Галаты уже хлопочет перед императором о его освобождении.

Рангави потер виски, стараясь забыть о своей неудаче. В конце концов, он найдет способ все исправить. Куда тяжелее, вспоминать об ошибках, которые уже не загладить никакими усилиями…

Он глубоко втянул в себя ароматный воздух, наполненный благоуханием цветов. Весна вступила в свои права, наполняя сердца одиноких людей предчувствием скорой любви, а тем, кто уже обрел свое счастье, даря надежды на то, что оно продлится как можно дольше. Несмотря на все тревоги этого огромного мира, молодые люди из знатных и не очень семей по-прежнему прогуливались по кипарисовым аллеям и паркам, а вечерами взбирались на холмы и террасы опустевшего Буколеона[92], чтобы понаблюдать за тем, как в безбрежных водах Мраморного моря гаснут лучи заходящего солнца.

Сам Рангави не очень любил эту пору – вероятно, из-за душистого запаха гиацинтов, который напоминал ему об Анне…

Воин коснулся небольшого серебряного медальона на своей шее – там хранилось единственное зримое доказательство того, что его светлые воспоминания действительно были реальностью, а не фантазией.

Те далекие, но такие счастливые дни оставили по себе лишь горькие раны. Каждую ночь, проваливаясь в короткий и беспокойный сон, Рангави видел облик своей возлюбленной, которая протягивала к нему руки, молила о спасении.

– Ты обещал, что вернешься! – кричала она. – Ты обещал!

Этот голос разрывал ему сердце, но когда Рангави пытался ответить, силуэт Анны внезапно растворялся, после чего неизменно следовало пробуждение. Этот сон повторялся снова и снова, и он научился находить в нем болезненное удовольствие, ведь только здесь можно было вновь увидеть возлюбленную такой, какой она была в тот последний вечер их встречи. Когда же первые лучи солнца прогоняли остатки сновидения и будничный день охватывала привычная суета, Рангави начинал забывать и голос, и облик той, что наполнила его жизнь смыслом и дала насладиться пусть короткими, но такими драгоценными минутами покоя. Нет, этот сон не был кошмаром, ибо во сне он был рядом с ней. Кошмаром теперь стала его жизнь…

Проведя пальцем по выгравированной на крышке медальона звезде, мужчина спрятал кулон под кожаный панцирь и быстрым шагом спустился со стены.

Миновав площадь перед храмом Святой Софии, Рангави свернул в одну из малоприметных улочек и оказался перед сильно обветшалым двухэтажным зданием с деревянной вывеской у входа. Из полуприкрытой двери доносились музыка, звон посуды и шум посетителей. Хотя трактир с незатейливым названием «У ипподрома» и пользовался весьма дурной репутацией, он никогда не пустовал, а для цели, которую преследовал Рангави, это было самое подходящее место.

Войдя в слабоосвещенную залу, он некоторое время внимательно озирался по сторонам. Вдруг один из посетителей, что сидел в самом дальнем углу, махнул ему рукой. В полумраке, облокотившись на спинку стула, сидел коренастый мужчина средних лет. Наброшенный на плечи плащ прикрывал одежду незнакомца, впрочем, Рангави успел заметить холодный блеск стальной кирасы.

– Я вижу, подеста[93] не наказывает своих людей за то, что вместо службы они пропадают в питейных домах Константинополя, – усмехнулся Рангави, присаживаясь за стол.

– Наш подеста уже давно не интересуется ничем, кроме содержимого своего кошелька, – вздохнул мужчина, в его голосе улавливался акцент, свойственный выходцам из генуэзской колонии на противоположном от Константинополя берегу Золотого Рога. – Ты ведь уже слышал о том, что он собирается заключить новое соглашение с османами?

– Я надеялся, что это лишь слухи, – ответил Рангави.

– К сожалению, это чистая правда, – хмуро ответил генуэзец, сжимая глиняную кружку, на дне которой еще плескались остатки пива. – Галата не станет помогать тем, кто находится в состоянии войны с султаном.

– Но как удалось провести это решение через сенат?

– Сенат разделяет эту позицию.

Рангави тяжело вздохнул и нервно застучал пальцами по столу.

– А ты? – напрямик спросил он у итальянца.

Его собеседник некоторое время молчал, а затем проговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

– Я целиком на вашей стороне, однако Генуя ведет с османами довольно прибыльную торговлю и сильно потеряет от войны. Кроме того, в этом случае наши позиции займут венецианцы.

– Ты рассуждаешь, подобно купцу или политику, – с укором заметил Рангави. – Но ведь ты гонфалоньер и твое ремесло – это меч.

– Меч, если это не меч бандита, всегда подчиняется слову политика или деньгам купца, – парировал генуэзец. – Я с удовольствием отправлю своих людей на стены Константинополя, но только после того, как сенат одобрит подобное решение.

– Ваш сенат во главе с Ломеллино будет тянуть до последнего! – покачал головой Рангави, понимая, что не может требовать большего. Он прекрасно знал, в каком незавидном положении находится его друг.

Джеронимо из славного рода Лангаско был опытным воином, который много лет провел вдали от своего родного дома – Галаты. Совсем юным, ему довелось отличиться в войнах с Венецией, а затем, неоднократно участвовать в морских экспедициях против берберов и служить кондотьером в генуэзских колониях на побережье Русского моря, охраняя торговые интересы своей республики. Наконец, подеста Галаты Анджело Ломеллино, прослышав о подвигах своего земляка, призвал того на службу родному городу, поручив ему возглавить гарнизон колонии. Должность эта была скорее номинальная, ведь Галата находилась под военным протекторатом Генуи, и ее армия подчинялась командирам, прибывшим из метрополии. Однако Джеронимо ди Лангаско проявил на этом посту немалое усердие, неустанно пополняя склады колонии порохом, аркебузами и другим вооружением на случай вторжения османских орд. Он был уверен – рано или поздно Мехмед пойдет войной против Константинополя, а вместе с «Вечным городом» под ударом непременно окажется и соседняя Галата. В этой войне Джеронимо был готов встать плечом к плечу с ромеями, но подобное рвение не встречало понимания среди его земляков.

– Мы, генуэзцы, храбрый народ и доказывали это не раз, – спокойно проговорил Джеронимо в ответ на упреки. – Но лишь безумец бросается в бой без оглядки! Сенат выступает против вмешательства в войну, и каждый, кто нарушит это решение, понесет суровое наказание.

Рангави сложил руки на груди и пристально посмотрел на собеседника.

– Значит, среди отважных сынов Генуи не найдется никого, кто готов был рискнуть? – спросил он с легкой укоризной в голосе.

– И навлечь на себя гнев Совета старейшин[94]? – генуэзец замотал головой, но вдруг его взгляд прояснился. – А впрочем, есть один человек.

– Кто он? – оживился Рангави.

– Джованни Лонго. Кондотьер и искатель приключений, по правде сказать, один из лучших в своем ремесле. – Итальянец позволил себе усмехнуться. – И единственный, кого не заботит мнение столичных бюрократов и купеческих гильдий.

Услышанное понравилось Рангави, но он не торопился.

– Услуги такого человека наверняка обойдутся в целое состояние?

– Может, и так, – согласился генуэзец. – Но плата в любом случае будет соразмерна талантам, уму и храбрости этого человек. Поверь, я видел его в деле, и если султан захочет вновь попробовать свои силы при взятии Константинополя, в лице Джованни Лонго он встретит достойного противника.

– Я поговорю с императором, – пообещал Рангави. – Хотя после недавних событий он не сильно доверяет наемникам.

Заказав выпить и проведя еще какое-то время за беседой, Рангави вышел из таверны. Константинополь мирно спал, убаюкиваемый трелями соловьев в садах и ласковым шумом прибоя. Даже отдаленный гул турецкого лагеря, подхваченный теплым весенним ветром, уже не нарушал этой гармонии.

Лучшего времени для исправления старых ошибок было не придумать.

* * *

После полуночи группа всадников выехала из города через ворота святого Романа. Их путь лежал на север, туда, где все еще шумели плавильные мастерские и откуда доносился попеременный стук кузнечных молотов. Несколько передвижных ангаров были расположены на окраине османского лагеря и служили для производства пушек, бомбард и других камнеметных орудий. В одной из таких мастерских трудился венгерский инженер Урбан, по слухам, создавая для султана орудие небывалых размеров. В случае успеха его детище будет установлено на одной из башен будущей крепости для контроля над Босфором, однако неизвестно, сколько еще подобных монстров отольет неугомонный мадьяр и не будет ли их сила однажды обращена против стен Константинополя. Рангави решил действовать наверняка: уничтожить и пушку, и ее создателя.

Но исполнить задуманное было непросто. Подобраться к цели мешали бесконечные заставы и дозорные вышки, и это не считая конных разъездов и неусыпных янычарских отрядов, плотным кольцом опоясывающих лагерь султана. Мехмед не желал, чтобы кто-нибудь мешал воплощению его замыслов. Но Рангави учел это при подготовке к своей дерзкой вылазке. Детально изучив часы смены караула, привычки солдат и распорядок их дня, он потрудился также раздобыть турецкую амуницию и завязать знакомство с несколькими греческими поселенцами, которых привлекли к строительству крепости.

Под покровом ночи переодетые ромеи без особого труда проникли на территорию лагеря, где, несмотря на поздний час, царили суета и оживление. При свете воткнутых в землю факелов сотни людей работали кирками, топорами и лопатами, перетаскивая огромные булыжники, бревна, мешки с песком и гвоздями, измеряли пространство вокруг стен. Затеряться в этой пестрой толпе оказалось несложно – никто не обращал внимания на группу блуждающих без дела солдат в облачении чаушей.

Однако вскоре греков окружила группа янычар.

– Что это вы слоняетесь тут без дела? – с подозрением поинтересовался офицер.

К счастью, Рангави успел подготовиться к такой встрече и сообщил, что они являются посланниками Давуд-бея, предводителя балканского корпуса.

– Мы направляемся в арсенал, чтобы передать Юнусу-аге список реквизированного у греков оружия и другого имущества, – с этими словами Рангави протянул янычару заготовленные бумаги.

Офицер долго изучал списки, подозрительно поглядывая на ромеев и почесывая подбородок. В какой-то момент Рангави показалось, что их вот-вот раскроют. В таком случае грекам оставалось только героически умереть.

– Сдавайте оружие, – приказал офицер. Ромеи подчинились, но едва они сделали несколько шагов, как их обступили четверо рослых янычар. Рангави вопросительно обернулся к офицеру. Тот промолвил:

– Мои люди проводят вас куда нужно, – и усмехнувшись добавил: – чтобы вы случайно не сбились с дороги.

Поблагодарив янычара за такую заботу, ромеи двинулись дальше. Офицер не лгал: очень скоро греки запутались в хитросплетениях этого огромного палаточного города, и лишь сопровождающие их безмолвные янычары уверенно ступали по заставленной строительными лесами и раскопанной во многих местах земле, указывая верный путь. В этом недолгом путешествии по вражескому лагерю Рангави старался уловить каждую деталь. Не без удивления он отметил, что тут царят относительная чистота и порядок. Не было столь привычных во многих западных армиях пьянства, распутства и лишнего шума, а воздух не был отравлен запахом гниения и отхожих ям. Организация султанской армии всегда вызывала восхищение Рангави, именно в этом он видел секрет ее успеха. Храбрость и численность всегда уступают железной дисциплине – так повелось еще со времен римских легионов и так будет во все времена. По крайней мере до тех пор, пока люди не изобретут иного действенного способа уничтожать друг друга.

Вскоре ромеев привели к огромному шатру, находящемуся в отдалении от прочих палаток. Здесь располагался один из двух складов, которые обеспечивали лагерь всем необходимым, в том числе одеждой, провиантом и оружием. Последнего здесь было явно в избытке.

У входа в шатер стояла охрана – пятеро вооруженных до зубов стражников-джебеджи[95], рядом с которыми суетился маленький, лысеющий человек с увесистой книгой под мышкой. Не найдя ничего лучше, Рангави обратился к нему:

– По приказу Давуд-бея я разыскиваю главного оружейника Юнуса-агу. Он сейчас здесь?

Услышав, что говорят с ним, человечек живо обернулся и уставился на. пришельцев своими слезящимися глазами.

– Господина сейчас здесь нет. – гнусаво произнес он. – Меня зовут Карагез, я ведаю учетными книгами. Быть может, я сумею помочь?

Рангави без промедления сунул в руки Карагеза необходимые бумаги.

– Давуд-бей требует, чтобы мы доставили ему необходимое снаряжение. Здесь все написано.

Писарь пробежал глазами по документу, почесал щеку и поднял глаза на грека.

– Оставим это до завтра, – распорядился он, возвращая бумаги. – Мой господин сам разберется с этим делом.

Рангави бросил взгляд на сопровождавших его янычар, они с недовольным видом поворачивали обратно, указывая ромеям идти следом, но это означало крах всех его замыслов. Нужно было, во что бы то ни стало пробраться на склад.

– Эй! – грубо окрикнул он писаря, который вновь взялся за свою работу. – По-твоему, я собираюсь торчать здесь до самого утра? Знаешь ли ты, что Давуд-бей послал меня сюда по поручению самого султана! А повелитель не любит, когда его приказы не исполняются.

Резкий тон и самоуверенность грека придавали его словам налет правдивости и потому никто не посмел усомниться в сказанном.

– О Аллах! – в ужасе воскликнул Карагез. – Я и представить себе не мог, что ты действуешь по распоряжению повелителя! Скорее пойдем со мной!

Турок нырнул в темноту шатра, указывая Рангави двигаться следом, но его спутникам пройти не дали.

– Только ты один! – сухо проговорил стражник, загораживая проход перед ромеями.

Пожав плечами, Рангави устремился вслед за Карагезом, который, несмотря на свою хромоту и неказистый внешний вид, передвигался по складу с удивительной скоростью, ловко преодолевая заваленные мешками узкие проходы. Наконец, они добрались до потертого деревянного стола в самом дальнем углу арсенала. Стол был нагружен целыми кипами пожелтевшей от времени бумаги, разбросанной здесь без всякой видимости порядка. Тут же стояла миска с недоеденной похлебкой и кружка с водой. Беспрестанно извиняясь за беспорядок и утирая пот со лба, Карагез очистил стол от бумаг, еды и прочего мусора. Затем, предложив собеседнику присесть, писарь осведомился, чем он может помочь.

– Давуд-бей изъял у греков несколько небольших пушек, – начал Рангави, – чтобы проверить дальность и точность их стрельбы, султан повелел к завтрашнему утру доставить три бочки с порохом.

Карагез внимательно выслушал слова своего гостя, но, почесав свой узкий подбородок, с сожалением промолвил:

– Боюсь, что такими делами я не ведаю, – вздохнул писарь. – Порох можно получить только по распоряжению главного оружейника.

– Так ты предлагаешь мне уйти ни с чем? – повысил голос Рангави.

Глаза Карагеза забегали. Он вновь принялся утирать пот со лба и выдергивать волосы из своей реденькой бородки.

– Что я могу сделать?! – горестно восклицал он. – Я всего лишь ведаю учетными книгами! По велению моего господина составляю реестры хранящегося на складе оружия, провианта, одежды и прочего! Прости меня, благороднейший господин, но я ничем не смогу тебе помочь.

Пылкая речь Карагеза, только развеселила сердце Рангави, и он сказал, позволив себе легкую улыбку:

– Ты хорошо исполняешь свой долг, и я не хочу, чтобы ты понапрасну нарушал спокойствие Юнуса-аги. Покажи, где у тебя здесь хранится порох, и я сам возьму его.

Карагез выпучил глаза и замахал руками в знак протеста.

– Так нельзя! Джебеджи-баши[96]убьет меня, если узнает.

– Он ничего не узнает до завтрашнего утра, – вкрадчиво произнес Рангави. – К тому времени султан уже получит то, что он хотел, и никто не посмеет упрекнуть тебя. Наоборот, узнав о твоем старании, повелитель щедро вознаградит своего верного слугу. Я об этом позабочусь.

Грек точно угадал натуру и желания этого человека. Страх и трепет перед теми, кто был выше и сильнее, заслонял его разум, а надежда на внимание со стороны самого султана заставляла отбросить всяческие подозрения и довериться словам незнакомца. Однако всего этого могло оказаться недостаточно, поэтому Рангави, дабы подкрепить свои заверения, протянул писарю мешочек, до краев набитый золотыми монетами.

– Хорошо, я проведу тебя в оружейную, – быстро согласился Карагез, протягивая руки к золоту. – Но помни, что вся ответственность целиком ложится на твои плечи, и пусть покарает тебя Всевышний, если ты решил воспользоваться моей добротой и кротостью в дурных целях.

Быстро убрав мешочек, писарь попросил Рангави следовать за ним. Они вновь двинулись вдоль огромных пирамид из мешков, сундуков и бочек, разделенных на отдельные секции плотными шерстяными занавесями. Вскоре Карагез привел спутника к старым истертым каменным ступеням, ведущим куда-то вниз.

– Не отставай! – предупредил Карагез и стал спускаться первым.

В лицо ударил запах сырости и плесени. Судя по всему, здесь когда-то находились подвалы греческих церквей или особняков. Пройдя по довольно узкому коридору, они вновь стали подниматься наверх. Здесь их путь перегородила железная решетка. Писарь порылся в складках своего халата и извлек оттуда увесистую связку ключей.

– Лишь несколько человек во всем лагере имеют доступ к этой комнате, – самодовольно произнес Карагез, отпирая решетку.

Они оказались в просторном помещении, куда едва мог проникнуть солнечный свет. Стены его были сложены из обожженного кирпича, покрытого известковой штукатуркой, а на полу расстилались несколько потрепанных ковров, прикрывавших неровный каменный пол. Большую часть пространства занимали стеллажи со всевозможным оружием, в том числе аркебузами, щитами, шлемами и доспехами. Несколько бочек с порохом хранились в самом конце этих рядов и были тщательно укрыты от сырости плотными кусками материи.

Оглядевшись вокруг, Рангави с трудом подавил в себе желание использовать содержимое бочек для того, чтобы уничтожить все, что находится в этой комнате.

– Султан располагает большим арсеналом, – произнес грек, не скрывая восхищения.

– Это лишь малая часть, – усмехнулся Карагез. – В лагере есть еще несколько подобных арсеналов. А в скором времени мы ожидаем пополнения!

– Зачем же повелитель свозит сюда столько оружия? – поинтересовался Рангави. – Ведь для крепости будет вполне достаточно и четверти этого запаса.

Карагез странно посмотрел на своего спутника.

– Я не обсуждаю планы нашего владыки, – сказал он. – Если великий падишах решил доставить все это сюда, значит, для этого были причины.

– Не сомневаюсь в его мудрости, – поспешил согласиться Рангави, дабы не разжигать подозрительность писаря.

Карагез все еще наблюдал за ним, похоже, осторожность вновь брала верх над жадностью, но, все же решив, что оснований сомневаться в благонадежности своего компаньона у него нет, писарь подошел к бочкам и, указывая на каждую, произнес:

– Порох хранится лишь в шести из них, в остальных же – уголь, селитра и сера.

– Как же их отличить?

– По весу, – развел руками писарь. – Впрочем, у меня есть свой способ, который куда надежнее.

С этими словами он принялся постукивать по каждой бочке концом небольшой палки с кованным наконечником. Внимательно прислушиваясь к глухим звукам, он, наконец, отобрал три бочки и с гордостью произнес:

– Вот здесь хранится порох! Надеюсь, султан вознаградит меня за старания. Помни, ты обещал замолвить за меня слово.

– Я это помню.

– Ну тогда давай выбираться отсюда.

– Постой, есть еще кое-что…

Не успел Карагез обернуться, как Рангави выхватил у него палку и с силой ударил ей незадачливого писаря по затылку. Оглушенный османец покачнулся и тут же рухнул на разостланный ковер. Удостоверившись в том, что его удар не был смертельным, Рангави прошептал:

– Надеюсь, это спасет тебя от гнева султана. По крайней мере, его внимание ты теперь точно заслужишь.

Подкатив бочки к выходу, Рангави пробежал взглядом по стеллажам и, заприметив кое-что из хранящегося здесь оружия, спрятал под плащ. Используя отобранную у Карагеза связку ключей, он запер решетку снаружи на случай, если его провожатый очнется прежде времени и поспешил к выходу, опасаясь, как бы его спутники не раскрыли себя.

Однако все волнения оказались напрасными – ромеи дружелюбно беседовали с янычарами из сопровождения, а неподвижные джебеджи как ни в чем не бывало продолжали нести свою службу. Появление Рангави с тремя бочками пороха мало заинтересовало кого-либо из присутствующих и даже отсутствие Карагеза не вызвало вопросов. Однако у янычар был строгий приказ, проводить Рангави и его спутников в ставку Давуд-бея и никакие уговоры не могли отвратить их от этого намерения. Наконец греки согласились и лишь тогда им вернули оружие. К сожалению, ставка Давуд-бея находилось на противоположной от мастерских Урбана стороне и потому, с каждым шагом, ромеи удалялись от своей главной цели. Рангави хорошо понимал, что следует как можно скорее избавиться от янычар, не привлекая при этом лишнего внимания, но как это сделать, если вокруг тебя тысячи вооруженных до зубов османов?

В этот момент казалось, сами небеса пришли на помощь ромеям.

Огромная телега, до краев груженная каменными блоками медленно спускалась с холма, когда на одном из поворотов, возничий слишком сильно подстегнул мула и тот, словно взбесившись, резко рванул вперед, спотыкаясь и падая на скользкой дороге. Следом за ним перевернулась и телега, разбрасывая повсюду огромные каменные глыбы и перекрывая тем самым узкую тропу, ведущую на холм, где находилась ставка Давуд-бея. Воцарившаяся неразбериха давала возможность скрыться, но Рангави едва заметным жестом запретил своим людям думать о побеге.

– Здесь есть обходной путь, – предложил он янычарам. – Я покажу. (юмор)

Солдаты не стали спорить и пошли следом. Проходя мимо перевернувшейся телеги, Рангави мельком взглянул на сидящего в пыли возничего, который громко причитал, призывая разного рода проклятия на голову своего мула и свою собственную. Как он и ожидал – это был один из его греческих осведомителей, вовремя смекнувший, как помочь своим землякам.

Обойдя холм с другой стороны, греки и сопровождающие их янычары оказались на пустынной дороге. Турки, заподозрив неладное, стали тревожно оглядываться по сторонам. Теперь медлить было нельзя!

Рангави выхватил кинжал и вонзил его по рукоять в горло следовавшего за ним солдата, другой получил выстрел в грудь из балестрино[97], украденного им из султанской оружейной. Оставшиеся двое янычар успели выхватить мечи, но быстрота и слаженность ромеев решила исход боя в считанные секунды.

Когда все закончилось, Рангави приказал грекам убрать тела с дороги, а сам еще долго вслушивался в ночную тишину, стараясь уловить малейший посторонний звук. Но, похоже, только луна стала свидетелем этой расправы и потому, никто не торопился поднимать тревогу или устраивать за ними погоню. Теперь стоило поспешить – Урбан и его мастера, судя по отдаленному грохоту, все еще продолжали отливать пушки, но не собираются же они работать всю ночь!

Никем не замеченные, ромеи проскользнули вдоль дозорных вышек и подобрались к ангарам – внутри все еще слышался стук молотов и гул огня, раздуваемого кузнечными мехами. Урбан и его подручные опять засиделись допоздна. Что ж, им же хуже.

Спустя какое-то время ночь озарилась ослепительным светом – две огромные плавильные мастерские в один миг взлетели на воздух, погребая под собой людей и уже готовые к использованию пушки, и камнеметные машины. Огненный дождь из кусков расплавленного железа еще сыпался на всполошенный османский лагерь, когда небольшая группа ромеев, оседлав лошадей, рванула в сторону Константинополя.

* * *

Как и следовало ожидать, ночное происшествие привело султана в неописуемую ярость. И хотя поначалу прямых доказательств диверсии у него не было, он ни на секунду не усомнился в том, что к этому причастны греки. Уверенный в своей правоте, Мехмед отправил императору короткое послание, в котором говорилось, что за гибель его людей ромеи заплатят в десятикратном размере.

Неизвестно, стало ли это прямым следствием султанской угрозы или турецкие воины решили проявить инициативу, но очень скоро христианские поселенцы начали подвергаться грабежам и насилию, которые никто не спешил пресекать. Напрасно искали греки защиты у кадиев[98], визирей и даже у самого османского повелителя – все было напрасно. Турки совершали набеги на деревни, вытаптывали поля, рубили виноградники, разоряли монастыри и храмы, оскверняли святыни. Любое сопротивление такому произволу наказывалось смертью или в лучшем случае рабством на галерах Сулеймана Балтоглу, который всегда испытывал нужду в выносливых гребцах.

Узнав об этих бесчинствах, император Константин написал Мехмеду письмо, в котором умолял не причинять вреда греческим крестьянам. В обмен император обещал поставлять в османский лагерь продовольствие для солдат и строителей, однако султан проигнорировал это предложение. Более того, он позволил своим воинам выгонять вьючный скот и лошадей на поля греческих крестьян. Животные топтали и уничтожали посевы, которые вот-вот должны были дать урожай. Это стало последней каплей.

Доведенные до отчаяния и потерявшие всякую надежду на справедливость, жители нескольких деревень объединились и атаковали османские патрули, тяжело ранив десяток воинов. Наказание последовало незамедлительно. На следующий же день, отряды сипахов ворвались в непокорные деревни и вырезали всех, кто встретился на их пути, оставив после себя лишь трупы и пепелище.

Это был вызов императору и Константин Палеолог собирался на него ответить. Ясно сознавая, что его слова ничего не изменят, василевс решил действовать мечом. Собрав несколько сотен добровольцев, император собрался ударить по лагерю османов.

Рангави, едва узнав об этом, поспешил во дворец, чтобы отговорить государя от этого опасного шага. Но войдя в покои императора, он понял, что его уже опередили. Георгий Франдзис, близкий друг и советник императора, прохаживался по комнате, употребляя всю силу своих доводов, чтобы отвратить василевса от задуманного.

– Султан только того и ждет, чтобы вы покинули город, – вкрадчиво говорил Франдзис. – Не поддавайтесь на его уловки, иначе пострадают тысячи ваших поданных.

– Они уже страдают, Георгий! – всплеснул руками Константин Палеолог. – А я отсиживаюсь за стенами Константинополя, подобно трусливому зайцу! Разве так должен вести себя император?

Вопрос повис в воздухе, но Франдзис не собирался отступать.

– Император не должен действовать, согласуясь только с сердцем. Главное его оружие – разум, – проговорил великий логофет. – Если вы полагаете, что действия султана оскорбляют ваше достоинство – поступайте, как считаете нужным. Однако не думайте, что ваша безрассудная смерть принесет кому-нибудь пользу, и тем более она не облегчит судьбу вашего народа.

Император впал в тяжкое раздумье и даже не заметил стоявшего у дверей Рангави.

– Что же мне делать? – обхватив голову руками, спросил он. – Гибель стольких людей у самых стен Константинополя не должна остаться без последствий.

– И она не останется! – Рангави вышел вперед, позволяя неровному свету факелов отразиться на его начищенных до блеска доспехах. Только теперь Константин и Георгий обратили на него свой взор и тогда воин продолжил: – Дайте мне полсотни людей, и я заставлю турок горько пожалеть о содеянном!

Немного подумав, император сказал:

– Твое рвение похвально, но, думаю, ты и так достаточно рисковал своей жизнью, столь ценной для всех нас. Отдохни и наберись сил.

Рангави лишь покачал головой:

– Султан мстит за смерть Урбана, а значит и эти крестьяне погибают по моей вине.

Константин сложил пальцы и задумчиво посмотрел на Рангави:

– Мне кажется, ты напрасно изъедаешь себя. Мехмед настроен к нам враждебно и смерть проклятого венгра ничего не изменила.

– Она стала хорошим предлогом для султана, – возразил Рангави. – Прошу, разреши мне напомнить туркам, кто хозяин на этих землях! В противном случае я пойду туда один.

Император не ответил, вместо него в разговор неожиданно вступил Франдзис:

– Думаю, это предложение не лишено смысла, государь. Мехмед своими действиями оставил нам весьма скудный выбор. Мы или примем его вызов, чем спровоцируем войну, либо промолчим, доказав свою слабость. Но если действия Рангави будут иметь успех, то султан не сможет упрекнуть нас в нарушении договора, а люди будут уверены, что Константинополь не оставил их в это опасное время.

Франдзис взглянул на Рангави и добавил:

– Ты должен действовать не как посланник императора, но как человек из народа, который мстит за своих братьев и сестер. Надеюсь, твой пример разожжет огонь в сердцах греков, как это уже было в войне на Пелопоннесе.

Выслушав речь советника, император подошел к Рангави:

– Турецкие отряды все чаще стали появляться в окрестностях города. Едва первый урожай будет собран, я распоряжусь закрыть ворота Константинополя. Так что поторопись, у тебя не больше трех недель.

– Этого вполне достаточно, – произнес Рангави, направляясь к дверям. – Если я не вернусь к этому сроку – закрывайте ворота и готовьтесь к обороне города!

* * *

Несмотря на выработанную годами привычку повиноваться, Рангави ценил свободу превыше всего и мало кому удавалось взять верх над его гордым и непреклонным нравом.

Константин Палеолог, еще будучи деспотом Мореи, обратил внимание на этого молодого и весьма искусного воина, который не знал равных в своем ремесле, но был слишком упрямым, чтобы заслужить любовь командиров. Как-то раз будущий император призвал Рангави к себе и спросил, чего тот желает больше всего на свете?

– Дай мне оружие, коня и укажи цель, – произнес тогда Рангави, без стеснения окидывая взглядом своего господина. – Большего я не прошу.

Такой ответ весьма удивил деспота, но, желая проверить дарования юноши, Константин выдал ему все необходимое, а спустя всего несколько дней Рангави в одиночку захватил и привел в ставку деспота четырех связанных разбойников, которые несколько недель подряд грабили крестьянские поселения.

С тех пор Рангави начал служить Константину, быстро сделавшись одним из самых доверенных его людей, которому поручали самые трудные задания. Успешно справляясь с ними, Рангави не требовал для себя награды и потому нажил немало врагов среди окружения императора, которые не могли простить ни чужого успеха, ни чужой добродетели.

К счастью для педантичных чиновников и вельмож, Рангави был нечастым гостем императорского дворца. Скорее его можно было найти на одном из трактов, спешащим туда, где проливались слезы и кровь, и где потерявшие всякую надежду люди, взывали о помощи.

Рангави был безжалостен к врагам, а его дерзкие вылазки нередко приводили в трепет целые армии. О нем ходило множество легенд, а некоторые авторитетные люди даже уверяли, что настоящий Рангави давно погиб и что от его имени теперь действует самозванцы.

Сложно подсчитать, сколько головорезов и наемников пытались нажить себе славу и богатство, изловив этого легендарного мстителя, однако лишь очень немногим из них повезло остаться в живых, и то лишь потому, что Рангави был не чужд милосердию.

Неизвестно, догадывались ли турки о том, с кем им предстоит иметь дело (а в последнее время слишком многое из того, что произносилось в стенах Влахернского дворца, становились известно султану), однако очень скоро размеренная жизнь османского лагеря резко переменилась. Внезапно объявившаяся на фракийских холмах группа всадников, то и дело стала нападать на заставы и конные разъезды, не оставляя ни одного свидетеля и никаких следов, которые помогли бы выйти на их след. Все свои вылазки они совершали под покровом ночи, стремительно и бесшумно, словно призраки из потустороннего мира, явившиеся, чтобы вернуть свой кровавый долг. Многие смельчаки пытались разыскать неуловимую банду, однако они либо возвращались ни с чем, либо не возвращались вовсе.

После двух недель террора османские воины стали бояться заступать на ночное дежурство, появились и первые дезертиры, а рабочие перестали покидать пределы лагеря, перевозя необходимые для строительства грузы и материалы лишь при свете солнца и только в сопровождении усиленной охраны. Среди солдат начали ходить поверья, что ночные нападения – дело рук языческих духов, которые мстят за разрушенные храмы и усыпальницы. Говорили, что, будучи порождением зла, эти духи, или шайтаны, боятся дневного света и потому, совершают свои преступления лишь в темное время.

Султану приходилось применять самые крайние меры для того, чтобы восстановить дисциплину, но даже показные казни дезертиров едва ли могли исправить ситуацию. Лишь к концу третьей недели, когда нападения неожиданно прекратились, чаушам и кадиям удалось навести порядок в лагере. Верховный муфтий, дабы окончательно успокоить людей, провел торжественное богослужение, призывая на помощь Аллаха, и провозгласил, что отныне Всевышний не допустит, чтобы его верные сыны гибли от рук языческих демонов. Но даже после этого солдаты еще долго остерегались подходить к древним руинам, рассудив, что куда безопаснее добывать камень из разрушенных христианских церквей и святынь, чей бог, судя по всему, был куда добрее и терпимее своих языческих собратьев.

* * *

Рангави вернулся как раз вовремя: император со дня на день должен был перевести город на осадное положение. Отныне ни один человек не мог ни войти, ни выйти за пределы Константинополя без специального правительственного указа.

Рангави вернулся в город не один – на длинной веревке позади его лошади медленно брели семеро османов. Из-за грязной, оборванной одежды и запекшейся крови, сложно было понять, кем были эти люди, находясь на службе у султана. Вскоре их привели во Влахерны, где они предстали перед императоров.

Константин Палеолог не мог не испытывать жалости при виде несчастных узников, потерявших всякую волю к сопротивлению, но долг велел ему сохранять суровое хладнокровие:

– Видит Бог, я не желал, чтобы между нашими народами существовала вражда, и был бы рад принимать вас в качестве гостей. Но ведь вы явились не как друзья, а как захватчики, хотя мы не давали к этому никакого повода! И вот теперь я спрашиваю: кто заплатит за все беды, что обрушились на наши земли?

– Мы всего лишь исполняли приказ повелителя, – проговорил один из османов на ломаном греческом. – В иных преступлениях нашей вины нет.

– Те крестьяне, которых выгоняли из домов, а затем грабили и убивали тоже были ни в чем не виновны! – вскипел император, угрожающе ударив по рукояти трона.

Турки стояли неподвижно, опустив глаза в блестящий мраморный пол, в котором, как в зеркале, отражались их силуэты.

Константин, видя такую покорность судьбе, смягчился и спросил:

– Что же мне делать с вами?

Тот же самый турок твердо проговорил:

– Или отпусти нас сейчас или убей! В противном случае султан решит, что мы дезертировали и тогда нас ждет еще более страшная участь!

Император задумчиво почесал бороду и произнес:

– Из-за враждебных действий султана Мехмеда наши народы стоят на пороге войны, но я настроен миролюбиво. Завтра вы отправитесь к своему повелителю и передадите ему мое письмо, а кроме того…

Император щелкнул пальцами и один из придворных передал ему шелковый сверток, перевязанный бархатными лентами. Василевс развернул ткань и извлек клинок, рукоять и ножны которого были украшены золотом и драгоценными камнями.

– Этот подарок, – произнес Константин, – символизирует мои добрые намерения. Я не обнажу меча против султана до тех пор, пока он не сделает этого сам. Пусть же Мехмед сам решает: должно ли оружие по-прежнему оставаться в ножнах.

Затем император приказал отвести пленников в баню и хорошо накормить, чтобы с рассветом они могли благополучно покинуть город. Когда турок увели, он подозвал к себе своего друга и советника Николая Склира.

– Отправляйся завтра в лагерь султана. Проследи за тем, чтобы мое послание было доставлено ему лично в руки, – распорядился Константин. – Также я подготовил дары для его визирей, особенно для Халиля. Сейчас он – наша надежда.

Склир был прирожденным дипломатом: аккуратным, тактичным, умеющим подбирать нужные слова, когда это необходимо. Николай, вероятно, давно бы сделал головокружительную карьеру, если бы не его давняя связь с двором афинского герцога, которому он служил в молодые годы а, по мнению ряда недоброжелателей, продолжал служить до сих пор.

Когда Склир и прочие сановники удалились, Император заметил одиноко стоявшего Рангави, с потупленным и задумчивым взором.

– Что случилось? – спросил у него император. – По-твоему, я слишком мягко поступил с этими пленниками?

– Многие мои люди погибли, чтобы привести их сюда. Мы не можем отпустить их просто так.

– Предлагаешь мне уподобиться варвару и отплатить кровью за кровь? – всплеснул руками василевс. – Я не хочу давать Мехмеду повод обвинить меня в нарушении мирного договора!

– Если ему будет нужно, он найдет этот повод, – спокойно ответил Рангави. – Особенно теперь, когда мы отрезаны и с суши, и с моря. Уж, по крайней мере, не стоило так скоро отпускать рыбу, попавшуюся в сеть. Эти турки могут многое нам рассказать.

– Если ты так этого желаешь, – император решил пойти навстречу своему другу. – Выясни, кто из пленников самый сговорчивый, и приведи ко мне.

Рангави исполнил поручение и вскоре перед василевсом предстал тот же самый турок, что недавно был готов умереть, страшась гнева султана.

– Ты хороший солдат, если готов умереть за своего господина, – обратился к нему Константин. – Но знают ли в войске султана о том, что здесь, в Константинополе, живет другой представитель рода Османов – принц Орхан, который также имеет права на престол?

– Наш падишах занимает священный трон своих предков по воле самого Аллаха! – смело отвечал турок. – И никто из земных царей не способен сравниться с ним! А чем же знаменит этот Орхан? Тем ли, что вот уже много лет отсиживается за высокими стенами вашего города? Армия никогда не пойдет за этим самозванцем, ведь будь у него хотя бы капля храбрости, он сражался бы за свои права на поле боя, а не скрывался под защитой ромеев!

Константину не понравилась речь пленника, но он сумел совладать со своими чувствами и продолжил все тем же любезным тоном:

– Что же говорят в войсках о замыслах султана? Для чего он крепость на берегах Босфора?

Хорошо разбираясь в людях, император положился на простодушие и дерзость турка и не ошибся. Агарянин, не таясь, выдал все, что знал о планах своего повелителя:

– Молодой падишах не похож на своих предшественников. – самодовольно заявил турок. – То, о чем прежние султаны не могли и мечтать, он берет легко и быстро. Никто не осмеливается ему противоречить. Он известен своим хладнокровием и бесстрашием, а также милостью к тем, кто верно и преданно служит ему. Истинно говорю, что подобного правителя мир еще не видел.

– И чего же хочет твой повелитель? – уточнил император.

Турок усмехнулся:

– А чего может желать человек, обладающий мудростью ста мудрецов и неукротимым рвением гази, если под рукой у него есть армия верных аскеров?

Константин не отвечал, желая услышать как можно больше.

– Одному Аллаху ведомы замыслы нашего правителя! – воодушевленно продолжал османец. – Но в войсках ходят слухи, что готовится великий поход, который положит конец западным королям и заставит неверных склониться перед знаменем ислама! Солдаты по всей империи уже точат мечи, ожидая того дня, когда повелитель призовет их на священную войну! Жди, очень скоро мир содрогнется под ногами турецких воинов, а твои люди станут рабами султана, чтобы прислуживать ему, когда он, со своими приближенными будет пировать в этих залах!

Император едва уловимым жестом запретил Рангави прерывать речь наглеца – в запале тот мог сказать что-нибудь весьма важное.

– Так султан мечтает видеть нас рабами? – подытожил василевс, делая вид, что речь турка его нисколько не впечатлила. – Что ж, подобные желания посещали многих, но еще никому не удавалось преодолеть древние стены Константинополя. Отец и прадед Мехмеда уже успели убедиться в этом.

Турок заулыбался еще ехиднее.

– Ваши стены – не преграда для султана. Уже сейчас в его арсеналах есть орудия невероятной и разрушительной мощи. Они взрываются со страшным гулом и посылают каменные ядра на много миль, сея смерть и превращая в пыль любые укрепления на своем пути!

– Но откуда у султана могло взяться такое оружие? – чувствуя недоброе, поинтересовался император.

– Недавно один латинский инженер прибыл ко двору падишаха и поклялся, что знает секрет изготовления подобных устройств. – хвастливо заявил пленник. – Сейчас его работа подходит к концу…

– Урбан? – резко спросил император. – Но ведь он мертв. Погиб во время несчастного случая!

– Слава Аллаху, венгр нисколько не пострадал от того ужасного взрыва, – агарянин прошептал короткую молитву. – В ту ночь он отправился к султану, дабы согласовать с ним какие-то детали своей работы, а потому в кузнях его не оказалось.

Император мельком взглянул на Рангави – тому с трудом удавалось сдерживать свое волнение.

– Так значит, Урбан невредим, – медленно повторил император. – Ты был честен со мной, и хотя за твою дерзость следовало бы жестоко наказать тебя, но я проявлю великодушие и даже вознагражу. – Константин вынул из-под плаща небольшой мешок с монетами и бросил его османцу.

– Теперь ступай.

Агарянин, обрадованный неожиданным подарком, поблагодарил императора и скрылся с глаз.

– Я снова отправляюсь в лагерь султана, – процедил Рангави. – Сегодня ночью Урбан умрет.

– Это слишком опасно, – покачал головой василевс. – Султан наверняка извлек урок из прошлого покушения. Я позволю тебе идти на верную смерть.

– Из-за этого проклятого венгра я уже дважды подвел тебя! – запальчиво проговорил Рангави. – Дашь ты на это свое позволение или нет, но я покончу с ним.

Не в силах переубедить своего друга, Константин подошел к нему и крепко обнял его за плечи.

– Твое упрямство не доведет тебя до добра, – тяжело вздыхая, сказал он. – Будь, по-твоему, но если и на этот раз Урбан уйдет живым, ты должен поклясться, что оставишь его в покое.

– Клянусь, – кивнул Рангави. – И пусть Господь обрушит на меня свой гнев, если я нарушу эту клятву.

В этот момент горячая кровь прилила к лицу воина, а душа заиграла в предвкушении опасности. Заметив такое возбуждение, Константин, недовольно покачав головой, упрекая своего друга:

– Мне горько от того, что, не найдя ничего лучше, мы используем убийство, как средство достижения наших целей. Смогу ли я когда-нибудь убедить себя в том, что это было действительно необходимо.

Рангави попытался приободрить императора:

– Долг правителя – защищать свой народ любыми способами.

– Признать твою правоту было бы слишком легко и удобно для меня, – отозвался василевс. – Я не стану искать оправданий своим поступкам, как не стану и благословлять то, что ты собираешься сделать. Однако я буду молиться, чтобы твой грех целиком лег на мою душу.

Константин аккуратно дотронулся до небольшого позолоченного крестика на груди.

– Теперь ступай, – сказал василевс. – Ты знаешь, как можно выбраться из города незамеченным. Но поспеши! К утру ты должен вернуться, чтобы ни у кого не возникло ненужных подозрений.

* * *

Ночь – не время для праведных дел. Эту истину люди усвоили давно. Еще до появления первых городов и цивилизаций, когда, засыпая в холодных пещерах или под открытым небом, они с ужасом прислушивались к шелесту травы или шороху листвы, гадая, увидят ли снова спасительный рассвет, ибо тьма во все времена внушала страх своей неизвестностью, загадочностью и порочностью.

Ночью человек беззащитен и слаб, он словно кукла в руках судьбы. Поэтому Рангави предпочитал действовать именно в эту пору. Он не был прирожденным убийцей и никогда не испытывал удовольствия от бессмысленного кровопролития, но, наученный горьким опытом, знал, что врагу нельзя оставлять ни единого шанса. «Безоружный враг – тоже враг», – так когда-то учил Серафим, могучий воин, который стал Рангави вместо отца и обучил его всему, что знал сам. Крепко усвоив этот урок, Рангави, однако, никогда еще не переступал той опасной черты, которая отделяет долг от мести. Своим людям он запрещал причинять вред пленным и никогда не поднимать оружие против тех, кто просит пощады.

Однако Урбан пощады не заслуживал.

После аудиенции с императором Рангави тайно покинул город. Он не мог доверять людям из императорского окружения и потому долго блуждал по темным улочкам Константинополя, сбивая преследователей со своего следа.

Оказавшись снаружи, воин сразу двинулся прочь от города, перепрыгнул полузасыпанный ров и вышел на едва заметную в темноте тропинку, петляющую среди покинутых каменных жилищ бышей здесь когда-то деревни. Дорога вела на поросший редким кустарником холм и упиралась в небольшую, чудом уцелевшую посреди этой разрухи часовенку. Изнутри она едва освещалась несколькими сальными огарками, но вокруг не было ни единой души.

Остановившись у входа, Рангави прислушался – за ним кто-то шел, в этом не могло быть сомнения. Преследователь действовал умело, но в последний момент слишком поторопился.

Резко развернувшись, Рангави увидел нападавшего с занесенным над его головой фальшионом. Извлекать оружие было уже поздно и потому он отвел корпус назад, уворачиваясь от стремительного удара, после чего, ухватил преследователя за запястье, не давая ему возможности замахнуться вновь. Незнакомец заскрежетал зубами от нестерпимой боли, которую причиняла ему каменная хватка грека. Тем временем Рангави поднырнув под соперника, одним ловким движением опрокинул его наземь.

Когда все было кончено, грек наклонился над поверженным противником.

– На этот раз было лучше! – сказал Рангави, протягивая руку, лежащему на земле преследователю. – Однако впредь действуй решительнее – каждая секунда имеет значение.

– Ты просто был готов к этому, – вставая и отряхиваясь, проворчал Андрей. – Иначе я достал бы тебя без труда.

– В этом и есть мой секрет, – улыбнулся Рангави. – Я всегда готов к самому худшему. А теперь созывай остальных, у нас появилась работа.

Радостно потирая руки, Андрей зажег факел и, забравшись на крышу часовни, стал размахивать им из стороны в сторону. Спустя каких-нибудь полчаса в помещение набился народ, и Рангави объявил им о своем решении вновь отправиться в лагерь султана.

– Веди нас в бой! – радостно воскликнули прибывшие на зов люди. – Мы не боимся смерти!

Рангави прекрасно понимал в чем причина такого энтузиазма. Многие из этих несчастных лишились своего дома и семьи по вине султана. Война забрала у них все и теперь в их душах пылала лишь ненависть. Подождав, пока гул утихнет, Рангави произнес свое окончательное решение:

– Сегодня со мной пойдут лишь четверо. Те, кого я выберу лично.

Все мгновенно смолкли, с нетерпением ожидая, на кого падет выбор их командира. Энтузиазм греков был настолько силен, что некоторые старались заслонить собой других, лишь бы оказаться в числе избранных. Впрочем, Рангави не спешил, он внимательно оглядел собравшихся, стараясь не упустить никого из виду и только тогда произнес:

– Со мной пойдут Порфилий, Мануил, Антемий и…

– Разреши мне! – услышал Рангави голос позади себя. Для того чтобы узнать, кому он принадлежит, оборачиваться лишний раз не было нужды.

– Ты не пойдешь, Андрей, – сказал он тоном, не терпящим возражения.

– Довольно мне отсиживаться! – запричитал парень, не обращая внимания на столь категоричный отказ. – Я хочу попробовать себя в настоящем деле!

– У тебя еще будет такая возможность, – заверил Рангави, отстраняя юношу в сторону, но Андрей не собирался сдаваться.

– Тогда, в Фивах, ты много говорил о цепях, которые пора разорвать. Твои слова воспламенили мое сердце, и я без остатка отдался тому делу, в которое поверил благодаря тебе. Но что полезного я сделал за это время? Многие мои друзья погибли, город, в котором я родился, превратился в руины, но ты вновь отказываешь мне в праве отомстить!

Все с интересом слушали речь молодого человека, искоса поглядывая на застывшего под непроницаемой маской Рангави.

– Когда-то ты обещал нам свободу, – продолжал Андрей, но если я свободен, то кто или что может остановить меня?

В заключение, тряхнув своими золотистыми кудрями, он провозгласил:

– Сегодня я пойду с тобой, желаешь ты того или нет!

Упорство юноши, как и его откровенная речь, произвели на Рангави сильное впечатление. Он и раньше выделял этого живого, сметливого паренька, который напоминал его самого в молодые годы. Теперь же, он окончательно осознал, что напрасно позволял себе излишнюю заботу об Андрее, который уже давно не нуждался ни в чьей опеке.

Нарушая заведенный им же порядок, Рангави впервые отступил от своего первоначального решения.

– Пусть будет так, – сказал он, похлопав Андрея по плечу. – Сегодня ты пойдешь с нами!

* * *

Первые дни августа выдались на удивление засушливыми. Установившаяся жара не отступала даже ночью, изматывая и людей, и животных, которые искали спасения в прохладных водах Босфора. Не менее других страдал от пекла и Карагез, хотя это было наименьшим из зол, которые могли свалиться на его бедную голову и которые обещал ему разъяренный султан.

После того как ромеи вынесли из арсенала весь порох и с помощью него же подорвали кузнечные мастерские, Мехмед приказал отыскать всех, кто имел хоть какое-то отношение к этому делу. Посланные падишахом чауши, довольно быстро разыскали Карагеза, который, не успев оправиться после тяжелого удара Рангави, оказался перед лицом Великого Турка. Стоит ли говорить сколь ужасные минуты пережил этот тщедушный человечек, слушая гневную речь повелителя, у которого каждое слово звенело как приговор. В эти страшные минуты до его ушей доносились стоны истязаемых янычар, которым в тот злополучный день было поручено охранять склад и ужасные крики подозреваемых в соучастии греков, которых пытали каленым железом в надежде вызнать правду.

Что и говорить, Карагез запросто мог последовать за ними. Однако, несмотря на очевидные доказательства вины и на хищные улыбки «доброжелателей», ожидающих его смерти, он сумел не только сохранить голову на плечах, но и остаться на службе у падишаха. Этим чудесным спасением Карагез был обязан не только своей природной изворотливости, но и солидным денежным суммам, которые бывший кятиб щедро раздавал всем, от кого зависела его судьба.

Что ж, пусть теперь в его кармане не остались ни одного акче и отныне ему доверяют лишь выгребать конский навоз, да отбивать денник. Главное – он все еще жив! И, несмотря ни на что, сохраняет ясный ум и трезвый взгляд на вещи. Карагез отлично понимал – должно пройти время, прежде чем скандал, связанный с его именем, уляжется и тогда султан вновь вернет ему должность, ибо никто, кроме него, так хорошо не разбирается в ведении реестровых книг и учетных документов. Из-за своей надменности и лени многие сановники предпочитают перекладывать эту кропотливую, но чрезвычайно важную работу на своих подчиненных, а Карагез с удовольствием постигал азы управления денежными потоками и имущественными делами, прекрасно сознавая, что тот, кто владеет финансами – обладает наибольшей властью в империи.

Не собираясь мириться с нынешним униженным положением, Карагез уже предвкушал тот день, когда милость султана вновь прольется на него исцеляющим дождем, когда в карманах его нового халата зазвенят золотые дукаты, а его злейшие враги поплатятся за свое коварство – уж на это он не пожалеет сил!

Закончив работу, Карагез вышел на улицу. Соленый пот застилал глаза, а каждое движение отзывалось ноющей болью во всем его, неподготовленном к тяжелому труду теле. Желая немного освежиться и смыть с себя зловонную грязь, он медленно побрел к своей телеге, желая поскорее окунуться в спасительные воды Босфора.

Лагерь уже погрузился в безмятежный сон, который должен был прерваться с первыми лучами солнца под протяжное пение муэдзина, призывающего правоверных к утренней молитве. Тогда и Карагез вновь вернется к своей ненавистной работе, проклиная в душе и ее, и султанского имрахора[99], этого тупоголового невежу, который день и ночь издевался над своим новым подопечным.

После недавной диверсии, устроенной коварными греками, османский лагерь стал напоминать неприступную крепость, все выходы и входы из которой тщательно охранялись. Проверяли и досматривали всех, включая визирей и муфтиев, а для простых рабочих было введено строгое правило, запрещающее покидать лагерь ночью. Карагез теперь относился именно к этой категории и вряд ли мог бы надеяться на снисхождение к себе начальника караула, если бы тот однажды не занял у него крупную сумму денег, по которой уже набежали значительные проценты. В обмен на списание половины долга Карагез легко договорился о том, чтобы на его ночные исчезновения не обращали никакого внимания. Обычно он использовал это время для того, чтобы вывозить лошадиный компост – источник высококачественного удобрения для местных крестьян. Зарабатывая на его продаже неплохие деньги, Карагез стал покидать лагерь так часто, что на него уже никто не обращал внимания. Вот и на этот раз все прошло гладко. Огромная груженная навозом и опилками телега беспрепятственно пересекла границу лагеря, когда на одной из застав его остановил сонный янычар:

– Кто это там идет? – протирая глаза, пробормотал стражник. – А, это ты, Карагез. Что везешь в телеге?

– Навоз из султанских конюшен, что же еще? – недовольно пробурчал Карагез. – Могу и тебе отсыпать, если желаешь.

– Мне приказано досматривать все, что покидает пределы лагеря! – объяснил воин, искоса поглядывая на телегу.

– Досматривай! – развел руками Карагез. – Если тебе, конечно, охота копаться в лошадином дерьме.

Янычар скорчил гримасу, еще раз бросил взгляд на содержимое телеги и, махнув рукой, сказал:

– Шайтан с тобой! Проезжай!

Оказавшись за пределами лагеря, Карагез сразу свернул на крутую, каменистую дорогу, которая сбегала с холма прямо к берегу. Легкий ветерок доносил приятный запах соли и водорослей, который Карагез жадно вдыхал, предвкушая долгожданное очищение. Пусть завтра он вновь будет ковыряться в грязи, страдая от надоедливых вшей и мух, но зато эту ночь он проведет как султан и никто ему не помешает.

Вдруг до его уха донесся стук приближающихся копыт. От страха Карагез мгновенно позабыл обо всем на свете и, повинуясь инстинкту, немедленно укрылся в ближайших зарослях.

Затаившись в своем укрытии, Карагез стал прислушиваться. Всадники приближались – железные подковы их лошадей все громче отбивали дробь на мощеной камнем дороге.

«Вероятно, отряд дозорных сипахов», – подумал Карагез, рассудив, что лучше не покидать укрытия. Спустя минуту мимо него пролетели четверо верховых, облаченных в турецкую форму. Но ехать дальше они почему-то не стали – остановились рядом с тем местом, где спрятался Карагез. Перепуганный еще больше, он перестал дышать, боясь каким-либо образом выдать себя. Лишь спустя некоторое время он начал осознавать, что совсем не понимает оживленную речь этих всадников. Карагез быстро смекнул, что разговор ведется на греческом, но что эти ромеи забыли здесь в столь поздний час и почему надели на османскую форму?

Разгадка казалась столь очевидной, что Карагез обругал себя за то, что не сообразил сразу. Ведь кому как не ему, знать этих «ряженых», из-за которых он претерпел столько несчастий! Более того – он узнал голос их вожака, того самого, который обманом завел его в пороховое хранилище. А сейчас он слышал и видел своего обидчика, но не знал, что следует предпринять, ведь не оставалось никаких сомнений – на этот раз греки его не пощадят.

Тем временем воины спешились и, взяв коней под уздцы, двинулись в сторону турецкого лагеря, постепенно скрываясь из виду. Выждав некоторое время, Карагез выбрался из укрытия и, оглядевшись по сторонам, бросился бежать сквозь лесную чащу, надеясь успеть раньше лазутчиков.

– Вот вы и попались! – веселился Карагез. – На этот раз ваши ухищрения не помогут – вы попадете прямо в руки султана! И тогда повелитель с великой щедростью возместит мне все, что я потерял по вашей вине!

Карагез уже видел искаженные от злости лица своих недругов, когда страшная боль обожгла затылок, а мир вокруг озарился мириадами ярких звезд…

* * *

Стояла глубокая ночь, когда Рангави и его спутники подобрались вплотную к османскому лагерю. С первого взгляда было понятно, что султан усилил безопасность своей ставки. Теперь, укрепленный земляным валом, рвом и бдительной охраной, лагерь казался практически неприступным. Была и еще одна проблема – греки и понятия не имели, где сейчас находится Урбан.

Решили действовать на удачу и даже поделили между собой роли, когда позади раздался сухой треск веток и шелест листвы. Антемий тут же снял со спины лук, Мануил приготовил веревку, а Порфилий выхватил метательные ножи – все ждали только сигнала своего командира, но Рангави лишь неподвижно вглядывался во тьму, а затем спокойно произнес:

– Опустите оружие. Это друг.

Из-за деревьев выступил Андрей, волоча за собой связанного человека в перепачканном грязью халате и в съехавшем на левый глаз тюрбане.

– Я оставлял тебя следить за лошадьми, а не гоняться за турками, – сказал Рангави, внимательно рассматривая пленника.

– За этим долго гоняться не пришлось – усмехнулся Андрей. – сам в мои руки угодил. Куда-то шибко спешил, вот я и подумал, что не мешало бы его остановить да расспросить как следует.

Андрей встряхнул пленника и поставил того на ноги.

– Вот только беседа у нас не задалась. – продолжил он. – Я его по голове огрел слегка, так этот чуть дух не испустил. Пришлось в себя приводить, а как очнулся, так ни слова по-нашему! Знай, лопочет на своем.

– Все ясно, – покачал головой Рангави. – Подведи-ка его сюда.

Андрей подтолкнул к командиру командиру. При виде Рангави османец выпучил глаза и задрожал всем своим хлипким тельцем. Жалкий вид его развеселил греков, но одного взгляда командира хватило, чтобы пресечь усмешки.

– Не бойся, мы не причиним тебе вреда, – обратился он к пленнику на турецком. – Но я могу щедро вознаградить, если ты поможешь нам.

С этими словами Рангави вытащил несколько золотых дукатов. Однако вопреки ожиданиям лицо турка исказил дикий ужас. Только тогда Рангави сумел внимательно разглядеть своего пленника.

– Карагез! – воскликнул он от удивления. – Ты ли это? Помнишь меня?

Турок не ответил, но по его почти обезумевшим от страха глазам Рангави прочитал ответ и понял, что писарь не забыл их последнюю встречу.

– Вижу, что и ты меня узнал. Тем лучше. Но что это на тебе? – воин сделал шаг назад, рассматривая своего недавнего знакомого. – Зачем ты облачился в этот грязный халат? Решил сменить шелка султанского чиновника на лохмотья бродяги?

Все, кроме Андрея прыснули со смеху. Но тут Карагез собрался с духом, упал на колени и взвыл, словно раненый зверь.

– Благородный господин! – с мольбой в голосе закричал он. – Прошу, отпусти меня! Ведь я не сделал тебе ничего дурного и давно уже простил за то, что ты так несправедливо обошелся со мной!

Рангави со смехом обхватил Карагеза за плечи и легким движением поднял на ноги.

– Вижу у тебя большое сердце, если ты так легко прощаешь обиды. Но поверь, у меня и в мыслях не было причинять тебе вред.

– А как же деньги, которые ты забрал? – немного осмелев, произнес Карагез, косясь на дукаты.

– Если бы тогда я оставил их тебе, то как бы ты оправдался перед султаном? – резонно заметил Рангави. – Теперь, когда сама судьба свела наши пути, я с чистой совестью могу вручить твою награду.

С этими словами он бросил Карагезу несколько блестящих монет.

– Но ты можешь получить гораздо больше, если окажешь нам небольшое содействие, – добавил Рангави.

Карагез уже догадывался, о какой услуге его попросят, и потому сразу же замотал головой.

– В лагерь вам ни в коем случае нельзя – все входы и выходы тщательно охраняются. Но даже если вы окажетесь внутри, вас живо схватят и…

– Именно поэтому нам и нужен сведущий проводник, – сказал Рангави. – А если ты еще покажешь, где обитает мастер Урбан, то получишь вот это.

В руках грека появился небольшой изумруд. Свет луну отражался на ровных гранях драгоценного минерала и Карагез, зачарованный его таинственным блеском, тут же потянулся к нему, но Рангави быстро убрал камень за пазуху и произнес:

– Так ты поможешь нам?

Немного придя в себя, Карагез принялся размышлять. Отказывать грекам было опасно – на этот раз его точно не пощадят, но и помогать врагам султана он тоже не желал – слишком ужасные мучения сулило ему такое решение в случае неудачи. С другой стороны, прекрасный минерал, обещанный ему в качестве награды, мог сильно поправить его дела и при умелом подходе к делу вернуть прежнюю доходную должность. Кроме того, если он выдаст греков султану, то можно потребовать этот изумруд в качестве награды. Еще не зная, как следует поступить, Карагез решил положиться на судьбу и действовать в соответствии с обстоятельствами.

– Я помогу вам, – кивнул он, предвкушая скорую наживу. – Идите за мной.

* * *

Спустя полчаса к деревянному частоколу османского лагеря подъехала телега.

– А это ты, Карагез! – зевая, произнес тот же самый янычар, что совсем недавно досматривал его повозку. – Что теперь везешь?

– Свежее сено, для лошадей повелителя, – махнул рукой Карагез. – Довольно им жмых жевать.

– Сено говоришь? – янычар играючи выхватил саблю и направился к повозке. В этот момент на лбу Карагеза выступили капли пота, и он воскликнул, пытаясь скрыть обуявший его ужас:

– Ты что такое собираешься делать?

– Сено саблей не испортишь, – отозвался янычар и несколько раз воткнул клинок в охапки пересохшей травы. Карагез с ужасом следил за происходящим, трижды проклиная себя за то, что согласился на эту авантюру.

– Все нормально, – кивнул воин. – Можешь проезжать.

Поблагодарив караульного, Карагез, все еще холодея от страха, подстегнул мула и двинулся дальше. Миновав все посты и заграждения, он отвез телегу в укромное место и, трижды стукнув палкой по ее корпусу, разрешил грекам покинуть свое укрытие. Четыре фигуры выбрались из-под травяного настила и спрыгнули на землю.

– Все целы? – спросил Рангави, стряхивая с себя высушенные стебли.

– Антемия зацепило, – произнес Порфилий, указывая на кровоточащую рану на ноге своего приятеля.

– Легкий порез, – отмахнулся от него Антемий, но, сделав всего несколько шагов, со стоном привалился к стене.

– Рана глубокая, – заключил Рангави. – Тебе с нами нельзя.

– И что же мне теперь делать? – Антемий тихо выругался.

– Оставайся здесь, пока мы не вернемся, – сказал Рангави и повернулся к Карагезу. – Где Урбан?

– Его поселили в небольшом поместье к северу отсюда. Дом хорошо охраняется, и службу там несут лучшие гвардейцы повелителя.

– Не сомневаюсь, – пожал плечами Рангави. – Что ж, с этим мы разберемся.

– Если придется иметь дело со стражей, то не мешало бы взять Антемия, – посоветовал Мануил.

– Верно, – согласился Порфилий. – Он с легкостью попадает в глаз птице, что парит под самыми облаками. Я не знаю никого, кто стрелял бы лучше.

– Я вас не подведу. – вмешался в разговор и сам Антемий. Его лицо выражало крайнюю решимость.

В это время Карагез продумывал свои дальнейшие действия. Ему удалось заманить греков в ловушку, теперь оставалось только незаметно улизнуть и доложить обо всем султану. А когда мышеловка захлопнется в его жизни, он вновь станет уважаемым человеком.

– Куда это ты собрался? – спросил Рангави, когда турок тихо крался к двери.

– Я полагал, что моя миссия закончена, господин, – испуганно пробормотал Карагез. – Вот хотел вернуться к своим скромным обязанностям в конюшне, а то ведь скоро утро, нужно почистить и покормить лошадей.

– А как же твоя награда? – спросил Рангави, вновь извлекая драгоценный камень. – Разве ты не хочешь заполучить ее?

Карагез облизнул пересохшие от волнения губы и натянуто улыбнулся.

– Я и забыл об этом пустяке, – сказал он и уже шагнул к вожделенному минералу, но грек вновь спрятал свое сокровище и категорично произнес:

– Получишь, когда мы все закончим. А теперь показывай дорогу!

Карагез отступил назад и скорчил самую жалостливую гримасу, на какую только был способен.

– Господин, пощади! Я ведь сделал все, что ты просил! Отпусти меня, и да пребудет с тобой Аллах!

– Я все сказал, – отрезал Рангави, поворачиваясь к одному из своих товарищей. – Мануил, возьми его!

Рядом с Карагезом в мгновение ока вырос огромный воин.

– Эй, ты! – прогремел он над самым ухом турка. – Слыхал, что сказал командир? Я, в отличие от него, дважды не повторяю. Давай, пошевеливайся!

Карагез задрожал всем телом и покорно двинулся вперед. Следом за ним шагали греки. Рангави, поддерживая раненого Антемия, замыкал это шествие. Он пристально следил за изворотливым турком и старался ни на секунду не потерять из виду. Конечно, можно было бы избавиться от него, но Рангави понимал – этот тщедушный османец их единственная надежда добраться до Урбана и уйти живыми.

Сумерки постепенно рассеивались, а на горизонте появились алые всполохи зари, предвещающей скорое наступление нового дня. Златокудрый Аполлон уже подгонял свою сияющую колесницу, готовясь озарить землю солнечным светом и тем, бесповоротно разрушить все планы греков.

– Еще долго? – спросил Рангави у Карагеза. Его недоверие к турку все возрастало.

– Теперь уже осталось немного, – промямлил тот.

Вытоптанная тысячами ног дорога, подобно длинной желтой змее взбиралась на крутой холм, а справа от нее, чуть ниже по склону, чернели могучие стены новой султанской крепости. Работы еще не были закончены, но уже и в таком виде она восхищала своей грубой и грозной силой, возвышаясь на берегу Босфора, подобно бдительному и неусыпному часовому.

Наблюдая за черным силуэтом твердыни, Рангави понимал, что война уже неизбежна. И пусть смерть Урбана подарит лишь кратковременную отсрочку, но и этого будет вполне достаточно, чтобы в будущем противостоянии склонить чашу весов в пользу ромеев.

Именно поэтому венгерский инженер должен сегодня умереть.

– Мы пришли, – шепотом сказал Карагез, указывая на угловой двухэтажный дом из белого камня, обнесенный стеной в два человеческих роста.

– Охраны нигде не видно, – оглядываясь по сторонам, произнес Антемий.

– И внутри тоже все тихо, – добавил Мануил.

– Возможно, это не тот дом, – задумчиво протянул Порфилий, поглаживая свою каштановую бородку.

– Обмануть нас решил! – Мануил свирепо подскочил к Карагезу, схватил его за грудь и одним резким движением оторвал от земли.

Беспомощно трепыхаясь в могучих руках грека, бывший писарь клялся и божился, что привел их именно туда, куда они просили. Наконец Рангави приказал великану опустить османца на землю.

– Ему нет нужды обманывать нас. – Греческий лидер повернул голову в сторону дома. – Однако там нас, вероятнее всего, уже ждут.

Некоторое время Рангави размышлял, а затем проговорил:

– Мануил, готовь веревки. Вы с Порфилием проберетесь через сад и отвлечете внимание стражи, пока я буду разыскивать Урбана. Антемий, ты останешься здесь и будешь наблюдать со стороны. Если возникнет опасность…

– Я знаю, что нужно делать, – кивнул воин.

Рангави перевел взгляд на Карагеза.

– Ты останешься с Антемием. Если все пройдет успешно, и мы вернемся живыми, я отдам тебе камень, как и обещал.

Карагез хотел что-то возразить, но его уже никто не слушал. Греки были поглощены последними приготовлениями к предстоящему бою: проверяли оружие, закрепляли кинжалы на поясе, подтягивали ремни на доспехах, ножны туго перетягивали материей, чтобы не издавать лишних звуков.

Рангави, по обычаю, сбросил с себя все, что могло стеснять движения, оставив лишь легкий кожаный доспех, да стальные наручи, защищающие руку от кисти до локтя. Из оружия он взял свой излюбленный парамерион, да несколько метательных ножей. Антемий тем временем раскладывал перед собой стрелы и проверял тетиву композитного лука – подарок татарского хана, у которого он провел в плену много лет, познавая все тонкости военного ремесла кочевников.

Когда все было закончено, Рангави обратился к своим спутникам:

– Друзья, вместе мы прошли долгий путь и если сегодня смерть все же протянет к нам свою костлявую руку, знайте, что для меня было большой честью сражаться и умереть рядом с вами.

– Не стоит торопить смерть! Мы еще повоюем! – воскликнул Мануил, размахивая своей громадной секирой. Устрашающее оружие норманнов казалось лишь детской игрушкой в его могучих руках.

Пожелав друг другу удачи, ромеи разделились. Антемий с Карагезом остались снаружи, облюбовав собранную из досок пристройку, откуда удобно было наблюдать за происходящим вокруг.

Мануил и Порфилий прошли вдоль стены до того места, где часть ее сильно повредилась от времени. Используя заранее заготовленные веревки, они сумели бесшумно взобраться наверх и столь же тихо спуститься в темный сад.

Рангави нашел другой способ попасть в дом. На его удачу рядом раскинулся не тронутый турками, полусухой дуб, чьи ветви опускались к небольшому кирпичному строению, позади поместья. Ухватившись за кряжистый ствол и подтягиваясь на ветвях, Рангави взобрался наверх, откуда ловко перебрался на пологую крышу домика. Старые, прогнившие доски под его ногами опасно заскрипели и Рангави поспешно спрыгнул на каменные ступени, оказавшись во внутреннем дворике усадьбы. На его удивление двор был абсолютно пуст, хотя и освещался несколькими вбитыми в стену факелами.

«Слишком тихо, – подумал Рангави. – Или стража спит, или…»

Некоторое время он прождал Мануила и Порфилия – они появились спустя несколько минут, на противоположной стороне двора. Было видно, что особых препятствий они тоже не встретили. Подозвав их условленными знаками, Рангави коротко спросил:

– Сколько их было?

– Двое, – ответил Мануил. – Справились быстро, без шума. А у тебя?

– Ни одного, – покачал головой Рангави.

Порфилий скорчил гримасу.

– Не нравится мне все это, – пробубнил он.

– Посмотрим, что будет дальше, – сказал Рангави. Обманчивая легкость, с которой они проникли сюда, вызывала беспокойство и у него, однако отступать было слишком поздно.

Рядом располагалась небольшая обитая железом дверь, ведущая в дом, однако ромеи не стали пользоваться ею. Неспешно обойдя здание, они обнаружили полуоткрытое окно, до которого вполне можно было добраться с земли. Рангави взобрался на плечи Маниуила и проник в темную комнату, освещенную лишь синевой предрассветных сумерек. Ни одной живой души здесь не было. Вскоре сюда поднялся и Порфилий, подозрительно озираясь по сторонам. Мануил остался сторожить внизу на случай, если кто-нибудь попытается покинуть дом.

Стараясь не издавать шума, греки медленно двинулись к выходу из комнаты и вскоре оказались в просторной галерее. Внизу, за невысокими ограждениями располагалась пиршественная зала, куда вели сразу несколько деревянных лестниц. На втором этаже находились жилые помещения и уборные. Рангави принялся поочередно открывать каждую дверь, в надежде обнаружить Урбана или хотя бы намек на его присутствие здесь, но тщетно – нигде никого не было.

– Не нравится мне все это, – вновь повторил Порфилий. Вдруг снизу раздался слабый стук и греки мигом устремились к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж. Однако едва они достигли обеденной залы, как входная дверь с треском вылетела, и на пороге показался Мануил.

– Это ловушка! – прокричал он и в ту же секунду с разных концов стали раздаваться крики, гвалт и топот десятков сапог. Из-за спины Мануила Рангави различил доспехи и войлочные шапки османских воинов. Сомнений не оставалось – дом был полностью окружен. Урбан стал лишь приманкой, именно поэтому султан никогда не скрывал от своих солдат, куда именно он поселил венгерского инженера. Мехмед знал, что рано или поздно кто-нибудь проглотит наживку.

– Попробуй задержать их! – крикнул Рангави Мануилу. – Порфилий, помоги ему, я должен кое-что проверить!

По правде говоря, он и сам до конца не осознавал, что собирается сделать, но в столь опасных ситуациях, его интуиция всегда подсказывала верный путь. Рангави бросился к неприметной лестнице в углу, что спускалась в подвальные помещения. Вокруг все уже пылало огнями – турки лезли в дом со всех сторон, освещая дорогу факелами и беспорядочно размахивая саблями. Мануил, широко расставив ноги, методично рубил османам головы, и его ужасающая секира то и дело мелькала в языках пламени. Рядом с ним сражался Порфилий – его орудием была длинная цепь с тремя металлическими битами, которую он ловко раскручивал над головой, не позволяя врагам даже приблизиться к себе.

Рангави был почти у лестницы, когда какой-то турок едва не пригвоздил его к стене ударом копья. Лишь непревзойденная реакция вновь спасла ему жизнь. Увернувшись от очередного выпада, он одним ударом спустил своего противника со ступенек. Турок больше не поднялся. Двинувшись следом, Рангави обнаружил еще одну галерею, на этот раз небольшую и хорошо освещенную. Здесь было лишь пару дверей, а в углу, среди мешков и бочек копошился человек. Собрав книги в свою небольшую сумку, он бросился бежать и не сразу заметил, что путь уже перекрыт.

Рангави остановился на последней ступеньке и только тогда незнакомец поднял на него глаза, в которых тут же отразился страх затравленного зверя. Это был Урбан, и без сомнения, он узнал того, кто сейчас стоял перед ним. Побледневший инженер отшатнулся в сторону, прижимая к груди кожаную сумку, словно надеясь защитить ею свою жизнь.

Убивать безоружных было не в правилах Рангави, но на сей он был готов сделать исключение. Однако Урбан, вопреки ожиданиям, не потерял остатки мужества.

Схватив со стены зажженный факел, венгр бросился в одну из дверей, где, судя по всему, хранился порох. Впечатленный такой самоотверженностью Рангави тем не менее сумел упредить его. Метким броском ножа он выбил факел из рук Урбана и в два прыжка настиг инженера, который беспомощно растянулся на полу. Кровь тонкой струей сочилась из раны на руке, а сам венгр, зажмурив глаза, торопливо читал молитвы. Оставалось нанести всего один удар, чтобы раз и навсегда покончить с проклятым ренегатом.

Рангави вскинул руку, но удара не последовало, он медлил, теряя драгоценные секунды, а когда решимость вновь наполнила его сердце, из коридора с дикими криками выскочило несколько османцев с мечами и копьями наперевес. Загораживая Урбана, они скопом кинулись на грека, осыпая грека ударами со всех сторон. Бой продолжался недолго и вскорн четыре мертвых тела лежало на залитом кровью каменном полу. Однако Урбана уже нигде не было видно. Ругая себя последними словами, Рангави кинулся вслед за убегающим инженером, надеясь настигнуть его до того, как он смешается с толпой наверху. Взлетев по ступеням, он вновь очутился на полуоткрытой галерее второго этажа. Внизу, в большом обеденном зале, все еще кипел жестокий бой. Мануил и Порфилий, сражаясь плечом к плечу, уже едва сдерживали напиравших османов, которым не было числа. Рангави оказался перед сложным выбором: следовать ли ему за Урбаном или помочь своим друзьям? Краем глаза, он видел, как инженер проскользнул на балкон, а оттуда была лишь одна дорога – во внутренний двор…

Не теряя больше ни секунды, Рангави вскочил на перила лестницы и сорвался вниз в самую гущу сражения. От такой неожиданности турки попятились назад, а Мануил и Порфилий, увидев своего командира, сразу же воспрянули духом.

– Урбан здесь, он выскользнул во двор! – крикнул им Рангави и все трое с яростным воем бросились к входной двери, разя всех на своем пути. Выбежав на улицу, греки различили темную фигуру венгра, который метался в темноте, стараясь спрятаться за спины сбегающихся к дому янычар.

– Бегите, я возьму их на себя! – прогремел Мануил, перехватывая секиру и устремляясь на османских воинов. Воспользовавшись замешательством врагов, Рангави и Порфилий продолжили преследовать Урбана, который, найдя главные ворота закрытыми, бросился в сторону амбара – это был тупик. Но греки ликовали слишком рано – в бой неожиданно вступили лучники, которые осыпали ромеев градом стрел, не давая им высунуться, тогда как Урбан спокойно вскарабкался на крышу и вот-вот мог скрыться с глаз.

– Ух, не нравится мне все это! – сплюнул на землю Порфилий. Выскочив из укрытия, он раскрутил свою цепь и бросил ее в сторону стрелков, а сам, с поразительной ловкостью отталкиваясь одними лишь ногами, взлетел вверх по стене и, не дожидаясь своего товарища, устремился за ускользающей целью. Рангави потребовалось несколько больше времени, чтобы преодолеть препятствия, но и он, очень скоро оказался на крыше. Затем он увидел, как Порфилий нагоняет Урбана, как, увлекшись погоней, вскидывает меч, чтобы нанести решающий удар…и как в следующую секунду падает поряженный выскочившим из темноты янычаром.

Рангави наблюдал, как безжизненное тело его друга скатывается по черепичной крыше, и, хотя душа его жаждала отмщения, разум подсказывал, что прежде следует завершить дело.

Урбан был недалеко, но на пути к нему, словно скала, возвышался все тот же янычар. Оглядевшись, Рангави увидел убитого турецкого воина, сжимающего копье. Недолго думая, он вырвал оружие из мертвых рук и, хорошенько прицелившись, метнул в сторону убегающего венгра. Копье взмыло в воздух, устремляясь навстречу своей жертве и Урбан, несомненно, стал бы ей, но в дело вновь вмешался загадочный янычар. Оттолкнув инженера в сторону, турок быстрым движением сабли перерубил древко копья. Никогда прежде Рангави не видел такой молниеносной реакции. Теперь в его душе, наравне с яростью, вскипало и любопытство. Выхватил из-за пояса кинжал, он метнул его в османца, но тот с легкостью парировал и этот бросок.

Рангави было сложно удивить, но теперь это произошло – перед ним явно был не обычный воин. С таким ему не приходилось иметь дело раньше.

Несколько секунд грек и турок неподвижно глядели друг на друга, словно оценивая возможности противника. В это время на площадке показалось около дюжины стрелков с короткими составными луками. Несколько стрел просвистели возле головы Рангави, но бежать было некуда – позади на стену уже выбегали копейщики, стараясь взять греческого командира в кольцо.

Урбан давно уже скрылся и продолжать преследование не было никакого смысла. Уворачиваясь от сыпавшихся стрел и нацеленных на него острых наконечников копий, Рангави бросился бежать и, не останавливаясь ни на мгновение, сумел добраться до знакомой ему ветхой крыши заброшенного склада. Здесь он замедлил бег, давая шанс своим противникам приблизиться практически вплотную. Его задумка сработала – прогнившие деревянные перекрытия не выдержали веса закованных в доспехи воинов и с треском рухнули вниз, увлекая за собой перепуганных людей. Сам же Рангави, аккуратно ступая по скрипучим доскам, добрался до старого дуба и спустился на землю. Ни Антемия, ни Карагеза уже не было видно, зато площадь перед усадьбой быстро заполнялась всадниками, янычарами и другим вооруженным людом.

Рангави понял, что это конец. Антемий и Мануил, скорее всего, погибли и теперь турки наверняка попытаются взять его живым. Ведь только так султан сможет обвинить императора в нечестной игре и развязать кровопролитную войну против Константинополя. Но турки слишком плохо знали Рангави, если полагали, что сумеют добраться до него раньше, чем остановится его горячее сердце. Он с радостью разделит участь друзей, но прежде заберет с собой как можно больше врагов.

Кровь древних спартанцев уже клокотала в его жилах, когда позади раздался страшный шум, который быстро дополнился треском, криками людей и ржанием лошадей. Рангави обернулся – прямо ему навстречу, верхом на взмыленном жеребце, мчался Андрей, одной рукой сжимая поводья его черного как ночь скакуна. А за ним, не разбирая дороги, несся целый табун обезумевших султанских лошадей, круша и ломая все на своем пути и приводя людей в праведный ужас.

Андрей на скаку бросил поводья Рангави и тот, в мгновение ока очутился в седле. Жуткий переполох дал им время, чтобы скрыться. Хотя несколько сипахов все же сумели нагнать их у самой границы лагеря, когда перед ромеями выросла гора из наваленных кое-как бревен. Турки уже ликовали, размахивая над головой арканамами, когда, к их великому изумлению, Рангави и Андрей, не сбавляя скорость, играючи преодолели это последнее препятствие на пути к свободе. Ни один из агарян не решился повторить этот трюк – османские кони взвились на дыбы, едва не скидывая всадников, и потому туркам оставалось лишь бессильно наблюдать за тем, как двое ромеев растворяются в предрассветной дымке.

– Как ты нашел меня? – спросил Рангави, удостоверившись, что за ними нет погони.

– Благодаря Антемию, – ответил юноша. – Он подал знак, что вы в беде.

– Пылающая стрела, – понял Рангави. – Что же с ним стало?

– Не знаю, – покачал головой Андрей. – Если бы у меня было больше времени…

– Это не твоя вина, – прервал его Рангави. – Я привел их в западню, и они погибли из-за меня. Но почему ты вернулся, я же велел тебе уходить в случае опасности.

– И оставить вас в беде? – удивленно переспросил Андрей. – Что бы я сказал остальным?

– Они бы поняли твой поступок.

– А что насчет меня?! – вспылил юноша. – Разве смог бы я жить с этим, осознавая, что имел возможность спасти своих друзей и не сделал этого?

Рангави не ответил. Он хорошо понимал Андрея и был уверен, что на его месте поступил бы точно так же.

Солнце уже поднялось над верхушками деревьев, озаряя своими золотистыми лучами холмы, поля и голубые воды Босфора, когда ромеи достигли священных стен Константинополя. При виде древней столицы Рангави почувствовал себя совсем скверно. Он не сумел добиться поставленной цели, не оправдал доверия императора и только напрасно пожертвовал жизнями товарищей.

Однако Рангави еще не догадывался об истинных последствиях своих действий.

* * *

Император ромеев Константин Палеолог с тревогой прохаживался по залам Влахернского дворца, ожидая возвращения отправленного к султану посольства. С самого утра из лагеря османов не поступало никаких вестей о судьбе Николая Склира и бывших вместе с ним архонтов. Быть может, они давно мертвы? Но ведь лазутчики докладывали, что Мехмед принял греческую делегацию вполне радушно и даже выделил охрану из числа янычар. Впрочем, Константин слишком хорошо знал изменчивый нрав и коварство османского владыки и не исключал, что это лишь игра, которую султан ведет для посторонних глаз.

Ближе к полудню во дворец пожаловал венецианский капитан и дворянин Антонио Риццо, давно ставший другом василевса и многих ромеев. Торговые интересы требовали его скорейшего возвращения на родину, поэтому итальянец решил лично повидать Константина и заверить его в своей поддержке.

– Я приложу все усилия, чтобы венецианский сенат как можно скорее выделил городу необходимую помощь, – пообещал Риццо. – К сожалению, сейчас политиков в моей стране мало интересуют проблемы большого мира. Однако есть среди них и те, кому небезразличны ваши беды. Именно к ним я и обращу свой голос!

– Надеюсь, он будет услышан, – сказал Константин, обнимая капитана. – Пусть же попутный ветер наполнит твои паруса и как можно скорее вернет обратно с добрыми вестями.

Откланявшись, Антонио Риццо вышел в приемную, где обнаружил одиноко стоявшего Рангави.

– Я знаю тебя много лет и потому спрошу прямо, – обернулся он к итальянцу. – Может ли Константинополь рассчитывать на помощь Венеции в предстоящей войне?

Риццо некоторое время молчал, взвешивая каждое слово, а затем дипломатично произнес:

– К сожалению, республика Святого Марка не испытывает недостатка во врагах. Посуди сам: генуэзцы нападают на наши корабли по всему Средиземному морем, Милан, под руководством Франческо Сфорца с каждым днем укрепляет свое могущество и, вместе с Флоренцией, вынашивает планы новой войны, а в Большом Совете[100] идет непримиримая борьба между сторонниками престарелого Франческо Фоскари и семейством Лоредано.

Риццо развел руками:

– Как видишь, Венеция не может открыто выступать против турок, по крайней мере до тех пор, пока султан соблюдает перемирие.

Рангави горько усмехнулся.

– Точно такие же слова мне говорил Джеронимо из Галаты. Ваши правительства ждут открытого вызова от турок? Что ж, Мехмед бросил этот вызов!

Он схватил капитана за руку и вывел на балкон, откуда открывался живописный вид на Золотой Рог. Вдали, на фракийских холмах чернел силуэт новой турецкой крепости.

– Посмотри вон туда! – произнес Рангави, указывая на север. – Эту твердыню султан построил за каких-то полгода. Я видел ее вблизи и уверяю, если установить на ней достаточно мощные орудия – Босфор навсегда перейдет в руки османов!

Риццо недоверчиво покачал головой.

– Я воздаю должное талантам молодого султана, – сказал итальянец. – Только боюсь, что все его усилия пропали даром. Проливы, соединяющие Европу и Азию, никогда не станут турецкими.

– Но это уже так! – возразил Рангави. – Мехмед умен и расчетлив, он никогда не стал бы расходовать ресурсы империи на пустые затеи. Вот увидишь, крепость – это только начало, скоро у него появится свой флот, и тогда ни одно христианское судно не сможет проскользнуть в Черное море или вернуться обратно без его дозволения.

Венецианец снисходительно улыбнулся.

– Может быть, турки и сильны на суше, но море – не их стихия, – авторитетно заявил Риццо. – У них нет ни опытных мореходов, разбирающихся в навигации, ни достаточного количества кораблей. Им потребуются десятилетия, чтобы создать хотя бы слабое подобие той эскадры, что уже бороздит морские просторы под флагами Венеции или Генуи.

– Турки быстро учатся и, как знать, не окажутся ли они в скором времени повелителями морей, – задумчиво промолвил Рангави. – Все же будь осторожен и постарайся не злить султана.

Антонио Риццо только рассмеялся.

– Не волнуйся, я старый морской волк и сумею найти выход из любой ситуации.

Зная безрассудство своего друга, Рангави еще раз предостерег его. Однако Риццо беззаботно отмахнулся и пообещал, что уже этой зимой доставят в Константинополь первую партию оружия и провианта из Венеции.

Проводив капитана, Рангави вернулся к императору, чтобы обсудить оборону города, однако в этот момент вбежал слуга и доложил, что из османского лагеря прибыл гонец и желает немедленно говорить с василевсом.

– Зови его! – нетерпеливо проговорил Константин Палеолог, усаживаясь на трон и с интересом ожидая, какие вести принесет загадочный гость.

Спустя несколько минут в зал ввели искалеченного, полуслепого мужчину, который едва держался на ногах. Тело его покрывали свежие, едва запекшиеся раны и синяки, а повязки на голове и руках насквозь пропитались кровью. Судя по всему, этого человека жестоко пытали. Несколько слуг, поддерживая несчастного, медленно подвели его к трону. Только тогда Рангави узнал, кто стоит перед ним.

– Антемий! – воскликнул он, бросаясь к другу и вырывая его из рук придворных. – Что эти варвары сделали с тобой?!

Антемий жестом попросил воды и его просьбу тут же исполнили. Приняв кубок трясущимися от слабости руками, он осушил его в одно мгновение и попросил еще. Только после второй чаши грек проговорил, хриплым, срывающимся голосом, обращаясь к василевсу:

– Султан сохранил мне жизнь, чтобы я передал вам это…

Антемий взял в руки холщовый мешок, который принес с собой, развязал веревку и перевернул его. На мраморный пол со звоном упали драгоценные ножны, которые Константин накануне отправил в дар Мехмеду, однако клинка в них не оказалось. Осознав суть страшного послания, император непроизвольно вскочил с трона, становясь белее снега.

– Султан сделал выбор, – нахмурившись произнес Рангави. – Он оставил себе меч…

Среди сбежавшихся на шум придворных царило молчание – далеко не все понимали, что произошло. Из задних рядов расталкивая прочих, выступил Лука Нотарас. Бросив беглый взгляд на Антемия, а затем на пустые ножны, он спросил:

– Кто-нибудь может объяснить, что все это означает?

Ему ответил Франдзис, который наблюдал эту сцену с самого начала:

– Это означает войну.

Глава 26

Побег

Константин Граитца (дневник)

Апрель – ноябрь 1452 года

Inter dominum et servum nulla amicitia esse potest.

(Между господином и рабом не может быть никакой дружбы.)

Марциал «Эпиграммы»

Дата не указана

В начале апреля 1452 года мы прибыли к фракийским холмам, окаймлявшим западное побережье Босфора. Отсюда открывался живописный вид на далекие окрестности Константинополя, который уютно расположился на мысе между Мраморным морем и заливом Золотой Рог. Можно было только позавидовать уму и дальновидности римского императора Константина, который, прозорливо оценив выгодное положение данной местности, тут же повелел возвести на месте небольшого греческого поселения новую столицу своей великой империи. Блеском, богатством и могуществом она должна была затмить многовековую славу древнего Рима и, надо сказать, его задумка вполне удалась. Даже теперь, по прошествии тысячи лет, город Константина оставался сияющей жемчужиной на стыке двух, так не похожих друг на друга миров – Востока и Запада.

Помню, в детстве отец рассказывал мне множество удивительных историй о своих путешествиях в столицу. Теперь я смог воочию убедиться в том, что его рассказы – чистая, правда. Новый Рим действительно поражал своими размерами, превосходя все города Европы и Азии, где мне когда-либо приходилось бывать. Золотые купола храмов и белый мрамор дворцов блестели в лучах заходящего солнца, а мощные стены и башни, надежно охраняли покой жителей.

Но спокойствие это было слишком обманчиво, ведь по призыву султана Мехмеда сюда уже стекались тысячи рабочих, дабы своими трудами перерезать последнюю артерию, соединяющую древний город с остальным миром. И вот теперь на холмах вдоль Босфора раскинулись сотни разноцветных палаток, между которыми, словно муравьи, сновали рабочие и солдаты. Сам султан не давал себе отдыха ни днем, ни ночью, стараясь вникать во все вопросы строительства и лично контролируя сроки выполнения работ.

Не питая иллюзий относительно замыслов Мехмеда, греческий император все же предпринимал попытки договориться с правителем османов. Однако все его старания были напрасны, султан не имел никакого желания выслушивать просьбы и претензии ромеев, более того, он намеренно провоцировал василевса на открытый конфликт, надеясь, получить удобный предлог для разрыва отношений с Константинополем.

Жестокие убийства греческих крестьян, в конце концов спровоцировали ромеев на ответные действия. В одну из ночей они сумели подорвать литейную мастерскую, где, по приказанию султана, отливались пушки для будущей крепости. Погибло около десятка человек, еще двадцать – получили серьезные увечья. Придя в ярость, султан распорядился казнить всех караульных, дежуривших в тот вечер у арсенала. Однако этого Мехмеду показалось мало, и он обрушил свой гнев на греческих поселенцев. Падишах был уверен, что некоторые из христиан связаны с нападениями на лагерь. Подозреваемых хватали всюду, где бы они ни находились – дома, в поле или церкви, и учиняли самый пристрастный допрос. Очень многие не выдерживали пыток и погибали, но тогда их место занимали другие и все начиналось сначала.

Для турок подобная жестокость была вполне оправдана, ведь их собратья продолжали гибнуть в ночных стычках с неизвестными налетчиками, а сами греки не решались поднимать голос в свою защиту. Лишь один человек не побоялся открыто выступить против султана.

Отец Серафим продолжал служить настоятелем в христианском храме, неподалеку от крепости. Как и многие его прихожане, он, с болью наблюдал за произволом, которое творили турки: как осквернялись святыни, рушились древние здания, вытаптывались поля и учинялись расправы над мирными жителями. Отчего-то именно к нему стекался народ просить защиты и помощи, но Серафим лишь упрямо качал головой и бессильно сжимал огромные кулаки. Он не знал, чем помочь своим братьям, ведь единственным его оружием было слово Божие, которое даровало лишь утешение, но не избавляло от новых напастей.

Но однажды произошло событие, которое резко изменило настрой старца по отношению к распустившимся агарянам.

В это утро отец Серафим по обыкновению совершал службу в храме Святого Михаила, когда двери церкви внезапно распахнулись и на пороге показалась испуганная девушка с грудным ребенком на руках. Она быстро взбежала на алтарь и упала на колени перед настоятелем, моля о защите.

– В чем дело, дитя? – встревоженно спросил Серафим, прерывая службу и помогая девушке подняться. – Какое несчастье привело тебя?

Девушка хотела что-то ответить, но тут с улицы донесся топот приближающихся копыт, а затем послышались возбужденные крики османов, смешавшиеся с диким ржанием лошадей. Спустя несколько минут в храм ворвались двое турецких воинов и медленно двинулись по центральному проходу. Прихожане испуганно жались по углам и спешно отводили глаза, чтобы чужаки не смогли прочитать в них клокочущую ненависть. Османы не произносили ни слова, лишь хищно озирались вокруг. Наконец, один из них бросил взор на алтарь и, увидев женщину с ребенком, жестом указал на нее товарищу.

Серафим сразу же понял, в чем дело, и, загородив девушку, тихо прошептал ей:

– Ничего не бойся, здесь тебя никто не обидит.

После этого он обратился к туркам:

– Сыны ислама, рад приветствовать вас в этом священном месте! Однако с какой целью пожаловали вы сюда? Известно ли вам, что султан Мехмед запретил своим солдатам вмешиваться в дела православной церкви и нарушать покой прихожан?

Один из воинов что-то шепнул на ухо своему напарнику, и тот, судя по всему, неплохо владея греческим, произнес:

– Мы не собираемся нарушать повелений нашего падишаха и покинем это место сразу же после того, как ты передашь нам эту женщину и ее ребенка.

– В чем же она провинилась? – спросил настоятель.

– Она помогала нашим врагам, – отрезал турок.

– А в чем же повинен ребенок?

Этот вопрос поставил воина в тупик, но тут вмешался его товарищ:

– Хватит говорить! – крикнул он на ломаном греческом. – Уйди с дорога и мы не причинить вред!

– Вы в храме Божием! – напомнил отец Серафим. – Я не могу допустить здесь насилия! Эта женщина, как и ее дитя, могут оставаться в храме столько, сколько считают необходимым!

Услышав отказ, османец выхватил меч из ножен.

– Не хочешь понимать по-хорошему! – сказал он, приближаясь к алтарю. – Тогда умирать!

С этими словами воин бросился на священника, но Серафим ловко подхватил турка на руки и одним движением перекинул через себя, попутно вырвав клинок из его рук. Османец упал на каменный пол и заскрипел зубами от боли и злости, его напарник, который никак не ожидал от простого настоятеля такой необыкновенной силы, оставался на своем месте, предусмотрительно опустив руку на эфес меча. Однако Серафим не собирался нападать, а лишь брезгливо отбросил оружие в сторону.

– Уходите прочь! – угрожающе проговорил настоятель. – Вам тут не рады!

Турки не стали испытывать судьбу, однако перед дверью один из них, тот, что пострадал от изрядной силы настоятеля, остановился.

– Ты пожалеть, старик! – прошипел османец, опираясь на плечо своего товарища. – А этот храм скоро быть конюшней!

Когда солдаты ушли, в зале воцарилось гробовое молчание. Все знали, что озвученные угрозы, вовсе не были пустой болтовней. Ведь такова плата за неповиновение воле султана. Отец Серафим уловил общий настрой и после недолгого молчания громко произнес:

– Агаряне еще вернутся сюда! На этот раз их будет больше, и они не станут щадить ни вас, ни меня, ни эту обитель! Ступайте же сейчас по домам и не выходите оттуда до вечерней поры.

– А как же ты? – проскрипела древняя старушка, опирающаяся на грубо обтесанную деревянную клюку.

– Я не боюсь смерти, – ответил настоятель. – Если султан захочет лишить меня головы, что ж, будь посему, я сам приду к нему.

Благословив последних страждущих, Серафим повернулся к спасенной им девушке.

– Как тебя зовут?

– Софья, – тут же отозвалась она.

– Вот что, Софья, – произнес старец, почесывая седую бороду. – Здесь тебе оставаться нельзя. Ступай сейчас к игумену Афанасию, он позаботится о тебе и о твоем ребенке.

– А ведь ребенок этот… не мой вовсе, – едва произнесла девушка и залилась слезами.

– Как так? – изумился Серафим.

– Это сын тетки моей. Я сама сирота и с малолетства жила у нее: помогала по хозяйству, присматривала за домом.

Софья всхлипнула и утерла слезы кончиком покрывала, которым укутывала младенца.

– Семья у тетки большая, но мы никогда не бедствовали – каждый работал, чтобы можно было прокормиться. А когда пришли турки, дядя мой согласился поставлять в султанский лагерь камни из заброшенной каменоломни неподалеку от нашего дома. Но после тех страшных пожаров мы больше его не видели – решили, что погиб, а спустя несколько дней в наш дом ворвались турки в высоких белых шапках на головах. Они перевернули весь дом, а затем забрали с собой и тетку, и всех ее сыновей.

Софья нежно погладила малыша по маленькой головке.

– Меня и Феодора спрятали в подвал. Там турки искать не стали, но на следующее мне пришлось выбраться, так как в доме не осталось ни капли молока, ни корочки хлеба, чтобы накормить ребенка. Я поспешила к соседям, которые содержали кормилицу, но, как оказалось, за нашим домом следили, и если бы не вы…

Девушка прильнула к широкой груди настоятеля и снова зарыдала. Серафим как мог успокаивал несчастную, а затем взялся лично проводить ее к дому игумена.

Я видел и слышал все это, поскольку находился среди прихожан церкви Святого Михаила. Когда Серафим и Софья покинули храм, я незаметно проследовал за ними, но на середине пути свернул в сторону турецкого лагеря, чтобы предупредить султана о необычном госте, которого ему следует ожидать.

* * *

Спустя некоторое время, в шатер Мехмеда ввели отца Серафима. Он не испытывал, подобно многим, благоговейного страха при виде всемогущего властителя османов, но и не выказывал никакой враждебности. Султан отпустил прислугу и поприветствовал гостя.

– Мне уже донесли о тебе, – сказал Мехмед, прохаживаясь по расстеленному на земле персидскому ковру. – Твой поступок был благороден, но вместе с тем весьма глуп и недальновиден. Как я должен поддерживать авторитет среди населения, если такие, как ты, набрасываются с кулаками на моих людей, причиняя им увечья и мешая совершать положенное правосудие.

– Ты называешь это правосудием? – скрестив руки на могучей груди, промолвил настоятель. – Лишать невинную девушку семьи и дома! Убивать слабых и беззащитных! Это правосудие? Извини меня, государь, но я молчал очень долго и теперь хочу высказаться сполна, даже если это будут мои последние слова!

Я бросил быстрый взгляд на Мехмеда, пытаясь уловить опасную перемену его настроения, но султан лишь медленно опустился на трон и, облокотившись на спинку, вяло взмахнул рукой:

– Что ж, говори!

Серафим метнул в сторону Мехмеда пронзительный взгляд и начал свою речь:

– Я не думаю, что сумею сказать нечто такое, о чем ты, великий султан, не ведаешь. Твои шпионы рыщут повсюду. – Он повернул голову в мою сторону и, укоризненно покачав головой, продолжил: – Люди страдают под твоей властью и не знают, где искать защиты. А ведь когда мы встретились в первый раз, ты обещал нам спокойствие и справедливость.

– Я обещал, – кивнул султан. – И я не отступал от своих слов. Но справедливость и милосердие – не одно и то же. Оно не знает жалости к тем, кто нарушает и презирает закон.

– Ты ли установил эти законы, государь? – вопрошал Серафим.

– Они ниспосланы нам Всевышним и записаны в Священной книге ислама.

– Записано ли там, что следует лишать голодных последнего источника пропитания? Сжигать дома безобидных мирян и учинять насилие над их женами и детьми?

– Таких указаний там нет, – признал султан. – Но трактовать священные тексты можно по-разному. Мой первейший долг, как правителя, сделать так, чтобы эта трактовка не противоречила интересам империи.

– Так в интересах империи проливать невинную кровь?!

– Если придется, – вздохнул Мехмед. – Видишь ли, зачастую страх – лучшее средство удержать людей в повиновении.

Настоятель некоторое время молчал, а затем произнес:

– Страх и принуждение не рождают ничего, кроме ненависти.

– Ненависть – не самое плохое чувство, – усмехнулся Мехмед. – Ведь ненавидят только сильных и могущественных.

– По-настоящему могущественный правитель радеет за свой народ, потому что знает, на чьих плечах держится его трон. Тиран же, наоборот, боится своих подданных, поскольку именно от них исходит главная угроза его власти.

Султан склонил голову набок и одобрительно качнул головой.

– Ты дерзок, но речи твои мудры и правдивы. Оставайся служить мне, и ты увидишь, что ошибался на мой счет. В империи, которую я намереваюсь создать, все люди независимо от веры и убеждений смогут чувствовать себя в безопасности и жить в мире, умножая славу своей страны. Если греки безропотно склонятся передо мной и выдадут тех, кто совершает набеги на лагерь, больше никто не посмеет тронуть ваши храмы, поля и деревни.

Серафим немного помедлил с ответом, но затем все же произнес:

– Прости меня за дерзость и во второй раз, государь. Но я уже принял решение удалиться в Константинополь.

На лице Мехмеда появилась тень недовольства.

– Так вот как ты помогаешь своим единоверцам! – воскликнул он. – Оставляешь их одних на произвол судьбы!

Настоятель поднял глаза на султана и твердо произнес:

– Они пойдут со мной.

Мехмед побледнел еще больше, казалось, что он вот-вот потеряет контроль над собой. Предвосхищая неминуемую беду, я осмелился подойти к султану и прошептать ему на ухо несколько слов. Мехмед взглянул на меня – глаза его лихорадочно блестели, но спустя всего несколько мгновений, опасный приступ миновал.

– Если таково твое желание, ты можешь идти, – султан постарался произнести эту фразу как можно спокойнее, хотя мертвенная бледность до сих пор не исчезла с его лица. – Только не вздумай принуждать остальных следовать за собой, пусть сами решают: остаться им или уйти.

Серафим с благодарностью склонил голову.

– Я воздаю честь твоему благородству, государь, – сказал настоятель. – Пусть Господь рассудит нас. Прощай.

Мехмед проводил глазами своего гостя и тихо прошептал ему вслед:

– Не торопись прощаться.

Нервно оправив полы халата, султан обратился ко мне:

– Ты спас жизнь этого старика. Для чего?

– Его смерть не принесет никакой пользы, напротив, греки будут мстить тебе с удвоенной жестокостью. Поверь, я знаю их слишком хорошо.

– От твоих соплеменников слишком много хлопот, – недовольно пробурчал султан. – Ты сумел узнать что-нибудь новое?

– Местные крестьяне не имеют никакого отношения к ночному нападению на лагерь. По крайней мере это следует из их разговоров между собой.

– Пытки тоже не дают никакого результата, – задумчиво произнес Мехмед, теребя перстень на руке. – И зачем им было взрывать мастерские? В этом же не было никакого смысла.

Мне не хотелось произносить свою догадку вслух, но видеть изо дня в день жестокие пытки безвинных людей было слишком тяжелым испытанием.

– Уверен, что их интересовали не литейные мастерские. – сказал я. – Скорее всего, они покушались на Урбана.

Мехмед пристально посмотрел на меня и спросил:

– Откуда такая уверенность?

Отпираться было поздно, и я честно сообщил султану все, что думаю на этот счет:

– Налетчики действовали умело и если бы их целью было причинить нам наибольший урон, они бы, конечно, не стали избирать своей целью литейные мастерские, ведь куда проще подорвать арсенал оружия, куда они проникли первоначально. Согласись, это доставило бы нам куда больше хлопот в то время, как для диверсантов риск был бы сведен к минимуму.

Султан следил за моими рассуждениям, время от времени согласно покачивая головой.

– Вместо этого, – продолжил я, – они забрали порох и откатили его к кузням, где еженощно трудились рабочие Урбана. Всем в нашем лагере было хорошо известно, что венгерский инженер засиживается в мастерской допоздна, однако кто мог знать, что на этот раз ты вызвал его к себе?

– Только моя охрана, – ответил Мехмед.

– Значит, можешь доверять этим людям, – сказал я. – Только благодаря их молчанию Урбан все еще жив!

Внимательно выслушав мою речь, Мехмед медленно опустился на трон и с минуту молчал, постукивая костяшками пальцев по небольшому столику, стоявшему подле него.

– Только один человек мог желать смерти Урбана, – наконец сказал он. – Этот человек сидит в Константинополе, на троне, который я собираюсь у него отнять!

Догадка Мехмеда полностью совпадала с моим предположением, о котором я посчитал нужным промолчать, но теперь в этом не было никакого смысла.

– Император наверняка считает Урбана мертвым, – продолжал свои размышления султан, – но это только до тех пор, пока кто-нибудь не проболтается. Что ж, если так, то мы приготовимся к новой встрече с его людьми. Сейчас же позвать ко мне Омара!

* * *

На следующий же день Урбана переселили в небольшое поместье, на окраине лагеря, куда доставили и все необходимое для его работы – планы, чертежи и даже порох для экспериментов. И хотя делалось все это в строжайшей тайне, слухи распространились очень быстро, причем султан не делал ни единой попытки, чтобы пресечь их. Новость передавалась из уст в уста и вскоре чуть ли не каждый рабочий знал о новом месте пребывания венгерского мастера. Мехмед был доволен своей задумкой и не сомневался, что очень скоро информация дойдет до ушей заговорщиков. И он не ошибся.

В ту ночь, мучаясь от нестерпимой жары и окончательно утратив надежду уснуть, я покинул свою палатку, Меня встретило голубовато-красное предрассветное небо и исцеляющая тишина, которая царила повсюду. Однако спустя время, спокойствие природы нарушил отдаленный гул, похожий на завывание боевого рога. Звук скоро исчез, но ему на смену пришли десятки других: крики, топот, скрежет металла, ржание лошадей. Мимо меня, со свистом и гиканьем, промчались несколько сипахов в полном боевом облачении. Ловушка, устроенная Мехмедом, захлопнулась, понял я и сразу же поспешил вслед за всадниками. Но когда мне удалось достичь поместья Урбана, все уже было кончено.

Двор и пол усадьбы были усеяны телами турецких солдат, сложенных подле друг друга. Многие лежали с разбитыми всмятку черепами, другие приняли смерть от топора. Отдельно от них бросили два других тела. Грудь первого – худощавого мужчины с взъерошенной каштановой бородой, была рассечена практически надвое – явный почерк Омара и его ужасного клинка. Другой, здоровый словно бык, судя по всему, бился до последнего издыхания – его тело было утыкано стрелами, а грудь пронзили сразу два копья.

– Этот все никак не хотел умирать, – пояснил мне один из воинов. – Он дрался, даже когда его туловище напоминало окровавленный кусок мяса, а когда Кемаль, мой приятель, всадил копье ему в спину, грек обернулся и успел задушить его прежде, чем испустил дух.

– Их было только двое? – удивился я, оглядывая жуткий погром, устроенный ночными гостями.

– Были и еще, – заверил меня турок. – Говорят, двоих сумели взять живьем.

– И где они теперь?

– Известно где, – усмехнулся солдат, поправляя съехавший тюрбан.

«Ну конечно!» – хлопнул я себя по лбу. Султан уже наверняка передал пленников в умелые руки своих мучителей-палачей.

Еще раз оглядев место недавнего боя, я направился в шатер повелителя, ожидая увидеть того в прекрасном настроении, однако, все оказалось наоборот. Мехмед восседал на троне, в окружении нескольких визирей и гневно взирал на щупленького человечка в грязном, истрепанном халате, который распластался перед ним на ковре. Я узнал его – это был служитель султанских конюшен.

– Подлый изменник! Да как ты смеешь лгать перед лицом повелителя и отрицать свое участие в заговоре! – восклицал Заганос-паша, нависая над дрожащим всем телом коротышкой.

– Пусть отсохнет мой язык, если я лгу, – лепетал несчастный, стараясь подползти к трону и коснуться края султанского халата.

– Караульные видели, как ты провозил обоз с сеном, в котором прятались греки, – продолжал свою обвинительную речь Заганос. – Одного этого достаточно, чтобы содрать с тебя кожу!

Глаза конюха расширились от ужаса, и он принялся молить о пощаде.

– Повелитель! Я много лет честно и преданно служил вашей семье! Разве мог я совершить все те ужасные поступки, в которых меня обвиняют! Клянусь, в моих мыслях не было ничего дурного! Меня заставили!..

– Как тогда, в арсенале? – холодно спросил султан.

Понимая, что над его головой сгущаются тучи, конюх завопил:

– Аллах мне свидетель, я не виновен и в этом! Тот грек неожиданно набросился на меня и проломил голову! Я даже не успел… Мне просто не повезло, государь!

– Ты хочешь уверить меня, что это лишь совпадение?! – гневно воскликнул Мехмед, вскакивая с трона. – Бросить этого червяка в темницу, позже я решу, что с ним делать!

Стражники схватили конюха за плечи и выволокли прочь. Тогда султан обратился к Заганосу с коротким вопросом:

– Что там со вторым?

– Пока молчит, но даже его сил не хватит, чтобы выдержать пытки. Скоро он заговорит.

– Хорошо. Ступайте все!

Когда в шатре остались только мы вдвоем, я поспешил расспросить Мехмеда обо всем, что произошло.

– Как ты и предполагал, греки охотились за Урбаном, – начал султан, жестом указывая мне на графин с водой. Наполнив бокал, я подал его Мехмеду, сделав несколько глотков, он продолжил рассказ. – С помощью этого презренного шакала, который только что молил о пощаде, они проникли на территорию лагеря.

– И ты думаешь, что он тоже причастен к заговору? – спросил я с сомнением в голосе.

– Конечно же, нет! – фыркнул султан. – Он слишком глуп и труслив, чтобы решиться на такое! Его просто использовали, угрожая убить или посулив что-то взамен – какая теперь разница?

– И теперь ты прикажешь лишить его жизни?

– Скорее всего, – пожал плечами Мехмед. – Впрочем, почему он тебя так волнует?

– Я хотел бы оставить его себе.

Султан посмотрел на меня как на умалишенного.

– Зачем тебе этот жалкий червяк? – удивился он. – От него не будет никакого проку!

– Тем хуже для меня, – вздохнул я. – В конце концов ты все равно собирался убить его.

Поразмыслив некоторое время, султан махнул рукой:

– Забирай! Можешь делать с ним все, что тебе угодно. – Мехмед причмокнул губами и добавил: – Сейчас меня интересует другой пленник.

– Вы поймали одного из нападавших? – тут же догадался я.

– Да, – самодовольно ответил султан, – хотя с ним пришлось повозиться. Он проник в мою конюшню, отвязал всех лошадей, а затем поджег сено. Взбешенные кони едва не вытоптали половину лагеря прежде, чем их удалось успокоить. Мерзавца схватили лишь потому, что он был ранен, но и тогда потребовалось время, чтобы скрутить его. Теперь им занимается Заганос.

По моей спине пробежал холодок – мне было известно, какие невероятные ухищрения применяет визирь истязая тех, кто оказался в его руках. Специальные лекари внимательно следили за тем, чтобы жертва сохраняла сознание как можно дольше, но даже если человек сознавался во всех преступления, экзекуция могла быть продолжена. Столь дурная слава никак не мешала Заганосу мечтать о печати великого визиря и даже, наоборот, способствовала его стремительному продвижению к заветной цели.

– А что сталось с другими участниками налета? – поинтересовался я.

– Им удалось ускользнуть, – проговорил султан, стискивая кулаки. – Но это уже не имеет значения. Когда наша пташка запоет, а Заганос добьется этого в ближайшее время, император окажется в ловушке. Он больше не сможет отрицать свою вину и согласится на любые условия, лишь бы избежать войны.

В шатер бесшумно зашел один из телохранителей султана.

– Государь! В лагерь прибыли послы из Константинополя.

Мехмед ухмыльнулся.

– Несколько раньше, чем я ожидал, – сказал он, потирая руки. – Вероятно, уже теперь император чувствует, что дни его правления сочтены Тем лучше для нас.

* * *

Посольство ромеев состояло из нескольких вельмож. Вместе с собой они привели турецких пленников, захваченных крестьянами при набегах на их поля. На небольшой повозке, которая следовала за процессией, стояло несколько сундуков с дарами для повелителя османов, а позади двое конюхов вели породистого жеребца с золотым седлом и парчовым чепраком.

Однако султан, ссылаясь на важные государственные дела, не торопился принимать эту делегацию и повелел разместить послов в одном большом шатре, неподалеку от стен быстрорастущей крепости.

На следующий день Мехмед пожелал увидеть привезенные подарки, но самих послов к себе не допустил. Он ждал известий от Заганоса, который всеми способами пытался разговорить пленника, пойманного двумя днями ранее. В ход шли самые изуверские методы, о которых страшно было даже подумать, однако все, чего добился визирь – поток оскорблений и насмешек в свой адрес. Стойкость и мужество, с которыми узник переносил жестокие пытки, вызывали уважение даже у его палачей, один из которых отказался продолжать истязания и попросил перевести его к другим заключенным.

Наконец, к концу третьего дня Заганос предстал перед султаном.

– Итак, что же тебе удалось узнать? – спросил Мехмед, поглаживая драгоценный переплет «Алексиады»[101] – одного из даров, присланных императором Константинополя.

Визирь замялся – ему нечего было ответить своему повелителю.

– Молчишь? – султан начинал терять терпение. – Неужели все твои хваленые методы не дали никакого результата?

– До сих пор я не встречал человека, способного вытерпеть такую адскую боль, – оправдывался визирь. – Боюсь, что дальнейшие пытки приведут лишь к смерти узника.

Увидев, что сановник не лжет, Мехмед скрипнул зубами от злости:

– Ты не оправдал моих ожиданий, Заганос, Но если даже тебе не удалось справиться с этим, значит, этот грек действительно крепче, чем мы думали.

Поразмыслив, султан решил больше не оттягивать встречу с ромейскими послами и на следующий день пригласил их явиться к нему. В шатре собрались визири, командиры нескольких янычарских орт, а также ближайшие советники падишаха. Сам Мехмед, желая продемонстрировать грекам свое величие, восседал на высоком золотом троне, в белоснежном тюрбане, украшенном алмазными нитями, павлиньими перьями и большим сияющим изумрудом. Кафтан повелителя османов был скроен из тонко расшитой парчи, украшенной золотыми и серебряными узорами, а также драгоценными камнями вместо пуговиц.

Греки вошли всем скопом – их было около десяти человек. С собой они привели и двух турецких пленников, которые несли какой-то сверток.

– Приветствую тебя, государь, от лица василевса и всех жителей Константинополя, – низко поклонился один из послов, невысокий и полный мужчина с облысевшей головой. – Меня зовут Николай Склир, и я прибыл по чрезвычайно важному делу.

– Что за дело привело сюда посланника василевса? – осведомился султан.

– Позволь сначала вручить тебе этот дар, – сказал посол, и по его знаку турки положили к ногам султана шелковый сверток, предварительно сняв алые ленты, которыми тот был перевязан.

Несколько янычар из охраны султана развернули ткань и передали своему повелителю искусно сделанный клинок, с золотой рукоятью и ножнами, усыпанными драгоценными камнями. К подарку султан отнесся спокойно, лишь слегка извлек меч из ножен, чтобы оценить качество стали, после чего вернул оружие слуге.

– Что хотел сказать император этим подарком? – холодно спросил Мехмед.

– Василевс желает сохранить добрые отношения между нашими народами, – ответил Николай Склир, искоса поглядывая на стоявшего возле султана Халиля. – Император обещает, что не станет извлекать меч из ножен до тех пор, пока этого не сделает твоя рука.

– Это все, что он просил передать? – скучающе поинтересовался Мехмед, казалось, что речи посла его не слишком занимают.

Николай Склир уловил недружелюбный настрой султана, но вынужден был отвечать.

– Император Константин, также интересуется, с какой целью вы возводите крепость на берегу Босфора и выражает надежду, что ее орудия не будут использоваться против судов, которые направляются в Константинополь из Черного моря.

– Я уже говорил, что ему не о чем беспокоиться, – сказал Мехмед, но Николай не удовлетворился столь туманными обещаниями.

– Каким же будет ваш ответ на послание василевса? – спросил он.

В этот момент лицо Мехмеда странно преобразилось.

– Так он желает получить мой ответ… – протянул султан, после чего повернулся к Заганосу и прошептал тому несколько слов. Визирь поклонился и быстро вышел из шатра, только тогда Мехмед вновь заговорил с послами:

– Мой ответ император получит в ближайшее время, – заверил он. – Ступайте, вам укажут дорогу.

Когда греческие послы вышли, Мехмед замер, будто чего-то ожидая. Никто из его приближенных также не решился произнести ни единого слова. Вдруг снаружи послышался топот лошадиных копыт, испуганные крики, звон мечей, жалобные стоны… а потом все разом стихло. Мехмед не двигался с места, а его лицо было лишено всяких эмоций. Через несколько секунд в шатер вошел Заганос.

– Ваш приказ выполнен! – хищно улыбаясь произнес сановник.

– Отправьте их головы в Константинополь, – распорядился Мехмед. – Я обещал дать императору свой ответ, думаю, что он будет вполне исчерпывающим.

Затем взгляд султана упал на подарок василевса.

– Меч я оставлю себе, – добавил он. – А эти ножны надо вернуть императору. Пусть это сделает наш пленник.

– Боюсь, что он не в силах проделать такой далекий путь, – возразил Заганос.

– Так привяжите его к седлу!

Спустя полчаса приказание султана было выполнено в точности. Обезглавленные тела греческих послов бросили гнить под открытым небом, а все их имущество разделили между турецкими солдатами, вплоть до одежды и сапог, которые не брезговали срывать с покойников. Затем из темницы вывели искалеченного пленника. От яркого солнца он щурил свой единственный уцелевший глаз и кутался в широкий плащ, скрывая свое истерзанное тело. Его закинули на лошадь, вместе с другими «посланиями» султана, как следует, привязали ремнями к седлу, вручили поводья конному сипаху и отправили в сторону Константинополя. Я еще долго наблюдал за удаляющимися всадниками и в голове моей рождались самые мрачные мысли. Когда две фигуры скрылись вдали, я медленно побрел в сторону султанского шатра. Помещение заметно опустело и помимо султана здесь находился только Халиль.

– В чем дело, паша, – спросил повелитель у великого визиря. – Ты чем-то недоволен?

– Убивать безоружных послов – занятие недостойное, – резко ответил пожилой сановник. – Ваш отец никогда бы так не поступил!

– И потому он не сумел завладеть Константинополем! – возразил Мехмед.

Однако этот спор не успел разгореться, поскольку в шатер, отталкивая меня, вбежали несколько офицеров, поставленных наблюдать за проливом. Утирая пот, стекавший из-под их высоких войлочных колпаков, они наперебой стали рассказывать. По их словам, из гавани Константинополя вышел венецианский торговый корабль, которому было приказано остановиться для досмотра и уплаты таможенных платежей.

– Однако капитан игнорирует все наши требования и продолжает путь, – закончил речь пожилой офицер, чье обветренное лицо избороздили морщины.

– Дайте предупредительный залп! – приказал Мехмед. – Если не сбавят скорость – стреляйте на поражение!

– Повелитель, но ведь это венецианцы! – в ужасе вскричал Халиль. – Согласно договору, они имеют право свободно передвигаться по османским водам!

– Мне все равно, кому принадлежит это судно! – отрезал султан. – Никто не вправе пересекать Босфор без моего дозволения!

Солдаты поняли приказ и сразу же бросились его исполнять. Султан, желая увидеть все своими глазами, двинулся следом. Взобравшись на высокий холм, позади крепости, мы смогли наблюдать следующую картину.

Небольшой торговый корабль под красно-желтыми флагами с изображением крылатого льва Святого Марка, на всех парусах мчался в сторону узкого перешейка, по обе стороны которого словно скалы, возвышались две турецкие крепости. С берега еще раздавались требования спустить паруса, но капитан и не думал замедлять ход, отважно вступая в схватку со встречным течением.

Вскоре над водой послышались первые залпы пушек, но ни один из выстрелов не увенчался успехом. Следующий залп – и снова мимо! Корабль играючи скакал по волнам, ловко уворачиваясь от каменных ядер, которые опускались то по левую, то по правую сторону от борта.

– Уничтожить их! – кричал, теряя всякое терпение Мехмед. – Огонь из всех орудий! Они не должны уйти!

Корабль уже миновал опасный мыс, на котором стояла крепость и вот-вот должен был уйти из-под обстрела, когда одно из турецких ядер точным попаданием перебило грот-мачту. Судно сразу же потеряло в скорости и стало менее маневренным. Османские пушкари начали бить прицельнее и через несколько минут сразу три тяжелых каменных ядра пробили борт и палубу судна. Корабль накренился и стал медленно тонуть, увлекая за собой моряков.

– Взять их и привести ко мне! – приказал Мехмед.

Несколько турецких лодок, стоявших наготове, тут же отчалили от берега. Среди обломков удалось выловить около трех десятков выживших, всех их тут же доставили к султану.

– Кто капитан этого судна? – грозно спросил Мехмед, оглядывая моряков.

– Я! – вперед вышел высокий человек, с ниспадающими на плечи черными волосами. Его прилипшая к телу белая рубаха окрасилась кровью, которая не переставала течь из раны на руке. – Капитан Антонио Риццо, к твоим услугам, повелитель.

Дерзость и бесстрашие итальянца лишь подогрели гнев Мехмеда.

– Как ты посмел ослушаться моего приказа? – набросился на него султан. – Разве ты не знаешь, что все корабли, проходящие через пролив, должны платить пошлину?

– Я плаваю в этих водах более пятнадцати лет и прежде не сталкивался с подобными ограничениями, – спокойно ответил капитан. – Кроме того, мне известно, что эта часть Босфора принадлежит императору ромеев.

– Император больше не имеет здесь власти! – брызжа слюной кричал султан так что эхо его голоса разлетелось по всему берегу. – Отныне я владею проливом и всякий, кто посмеет оспаривать это право, понесет самое суровое наказание.

Мехмед подозвал к себе начальника караула, Хасана и приказал:

– Всю команду перебить! Тех, кто согласится принять ислам, отдать в услужение Балтоглу. Выносливые гребцы ему пригодятся.

Услышав это, храбрый венецианский капитан вышел вперед и обратился к султану:

– Повелитель! Команда лишь выполняла мои приказы, прошу, пощади их и обрати свой гнев на меня одного!

– Ты знал, на что шел и куда вел своих людей, – ответил Мехмед, указывая перстом на матросов. – И каждый из них это тоже прекрасно понимал!

По приказу Хасана матросов окружили и, крепко связав им руки, повели к месту казни. Затем Антонио Риццо заставили наблюдать за тем, как палач, вооруженный острым клинком, рубит головы его товарищам. Моряки, ободренные присутствием своего командира, шли на смерть с необычайной храбростью, подавляя разрывающий душу страх и отказываясь изменить христианской вере. Когда все было кончено, настала очередь Риццо – у султана на его счет имелись особые планы.

Храброго венецианского капитана предали ужасной смерти – посажению на кол, который в назидание другим выставили у дороги. Несчастный мучился еще несколько дней, прежде чем жизненные силы покинули его молодое и сильное тело.

Глядя на мученическую смерть Антонио Риццо, я не мог не презирать себя, ибо был хуже тех палачей, что приводили этот варварский приговор в исполнение! Я ведь знал о пытках и ужасах, которым подвергались мои христианские братья, пока я вкушал блюда с султанского стола. Спасаясь в неведении от правды, я позабыл о том, кто и я откуда. Позабыл о своих клятвах и доме, где появился на свет. О Господи! Лучше было бы мне умереть еще тогда, на усеянном трупами поле близ Варны, чтобы избежать такого позора.

Но теперь эта обманчивая пелена вдруг исчезла, и я больше не боялся смотреть в глаза истине. Да, я искренне любил и уважал Мехмеда, как только может учитель любить талантливейшего из своих учеников. Но вместе с тем в глубине души я испытывал страх от того, что именно ему суждено обратить во прах все, что мне когда-то было дорого.

Глядя на обезглавленные тела христиан и взметнувшиеся ввысь стены крепости на берегу Босфора, я прекрасно понимал, что это только начало. Мехмед, с детства увлеченный рассказами о Ганнибале, Александре Македонском, римских цезарях и монгольских завоевателях, ставил перед собой не менее масштабные цели, тем более что у него, в отличие от великих предшественников, были для этого все необходимые ресурсы. А это значило только одно – кровь будет литься до тех пор, пока отточенный неисчислимыми сражениями османский клинок не встретит достойного сопротивления. Но кто может оказать его, если даже могучий Янош Хуньяди вынужден был дважды отступать перед чудовищной силой османов?

Я бросил взгляд на блестящие воды Босфора, которые переливались золотом на фоне заходящего солнца. Далеко на юге, в том месте, где пролив соединяется с Мраморным морем, застыл легендарный, древний город ромеев. Именно там уже много веков бьется сердце моего народа. Мехмед желает заполучить его любой ценой и не остановится, пока не воплотит свои планы в жизнь. Он сделает это не только из тщеславия, но и потому, что от этого зависит его благополучное правление. Другого выбора у султана просто нет.

Но этот выбор все еще есть у меня…

* * *

Реакция императора Константина на убийство греческих дипломатов последовала незамедлительно. Он приказал арестовать всех турецких поданных в Константинополе, закрыл ворота и фактически перевел город на осадное положение. Султану же он написал письмо, со следующими горькими словами:

«Если ты вопреки моим мольбам и клятвам решил избрать войну и покончить с миром, то да будет на то твоя воля. Господь, на которого я уповаю всем сердцем, сам рассудит нас по делам и поступкам. Однако ты нарушил клятвы и договоры, которые прежде обещал соблюдать, а значит, и я не стану больше следовать им!

Знай, о великий султан! Отныне ворота моего города для тебя закрыты, и если ты вновь решишь действовать силой против моих подданных, я буду сражаться ради их защиты. Я буду сражаться со всей доступной мне силой и умру, если так пожелает Господь.

Поступай и дальше в соответствии со своими замыслами, пока Высший Судия не призовет тебя к ответу».

Прочитав это послание, султан тут же приказал написать короткий ответ: «Сдавай свой город или готовься к битве!» Это было объявлением войны.

Несколько отрядов акинджы тут же устремились к стенам города, выжигая поля и захватывая пленных. Вскоре окрестности Константинополя опустели, превратившись в безжизненные руины и пепелище. Однако император предвидел нечто подобное и заранее приказал свести в город людей, а также зерно и скот. Так он сумел спасти большую часть урожая, которого, впрочем, все равно недоставало для обеспечения нужд жителей Константинополя.

Тем временем строительство крепости на берегу Босфора подходило к концу. Расположенная на крутом холме, она имела форму треугольника, каждая вершина которого венчалась мощными башнями. В этих башнях было все необходимое для наблюдения за проливами, в них также установили камнеметные орудия и огромные пушки, которые отлил венгерский инженер Урбан. Именно такая пушка пустила на дно корабль Антонио Риццо. За это султан выплатил венгру щедрое вознаграждение и повелел изготовить новое орудие, в два раза больше прежнего. Урбан на это охотно согласился и немедленно взялся за работу.

Случай с венецианским кораблем наложил свой отпечаток и на саму крепость, которая с тех пор получила свое заслуженно-грозное прозвище «Богаз Кесен», что в переводе означает «Перерезающая пролив» или «Перерезанное горло». Пожалуй, лучшего названия для подобного сооружения было не придумать.

Мехмед был доволен своим творением и очень часто его можно было заметить объезжающим вокруг высоких зубчатых стен, толщиной в три с половиной сажени, или на одной из башен, откуда он уже высматривал свою следующую цель – тысячелетний город на Босфоре.

В последние дни лета 1452 года, когда все основные работы были уже завершены, султан приказал свернуть лагерь и, оставив в крепости большой гарнизон, отправился в сторону Константинополя. Подступив к городу, он принялся изучать местность вокруг стен, а также укрепления древней столицы. Его инженеры и архитекторы несколько дней трудились над описанием фортификационных сооружений Константинополя и составлением карт. Особую помощь в этом деле оказывал все тот же Урбан, который некоторое время жил в Константинополе и знал его самые уязвимые места.

Греки с тревогой наблюдали за действиями османов, однако из-за своей малочисленности, никаких ответных действий не предпринимали. Лишь несколько ромейских лучников, соревнуясь в дальности стрельбы, пытались достать до турецкого лагеря, что, впрочем, им так и не удалось, после чего все попытки были прекращены.

С наступлением осени Мехмед собрал большой совет, на котором объявил о том, что возвращается в столицу для решения неотложных государственных вопросов. Беям также было приказано вернуться в свои провинции и ждать дальнейших указаний, ибо весной султан вновь собирался призвать их к себе. На следующее утро Мехмед со всем своим войском снялся с места и ускоренным маршем двинулся в сторону Адрианополя. Другая часть османской армии переправилась через пролив и вернулась в Азию, а спустя еще несколько дней, воды Босфора покинули корабли Сулеймана Балтоглу, который направил их на стоянку в Галлиполи.

Фракийские холмы опустели и только крепость Богаз Кесен, возвышающаяся теперь на европейском берегу Босфора, оставалась зримым и зловещим напоминанием о могуществе и непреклонности османского владыки – напоминанием для всего христианского мира.

Турки ушли, но почти ни у кого из жителей Константинополя не оставалось сомнений, что они вернутся сюда снова.

* * *

Оказавшись в столице своей великой империи, Мехмед вновь принялся за работу, ни на секунду не помышляя об отдыхе. Отныне только две мысли заботили его ум – взятие Константинополя и возведение неподалеку от Эдирне роскошного дворца, которому могли бы позавидовать величайшие владыки со всего света.

Удивительная работоспособность и неутомимость Мехмеда, заставляла придворных приспосабливаться к бешеному темпу жизни, который пришел на смену привычной медлительности, царящей при прежних султанах.

Целыми днями повелитель пропадал на государственных совещаниях, обсуждая с визирями вопросы войны и мира, а иногда, созывал архитекторов и покидал столицу, чтобы ознакомиться с местом своей будущей резиденции. Даже ночи неутомимый султан проводил за изучением карт и планов Константинополя, а также читая донесения своих многочисленных шпионов, которые, обитали при каждом европейском дворе и при каждом восточном серале.

В середине сентября Мехмед принял решение отозвать из Албании несколько наемных отрядов, одним из которых командовал мой старый приятель – Джакобо. Эта новость крайне обрадовала меня и потому, едва узнав, что их разместили неподалеку от Эдирне, я испросил у султана фирман, разрешающий мне покидать город в любое время дня и ночи. Немного поворчав, Мехмед выдал мне необходимую бумагу, но предупредил, что за каждым моим шагом вне города будут пристально следить его люди. Я охотно согласился с такими условиями и, едва оказавшись за воротами, сразу же направился к небольшому лагерю, где поселились вновь прибывшие воины. Найти палатку Джакобо оказалось несложно – все отлично знали взбалмошного итальянца и указывали мне путь. Вскоре до моих ушей долетела отборная ругань и уж затем я увидел коренастую фигуру, возвышающуюся на краю длинного рва.

– Джакобо! – крикнул я, бросаясь в сторону кондотьера. Тот сперва вздрогнул от неожиданности, но быстро пришел в себя и с лучезарной улыбкой заключил меня в свои стальные объятия.

– Константин, дружище! – радостно прокричал он, чуть ли, не отрывая меня от земли. – Ну-ка, дай посмотреть на тебя! Ого! Одет как турецкий вельможа! Смотрю, нашел себе хорошее место при дворе султана, а? – усмехался итальянец, толкая меня локтем в бок.

– Ты, гляжу, тоже неплохо устроился, – не остался я в долгу. – Вон как раздобрел на казенных харчах. Как тебя только конь выдерживает?

– Коня я выбирал себе под стать, – самодовольно заметил Джакобо. – Не то что меня, целый воз с солдатами вытянет!

Прочие наемники, отбросив свои дела, с удивлением наблюдали за этой сценой, пока итальянец не устремил на них свой взор.

– Чего рты разинули? – прикрикнул Джакобо на своих подчиненных. – А ну-ка, живо принимайтесь за работу! Развели грязь и бардак, хуже, чем в свинарнике! Завтра к нам сам падишах пожалует, а уж он-то с вами, бездельниками церемониться не будет!

Слова Джакобо внесли определенную упорядоченность в ход лагерной жизни и вскоре поблизости не осталось ни одного человека, слоняющегося без дела.

– Похоже, они боятся тебя! – удивленно подметил я.

– С ними по-другому нельзя! – всплеснул руками Джакобо. – Эти остолопы ничего толком не умеют, кроме как бравировать друг перед другом, словно павлины, а как дошло до дела… – итальянец покачал головой. – В общем, гнить им всем сейчас в албанских горах, если бы не я.

– Что ж, это многое объясняет, – сказал я, но тут же меня прервал какой-то офицер, подскочивший к Джакобо с расспросами относительно того, куда девать несколько телег с мукой, которые прислали из города.

– Да что же там за бараньи головы сидят! – воскликнул итальянец. – Я же просил прислать нам мяса и молока. Сколько можно пичкать солдат одними лепешками!

Он обернулся ко мне с видом несчастнейшего из людей, а затем произнес:

– Здесь нам спокойно поговорить не дадут. Вот что, Константин, ты приходи вечером. Я знаю тут неподалеку одно хорошее местечко.

– Султан позволил мне выходить за пределы города, но за мной постоянно следят его люди, – ответил я, стараясь намекнуть итальянцу, что это не слишком хорошая идея. Но Джакобо уже пошел разбираться с возничим и не слушал моих слов.

– В общем, жду вечером! – только успел проронить он и скрылся с глаз.

Делать было нечего. В назначенное время я вновь покинул дворец, нарядившись в свой самый простой костюм, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Стараясь скрыться от вездесущих султанских соглядатаев, я долго петлял по узким улочкам османской столицы и лишь когда солнце скрылось за горизонт, решился выйти за ворота города. Итальянец встретил меня на окраине лагеря, и мы отправились в небольшую таверну, стоявшую чуть в стороне от главной дороги на Эдирне.

– Известно ли тебе, что религия запрещает мусульманам употреблять напитки из перебродившего винограда? – поинтересовался я на всякий случай у своего приятеля.

– Досадное правило, – кивнул в ответ Джакобо. – Но ведь мы с тобой не мусульмане, к тому же хозяин здешнего заведения варит отличные напитки на меду, а про мед, насколько мне известно, Аллах ничего не говорил.

Рассуждения итальянца были весьма спорны, но я не стал возражать. Вскоре мы очутились в шумном зале, где за небольшими столиками теснились люди с чашами, до краев наполненными хмельным напитком. Большинство посетителей были христианами из тех, что прибыли вместе с Джакобо, но попадались здесь и турки, которые, нисколько не смущаясь, пили наравне со всеми.

Трактирщик, завидев нас, тут же предложил занять лучший столик – в самом дальнем углу, вдали от шума и суеты. Сразу же принесли какие-то закуски из овощей и вяленого мяса, а также два кувшина с темной пенистой жидкостью. Столь обходительное поведение трактирщика говорило о том, что Джакобо успел побывать здесь уже не раз.

– За твое здоровье, Константин! – поднял свою чашу итальянец и, залпом осушив ее, налил себе другую. – Как поживаешь во дворце? Говорят, что султан ценит тебя и повсюду возит с собой?

– Это так, – кивнул я, пробуя на вкус ароматный напиток. – За это время Мехмед привязался ко мне и не отпускает от себя ни на шаг.

– Ты родился под счастливой звездой, я всегда это говорил! – Джакобо подмигнул мне. – Стать любимцем такого грозного владыки дано далеко не каждому. Это открывает перед тобой большие перспективы.

– Ты преувеличиваешь Джакобо. Я всего лишь раб. А какие могут перспективы у христианского невольника в этих землях?

Итальянец пристально взглянул на меня.

– Клянусь небесами, ты и вправду ничего не смыслишь в жизни, Константин! Поверь, именно здесь, у турок, быть невольником зачастую намного выгоднее, чем свободным человеком. – Джакобо запихнул себе в рот кусок вяленой козлятины, после чего, как следует прожевав, продолжил: – В этом государстве есть только один по-настоящему свободный человек – это султан. Остальные – начиная от великого визиря и заканчивая последним бедняком, его верные рабы, жизнь, которых, не стоит, ровным счетом, ничего! Поэтому какое кому дело до того, свободен ты или нет? Все смотрят лишь на положение, которого ты сумел добиться. А у тебя на этот счет имеются неплохие возможности. Верно я говорю?

– Прежде султан желает, чтобы я принял веру в Аллаха, – ответил я.

– Что ж, не самая большая жертва, – пожал плечами итальянец, отправляя в рот очередной кусок мяса. – Конечно, тебе придется отказаться от вина, да и обрезание, как я слышал, не самая приятная вещь… Однако те блага, которые ты получишь, с лихвой перекроют указанные неудобства.

– Ты совсем не меняешься, Джакобо, – произнес я, позволив себе слабую улыбку.

Мы осушили кубки, заказали новый кувшин меда и стали вспоминать былые времена. Сильно захмелевший Джакобо затянул наши походные песни, чем тут же вверг в уныние всех присутствующих в зале людей. Напрасно взволнованный трактирщик обращался к итальянцу с просьбами и увещеваниями – тот лишь отмахивался от него и замолчал, только когда исполнил последний куплет.

– А все-таки славные были времена! – проговорил он, ударяя пустой чашей о стол и подливая себе еще медовухи, чтобы прочистить осипшее горло.

– Славные, – соглашался с ним я, возвращаясь мыслями в прошлое и удивляясь тем метаморфозам, которые мне не раз приходилось претерпевать в своей жизни.

Вот, кажется, только вчера мы с Джакобо сидели в точно таком же трактире, в самом центре Софии и мечтали о скором походе на Адрианополь. И вот мы здесь, под стенами османской столицы, только совершенно в ином качестве. И вместо того, чтобы сражаться с турками и желать смерти султану, пьем вместе с ними за его здоровье! Кто бы мог подумать, что все обернется именно так…

Была уже глубокая ночь, когда мы, пошатываясь, вышли из трактира. Джакобо продолжал петь свои песни, громыхая на всю округу, и вскоре я оставил всякие попытки утихомирить его, погрузившись в собственные размышления относительно того, стоит ли мне возвращаться во дворец в столь непотребном виде. Приторный и довольно приятный на вкус напиток из забродившего меда, оказался коварен к тем, кто не знал в нем меры и я уже начинал раскаиваться в том, что поддался на уговоры итальянца, который неуверенно брел в расположение своего отряда.

– Оставайся в лагере! – предложил он мне. – Здесь и переночуешь, и позавтракаешь не хуже, чем у себя во дворце!

– Нельзя, – покачал я головой. – Султан поднимет на уши весь город, если я не вернусь до рассвета.

– Подумаешь! – Джакобо, скорчил гримасу. – Уж один-то день без тебя как-нибудь справятся.

На этих словах итальянец едва не упал в сточную канаву и всю оставшуюся часть пути, мне пришлось тащить его на себе, проклиная чревоугодие своего друга.

Передав полубессознательного приятеля караульным у входа в лагерь и удостоверившись, что те доставили его в целости и сохранности куда следует, я продолжил свой путь, двигаясь по широкой, хорошо освещенной голубоватым светом луны, мощеной дороге.

В столь поздний час ворота Эдирне были наглухо закрыты, но фирман султана открывал любые двери в этой части суши. Оказавшись внутри, я неспешно миновал несколько городских кварталов. Свежий ночной воздух действовал отрезвляюще и когда вдалеке показались стены дворцового комплекса, мне уже стало намного лучше, и я ускорил шаг.

Внезапно, до моего слуха донесся какой-то приглушенный грохот, словно на землю упал мешок, набитый шерстью, затем позади послышались быстрые шаги.

Я обернулся, но недостаточно быстро, чтобы избежать удара в лицо. Отшатнувшись и, едва не потеряв равновесие, я схватил нападавшего за рукав, но слишком поздно заметил лезвие кинжала… Резкая боль пронзила мой правый бок, а халат в том месте быстро окрасился кровью. Я уже понял, что эту схватку мне не пережить. Вознося последние молитвы и теряя сознание, я повалился на землю. Темная фигура врага нависла надо мной, однако в этот момент, откуда-то издали раздался знакомый голос:

– Что ж ты такое делаешь-то, сукин сын!..

Это было последнее, что я запомнил прежде, чем окончательно провалиться в бездну небытия.

* * *

Спустя какое-то время я пришел в себя и с удивлением обнаружил, что нахожусь в султанских покоях. Рядом с кроватью, где я лежал, хлопотали две молодые служанки, которые то и дело смачивали бинты какой-то жидкостью из стоявших на столике пузырьков и прикладывали к моей ране.

– Лежи спокойно, Константин, – услышал я повелительный женский голос, когда попытался подняться. – Тут ты в безопасности.

Из темноты выступила женщина, удивительной красоты. Это была Гюльбахар – любимая наложница султана и мать его первенца. Она сделала знак служанкам и те, быстро удалились.

Превозмогая боль, я сумел кое-как приподняться и подсунуть под спину несколько подушек.

– Как я здесь оказался? И что со мной приключилось?

Гюльбахар опустилась на край кровати и мягко дотронулась до бинтов, опоясывающих мое тело.

– Кто-то желал твоей смерти, – негромко промолвила она, продолжая водить рукой по пропитанным мазями полоскам ткани, призванным остановить кровотечение. Несмотря не ее спокойный тон, было видно, что она переживает за меня.

– Но этого не может быть! – категорически заявил я. – Зачем кому-то убивать меня? Ведь при дворе у меня нет врагов!

– Враги есть у всех, – ответила Гюльбахар. – Особенно у таких, как мы, поднявшихся из небытия на вершины власти. Этого нам не простят никогда.

– И все же, я не просил султана ни о должностях, ни о титулах! – воскликнул я, чувствуя жуткую боль в голове (результат похмелья или удара?). – Меня не заботят дворцовые интриги!

– Достаточно и того, что Мехмед любит тебя как брата и часто прислушивается к твоим советам, – почти шепотом проговорила султанша, как будто боясь, что ее могут услышать. – Такие люди представляют опасность для очень многих.

– Но откуда вам стало известно о том, что меня хотят убить? И почему в таком случае я еще жив? – дерзко спросил я, забывая, что передо мной любимая наложница могущественного султана. Впрочем, мой вопрос нисколько не задел Гюльбахар, напротив, она вдруг посмотрела на меня с глубочайшей нежностью и состраданием.

– Дворец живет слухами и пересудами, – сказала султанша. – А у меня есть люди, которые за хорошее вознаграждение отбирают и приносят мне только самые ценные из них.

Она сделала небольшую паузу.

– А за свою жизнь благодари Юсуфа. Это он первым заметил тебя и поспешил на помощь.

– Юсуф! – изумился я, вспоминая грузного, хромого и вечно угрюмого начальника дворцовой стражи. – Надеюсь, он не пострадал?

– Он мертв, – ответила Гюльбахар, стараясь не смотреть на меня.

Мою душу вдруг наполнила невыносимая тоска. В который раз из-за меня гибли люди, которых я почти не знал. Юсуф был суровым воином и никогда не питал ко мне теплых чувств, но в минуту опасности именно он пришел на помощь, поскольку свято чтил свой долг и то доверие, которое ему оказывал султан.

– Кто же стоит за этим покушением? – тихо спросил я.

– Кто-то очень высокопоставленный. – Султанская наложница коснулась изукрашенного изумрудами браслета на своем запястье. – Возможно, даже один из визирей. Большего я сказать не смогу.

– В таком случае рано или поздно они доберутся до меня, – вздохнул я. – Бедный Юсуф, не надо было ему вмешиваться…

– Юсуф погиб и ему уже не помогут твои стенания! – в гневе воскликнула она. – Но если ты полагаешь, что смерть – это свобода и отдохновение от земных страданий, то очень сильно заблуждаешься, Константин! Господь дал тебе жизнь для того, чтобы ты прошел свой путь до конца и только ему решать, когда пробьет твой последний час! Если и теперь ты сумел выжить, то, будь добр, залечи свои раны и продолжай идти дальше!

Глаза Гюльбахар, прежде всегда такие добрые и участливые теперь пылали гневом, а от ее прежней сдержанности не осталось и следа.

– Смерть – выбор для тех, кто слаб духом, – уже тише проговорила султанская одалиска. – Гораздо сложнее выживать и бороться, когда все – и люди, и обстоятельства против тебя! Ведь это знакомо тебе, Константин, на твою долю выпало достаточно испытаний, но ты прошел через них, не изменив себе. Так не дай своим врагам повод сломать себя!

Искренние слова Гюльбахар отозвались в моей душе. Мне нечего было возразить мудрости той, что сама прошла через ад и рай, умирала и возрождалась, но сохранила в своем сердце память и боль моего народа.

– Прошу простить мою слабость, госпожа, – кротко произнес я, вновь опускаясь на подушки.

Увидев мою покорность, одалиска несколько смягчилась.

– Мне очень жаль, что я не в силах помочь тебе, Константин, – прошептала Гюльбахар, заламывая руки. – Моя собственная жизнь, как и твоя, зависит от прихоти султана. И те, кто сегодня столь ревностно исполняет мои приказы, завтра с удовольствием затянут шелковый шнурок на моей шее.

– Благодарю, вы и так сделали для меня слишком много, – с этими словами я медленно поднялся с кровати, придерживая рукой повязку на боку. – Но мне лучше уйти, иначе Мехмед может подумать…

– Султан сегодня не придет, – сказал Гюльбахар, опуская взгляд. Слова султанши несколько смутили меня, впрочем, я не стал лезть в дела, которые меня не касаются. Низко поклонившись на прощание, я двинулся к выходу, надеясь, что в столь поздний час никто не заметит моего присутствия в покоях любимой наложницы Мехмеда. Однако едва я успел добраться до двери, как Гюльбахар решительно преградила мне дорогу:

– Постой! – сказала она, аккуратно взяв мою руку. – Пожалуй, я знаю, как могу помочь тебе, но взамен ты должен будешь сделать кое-что и для меня.

* * *

Следующие несколько дней я оставался в своих покоях, полностью отдавшись в заботливые руки Арианы, которая прикладывала все силы к моему выздоровлению. По счастью, рана оказалась неглубокой и заживала достаточно быстро, так что меньше, чем через неделю я вновь занял свое привычное место в свите султана. Впрочем, Мехмед быт слишком поглощен государственными заботами, чтобы заметить мое непродолжительное отсутствие.

В конце октября, накануне своего очередного отъезда в предместья столицы, падишах собрал заседание дивана, на котором присутствовали самые видные чиновники империи. Среди прочих неизменно выделялись четверо визирей.

Вот они смиренно замерли подле трона, скрывая за непроницаемыми масками страшную ненависть друг к другу.

Подозрительный и умудренный опытом Халиль, надменный Заганос, хитроумный Саружда и беспринципный евнух Шехабеддин – любой из них мог стоять за покушением на мою жизнь, ведь Гюльбахар предупреждала, что нити этого преступления тянутся к самому подножию султанского трона. Однако, что я мог сделать против всесильных османских сановников, прочно удерживающих в своих руках нити управления государством, в котором я навсегда останусь чужаком.

Мехмед торжественно поприветствовал собравшихся.

– Благодаря доблести и мужеству османских воинов, усердному и кропотливому труду рабочих, мы сумели воплотить в жизнь давнюю мечту нашего народа – воссоединить империю, дарованную нам великими предками и самими небесами!

Султан сделал паузу, наблюдая за реакцией своих подданных, и продолжил говорить открыто и прямо:

– Теперь, когда с помощью Аллаха мы овладели важнейшими проливами, соединяющими две части света – Европу и Азию, пришло время обратить свой взор на город, что находится между ними!

Сановники зашептались, все прекрасно понимали, о каком именно городе идет речь.

– Кто из вас не знает об интригах злокозненных ромеев? – пылко продолжал молодой султан. – Вспомните, сколько раз они обманывали нас и пользовались нашим смирением! Это ведь от их коварства претерпел мой прадед, султан Баязид, когда из глубин Азии на наши земли обрушились орды безжалостного Тамерлана. Это их злые языки призвали на наши земли крестоносцев с Запада, а лживые посулы заставили восстать племена на Востоке! С давних пор и до этого дня они стравливают нас, сея вражду между братьями и выдвигая на османский престол угодных им самозванцев! Один из них прямо сейчас находится в Константинополе и тоже мечтает оказаться на этом троне.

По залу прокатился шум одобрения. Послышались слова:

– Позор изменнику!

– Никогда не бывать ему нашим султаном!

– Пусть и дальше прячется под халатом у василевса!

Речь, разумеется, шла о принце Орхане, который с юных лет проживал в Константинополе и за содержание которого отец Мехмеда ежегодно платил солидную сумму золотом.

Почувствовав поддержку со стороны придворных, султан продолжил говорить с удвоенной энергией:

– Для меня ясно, что ромеи не успокоятся на этом. Они будут сеять смуту и вражду на наших землях, до тех пор, пока мы не подчиним их своей власти! Так почему же мы медлим, почему не спешим сокрушить их как можно быстрее? Зачем ждать новых интриг коварного василевса, если можно нанести один, решительный удар, который освободит нас от постоянного страха перед неверными!

Сановники вновь поддержали султана одобрительным гулом.

– Долгие дни и ночи я размышлял таким образом и, хотя сердце мое не лежит к кровопролитию, я полагаю, что мы должны собрать все свои силы, чтобы как можно скорее обрушится на Константинополь! Успех в войне, как известно, зависит от того, насколько правильно выбран момент для нападения. Теперь этот момент настал! Константинополь больше не представляет той силы и мощи, что в былые времена! Население города сильно поредело, здания лежат в руинах, император не имеет поддержки среди своих дворян, а народ разобщен как никогда. В то же время наша держава окрепла: у нас под рукой находятся многие тысячи храбрых воинов, а на верфях империи строится могучий флот, который скоро будет соперничать с венецианцами и испанцами. Сокровищницы наши забиты до отказа, кроме того, мы не испытываем нужду ни в каком вооружении, обладая в изобилии и доспехами, и мечами, и пушками.

В заключение Мехмед произнес:

– Судьба Константинополя уже предрешена! Ему не устоять перед растущей мощью нашей державы, однако не следует медлить! С сегодняшнего дня я приказываю начать приготовления для того, чтобы следующей же весной выступить против города и его императора! На этот раз мы не отступим от своей цели! И скорее я сам умру под стенами Константинополя, чем позволю христианам и дальше владеть этой древней столицей!

Речь султана встретила бурный восторг у всех, за исключением великого визиря. Халиль был явно недоволен затеей своего повелителя, однако не осмелился открыто возразить государю.

После этого султан отпустил большинство сановников, оставив подле себя только самых приближенных, чтобы обсудить с ними планы по захвату города.

– Как поживает император Константин? – первым делом поинтересовался Мехмед у своих советников.

– Он в панике, повелитель, – ответил Заганос, опережая всех остальных. – Рассылает гонцов с мольбами о помощи.

– Куда именно? – спросил султан.

– В Рим, Венецию, Крую, – начал перечислять визирь. – К молодому венгерскому королю Ласло, к сербскому деспоту Бранковичу, к своим братьям в Морею…

Мехмед резко поднял руку, прерывая речь Заганоса.

– Рим не способен оказать действенную помощь без опоры на другие христианские страны, – сказал он. – Венецианцам можно предложить новые торговые преференции, как, впрочем, и их противникам, генуэзцам, пусть грызутся между собой.

Султан поразмыслил, а затем продолжил:

– Скандербег мог бы помешать нам, но у него слишком мало войск для того, чтобы действовать в одиночку, то же самое относятся и к рыцарям Родоса, которые вряд ли осмелятся покинуть свой укрепленный остров.

– А что насчет Валахии и Сербии? – спросил Саруджа. – В недавней войне они предали вашего отца и перешли на сторону крестоносцев.

– И ваш отец простил их за это, – напомнил Заганос, который до сих пор пылал ненавистью к прежнему султану за свою ссылку.

– Мой отец отличался милосердием к своим врагам, – ответил на это Мехмед. – Я поступаю с ними иначе. И Дракул, и Бранкович, надеюсь, уже успели понять это.

– Тем не менее Константин обратился к ним за помощью, и они вполне могут оказать ее, – предположил Саруджа.

– В таком случае и я обращусь к ним с подобной же просьбой, – сказал Мехмед. – Пошлите к сербам и валахам моих гонцов, с требованием к началу весны направить в Эдирне по десять тысяч воинов со своим снаряжением и провиантом. Не скрывайте, что эти силы нужны для взятия Константинополя. Тогда и посмотрим, кому они служат на самом деле.

– Есть еще Фома и Димитрий – братья императора Константина, – напомнил Заганос. – Они сейчас в Морее и готовят войска для того, чтобы в случае нужды прийти на помощи осажденной столице. Кроме них, на послание ромеев откликнулся грузинский царь и трапезундзский император – с Палеологами их связывают родственные узы.

– Грузия и Трапезунд – слишком слабы и не представляют реальной угрозы, – отмахнулся султан. – А что касается братьев императора…

Мехмед почесал бородку и оглядел присутствующих. Вскоре его взгляд упал на Турахан-бея – убеленного сединами османского полководца, ветерана многих битв.

– Турахан! – обратился к нему падишах, подзывая к себе. – Ты ведь лучше других знаешь Пелопоннес.

– Это так, – поклонился старик.

– В таком случае именно тебе я поручаю возглавить нападение на Морею. Возьми под свое командование румелийское войско и как можно скорее ударь по братьям императора. Димитрий и Фома не должны покидать полуостров до тех пор, пока я не разделаюсь с Константинополем!

– Позвольте мне взять в этот поход своих сыновей, – попросил Турахан. – Самый старший из них – Ахмед поведет авангард моего войска.

– Я наслышан о его храбрости, – кивнул Мехмед. – Пусть идет с тобой!

Обрадованный полководец припал к трону, целуя край султанского халата и благодаря за оказанную честь.

Когда Турахан удалился, Мехмед бросил взгляд на разостланную перед ним карту, где были изображены европейские провинции Османской империи и сопредельные государства.

– Среди всех моих врагов, в изобилии обитающих на Востоке и на Западе, пока есть только один, способный помешать мне овладеть Константинополем, – задумчиво промолвил султан. – Это Янош Хуньяди.

Услышав ненавистное имя, визири сжали кулаки, а Шехабеддин от злости заскрипел зубами.

– Осмелюсь напомнить, – поспешил разрядить обстановку Халиль, – что между нами и венграми заключено перемирие на три года.

– Это перемирие ничего не значит для Хуньяди! – горячо вмешался Шехабеддин. – Ведь всего несколько лет назад он с легкостью нарушил взятые на себя обязательства.

– Я это отлично помню, – глаза Мехмеда сузились и опасно заблестели, – когда мы двинемся на город, крайне нежелательно оставлять такого опасного противника за спиной.

– Но для похода против венгров у нас не хватит сил! – тут же запротестовал Халиль.

Султан бросил на него равнодушный взгляд.

– Зачем воевать с тысячами, когда можно расправиться только с одним?

Слова падишаха повисли в воздухе, внося смятение в души визирей.

– Убийство? – тихо спросил Халиль, нервно перебирая складки своего халата. – Вы это хотите сказать, государь?

Мехмед молчал. Он не считал нужным пояснять сказанное им ранее. Визири тоже не произносили ни слова, в надежде, что государь поделится с ними своими планами. Наконец Саруджа нашел себе силы возразить повелителю:

– Слишком многие покушались на жизнь Яноша Хуньяди, но он всегда оказывался проворнее своих убийц. Кроме того, говорят, что в последнее время он стал слишком подозрителен и появляется на людях только в сопровождении своих вооруженных до зубов мадьяр.

Мехмед внимательно слушал сановника, но лицо его оставалось непроницаемым.

– Не вечно же он ходит с охраной! – воскликнул Заганос, стараясь угодить султану.

– Нет, – признал Саруджа. – Но даже в этом случае Хуньяди подпускает к себе лишь тех, в чьей верности не сомневается…

– И у нас есть такой человек! – громко произнес Мехмед, указывая перстом в мою сторону. Остальные визири также посмотрели на меня.

От неожиданности я потерял дар речи и лишь в недоумении смотрел на султана.

Визири, похоже, не менее меня были удивлены подобным выбором.

– Можно ли ему доверять? – усомнился Заганос. – Ведь он даже не мусульманин.

– Этот гяур непременно перейдет на сторону Хуньяди, если мы его отпустим, – добавил Шехабеддин, с ненавистью глядя на меня.

Мехмед спокойно выслушал слова своих советников и промолвил:

– На этот счет не нужно беспокоиться. Константин действительно не принял ислам, однако он выполнит наше поручение в точности.

– Ваша вера в этого человека велика, – начал было Халиль, – но что если…

– Не будет никаких «если»! – Мехмед резко оборвал великого визиря и вскочил с трона. – Константин сделает все, что нужно.

Он посмотрел на меня с загадочной и неприятной улыбкой на губах:

– Ведь от этого зависит не только его жизнь.

* * *

Что именно имел в виду султан, я понял только вечером, когда, вернувшись в свои покои, не застал там Ариану. Девушка исчезла бесследно. Напрасно я терпеливо ждал ее возвращения и приставал с расспросами к служителям дворца – никто не мог или не желал помогать мне. С горечью осознавая, что за этим стоит Мехмед, я отправился к нему за разъяснениями.

Несмотря на поздний час, султан принял меня незамедлительно.

– Я знаю, что привело тебя, – сказал он, едва я переступил порог. – Ариана находится в надежном месте и вместе со мной ожидает, когда ты исполнишь свой долг.

Эти слова привели меня в ярость.

– Что это за игра! – нетерпеливо воскликнул я. – О каком долге ты говоришь?

Мехмед со скучающим видом покачал головой.

– Не прикидывайся, что не понял моих слов. Твоя задача – уничтожить злейшего врага нашей империи: регента венгерского королевства Яноша Хуньяди.

– Почему ты решил, что я соглашусь на это?

– А разве у тебя есть иной выход? – пожал плечами султан.

– Смерть, – быстро ответил я.

– Умрешь ты – умрет и она, – спокойно промолвил Мехмед. – Однако я не желаю этого. Только один человек должен расстаться с жизнью и это будет Хуньяди!

В глазах Мехмеда я вновь увидел привычный блеск, говорящий о его крайнем возбуждении. Все это натолкнуло меня на неожиданную мысль.

– Как давно ты задумал это? – спросил я. – Не с самой ли нашей первой встречи.

Мехмед поднял на меня тяжелый взгляд, в котором ясно читался ответ.

– Это жестоко, повелитель, – сказал я после недолгого молчания. – Мне всегда казалось, что нас связывает дружба. Теперь я вижу, что ты лишь использовал меня, как и всех остальных.

Султан не сводил с меня глаз. Возможно, он желал что-то сказать, но оправдываться перед христианским рабом было ниже его достоинства. Я понимал это.

– Разреши мне сейчас уйти, – попросил я.

Мехмед прищурился, губы его задрожали, но вместо ожидаемых гневных слов и упреков он лишь промолвил:

– Мы еще вернемся к этому разговору. Ступай.

Я вышел в узкий коридор, связывающий покои султана с остальными службами дворца. Сколько раз мне уже приходилось блуждать по этим темным переходам, но только теперь, привычная доселе обстановка вдруг показалась мне страшно чужой и враждебной. Стены дворца стали напоминать стены темницы, за которыми вечно клубится мрак и меркнут любые мечты о свободе.

Мне захотелось поскорее вдохнуть свежего воздуха, и я поспешил выйти на небольшой балкон, откуда открывался прекрасный вид на усыпанную огнями столицу османов. Раскинувшееся над городом темно-синее небо с бесчисленными звездами располагало к долгим размышлениям о жизни и вечности, однако теперь, в моей голове роились совершенно иные мысли. Я отчетливо сознавал, что не смогу исполнить повеление султана, и в то же время меня заботила судьба Арианы, которая могла пострадать из-за моего отказа. Выбирать между ее жизнью и жизнью Хуньяди мне не хотелось, но Мехмед оставил для меня именно такую, безжалостную дилемму.

Султан знал, что я скорее умру, чем соглашусь совершить столь бесчестное убийство. Тогда он решил отобрать у меня единственного человека, к которому я был привязан в этом огромном дворце, полагая, что любовь к Ариане затмит мой разум. Однако Мехмед заблуждался.

Долгие годы тяжких испытаний и лишений не только закалили мое тело и дух, но и охладили сердце. Я не любил Ариану, в этом была горькая и печальная правда. Да, ее ум, молодость и красота пленили меня, заставили забыть о прочих женщинах.

Всецело отдавшись ее заботам, я смог избавиться от кошмаров, которые преследовали меня по ночам и от гнетущих мыслей, что зарождались едва вставало солнце. Благодаря Ариане я познал множество сладостных минут, однако едва ли это страстное увлечение могло превратиться во что-то большее. Словно яркий огонь, оно вспыхнуло, но неминуемо должно было погаснуть. По крайней мере, так было со мной. К своему сожалению, я увидел, что с Арианой происходит нечто другое. Она искренне верила, что союз наших тел может перерасти в союз душ и полностью отдавала себя мне, не ведая о том, что в итоге это может привести ее к гибели.

Не единожды порывался я рассказать Ариане всю правду, но каждый раз останавливал себя, не в силах собственными руками разрушить ее хрупкое счастье, которое держалось лишь на вере в искренность моих чувств. С другой стороны, я и сам боялся потерять ее доверие и любовь, которыми дорожил гораздо больше, чем даже собственной жизнью. Обманывая, таким образом, и себя, и Ариану я дал султану шанс загнать нас в ловушку, выходом из которой была только смерть.

Я вновь поднял глаза к небу, словно ища совета у звезд, но они отвечали мне только холодным, безмолвным сиянием – бесконечно далекие, недоступные и безразличные к людских заботам.

Внезапно меня охватило такое отчаяние, которого я не испытывал с момента своего бегства из родительского дома в Морее. Тогда я бежал, чтобы спасти жизни близких мне людей, неужели теперь все повторяется снова? Проклятие это или кара небес?

Я вскинул голову, чтобы еще раз окинуть взором темно-синий небосвод и простоял так до самого утра, пока в прохладной предрассветной дымке в моей голове не родилась твердая решимость: в очередной раз бросить вызов судьбе.

* * *

На следующий день Мехмед покинул Эдирне, чтобы заложить первый камень в основание своего будущего дворца. В городе уже знали, что отсутствие султана будет продолжительным, и потому многие сановники и слуги поспешили отдаться праздности и лени. В такой обстановке мне было гораздо проще исполнить задуманное.

Через ловкого и пронырливого Карагеза, который хорошо умел втираться в доверие к людям, я нашел безопасный способ встретиться с Гюльбахар. Едва солнце стало клониться к закату, как в мою дверь постучала молодая служанка, которая взялась отвести меня к своей госпоже.

В небольшой глухой комнатке, куда меня привели, были наскоро расстелены ковры, стояли блюда с фруктами и сладостями, а в самом углу, на сафьяновых подушках, восседала повелительница гарема – Гюльбахар. Лицо ее закрывала полупрозрачная вуаль, но это не мешало мне наслаждаться удивительной красотой султанской фаворитки.

– Ты хотел видеть меня, Константин, – негромко произнесла Гюльбахар, приглашая сесть напротив нее. – Уже подумал над моим предложением?

Я поприветствовал собеседницу и опустился на ковер, подложив под бока несколько подушек.

– Обстоятельства все решили за меня, госпожа. Я не вижу другого выхода, кроме как бежать из столицы.

– Это из-за Мехмеда? – живо спросила она.

– Из-за него, – признался я. – Султан поручил мне дело, которое я не в силах исполнить. А кроме того, он угрожает убить одну девушку…

– Я знаю, о ком ты, – кивнула Гюльбахар. – Это Ариана, албанская рабыня? Не так ли?

– Да, – удивился я. – Откуда вам это известно?

– Какой ты невнимательный, Константин, – покачала головой султанская фаворитка. – Я же говорила, что исправно плачу тем, кто приносит мне информацию. Плачу очень хорошо.

– Быть может, – осмелился предположить я, – вам известно и о том, куда именно султан спрятал Ариану?

– Хочешь освободить ее? – в чарующих глазах Гюльбахар промелькнуло любопытство.

– Да, – твердо ответил я. – Она ни в чем не виновата!

Гюльбахар вздохнула и некоторое время о чем-то размышляла.

– Я, конечно, могла бы узнать о том, где находится эта девушка, – задумчиво проговорила она. – Но это займет некоторое время…

– Времени у меня практически не осталось! – сокрушенно сказал я. – Когда Мехмед вернется в столицу, жизнь Арианы окажется под угрозой!

Моя забота о бедной девушке, тронула сердце Гюльбахар.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала султанская фаворитка. – Если эта рабыня еще жива, она станет служить у меня, и тогда даже Мехмед не сможет причинить ей вред.

– Благодарю вас, госпожа, – приложив руки к груди, я поклонился до самого пола.

– Что касается тебя, Константин, – продолжала Гюльбахар. – Могу предложить только то, что уже обещала ранее – свободу.

– Само это слово ласкает мой слух, – ответил я. – Но до сих пор мне казалось, что из дворца бежать невозможно. По крайней мере я не хотел бы впутывать вас в это дело.

– Без меня ты не справишься, – убедительно заявила Гюльбахар. – Не забывай, что в пределах сераля моя власть практически безгранична.

– Но если султан узнает, что вы помогали мне…

– Не узнает, ибо я хорошо плачу не только тем, кто находит для меня нужную информацию, но и тем, кто умеет ее скрывать.

Я не стал больше спорить и полностью доверился Гюльбахар. Она же, деловито сложив руки перед собой, спросила:

– Есть ли во дворце кто-нибудь, кому ты мог бы полностью доверять?

В голове сразу возник образ Карагеза, которого я совсем недавно спас от верной смерти. За годы своей службы при дворе этот человек растерял остатки мужества и собственного достоинства, научился заискивать перед теми, кто стоял выше него и презирать подчиненных, однако в уме ему отказать было нельзя, и он отлично понимал, что кроме меня, его жизнь никому больше не нужна. Вся это я рассказал Гюльбахар, которая, не найдя мой выбор столь удачным, все же повелела, чтобы утром я отправил Карагеза к евнуху Нарциссу, который и поведает, что следует делать.

– Все должно произойти завтра, после заката, – напутствовала меня Гюльбахар. – Другого шанса у нас, скорее всего, не будет.

Даже надежды, которую вселили в меня слова этой женщина, было достаточно, чтобы я почувствовал себя в долгу перед ней. А долг, как известно, красен платежом.

– Вы даете мне возможность обрести свободу, – начал я, – но как я, ничтожный раб, могу отблагодарить вас?

Гюльбахар впервые за время нашего разговора опустила глаза.

– Я уже говорила тебе про Фивы, – глухо промолвила она, – с этим городом меня связывают давние и теплые воспоминания.

Она запнулась, но, быстро справившись с собой, продолжала:

– Боюсь, мне уже не суждено побывать в тех местах, но… ты ведь тоже принадлежишь к греческой земле! Как и я, ты вырос на сказаниях о древних героях и богах, слушал акритские песни[102] и печальные звуки лиры. Кто, как не ты, сумеешь понять мою боль!

Глаза султанши лихорадочно заблестели, а губы начали дрожать. На секунду мне показалось, что Гюльбахар не сумеет сдержать слез, однако она быстро справилась с собой и продолжила:

– Когда-то я обещала, что попрошу тебя об одолжении. – Она сняла с пояса меленький шелковый мешочек и протянула его мне. – Надеюсь, ты не откажешь в моей скромной просьбе.

– Все что угодно, – пообещал я.

– Много лет назад, еще до прихода турок, в Фивах жил кузнец по имени Петр. Его мастерская находится… находилась неподалеку от площади, в самом конце ремесленных рядов.

– Я помню. Вы уже говорили об этом, госпожа.

– Если он еще жив, передай это ему. – Гюльбахар указала на мешочек, который лежал на ковре передо мной. – Если спросит обо мне, скажи… а впрочем, ничего не надо говорить, быть может, он и сам все поймет.

Я аккуратно взял и спрятал посылку.

– Это все, что я могу для вас сделать?

– Есть еще один человек… – Гюльбахар прикрыла рукой глаза. Было видно, что ей тяжело говорить об этом. – Хотя вряд ли тебе доведется с ним встретиться, да и какую весть я смогу передать ему? Наверное, он уже позабыл обо мне.

Девушка как будто говорила сама с собой – взгляд ее был устремлен в пустоту.

– Милый, где же ты был, когда я в тебе так нуждалась, – внезапно сорвалось с ее уст. Услышав это, я начал беспокоиться о самочувствии госпожи, однако Гюльбахар быстро заметила мое смущение.

– Прости, это все от усталости и пустых переживаний, – сказала она, слабо улыбаясь. – Теперь ступай и не забудь о том, что я тебе сказала.

– Я буду помнить каждое ваше слово, – с этими словами я поднялся и направился к двери, однако возле самого порога замер, будто ожидая еще какого-то напутствия.

Гюльбахар подняла на меня свои блестящие глаза.

– Мне будет не хватать тебя, Константин, однако хотя бы один из нас должен обрести свободу. Прощай, надеюсь, нам уже не придется встретиться снова.

– Кто знает, госпожа, – тихо отозвался я. – Быть может, наши пути еще пересекутся.

Если бы я только знал, при каких обстоятельствах произойдет наша последняя встреча…

* * *

Весь следующий день я с нетерпением ждал, когда солнце начнет клониться к закату. Это ожидание было невыносимо, поэтому еще утром я разбудил Карагеза и повелел ему разыскать евнуха Нарцисса, а сам занялся последними приготовлениями к побегу.

Все это время мной владело невероятное волнение, и поэтому я старался воздерживаться от общения с придворными и слугами, которые могли разузнать о моем замысле прежде срока. Как назло, в этот самый день во дворец прибыл брат великого визиря и мой старый приятель – Махмуд, который решил проведать меня после долгой разлуки. Он и прежде любил подолгу беседовать со мной, но теперь, когда султан отбыл на постройку своей новой резиденции, решил провести за разговорами целый день.

Удобно расположившись в дворцовом саду, в тени пожелтевших деревьев, и пресыщаясь разнообразными кушаньями, мы стали вести беседу. Махмуд много рассказывал о своем недавнем путешествии в Малую Азию, о людях, которых там повстречал и о местах, где ему довелось побывать. Добравшись до Понтийских гор, он повернул на юг, чтобы посмотреть на развалины древних Киликийских городов. Затем, у легендарного Тарса, он двинулся обратно, посетив по пути термальные источники Иерополиса, знаменитые своими целебными водами. Сумел побывать он и в каменных часовнях Каппадокии, и вознести хвалу Всевышнему в старейших мечетях Коньи, Кютахьи и Анкары, а также навестить могилу незабвенного султана Мурада в Бурсе.

Он говорил что-то еще, но я слушал невнимательно, то и дело, с тревогой поглядывая на розовеющее небо. Махмуд, заметив мое беспокойство, сразу поинтересовался его причиной.

– Не буду лгать, друг мой, – сказал я, понимая, что, возможно, подписываю себе смертный приговор. – Ты уже однажды спас мою жизнь, тебе я вверяю ее снова.

После этого я, как на духу, рассказал Махмуду о том, что намереваюсь сделать. Выслушав мою речь, сановник не сразу нашелся с ответом. Почесывая уже седеющую бороду, он бросал на меня встревоженный взгляд.

– Ты явно тронулся рассудком, Константин! – заключил Мехмед после продолжительной паузы. – Иначе я никак не могу объяснить твой замысел! Разве может человек в здравом уме бежать от собственного счастья?

Он заглянул в свой пустой кубок и со злостью отшвырнул его в сторону.

– Ты купаешься в милости и щедрости султана. Любой на твоем месте считал бы себя счастливейшим из смертных!

Махмуд махнул на меня рукой и подозвал слуг. На мгновение мне показалось, что он хочет раскрыть мои замыслы, но сановник лишь приказал принести новый кувшин щербета.

– Ты во многом прав, Махмуд, – примирительно начал я. – Но спокойная, сытая жизнь во дворце – это совсем не то, к чему лежит моя душа! Ведь не благополучия искал я, покидая стены родного дома в Патрах, и не о богатстве мечтал, отправляясь в поход под знаменами крестоносцев! Просто меня всегда манило все новое и неизведанное! Я жажду открытий и знаний, взлетов и падений. Наконец, желаю сам выбирать свой путь и дышать полной грудью! Пойми, здесь мне не место, и для всех будет гораздо лучше, если я исчезну.

Махмуд слушал меня, не произнося ни единого слова, и когда я закончил, лишь печально покачал головой.

– Я вижу, что переубедить тебя невозможно, – наконец признал он. – Мне жаль, что нам придется расстаться так скоро, но я не твой тюремщик и желаю тебе удачи на том пути, которым ты пойдешь дальше. Однако, прежде, я должен вернуть тебе одну вещь.

Махмуд сделал знак и слуги тут же поднесли ему бумагу, перо и чернила. Написав на листе несколько слов, он передал его молодому чернокожему юноше, приказав немедленно доставить это послание в свое поместье. Не прошло и часа, как этот же парень вновь показался в саду. В руках он нес какой-то предмет, обернутый куском плотной материи. Когда юноша положил сверток на ковер, Махмуд бросил ему несколько монет и повелел удалиться. Затем он аккуратно развернул ткань и извлек оттуда кинжал, рукоять которого отливала золотом и бирюзой, а инкрустированные драгоценными камнями ножны украшал знакомый шестиконечный крест.

– Откуда это у тебя? – спросил я, трепетно прикасаясь к подарку короля Владислава, который был утерян мною после битвы при Варне. – Я и не надеялся когда-нибудь обрести его вновь!

– После сражения мародеры перекопали все поле в поисках наживы. Я был одним из тех, кто скупал у них особо ценные находки. Этот клинок я получил от одного турка, который хвастался, что лично зарубил его хозяина.

– Значит, все это время ты хранил его у себя? – спросил я. – Все восемь лет!

– Не думаю, что кинжал с гербом Ягеллонов пошел бы тебе на пользу во дворце султана, – ответил Махмуд, усмотрев упрек в моих словах. – Однако теперь это не имеет никакого значения – я лишь возвращаю свой долг.

Я с удовольствием рассматривал вернувшийся ко мне королевский подарок и не знал, как отблагодарить своего друга. Тем временем солнце стало медленно опускаться за горизонт, окрашивая стены дворца и деревья в кроваво-красный цвет.

– Тебе пора идти, – понимающе кивнул Махмуд. – Что ж, я продолжу эту трапезу в одиночестве.

Несколько слуг тут же засуетились вокруг, разжигая погасшие жаровни. Мы встали и заключили друг друга в крепкие объятия.

– Пусть Всевышний сохранит тебя от бед, – сказал на прощание Махмуд. – И помни, что при дворе великого султана у тебя всегда есть друзья.

– Об этом я никогда не забуду, – пообещал ему я.

* * *

Вернувшись в свои покои, я застал там взволнованного Карагеза. Он нервно бродил по комнате, а завидев меня, чуть не обезумел от счастья.

– Господин, наконец вы вернулись! – радостно закричал коротышка. – Я уж было подумал, что о нашем плане стало известно кизляру-аге!

– Никто ни о чем не догадывается, – успокоил его я. – Ты разговаривал с Нарциссом? Что он сказал?

Карагез не мешкая поведал о своей беседе с евнухом и о том, что нам предстоит сделать.

– Нам? – удивленно переспросил я.

– Позвольте мне пойти с вами, – умоляюще попросил Карагез. – Здесь я лишился всего, что имел, и мне не на что больше надеяться.

Столь неожиданная просьба сбила меня с толку. Я не ожидал, что у Карагеза хватит духу бежать вместе со мной, поэтому заранее договорился с Гюльбахар, чтобы она защитила его от гнева султана. Но отказывать в просьбе своего незадачливого слуги я не мог и потому незамедлительно согласился взять его с собой.

Ближе к полуночи, мы, набросив на плечи обычные дорожные плащи, бесшумно вышли из комнаты. Коридоры оказались пусты, как и обещал Нарцисс. Следуя указаниям евнуха, мы добрались до витой каменной лестницы, ведущей в подвал северной башни. Дальнейший путь преграждала железная решетка, но у Карагеза нашелся ключ, позволивший нам благополучно преодолеть и это препятствие.

Оказавшись в холодном сыром помещении, освещенном лишь двумя масляными лампами, мы не сразу заметили, что, кроме нас, здесь есть кто-то еще.

– Почему так долго? – послышался незнакомый баритон. Из темноты выступил высокий человек, в потертом кожаном балахоне. – Я уже полагал, что вы не придете.

– Теперь можешь быть спокоен на этот счет, – ответил я, догадавшись, что говоривший с нами человек, должно быть, и есть тот самый загадочный евнух по имени Нарцисс. Однако было странно, что за многие годы, которые я провел во дворце, я ни разу не слышал о нем.

– Что будем делать дальше? – мне не терпелось как можно скорее покинуть это мрачное место.

Вместо ответа Нарцисс подошел к одной из ламп и свет упал на его вытянутое, суровое лицо, столь непохожее на холеных, упитанных евнухов, что вечно снуют перед взорами султана. И кому только вздумалось назвать этого неприглядного человека в честь прекрасного цветка?

Нарцисс, тем временем аккуратно провел рукой по стене, будто что-то разыскивая, затем сдвинул один из каменных блоков и извлек из образовавшегося проема связку ключей.

– Следуйте за мной! – сказал он и направился по длинному темному коридору, видимо, проложенному здесь на случай, если султану придется спасаться бегством из окруженного врагами дворца. Ход вел прямиком за пределы города, но на пути то и дело встречались замаскированные ловушки, тупиковые ответвления и запертые двери. Без помощи и указаний Нарцисса, у нас не было ни единого шанса выбраться из этого лабиринта живыми. Наконец, последняя решетка отворилась, и мы вышли на свежий воздух. Совсем рядом протекала небольшая река, которая по специально отведенным каналам снабжала город свежей водой.

– Ступайте вниз по склону, – напутствовал нас Нарцисс. – Там вы найдете лошадей и все необходимое. Только будьте осторожней, не попадитесь на глаза городской страже.

Мы поблагодарили евнуха за помощь и направились в указанную им сторону. Нарцисс не обманул: вскоре мы набрели на полуразрушенный сарай, возле которого, на короткой привязи стояли два вороных жеребца в дорогой сбруе, у каждого из них на боку висела котомка со съестными припасами и кое-какой одеждой.

– Не из султанских ли конюшен достали этих скакунов? – с тревогой предположил Карагез. Даже здесь, вдали от дворца, страх перед гневом падишаха не покидал его.

– Главное, чтобы они поскорее увезли нас отсюда прочь, – заметил я.

Не теряя времени, мы оседлали коней и двинулись в путь. Держась на почтительном расстоянии от стен города, мы довольно скоро выехали на широкую дорогу, ведущую на восток. Вскоре я увидел лагерь наемников, где должен был находиться и Джакобо. Невзирая на горячие протесты Карагеза, я свернул с дороги и подъехал к шатрам, возле которых наткнулся на часовых. От них я с сожалением узнал, что Джакобо, вместе со своим отрядом уже покинул лагерь и последовал за султаном к месту строительства нового дворца. Огорченный тем, что не смогу проститься со старым другом, я вернулся к ожидавшему меня на окраине лагеря Карагезу. Мы двинулись дальше, из предусмотрительности остерегаясь больших дорог и трактов, в надежде, что к рассвету будем уже далеко от Эдирне.

Однако вскоре в наши планы вмешались высшие силы. Погода начинала быстро портиться – небо заволокло серыми тучами и почти сразу зарядил холодный дождь, вмиг вымочивший нас до нитки. Кутаясь в плащи, мы едва разбирали дорогу и вскоре решили остановиться около небольшого постоялого двора, где можно было переждать ненастье и немного согреться.

Однако, едва я переступил, порог, как тут же пожалел о своем решении. Трактир был до отказа забит турецкими солдатами, но хуже всего было то, что хозяин заведения сразу же узнал меня.

– Всегда приятно видеть постоянных посетителей! – широко улыбаясь, крикнул он. – Вижу, что мой мед пришелся вам по душе!

Только тогда я осознал, что нахожусь в том самом трактире, где совсем недавно останавливался с Джакобо. Громкая речь трактирщика привлекла ко мне совершенно ненужный интерес доброй половины посетителей заведения. Желая поскорее избавиться от назойливых взглядов, я бросил трактирщику несколько монет и попросил принести нам кувшин его лучшего меда, добавив, что мы спешим по неотложным делам и не хотим задерживаться здесь надолго.

Усевшись за небольшой столик у очага, мы просушили наши плащи и опрокинули по кружке хмельного напитка. Все это время я не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то пристально наблюдает, однако показывать свое беспокойство было нельзя.

– Ступай в конюшню и отвяжи коней, – приказал я Карагезу. – Будь готов сразу же отправиться в путь.

Мой спутник быстро смекнул, в чем дело. Схватившись за живот и состроив кислую мину, он торопливо выскочил на улицу. Выждав некоторое время, следом за ним двинулся и я, стараясь не привлекать к себе внимания. Дождь все не переставал, с яростью барабаня по крыше трактира, однако лучше было скрыться за его пеленой, чем оставаться в опасном обществе турецких солдат, которые легко могли узнать меня.

Добравшись до конюшен, я заметил Карагеза. В руках он держал поводья, но взгляд его был устремлен куда-то в сторону. Завидев меня, Карагез попытался что-то сказать, но в ту же секунду вылетевшая, словно из пустоты стрела вонзилась в его горло. Хватая воздух одними губами и судорожно пытаясь остановить кровь, мой спутник медленно сползал по стене, пока жизнь окончательно не покинула его маленькое тело. Все это произошло за считанные секунды, но мне показалось, будто прошла целая вечность. Едва оправившись от потрясения, я стал медленно отступать к выходу, но в дверях уже появились две фигуры в черных плащах. По их обнаженным клинкам струйками стекали капли дождя.

– Константин, – тихо прошипел голос у меня за спиной. Судя по всему, он принадлежал убийце Карагеза. На середину конюшни вышел мужчина, лицо которого было невозможно разглядеть в сгустившейся темноте. Диковинный самострел в его руках был направлен мне в грудь.

– Константин, – повторил все тот же голос на довольно сносном греческом языке, – меня предупреждали о твоем прибытии, и вот ты здесь…

– Кто ты такой и откуда знаешь мое имя?! – крикнул я, но тут же согнулся от сильного удара в спину.

– Ты задаешь слишком много вопросов, – проговорил мужчина с самострелом. – Неужели любопытство не покидает тебя даже перед лицом смерти?

– Хочешь убить меня? Так зачем тянуть! – я попытался сделать шаг, но тут же почувствовал прикосновение холодного лезвия к своей шее.

– Так торопишься умереть? – усмехнулся человек в черном. – Но ведь я еще не решил: расправиться мне с тобой самому или доверить это дело султану. Как думаешь, у Мехмеда хватит решимости казнить своего любимца?..

В этот момент позади меня послышался стон, кто-то рухнул на пол, а лезвие клинка исчезло с моего горла. Незнакомец с арбалетом перевел взгляд на дверной проем, и я понял, что это мой последний шанс. Изо всех сил бросившись вперед, я навалился на злодея, стараясь вырвать арбалет из его рук. Мой противник, похоже, не ожидал от меня ничего подобного и, потеряв равновесие, свалился на пол, увлекая и меня вслед за собой. В это время у дверного проема тоже завязалась схватка – послышался звон мечей и отчаянная ругань. Воодушевленный этим, я с новой силой набросился на своего соперника, однако он уже собрался с силами и был готов дать отпор. Не имея никакого оружия, мы схватились голыми руками, нещадно осыпая друг друга ударами и пуская в ход все, до чего могли дотянуться. Вскоре я понял, что сильно недооценил врага – он оказался ловок и силен, а, кроме того, обучен приемам рукопашного боя. В конце концов, оказавшись на лопатках, прижатым к полу, я почувствовал, как цепкие пальцы смыкаются на моем горле.

– Ты слишком часто вмешивался в наши планы, Константин, – прошептал незнакомец, наклоняясь к самому моему лицу. – Сначала в Софии, затем в Буде, а вот теперь помешал нам воплотить замысел с Хуньяди.

Его хватка усилилась, и я почувствовал, что не в силах больше бороться – сознание медленно покидала меня. Внезапно я вспомнил про кинжал Владислава, который был спрятан за голенищем сапога.

– Лучше бы тебе оставаться под крылом султана и делать то, что он тебе приказал, – продолжал болтать незнакомец, тем временем как я, теряя остатки сознания, судорожно пытался дотянуться до клинка. Вскоре глаза мои стала застилать кровавая пелена и я понял, что проиграл. На секунду мне даже показалось, что душа моя взмывает над землей, однако железная хватка неожиданно ослабла и мои легкие наполнились живительным воздухом.

Перевернувшись на бок и немного отдышавшись, я осмотрелся по сторонам. Прямо передо мной возвышалась чья-то темная фигура, мне не потребовалось много времени, чтобы узнать своего спасителя.

– Джакобо, – уже ничему не удивляясь, прохрипел я. Остальные слова застряли в горле.

Итальянец широко улыбнулся и укоризненно покачал головой.

– Как же мне надоело все время вытаскивать тебя из передряг, – сказал он, помогая мне подняться. – Ума не приложу, как ты умудрился прожить так долго без моей опеки, ведь убийцы преследуют тебя буквально на каждом шагу!

Я еще раз огляделся вокруг. Три бездыханных тела в черных плащах лежали на дощатом полу, но на самом Джакобо не было ни царапины.

– С этими мы, похоже, уже встречались в Софии, – сказал я, и в голове моей прозвучали слова главаря, который едва не придушил меня: «Ты слишком часто вмешивался в наши планы, Константин». И правда, тогда я спас жизнь королю Владиславу. Странно было вспоминать об этом, ибо те события будто истерлись из моей памяти, но вот сегодня они оживали вновь и, казалось, что все это было только вчера: штурм города, торжественная месса, покушение, погоня и западня, в которую я угодил по своей неосторожности. Тогда ко мне на помощь тоже пришел Джакобо. История повторяется… Совпадение это или нет?

– Как ты оказался здесь? – с подозрением спросил я. – В лагере мне сказали, что ты сопровождаешь султана к месту возведения его будущего дворца.

Вместо ответа Джакобо только всплеснул руками.

– Вот и вся благодарность! – с наигранной горечью проговорил он. – Другого от вас, греков, ожидать и не приходится!

Он говорил что-то еще, но я уже не слушал. В моих руках, словно сам собой появился клинок, подаренный Владиславом. Заметив это, итальянец перестал шутить, и улыбка мигом сползла с его лица. Он видел, что я настроен крайне серьезно.

– Что с тобой, Константин? – в недоумении проговорил Джакобо. – Умом ты тронулся или это проклятый мед ударил тебе в голову?

– Прошу тебя, Джакобо, ответь на мой вопрос, – повторил я, не опуская кинжал, наставленный на итальянца.

– Неужели ты думаешь, что я спас тебя для того, чтобы потом убить? – с легкой ухмылкой произнес итальянец. – Прошу, опусти нож и поговорим спокойно.

– Я не сделаю этого, пока ты не скажешь правду.

– Боюсь, что правда не соответствует твоим ожиданиям. – На губах Джакобо вновь заиграла улыбка. – Ты, конечно, видел солдат в таверне? Это авангард султанской гвардии. Они прибудут в столицу сегодня ночью, чтобы приготовить все для возвращения падишаха.

– Пусть так, но что ты делаешь здесь?

– Я такой же служивый человек, как и они! – нетерпеливо пояснил Джакобо, дивясь моей несообразительности. Оправдания итальянца показались мне весьма убедительными, но я хотел полностью увериться в его невиновности.

– Значит, ты видел, как я вошел в таверну?

– Видел.

– Почему же не подошел и не поприветствовал старого друга?

Улыбка итальянца заняла свое прежнее место и сияла теперь во все лицо.

– Я знаю тебе слишком хорошо, Константин. Ты явно желал остаться неузнанным: напялил этот непонятный костюм, странно озирался по сторонам, куда-то торопился. Я решил, что не стоит привлекать к тебе лишнее внимание. Но очень скоро я заметил, что двое бродяг в углу также не спускают с тебя глаз. Когда ты выбежал на улицу, они сразу же последовали за тобой. «Быть беде» – подумал я. И не ошибся.

После слов Джакобо все вроде бы вставало на свои места.

– Прости меня, – сказал я, опуская кинжал. – За последние два дня произошло столько событий…

– Ничего, я уже привык к твоим чудачествам, – прервал Джакобо, похлопывая меня по плечу. – А кто это был с тобой? – итальянец кивнул в сторону убитого Карагеза. – Твой приятель?

– Можно сказать и так. Мы вместе сбежали из султанского дворца.

Джакобо уже хотел что-то сказать, но, едва осознав мои слова, запнулся и некоторое время вглядывался в мое лицо, стараясь угадать, не подтруниваю ли я над ним.

– Твое душевное самочувствие всегда вызывало во мне беспокойство, – присвистнул он, понимая, что это не шутка. – Но теперь я вижу, что без хорошего вина и женщин, ты окончательно свихнулся.

– Мне уже об этом говорили.

– Но зачем? – не унимался итальянец. – Для чего ты бежишь из рая на земле?

– Это далеко не рай, кроме того, султан хотел, чтобы я убил Яноша Хуньяди.

– Так вот в чем дело. – Джакобо поразмыслил некоторое время. – И ты отказался?

– Отказать я не мог. Получив отказ, султан выместил бы свой гнев на человеке, который мне небезразличен.

– Твоя сентиментальность не доведет тебя до добра, – покачал головой Джакобо. – Но куда ты теперь?

Вопрос итальянца поставил меня в тупик. До сих пор я не задумывался над тем, куда направлюсь и чем стану заниматься. Честно признаться, до самого последнего момента я и не представлял, что мое предприятие закончится столь успешно и что я, наконец, обрету свободу.

– Есть много мест, где мои знания и умения были бы полезны, – сказал я. – Быть может, стоит вернуться на службу к Хуньяди? Или вступить в армию Скандербега?

Джакобо отрицательно покачал головой.

– Боюсь, что ни Хуньяди, ни Скандербег не примут тебя к себе после того, как разлетелся слух о твоей службе у султана.

– Кто распустил эти слухи? – быстро спросил я.

– Пленные османские офицеры, – пожал плечами Джакобо. – Еще до битвы на Косовом поле. Никогда я не видел Хуньяди в большем бешенстве, чем после того, как он услышал об этом.

– Неужели он поверил, что я стал ренегатом?

– Не ты первый, не ты последний, – спокойно произнес Джакобо. – Многие после Варны предпочли жизнь под турецким флагом мученической смерти во имя Христа.

– Но я не принадлежал к их числу! Меня спасло провидение!

– Какое это имеет значение! – отмахнулся Джакобо. – Люди в наши дни уже не верят в добродетель, и твое чудесное спасение лишь убедит Хуньяди в том, что ты якшаешься с турками.

Жестокие слова итальянца подействовали на меня отрезвляюще. Только теперь я понял, насколько печально и безвыходно мое положение. Вдруг неожиданная мысль посетила меня.

– Вот что, Джакобо! – воскликнул я так громко, что мой приятель вздрогнул. – Бежим вместе в Морею! Помнишь, ведь мы когда-то мечтали об этом!

Вопреки моим надеждам Джакобо отнесся к этой затее весьма прохладно.

– Те мечты остались в далеком прошлом, Константин, – сказал он, опуская глаза. – Теперь все изменилось. Я состою на службе у султана.

– Какая разница! – вскричал я, несколько обиженный этим отказом. – Когда-то ты служил и Владиславу, но это не помешало тебе перейти на сторону его злейших врагов!

– Владислав мертв, – сухо сказал Джакобо. Было видно, что мои слова сильно задели его. – И я тоже был бы сейчас мертв, если бы отказался служить османам.

Он выдержал небольшую паузу.

– Видишь ли, Константин, я не герой, а простой наемник, который не гонится за славой и чьи помыслы слишком далеки от благородных. Я не желаю примерять на себя венец мученика и, несмотря ни на что, хотел бы дожить до преклонного возраста и умереть в собственной постели. А старый наемник – это прежде всего осторожный наемник. Подумай, ради чего мне оставлять столь доходную службу и снова рисковать своей головой?

Я молчал, не зная, что возразить, а итальянец тем временем продолжал:

– Между нами есть одна большая разница. Ты вырос в благополучной и состоятельной семье, познал любовь, тепло и заботу близких людей. С детства тебе привили веру в честность, порядочность и долг, но жить, согласно высоким идеалам, могут лишь те, кто привык к достатку и не знает ни про нужду, ни про голод. А я с ранних лет познал темную изнанку жизни. В бедных кварталах Милана царит право сильного и едва ли мне удалось бы выжить, будь я таким добродетельным, как ты.

Джакобо покачал головой.

– Нет, ты беги. А я остаюсь здесь. Мне некуда больше возвращаться. Здесь – богатство, почет и уважение, там – нищета, презрение и смерть. Прошу, не отговаривай меня.

Итальянец был по-своему прав и разве мог я упрекнуть его в том, что он ищет себе лучшую долю.

– Значит, наши пути вновь расходятся, – тяжело вздохнул я. Мне было жаль опять расставаться со своим другом.

– Надеюсь, что не навсегда. – Джакобо выглянул на улицу. – Тебе надо скорее уходить. Наверняка кто-нибудь заметит наше отсутствие.

Я взял коня под уздцы и бросив взгляд на мертвого Карагеза. Он погиб по моей вине, не следовало оставлять его здесь. Перекинув тело через седло, я последовал за Джакобо. Тот, тихо ругаясь, вытаскивал остальных мертвецов под проливной дождь.

– Оттащу в канаву, – сказал он. – До утра никто не хватится.

– Постой! – сказал я, наклоняясь к телу главаря. – Нужно кое-что проверить.

Тогда, в Софии, бандиты пользовались монетами, чтобы опознавать друг друга, быть может, теперь у них тоже есть какой-нибудь отличительный знак? Я внимательно осмотрел тело и обнаружил небольшую татуировку чуть выше кисти – два скрещенных кинжала, остриями вниз, между которыми помещался восьмиугольник с какими-то письменами. Это только разожгло мое любопытство, сорвав капюшон с мертвеца, я подтащил его к тускло сверкающий лампе, которая выделила из темноты чисто выбритый череп, тонкие черные брови и золотую серьгу в ухе.

– Насух! – хлопнув себя по ляжкам, воскликнул Джакобо. – Клянусь, этот мир стал слишком тесен, если мы втроем опять собрались под одной крышей!

Слова Джакобо вновь воскресили в моей памяти болгарскую столицу и укрытый от посторонних глаз бордель, который на самом деле являлся местом сбора заговорщиков, собиравшихся убить Владислава. Я помню, как опьяненный злобой ворвался туда и едва не прирезал Джакобо за предательство, когда на крики перепуганных куртизанок прибежал Насух – мускулистый и смуглокожий управитель борделя. Его внешний вид уже тогда напоминал мне скорее головореза, чем радетельного сводника, а страшного вида кинжал с искривленным лезвием в его руке лишь дополнял этот образ. Когда же, позднее, мне удалось напасть на след банды, покушавшейся на жизнь короля, их главарю, каким-то образом удалось уйти невредимым. Глядя на ту прыть, которую проявил Насух, у меня появилась безумная мысль – уж не он ли был тем самым главарем?

Впрочем, теперь едва ли получится найти ответ на этот вопрос.

В темноте сложно было разглядеть что-то еще, да и Джакобо непрестанно торопил меня. Мы вместе оттащили трупы в овраг, наполовину заполненный грязевыми стоками и намывным грунтом. Затем я, вместе с итальянцем, вышел на тракт. Пришла пора прощаться.

– Ну бывай, – сказал я, запрыгнув в седло. – Желаю, чтобы твоя мечта о домике в горах осуществилась.

– Ты не забыл, – подмигнул мне кондотьер. – Что ж, быть может, мы с тобой когда-нибудь и свидимся. Жизнь – штука непредсказуемая!

Дверь таверны со скрипом отворилась, и Джакобо, не дожидаясь моего ответа, хлопнул коня по крупу, и тот сорвался с места.

– Прощай! – крикнул он напоследок. – И пусть удача не оставит тебя!

Я хотел что-то ответить, но трактир уже скрылся во тьме, а шум ливня поглощал все звуки.

Страшный ветер трепал мой плащ, а дождь хлестал в лицо, однако я не сбавлял хода и не думал об остановке. Когда султан узнает о моем бегстве, то наверняка отправит погоню, а если Джакобо не ошибся, то узнает он об этом уже на рассвете. Тогда несколько десятков неутомимых сипахов, словно псы, бросятся по моему следу. Их резвые, выносливые скакуны могут преодолевать расстояние до сорока миль в день, а опытные следопыты, хорошо знающие местность, направят их кратчайшей дорогой, какой путь я бы ни избрал.

Отчетливый топот копыт и приглушенные крики заставили меня свернуть с тракта. И как раз вовремя – по дороге мимо меня пронеслась длинная кавалькада всадников в серых капинатах[103]. Я узнал янычар из личной гвардии султана, однако самого Мехмеда среди них, похоже, не было.

Выждав некоторое время, я выбрался из своего укрытия и стал прислушиваться. Сквозь шум дождя и завывание ветра не пробивалось никаких иных звуков. Некоторое время я стоял в нерешительности – путешествовать по тракту казалось безумием, однако иного выхода не оставалось – в такую погоду местность превращалась в непроходимые болота, что могло не только замедлить продвижение, но и стоить мне жизни.

Решившись, я бросил прощальный взгляд в сторону Эдирне – города, где я провел почти восемь лет своей жизни.

Дороги назад уже не было. Впереди ждала неизвестность.

Пришпорив коня, я гнал его до тех пор, пока на востоке не забрезжил рассвет.

Эпилог

Ночной гость

Лука Нотарас

В этот вечер Лука Нотарас покидал дворец василевса в самом скверном расположении духа. Ко всем прочим неурядицам, постигшим его в последнее время, прибавлялось еще и то, что император подозревал месазона в торговле должностями и взяточничестве. Дотошный и въедливый Франдзис уже взялся расследовать это дело, и не исключено, что рано или поздно он докопается до правды, и тогда…

Впрочем, Нотарас старался не думать о том, что будет в таком случае. К его счастью, императора ныне заботили совершенно иные дела. Разрыв отношений с султаном поставил Константинополь на грань войны с Османской империей, из-за чего в городе то и дело распространялись слухи о скором наступлении турок. Слухи, впрочем, далеко не праздные. Нужно быть глупцом, чтобы не понимать – Мехмед всерьез вознамерился овладеть древней столицей ромеев и не остановится ни перед чем, чтобы достигнуть своей цели.

Нотарас глупцом себя отнюдь не считал и потому заблаговременно перевел большую часть своего состояния в банки Венеции и Генуи, куда отправил и любимую дочь Анну, дабы уберечь ее от надвигающейся катастрофы. Подумывал месазон и о своей собственной судьбе, но честь дворянина и тот высокий ранг, которого он добивался так долго, не позволяли ему оставить Константинополь. К тому же здесь оставались и трое его сыновей – единственная отрада в эти мрачные дни.

Проезжая в сопровождении охраны по вечерним улицам города, Нотарас вглядывался в лица прохожих. В них отчетливо читались страх и безысходность, которые умело подогревали проповедники всех мастей, сулящие скорый конец света и приход Антихриста. Самым известным среди них оставался верный последователь Марка Эфесского, ярый гонитель латинян, Георгий Куртесий, который после своего отречения от мира и пострижения в монахи под именем Геннадия Схолария не утратил былого запала и продолжал будоражить народ своими пламенными речами.

– Турки – это бич Божий, который Господь посылает во искупление наших грехов! – вновь и вновь повторял Геннадий, взобравшись на импровизированные подмостки из каменных плит и досок. – Отриньте же страх перед смертью! Думайте лишь о спасении своей души! Польстившись на обещания латинян, вы не защитите себя от мечей варваров, но обречете свои души на вечные муки в адском пламени!

С каждым днем выступления Геннадия собирали все больше народа. Люди с жадностью ловили каждое слово проповедника и дружно приветствовали его нападки на беглого патриарха, римского папу и даже на самого императора.

Странно, что Константин ни разу не сделал попыток удалить Схолария из города под каким-нибудь удобным предлогом. Ведь василевс не хуже других осознает, какую опасность может таить в себе возмущенный унией плебс, особенно накануне приезда в Константинополь полномочного представителя Римской католической церкви.

«А Куртесий оказался хитер, – подумал Нотарас, глядя на заполненную людьми площадь перед храмом Святой Софии. – Накинул на себя личину праведника, ушел в монастырь и тем самым стал еще популярнее в народе. Только вот куда он хочет привести своих последователей?»

Месазон сделал знак своим телохранителям, стеганул коня и двинулся дальше, направляясь в южную часть Константинополя, где рядом с развалинами Большого императорского дворца, опустевшего более двух столетий назад, еще можно было встретить хорошо сохранившиеся памятники прошлого.

Тяжелые ворота медленно отворились, и Нотарас въехал в просторный внутренний двор своего поместья. Несколько молодых конюхов тут же бросились к нему, но месазон одним жестом отогнал их прочь. Соскочив на землю, он самостоятельно расчесал и накормил своего жеребца, которого приобрел у одного персидского перекупщика за огромные деньги. Нотарас вообще относился к лошадям с большей теплотой, нежели к людям, и не жалел на них средств, в отличие от, например, слуг, которые своим внешним видом больше походили на уличных бродяг.

Покончив с делами на конюшне, он через деревянную калитку прошел в сад, где часто любил бродить, оставаясь наедине со своими мыслями. Здесь, в тиши деревьев, вдали от глаз любопытных придворных льстецов, вельможа мог перевести дух и хотя бы ненадолго отвлечься от вечно гнетущих забот, связанных с делами управления государством.

Лука Нотарас происходил из богатой, хотя и не очень знатной семьи. В молодости ему удалось жениться на родной сестре императора, благодаря которой он сумел значительно укрепить свое положение при дворе. Спустя какое-то время ловкий юноша унаследовал огромное состояние и сделался одним из богатейших людей Константинополя. Деньги, связи и природные дарования сделали Луку Нотараса практически непотопляемым. Несмотря на скандалы и интриги, которыми часто было окружено его имя, он упорно шел к своей цели и всегда добивался желаемого. А желал Нотарас прежде всего власти.

Получив из рук императора высочайший чин месазона, он, казалось, добился своего, ведь выше него отныне был только сам василевс, но амбициозному сановнику и этого показалось мало. Он решил окончательно подмять под себя весь государственный аппарат и если не по званию, то по сути сделаться полномочным владыкой империи.

До поры до времени слабый и уставший от жизни император Иоанн был удобной фигурой для реализации честолюбивых замыслов месазона. Через него Нотарас фактически управлял тем, что осталось от некогда великой державы, проводя собственную политику, устраняя неугодных и приближая ко двору верных себе людей. Феодор, который должен был наследовать своему брату, хоть и отличался большей самостоятельностью в делах и мыслях, тем не менее преклонялся перед умом Нотараса и, вероятнее всего, тоже стал бы пешкой в его ловких руках. Однако смерть вмешалась в планы месазона, забрав к себе сначала Феодора, а спустя всего несколько месяцев и его царственного брата. В итоге на престол взошел Константин – самый упрямый и непреклонный из царевичей. Он сразу же начал безжалостную борьбу с кумовством и мздоимством среди придворных. Рано или поздно василевс должен был обратить внимание и на проделки своего могущественного месазона, который уже давно распоряжался деньгами из государственной казны, как своими собственным.

Лука Нотарас до последнего надеялся, что по своей неопытности государь совершит какую-нибудь ошибку, но Константин действовал слишком осмотрительно. Еще бы! Ведь у него в советниках был любимец всей царской семьи, пронырливый Георгий Франдзис, которого василевс недавно возвысил до чина великого логофета и который перевернул верх дном финансовое ведомство, изучив все учетные книги и допросив каждого чиновника, до кого только сумел дотянуться.

Всерьез опасаясь за свое положение, Лука Нотарас предпринял попытку выдать свою дочь, известную необычайной красотой, замуж за императора, но и эта затея провалилась стараниями все того же проклятого Франдзиса!

В ночной тьме глаза месазона сверкнули гневом – он не любил, когда кто-то вмешивается в его планы.

Тем временем погода начинала портиться – небо затянули серые тучи, зарядил мелкий дождь. Укрываясь плащом, Лука Нотарас двинулся к дому. Аккуратно отворив дверь, ведущую в его жилище с заднего двора, он бесшумно проскользнул по коридору и поднялся в свой кабинет, стараясь не беспокоить спящих домочадцев.

В комнате царила непроглядная темень, хотя в это время суток здесь должен был неотлучно дежурить старый сириец, обращенный в православие еще отцом нынешнего хозяина дома.

– Агафий! – негромко позвал Нотарас, зная, что его пожилой слуга, проживающий в соседней комнате, отличается отменным слухом. – Зажги свечи и принеси вина!

Однако на его призыв никто не откликнулся. Нотарас повторил свой приказ чуть громче, но и на этот раз он остался без ответа.

– Агафий! – теряя терпение, крикнул месозон, он не любил оплошностей со стороны слуг. – Опять уснул, мерзавец, ну я задам тебе завтра такую трепку!..

На этот раз в одном из углов комнаты что-то шевельнулось. Лука Нотарас был не из пугливых, но на лбу его тут же выступил холодный пот. Он быстро зажег свечу, и ее слабый свет уловил во тьме очертания человека.

– Кто ты такой? – отшатнувшись в сторону, воскликнул месазон, всеми силами стараясь скрыть колотившую его дрожь. – Отвечай или я позову стражу!

– Не стоит беспокоить их, – прошелестел голос из темноты. – Я не причиню вам вреда…

– Немедленно говори, что тебе здесь нужно! Я не потерплю подобных шуток в своем доме, – уже смелее проговорил Нотарас. Он знал, что убийца давно уже сделал бы свое дело и не стал бы тратить время на разговоры, значит, этот человек преследует какую-то иную цель.

– Тише, прошу вас, – все так же спокойно произнес его собеседник. – Я пришел лишь для того, чтобы предложить свою помощь.

– Помощь?! – нервно усмехнулся Нотарас. – Я даже не знаю, кто ты такой!

– Тем лучше для нас обоих. – Ему показалось, что на губах его таинственного собеседника заиграла улыбка. – Узнай вы правду, мне пришлось бы вас убить, а я этого вовсе не желаю.

– Щенок! Да как ты смеешь угрожать мне! – в порыве гнева прокричал месазон. – Один мой знак, и тебя разорвут на куски.

– К чему эта напрасная бравада? – вздохнул незнакомец. В ту же секунду Нотарас почувствовал легкое дуновение возле самой головы, потом что-то глухо ударилось о стену позади него. Коснувшись мочки уха, он почувствовал, как по пальцам тонкой струйкой сбегает кровь. Продемонстрировав всю серьезность своих намерений, ночной гость мягко произнес:

– Уверен, что вы проявите благоразумие и выслушаете меня до конца, ведь от этого зависит будущее всей вашей семьи.

Нотарас не посмел больше прерывать гостя, тем более теперь, когда речь шла о жизнях близких ему людей.

– Собственно, именно о будущем я и хотел поговорить с вами, – вкрадчиво произнес собеседник. – Знаете ли вы, что мир стоит на пороге великих перемен и что первый шаг к этим изменениям будет положен здесь, в Константинополе?

– О каких именно переменах ты говоришь? – поинтересовался месазон.

– О тех, что перекраивают карту мира и отзываются эхом сквозь столетия, – без тени пафоса промолвил незнакомец. – Противиться этому бессмысленно, однако любые изменения можно обернуть себе на пользу. Надо только сделать правильный выбор, ведь от этого в итоге будет зависеть, окажетесь ли вы среди победителей или среди проигравших. – Незнакомец усмехнулся. – А ведь вы, как я слышал, совсем не любите проигрывать.

Луке Нотарасу совершенно не нравился тон ночного гостя, но он сдержал раздражение.

– Что требуется от меня? – холодно спросил месазон.

– Только одно: покориться воле провидения. Смиритесь, наконец, с тем, что эпоха ромеев ушла безвозвратно и что Константинополю уже ничто не в силах помочь.

– То есть я должен предать свой народ? – напрямик спросил вельможа.

– Совсем наоборот, – поспешил заверить его незнакомец. – Вы должны спасти его. Спасти от той печальной гибели, к которой ведет греков император Константин и его латинские союзники.

Нотарас прекрасно понимал, что собеседник пытается играть на его противоречиях с василевсом. Он и сам часто прибегал к подобным приемам, желая рассорить своих врагов.

– Императору виднее, как следует поступить, – сухо ответил Нотарас.

– Пусть так, но Константин все равно проиграет, – с прежним хладнокровием заметил собеседник. – Обманувшись лживыми посулами Ватикана, он безвозвратно испортил отношения с султаном, и теперь, когда Мехмед готовится обрушить на него все свои силы, найдутся ли на Западе безумцы, которые согласятся умирать за ваш город?

Этот вопрос прозвучал как упрек. Лука Нотарас не сомневался: его таинственный посетитель уже знает о том, что ни одна христианская страна пока не откликнулась на отчаянные призывы императора о помощи.

Англия и Франция обескровлены затяжной междоусобной войной, и им нет никакого дела до происходящего на Востоке, германский император Фридрих едва справился с мятежами в Австрии и мечтает скорее о венгерской короне, чем о славе победителя турок, итальянские города-государства активно торгуют с султаном и готовы закрыть глаза на его притязания, а албанский вождь Скандербег слишком слаб, чтобы действовать в одиночку. Что касается православных стран, то здесь все оказалось еще хуже. Сербия и Валахия находились под пятой султана и скорее отправят помощь ему, чем Константинополю, трапезундский император молчит, как, впрочем, и ивирцы. Послы из русских земель лишь упрекнули василевса в том, что он предал православную веру папству, но никакой реальной помощи так и не прислали.

Так обстояли дела, и едва ли скорое прибытие римского легата с небольшим отрядом пехотинцев могло исправить эту скверную для Константинополя ситуацию.

– Помощь от латинян оказалась блефом, – признал Лука Нотарас, – но Константинополь все равно будет сражаться. Я слишком хорошо знаю императора.

– В этом случае участь города печальна, – вздохнул незнакомец. – То, что должно произойти, непременно произойдет, с вашей помощью или без нее. Однако с вашей будет гораздо проще.

Лука Нотарас с минуту молчал.

– Я согласен, – наконец проговорил месазон. – Но у меня будут свои условия.

– На другое я и не рассчитывал. Вы человек прагматичный и, конечно, не упустите свой интерес.

Незнакомец поднялся с табурета.

– Но теперь мне пора идти, – почти извиняющимся голосом проговорил он. – Надеюсь, что очень скоро мы встретимся вновь, а до тех пор не забывайте о нашем разговоре и помните, что от вас зависят судьбы многих, в том числе и близких вам людей.

Человек в черной накидке подбежал к окну и, обернувшись напоследок, сорвался в ночную тьму. Не теряя ни минуты, Нотарас выглянул в сад, но незваный гость уже успел скрыться среди деревьев, а сильный ветер и шелест опавшей листвы заглушали звуки его шагов.

После этого месазон еще долго стоял на балконе, вглядываясь в ночную тьму и стараясь совладать с охватившим его волнением. Сегодня он сделал решающий выбор, быть может, самый главный в своей жизни, и теперь пути назад уже нет.

Лука Нотарас расправил плечи и глубоко втянул в себя ночной воздух. Его таинственный посетитель – всего лишь провозвестник грядущих событий, и если он появился здесь именно сейчас, значит, Константинополю уже не миновать османского меча.

Примечания

1

Джаннат – название рая в исламе.

2

Драгоман (араб. targuman) – переводчик при европейских дипломатических миссиях и торговых представительствах на Востоке.

3

Джамбия – тип восточного кинжала с широким загнутым лезвием.

4

В оригинале: Vulpes pilum mutat, non mores (Светоний).

5

Диоцезия (лат. dioecesis – управление) – церковно-административная территориальная единица в католической церкви, во главе которой стоит епископ или архиепископ.

6

Аламут – горная крепость на территории современного Ирана. Являлась главной резиденцией Хасан ибн Саббаха – основателя государства исмаилитов-низаритов (шиитская ветвь ислама), которые прославились тактикой индивидуального террора.

7

Азраил – ангел смерти в исламе, который забирает души умерших.

8

Санджаки и вилайеты – административно-территориальные единицы Османской империи.

9

Цит. Петроний.

10

Ирбис – снежный барс, обитающий в Центральной Азии.

11

Орта – подразделение корпуса янычар численностью от 100 до 500 человек.

12

Опрокидывание казана у янычар считалось символом неповиновения и мятежа

13

В Османской империи титул начальника сотни.

14

Чорбаджи – офицерский чин. У янычар соответствовал полковнику.

15

Венецианский дож – титул выборного главы республики. Избирался из числа самых богатых и влиятельных семей Венеции. Обычно дожи управляли страной до самой смерти, хотя имелись случаи разжалования с поста прежде времени.

16

Элемент шлема в виде кольчужной сетки.

17

Эскувит – воин особого отряда придворной гвардии.

18

50-й псалом. Ветхий Завет.

19

Глосса димодис – греческий язык общенародного общения, отличный от того, который употреблялся в литературе и дипломатии.

20

Фибула – металлическая застежка для одежды.

21

Псалом 50. Ветхий Завет.

22

Офицерская должность в византийской армии.

23

Фальшион – средневековое клинковое оружие с расширяющимся на конце односторонним лезвием.

24

Зеленый – цвет ислама, красный – цвет сипахов, желто-голубой – цвет янычар и белый – цвет султана.

25

Хашишины – (от араб. حشّاشين‎‎ – «употребляющие гашиш»), более известные как ассасины. Последователи учения Хасана ибн Саббаха, прославившиеся совершением многочисленных религиозно и политически мотивированных убийств.

26

Прозвище «Молниеностный» (осм. Yıldırım) Баязид получил за стремительность и быстроту перемещения своей армии, что неоднократно приводило османов к победе. Скончался в плену у Тамерлана в возрасте 49 лет.

27

Кадын – титул официальных жен султанов Османской империи. По традиции султан мог иметь до четырех официальных жен, при этом количество наложниц не ограничивалось.

28

Дар-ус-саадет («дом счастья») – гарем султана.

29

Здесь: отряды повстанцев, сражающиеся против гнета османских завоевателей.

30

Энтари – традиционная турецкая одежда, которую могли носить и мужчины, и женщины. Представляла собой разновидность платья с длинными рукавами, одевающегося поверх нижнего белья.

31

Хирка – подобие рубахи или накидки, сшитой из шерстяной ткани.

32

Ханджар – вид кинжала, распространенный на Ближнем Востоке. Имеет загнутое, обоюдоострое лезвие.

33

«История завоевателя мира».

34

Бальи – здесь: представитель венецианского дожа, фактически глава венецианской колонии в Константинополе.

35

Константи́н VII Багряноро́дный – византийский император из Македонской династии, который царствовал во середине X века. Прославился как один из образованнейших людей своего времени. Среди его сочинений наибольшую известность имеют трактаты «О фемах», «О церемониях», «Об управлении империей», которые описывают политическую, экономическую и придворную жизнь Византийской империи того времени.

36

Цит. Луций Анней Сенека.

37

Голиарды – бродячие актеры и студенты, исполнители песен и представлений.

38

Маздакиты – последователи религиозно-философского учения, распространенного в Сасанидском Иране и некоторых соседних странах в раннем Средневековье. Маздакиты призывали к борьбе за уничтожение социального неравенства и действовали преимущественно насильственными методами.

39

Гулям (от араб. – юноша, раб) – вооруженная прислуга во дворцах правителей Востока.

40

Оджак – основная боевая единица корпуса янычар, по численности равная полку (около 1000 солдат).

41

Бекташи – суфийский орден, основанный Хаджи-Бекташем в XIII веке. Представлял собой некое подобие монашеских орденов Запада. Орден бекташи содержал элементы христианства – исповедь, причащение, а также проповедовал терпимость к прочим религиям и допускал употребление алкоголя. Бекташи имели тесную связь с янычарами, и каждый солдат корпуса формально считался членом этого ордена.

42

Муфассир – толкователь (комментатор) Корана.

43

Дефтердар – чиновник, ведающий финансами (казначей).

44

Бедестан – крытый рынок в Эдирне.

45

Бостанджи – султанская гвардия, охраняющая дворец и исполнявшая другие функции.

46

«Мечеть Трех Балконов».

47

Ич-огланы – почетная стража султана.

48

Капыджи-баши – начальник над внутренней охраной дворца.

49

Силяхдар – здесь: оруженосец и телохранитель султана. Его доверенное лицо, которому поручали особые миссии.

50

Родиться в порфире – то есть родиться в Багряном зале императорского дворца. В этом зале имели право рожать лишь законные супруги правящего императора, а дети, окрещенные «Порфирородными», имели преимущественное право на императорский престол, даже в том случае, если у василевса имелись старшие сыновья, рожденные до его вступления на престол.

51

В Европе он получил прозвище Скандербег.

52

Яглы гюреш в переводе с турецкого означает «масляная борьба».

53

Имеется в виду Дамоклов меч, подвешенный на конском волосе над троном, где восседал фаворит сиракузского правителя Дионисия – Дамокл. Эта легенда легла в основу известного крылатого выражения, которое означает постоянную угрозу при видимом благополучии.

54

Парадная одежда падишаха.

55

В данном случае гетто – часть города, в котором платно проживали представители национальных меньшинств.

56

Торжественный передник из парчовой или другой дорогой ткани, нашивавшийся к плащу спереди и сзади.

57

Монограмма имени Христа, которая состоит из двух начальных греческих букв имени – Χ (хи) и Ρ (ро), скрещенных между собой.

58

Великий дука или мегадука – главнокомандующий византийским флотом.

59

Месазон – первый министр. Второе (после императора) должностное лицо в Византийской империи.

60

Совет десяти – специальный орган Венецианской республики, занимающийся вопросами внешней и внутренней безопасности государства. В ведении Совета находилась разветвленная по всей Европе шпионская сеть, тайные агенты, следившие за неблагонадежными гражданами республики и иностранцами. Совет десяти также рассматривал поступающую от анонимных осведомителей информацию, которая опускалась в специальные урны, называемые львиными пастями. Надпись на урне гласила: «Тайные обвинения против любого, кто скрывает милости или услуги, или тайно сговорился, чтобы утаить истинный доход от них».

61

Ивирия – военно-административный округ во времена расцвета Византийской империи (располагался на территории современных турецких провинций Ардоган и Артвин). Иберийцами греки еще долго называли армянское и грузинское население этого края. Здесь под Ивирией следует понимать Грузию.

62

Дромон – византийское парусно-гребное судно. Часто оснащались сифонами – орудиями для метания «греческого огня».

63

Пусть каждый идет своим путем (лат. Проперций, «Элегии»).

64

Мехмед повелел выбить на надгробии надпись следующего содержания: «Ради моей почившей матери, царицы среди женщин – и да будет земля ее могилы благоуханной!»

65

Соломон, Ирод и Иорам – имена библейских правителей.

66

Калфа – служанка во дворце османских султанов.

67

Скрипторий – мастерская при монастыре, где переписывались рукописи.

68

В Средние века еврейские общины часто подвергались гонениям как со стороны государства, так и со стороны церкви. Под страхом смерти они были вынуждены бежать из Англии, Франции, Испании и Португалии.

69

Капитанами в средневековых армиях, как правило, называли командиров самостоятельных отрядов.

70

Джаха́ннам (араб. جهنم‎ – ад‎) – у мусульман место, куда отправляются души всех грешников для вечного наказания.

71

Азимиты – так византийцы называли западных католиков, совершающих таинство причащения не на квашеном, а на пресном хлебе.

72

Инвектива – форма обличительного памфлета в Древнем Риме и Византии.

73

Доместик схол – командир корпуса столичного гарнизона.

74

Кадастр – податный список, куда заносились основные сведения о налогоплательщиках выбранного региона, деревни или города. Сведения могли содержать: число членов семьи, площадь и количество им принадлежавших угодий, поголовье скота, недоимки и т. д.

75

Куфия – мужской головной платок, особенно популярный в арабских странах.

76

«Воскресший и мстящий» (лат.).

77

Ныне пролив Дарданеллы.

78

Дильсизы – немые слуги султанского сераля, которые зачастую исполняли функции палачей.

79

Бедестан – центральный крытый рынок в Эдирне.

80

Ашчи – один из младших офицерских чинов в янычарской орте.

81

Как указано в хронике: «У нас не принято, чтобы женщины давали деньги будущим мужьям, но мужья женам» (Георгий Сфрандзи «Малая хроника»).

82

Апокрисиарий – значит «посол, дипломат».

83

Один из высших чинов в Византийской империи. Ведал гражданской администрацией и был доверенным лицом императора (4-й ранг в иерархии придворных чинов).

84

Церемониймейстер в императорском дворце (6-й ранг в иерархии придворных чинов).

85

Один из высших военных чинов в поздней Византии (5-й ранг в иерархии придворных чинов).

86

Нотарий – секретарь; писец, составлявший и заверявший документы.

87

Чиновник, ведающий контролем за расходованием денежных средств из императорской казны. Глава финансовой службы.

88

Чембур (или чумбур) – длинный повод уздечки, за который привязывают коня.

89

Персидский поэт, автор поэмы «Шахнаме» (Книга царей).

90

Знаменитый персидский поэт и ученый. Последователь суфийского направления в исламе и один из главных вдохновителей дервишского ордена Мевлеви.

91

Галата – генуэзская колония, находившаяся на противоположном от Константинополя берегу залива.

92

Буколеон – старый императорский дворец, построенный при Юстиниане в VI веке и разграбленный крестоносцами в 1204 году, после чего пришел в запустение и был окончательно заброшен при Палеологах.

93

Глава городской администрации в итальянских городах-государствах.

94

Совет старейшин – один из ключевых органов управления в Генуэзской республике, в котором заседали представители самых влиятельных и богатых аристократических семейств.

95

Джебеджи – воины, охраняющие арсенал и оружейные склады.

96

Главный оружейник в армии султана.

97

Балестрино – мини-арбалет, изобретенный в Венеции в XV в. Из-за своих небольших размеров (до 30 см) легко прятался под одежду и был излюбленным оружием наемных убийц.

98

Кадий – судья в мусульманских странах.

99

Имрахор – начальник султанских конюшен.

100

Большой совет – главный орган управления Венецианской республикой начиная с 1172 года и вплоть до конца XVIII века. В разное время совет насчитывал от 400 до 2500 человек.

101

«Алексиада» – исторический очерк о жизни императора Алексея Комнина, написанный его дочерью, принцессой Анной Комнин.

102

Акриты – сословие крестьян-воинов, проживающих в приграничных районах Византийской империи и охраняющих пределы государства от посягательств неприятеля.

103

Капинат – войлочная роба, которая служила верхней одеждой у османских воинов.

Content

Дмитрий Ольшанский
Крест, орел и полумесяц. Обманчивый рай

Глава 1 Что скрывает ночной Константинополь?

Глава 2

Рангави Фивы

Глава 3

Франдзис Осень 1444 года Константинополь

Глава 4 Жизнь после смерти

Константин Граитца (дневник) Ноябрь 1444 года

Глава 5 Игра продолжается

Халиль-паша

Глава 6 Жизнь на лезвии клинка

Омар

Глава 7

Франдзис 1445–1446 годы Мистра

Глава 8 Золотая клетка

Константин Граитца (дневник) Ноябрь 1444 года – сентябрь 1446 года

Глава 9

Франдзис Осень 1446 года – зима 1447 года Мистра

Глава 10 По дорогам войны

Рангави

Глава 11 Изгнание

Омар

Глава 12 Время перемен

Халиль-паша

Глава 13 Возращение домой

Франдзис

Глава 14 На распутье

Константин Граитца (дневник) Апрель 1447 года – ноябрь 1448 года

Глава 15

Франдзис Осень 1448 года – весна 1449 года Константинополь

Глава 16 Когда жизнь страшнее смерти

Ариана

Глава 17 Неожиданная встреча

Константин Граитца (дневник) Май – сентябрь 1449 года

Глава 18

Франдзис Март – октябрь 1449 года Константинополь

Глава 19 И снова Маниса

Константин Граитца (дневник) Октябрь 1449 года – февраль 1451 года

Глава 20

Император ромеев Константинополь 1450–1451 годов

Глава 21 Прошлое не вернется никогда

Халиль-паша

Глава 22 Redivīvus et ultor»

Константин Граитца (дневник) Февраль – декабрь 1451 г

Глава 23 Ветер дальних странствий

Франдзис Октябрь 1449 года – декабрь1451 года Ивирия – Трапезунд – Константинополь

Глава 24 Непростительная ошибка

Халиль-паша

Глава 25 Время исправлять ошибки

Рангави

Глава 26 Побег

Константин Граитца (дневник) Апрель – ноябрь 1452 года

Эпилог Ночной гость

Лука Нотарас

Примечания