Триокала

Исторический роман

Александр Ахматов

© Александр Ахматов, 2017

© В. А. Жуков, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4483-7733-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Роман «Триокала» является второй частью исторической дилогии, в основу которой положены события, происходившие в Италии и на острове Сицилия в конце II в. до н. э. Первая часть под названием «Хроника времени Гая Мария, или Беглянка из Рима» (опубликована в 2005 г.) посвящена одному из эпизодов римской истории – восстанию рабов под предводительством Тита Минуция близ города Капуи в 104 г. до н. э. Минуцию удалось вооружить несколько тысяч человек и разгромить войско римского претора Луция Лукулла. Только с помощью предательства римлянам удалось подавить восстание. Сам Минуций, захваченный в плен римлянами, покончил с собой. Тысячи восставших рабов были истреблены в неравной борьбе. Спастись удалось очень немногим, и в их числе главным героям нашего повествования – Мемнону и Ювентине, с которыми читателям предстоит снова встретиться в новом романе. Им так и не удалось осуществить свою мечту о будущей совместной жизни вдали от жестокого и развращенного римского мира. Мемнон хотел поселиться со своей подругой в одном из городов Крита, еще не завоеванного римлянами. Но жизненные обстоятельства сложились так, что они оказались втянутыми в самую гущу событий на острове Сицилия, где начались массовые рабские восстания, вылившиеся в ожесточенную четырехлетнюю войну рабов против могущественного Рима.

Основным свидетельством этих событий являются сохранившиеся отрывки из сочинения древнегреческого историка Диодора Сицилийского под названием «Историческая библиотека»[1].

Диодор родился в сицилийском городе Агирии спустя примерно двадцать лет после того, как римский полководец Маний Аквилий подавил второе восстание рабов в Сицилии. (Это восстание началось в 104 г. до н. э. и продолжалось в течение четырех лет; до него, во время первой войны сицилийских рабов в 138—132 гг. до н. э., восставшие захватили почти весь остров и только большим напряжением сил римлянам удалось одержать над ними победу).

Как историк Диодор был типичным компилятором, но именно это обстоятельство иногда делает его труд особенно ценным для исследователей. Он широко использовал не дошедшие до нас сочинения Тимея, Посидония и многих других авторов. Отдельные места его рассказов о двух войнах сицилийских рабов находят подтверждения в сообщениях римских писателей, являвшихся современниками тех событий. Так, например, не вызывает никаких сомнений сообщение Диодора о поединке («героическом единоборстве») вождя восставших киликийца Афиниона с консулом Манием Аквилием. Упоминание об этом эпизоде Цицероном, младшим современником второй войны рабов в Сицилии, служит верным тому доказательством.

Некоторые исследователи ошибочно считали Триокалу, ставшую центром второго восстания сицилийских рабов, не городом, а горным лагерем, которому сами восставшие дали такое название. Однако есть упоминание о существовании города Триокалы в IV в. до н. э., а Цицерон, хорошо знакомый с сицилийскими делами, так как в свое время он занимал должность квестора Сицилии, свидетельствует о раскрытом заговоре рабов в Триокале в самый разгар войны римлян со Спартаком. Наконец, сам Диодор, коренной житель Сицилии, тоже пишет о Триокале как о старинном городе и даже поясняет, почему его так назвали.

Несмотря на крайнюю скудость источников, весь имеющийся исторический материал позволяет отобразить общую картину событий, составляющих основу этого романа.

В истории много тайн, которые навсегда останутся тайнами. Мы никогда уже не узнаем о древнеримской эпохе больше того, что дошло до нас в литературных памятниках античности. Но если современный ученый-историк скрупулезно собирает сохранившиеся осколки этой исчезнувшей цивилизации, сопоставляя различные, порой противоречивые сообщения древних анналистов, и на их основе осторожно выкладывает свою историческую мозаику, из которой проглядывают лишь смутные образы прошлого, то писателю, взявшемуся за написание исторического романа, необходимо создавать живую и цельную панораму событий, руководствуясь известным принципом: «Там, где кончается документ, я начинаю». В связи с этим мне хотелось бы объясниться с читателями относительно тех мест в предлагаемом повествовании, которые нельзя назвать бесспорными.

Большинство исследователей отрицает, что восставшие рабы когда-либо составляли программы предварительных действий. Однако это не совсем так. Например, перед второй войной рабов в Сицилии, как повествует Диодор, произошла массовая сходка рабов на священном участке богов Паликов[2]. На этом собрании присутствовали рабы из различных областей острова. Диодор пишет, что они «начали сговариваться друг с другом о восстании». Место для собрания было ими выбрано не случайно: в святилище Паликов именем этих богов давались священные и нерушимые клятвы.

Нет никакого сомнения в том, что рабы-заговорщики связали там друг друга такими клятвами, согласовав между собой свои будущие действия. После этого совещания восстания в Сицилии стали следовать одно за другим, и эта тактика заговорщиков совершенно сбила с толку римского наместника, который, едва успев справиться с одной группой восставших рабов, вынужден был вновь собирать силы для подавления нового мятежа. Первая же неудача претора в столкновении с повстанцами привела к тому, что, по словам Диодора, «уже все рабы стали носиться с мыслью о восстании».

В том же году, незадолго до восстания в Сицилии, произошло вооруженное выступление рабов под предводительством Тита Минуция в Италии. «Это восстание было, перед сицилийским, самым большим восстанием рабов, являясь как бы прологом к нему», – пишет Диодор. Оно также имело подготовительный этап (заговор, предварительная закупка оружия, агитация среди рабов в пользу восстания).

Обдуманные планы были и у Спартака, возглавившего тридцать лет спустя наиболее мощное восстание рабов, которое до основания потрясло Рим. Поначалу Спартак и его сподвижники, беглые гладиаторы, рабы и свободные поденщики, сражались с римлянами, движимые отчаянием. Потом у них родился вполне осуществимый замысел похода в Заальпинскую Галлию. Возможно, они хотели найти там место для поселения где-нибудь в пределах так называемой «Косматой Галлии», еще не завоеванной Римом. Сообщение Плутарха о том, будто бы Спартак намеревался, перейдя через Альпы, распустить армию и «дать каждому вернуться домой – иным во Фракию, другим в Галлию», вряд ли соответствует действительности. В армии Спартака очень мало было рабов из галлов, германцев и фракийцев, попавших в рабство уже взрослыми людьми и помнивших о своей родине. В большинстве своем, как полагают исследователи, это были потомки кимвров, тевтонов, галлов и фракийцев, плененных римлянами в конце II в. до н. э., когда они совершали свои завоевательные походы в Галлию и во Фракию.

Но время Спартака не было отмечено победами римского оружия в этих странах. Поэтому логично предположить, что спартаковцы, в массе своей выходцы из Италии, рассчитывали обосноваться в какой-нибудь области Галлии, подобно тому как это делали время от времени различные племена, менявшие районы своего обитания задолго до Великого переселения народов[3].

Помимо грозных передвижений племен кимвров и тевтонов, можно вспомнить, например, о многочисленном племени белгов, пришедшем в Галлию из-за Рейна, то-есть из Германии (свидетельство Гая Юлия Цезаря), или о сравнительно небольшом племени адуатуков, которых кимвры и тевтоны, выступив в поход против римлян, оставили среди враждебных галльских племен охранять общее имущество и военную добычу. Адуатуки осели между реками Шельдой и Маасом. Их главный город, как полагают исследователи, находился неподалеку от современного Льежа. «После уничтожения кимвров и тевтонов, – пишет Цезарь в „Записках о Галльской войне“, – люди этого гарнизона много лет страдали от соседей в наступательных и оборонительных войнах с ними; наконец, между ними всеми состоялось соглашение и мир, и они выбрали себе именно эту местность для поселения». Кстати, есть сведения, что остатки кимвров и тевтонов, после их разгрома римлянами, жили еще на реках Майне и Неккаре. Адуатуки же сражались на стороне белгов против Цезаря, но были разбиты и в большом числе проданы в рабство.

Вне всякого сомнения, закаленная в сражениях с римлянами огромная армия Спартака смогла бы преодолеть сопротивление местных племен и в конце концов договориться с ними относительно той местности, которую восставшие выбрали бы себе для поселения. Однако после своих блистательных побед над римскими войсками Спартак и его соратники отказались от первоначального плана. Зачем идти на север, в суровую глушь галльских лесов, когда на юге есть благодатный остров Сицилия, где их к тому же будут встречать как избавителей тысячи и тысячи невольников?

Спартак, будучи человеком здравомыслящим, никогда не ставил перед собой цель сокрушить Рим. Он прекрасно понимал, что его разношерстной, плохо вооруженной и недостаточно дисциплинированной армии это не под силу (разногласия и своевольство отдельных командиров погубили десятки тысяч восставших). Аппиан, автор «Римской истории», подчеркивает, что Спартак «считал себя еще не равносильным римлянам, так как войско его далеко не все было в достаточной боевой готовности: ни один италийский город не примкнул к мятежникам; это были рабы, перебежчики и всякий сброд». Но для того, чтобы ввести римлян в заблуждение, Спартак объявил, что идет на Рим. На самом деле его армия, повернув на юг от реки Пад (По) в Северной Италии, даже не пыталась приблизиться к Вечному городу, хотя ей удалось еще раз разбить войска обоих консулов в Пицене и нанести серьезное поражение Крассу, которого сенат назначил главнокомандующим в войне с мятежными рабами. «Быстро и целеустремленно двигались спартаковцы на юг, – пишет П. О. Карышковский, автор «Восстания Спартака», считавший, что сицилийский поход был задуман еще до того, как восставшие появились в Бруттии (южной оконечности Италии), чтобы переправиться на Сицилию через Сикульский (Мессинский) пролив. Надо сказать, что в отличие от первоначального замысла Спартака его намерение обосноваться в Сицилии заранее было обречено на неудачу. Если бы Спартак увел свою армию вглубь Галлии, римляне, возможно, надолго оставили бы восставших в покое. Но борьбу за обладание Сицилией они вели бы до полного их истребления.

В романе встречаются слова «коммуна», «коммунистический» и даже «коммунист», что может навести на мысль, будто автор чрезмерно модернизует возникшие на короткое время производственные отношения в контролируемых восставшими областях Сицилии. Это не должно смущать читателя, потому что такие слова, как «commune» («общественное имущество»), «communico» («делаю общим», «делюсь»), «communis» («общий», «общее достояние») были весьма употребительны не только у римлян и латинян, но и у жителей сицилийской провинции, процесс романизации которых шел более или менее быстрыми темпами.

В Сицилии тогда был господствующим греческий язык, но можно с уверенностью сказать, что вторым языком там была латынь. В высших кругах провинциального общества ею пользовались наравне с греческим языком, тем более что сицилийская знать в описываемое время состояла в значительной мере из римских землевладельцев и откупщиков. Кстати, Цицерон слово «commune» часто употребляет в значении «община», «гражданское общество» и даже «граждане» (это слово он применяет по отношению к свободным жителям сицилийских городов, видимо, не желая называть их привычным «civitas» («граждане»), обозначавшим, как правило, римских граждан). Да и самих сицилийских рабов, хотя они в подавляющем большинстве своем были привозными, тоже коснулось римское влияние.

Вожди восстания Сальвий Трифон, а затем Афинион, провозгласившие себя царями, пользовались не эллинистическими, а римскими знаками власти: они появлялись перед народом в пурпурных тогах и впереди них шли ликторы, несшие на плечах фасции, пучки розог с воткнутыми в них топорами.

Если верить сообщениям Диодора (а почему бы и нет?), киликиец Афинион, один из главных вождей второго восстания рабов в Сицилии, человек большого мужества и незаурядного ума, стал первым и единственным в древней истории революционером, попытавшимся осуществить на практике идею коллективного труда и коллективной собственности. Ни до него, ни после ничего подобного не было. Во всяком случае, письменные источники не дают нам другого такого примера.

Во время первого восстания сицилийских рабов (138—132 гг. до н. э.) хозяйственная жизнь на острове не замерла совершенно благодаря рациональному отношению восставших к мелким производителям – владельцам небольших имений. Диодор пишет, что «восставшие рабы, разумно заботясь о будущем, не сжигали мелких вилл, не уничтожали в них ни имущества, ни запасов плодов и не трогали тех, кто продолжал заниматься земледелием». Таким образом, рабы вовсе не были какими-то безумными дикарями, способными только жечь, разрушать и грабить, иначе они не смогли бы в течение шести лет оказывать упорное сопротивление римским войскам, контролируя при этом значительную часть острова. Армия восставших, численность которой достигала более ста тысяч человек, вряд ли могла действовать столь длительное время в обстановке тотальной разрухи в стране, без необходимого снабжения.

Вторая сицилийская война рабов (104—100 гг. до н. э.), о которой пойдет речь в этом романе, происходила в условиях, когда большинство мелких крестьянских хозяйств было уже поглощено латифундиями богачей, в основном римских всадников. Снабжение многочисленной армии восставших теперь зависело от крупных хозяйств, в которых работали многие тысячи рабов, и первым обратил на это внимание Афинион. «Он не принимал в свою армию всех без различия восставших, – пишет Диодор, – но брал в войско лучших из них, а остальным приказывал оставаться на своей прежней работе и заботиться о своем хозяйстве, поддерживая в нем порядок. Таким путем доставлялось обильное продовольствие для воинов». Афинион убеждал продолжавших работать в захваченных господских поместьях невольников, которые должны были стать, по его замыслу, свободными сельскими жителями, объединенными в коммуны, что «необходимо беречь страну и находившихся в ней животных и припасы, как свои собственные».

Вполне вероятно, что у Афиниона был достаточно осмысленный план будущего социального и экономического устройства Сицилии в духе «военного коммунизма». Похожее мнение высказывают некоторые новейшие исследователи. «Возможно, что Афинион, бывший в рабстве управляющим поместья с 200 сельскохозяйственными рабочими, хотел… заложить основу государства, в котором земля была бы общей собственностью», – пишет немецкий писатель и публицист Гельмут Хефлинг в своей книге «Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима». Можно предположить, что Афинион рассуждал следующим образом: пусть простые сельские труженики спокойно ведут свои коллективные хозяйства, снабжая армию восставших продовольствием; что же касается населения городов, то паразитическая его часть должна исчезнуть – останется лишь ремесленный люд, производитель оружия, орудий труда и предметов широкого потребления.

Насколько Афиниону удалась его социально-экономическая программа в ходе ее реализации, источники не сообщают. Создаваемые им сельские общины должны были подвергаться постоянным нападениям продовольственных отрядов городов, отрезанных от путей снабжения, а также многочисленных разбойничьих шаек, которые рыскали по всей Сицилии в поисках добычи. Основная масса восставших, сосредоточенная в районе города-крепости Триокала и представлявшая единую военную организацию, в той или иной мере подчинялась требованиям Афиниона «беречь страну», не разоряя ее грабежами и погромами. Однако свободные бедняки, городская чернь, вели себя иначе. Используя смутное время, они объединялись в грабительские шайки и своими зверствами наводили ужас на мирных жителей. По словам Диодора, «бедняки из числа свободных предавались всевозможным бесчинствам и грабежам, бесстыдно убивая попадавшихся им рабов и свободных, чтобы не было свидетелей их безумия». Богатые виллы, превращенные восставшими в «коммуны» и снабжавшие их продовольствием, в первую очередь становились объектами разбойных нападений: грабителям там было чем поживиться. Нетрудно предположить, как страдали при этом совершенно беззащитные деревни мелких землевладельцев. Бандиты действовали под видом восставших рабов, и это наносило последним огромный моральный вред, потому что обыватели не делали между теми и другими никаких различий. Для большинства из них все восставшие и их предводители были обыкновенными разбойниками.

«В условиях второго сицилийского восстания, – пишет Г. Хефлинг, – было возможно даже создание своего рода коммунистического фронта всех нищих и угнетенных, т. е. рабов и пролетариев, но этого не произошло».

К этому нужно добавить, что армия восставших была добровольческая и состояла она в основном из сельских рабов, вырвавшихся на свободу не из символических, а реальных цепей и тюрем. Это были униженные и озлобленные бесчеловечной эксплуатацией истинные мученики рабства. Очень редко к ним присоединялись городские рабы, прислужники в домах своих господ, имевшие более или менее сносное существование и с высокомерием смотревшие на своих сельских собратьев по рабству, хотя сами они в любой момент могли быть брошены под плети надсмотрщиков в беспощадную «битву за хлеб» по произволу своих господ. Пламенные призывы беглых рабов к борьбе за свободу не находили отклика в этих презренных душах. Они предпочитали опасностям войны с могущественным Римом нужду и лишения под защитой стен осажденных городов и даже защищали их с оружием в руках. Например, во время осады восставшими Моргантины городские рабы, поверив обещанию своих господ дать им свободу, если они помогут отстоять город, предпочли получить освобождение не от мятежных рабов, а от своих господ и, как подчеркивает источник, «ревностно бились на их стороне». Правда, после того как восставшие сняли осаду Моргантины, господа жестоко посмеялись над своими рабами: они уговорили римского претора, чтобы он отменил данное рабам обещание как вынужденное, а потому незаконное.

Таким образом, восставшие, превратившись в грозную вооруженную силу, которая в течение нескольких лет перемалывала войска римских наместников, были, в сущности, почти одиноки в своей борьбе: у местного населения, за исключением работников сельских «коммун», созданных Афинионом, она в лучшем случае вызывала сочувствие, но не более того.

Численность повстанческой армии никогда не превышала 40—50 тысяч человек, и она была недостаточно хорошо вооружена и обучена. На длительное противостояние Риму беглым рабам нечего было рассчитывать. В этом восстании было больше отчаяния, чем надежды, и все же участники его в большинстве своем не считали себя обреченными.

Своеобразие положения заключалось в том, что самому Риму угрожала по-настоящему смертельная опасность со стороны кимвров и тевтонов, мощного союза этих двух германских племен, а также присоединившихся к ним некоторых галльских племен.

Если бы кимвры вторглись в Италию сразу же после своей победы над римлянами при Араузионе осенью 105 г. до н. э., катастрофа была бы неминуемой: вся страна подверглась бы жестокому опустошению. С этим согласны все историки, как древние, так и современные. Но прав был немецкий историк Оскар Йегер, автор «Всеобщей истории», отмечавший, что кимвры ничего не смыслили в войне. По какой-то непонятной причине они дали Риму весьма длительную передышку, оставив его в покое на целых два с половиной года. Это позволило римлянам создать прекрасно вооруженную профессиональную армию и привлечь для войны с германцами крупные силы союзников.

Простые граждане Рима, сознавая нависшую над страной опасность, вопреки закону и жесткому противодействию надменной и своекорыстной знати из года в год избирали консулом опытного полководца Гая Мария (он был человеком незнатного происхождения), чтобы сохранить за ним главное командование римской армией до полной победы над врагом. Римская знать была крайне недовольна популярностью «выскочки» Мария, но ей приходилось мириться с этим ввиду реальной угрозы вторжения германских полчищ в Италию.

Несомненно, восставшие рабы в Сицилии все свои надежды должны были связывать с поражением римлян в их войне с кимврами и тевтонами. Не будет слишком смелым предположение, что сами они вполне сознательно действовали как бы в союзе с северными варварами, отвлекая на себя значительные силы римлян. В течение трех лет сицилийские повстанцы одержали ряд побед над войсками римских наместников: сначала потерпел поражение претор 104 г. до н. э. Публий Лициний Нерва, затем неудача постигла претора 103 г. до н. э. Луция Лициния Лукулла и в 102 г. до н. э. наступил черед претора Гая Сервилия, о котором Диодор писал, что он «не совершил ничего достойного упоминания». Афинион же «без всякого противодействия со стороны Сервилия, с одной стороны, осаждал города, а с другой – смело опустошал всю страну и овладел многим». Вожди кимвров и тевтонов не могли не знать о том, что происходило в Сицилии. Возможно даже, что Афинион вступил с ними в прямые переговоры, побудив германцев к походу на Рим, и, со своей стороны, пообещал им напасть на римлян непосредственно в Италии, переправив туда свое войско из Сицилии через Мессинский пролив.

Так или иначе, но именно в это время тевтоны и кимвры перешли в решительное наступление против римлян, разделившись в своем движении на две части: тевтоны двинулись через земли центральной Галлии, намереваясь пройти в Италию вдоль побережья Средиземного моря по южным отрогам Морских Альп, а кимвры пошли северным путем, чтобы вторгнуться в Транспаданскую Галлию, перейдя через Тридентинские (Восточные) Альпы.

Можно допустить, что в это же самое время Афинион сделал попытку перенести военные действия в Южную Италию с целью вызвать там массовые восстания рабов, чтобы угрожать Риму с юга. Источники ничего не сообщают о его намерении переправиться через Сикульский (Мессинский) пролив. Но в связи с этим возникает вопрос: почему в 102 г. до н. э. римский сенат наделил претора Марка Антония чрезвычайными полномочиями для войны с пиратами, что потребовало немалых средств, дополнительного набора солдат и снаряжения большого флота? Была ли у римлян столь настоятельной необходимость борьбы с пиратством в такой напряженный момент, когда тевтоны большими силами штурмовали укрепленный лагерь Мария в устье Родана, а кимвры перешли через Тридентинские Альпы и, отбросив войско консула Катула, по сути, уже начали вторжение в Италию? В минувшем году условия для похода римлян против пиратов были куда более благоприятными: ведь кимвры и тевтоны в то время находились далеко от границ Италии, и непосредственной угрозы для нее с их стороны не было.

Детальные подробности войны Антония с пиратами неизвестны. От Тита Ливия осталось сообщение о том, что Антоний успешно преследовал их до самой Киликии. Правда, сохранились и менее лестные оценки результатов его экспедиции. В одном из источников говорится, что борьба Антония с морским разбоем успеха не имела и что даже дочь его была похищена пиратами, которые потом вернули ее за большой выкуп.

Кто знает, может быть, римляне получили сведения, что кимвры и тевтоны выступили в поход, заранее договорившись с Афинионом о совместных действиях? Возможно, сенат, наделивший Антония особыми полномочиями по борьбе с морским разбоем, обеспокоен был не столько угрожающими размерами пиратства, сколько опасениями, что пираты могут оказать помощь восставшим сицилийским рабам в переправе через Сикульский пролив, и это вынудило Рим хотя бы на время оттеснить пиратов от сицилийских берегов, а сам пролив держать под постоянным контролем.

Известно, что спустя тридцать лет Спартак договаривался с пиратами, чтобы они на своих кораблях переправили его войска в Сицилию. Пираты были вполне заинтересованы в том, чтобы Рим как можно дольше оставался в напряжении из-за грозного движения рабов. Они понимали, что, только покончив с восставшими, римляне смогут направить всю свою мощь на искоренение пиратства, поэтому охотно согласились помочь Спартаку. Но пираты не учли того обстоятельства, что сами они были тесно связаны с наместником Сицилии Гаем Корнелием Верресом «взаимовыгодным сотрудничеством», о чем недвусмысленно свидетельствует Цицерон. Когда Веррес потребовал, чтобы киликийцы ушли из пролива, те предпочли не ссориться со столь полезным для себя «партнером» и выполнили его требование. Переправа спартаковцев на плотах не удалась из-за бурной погоды и сильного течения. К тому же на противоположном берегу находился Веррес со своими вооруженными отрядами, готовыми помешать высадке восставших на сицилийский берег. Так что узкая полоса Мессинского пролива оказалась для Спартака и его воинов непреодолимым препятствием.

Несомненно, у Афиниона должны были быть примерно такие же проблемы при переправе из Сицилии в Италию, и он, не имея кораблей, также мог обратиться за помощью к пиратам. Однако в Риме предположили такую возможность. Сенат поручил Антонию борьбу с пиратами, и тому удалось на некоторое время обезопасить от них берега Италии и Сицилии.

Кому-то из читателей, возможно, покажутся слишком преувеличенными описанные в романе беззастенчивые взяточничество и казнокрадство римских преторов. Например, Лициний Нерва ради наживы вступает в прямой сговор с пиратами, которые при его содействии перехватывают, грабят и топят в море римские грузовые суда. Однако тот факт, что Нерва не побоялся за взятку нарушить даже постановление сената об освобождении рабов, выходцев из государств, союзных с Римом, позволил мне сделать его прообразом претора Сицилии Гая Корнелия Верреса, самого одиозного из всех провинциальных римских наместников. Веррес по возвращении из Сицилии в Рим был привлечен к суду за вымогательство. Его обвинитель Цицерон, помимо многих фактов совершенных им воровства и взяточничества, собрал доказательства того, что Веррес при содействии пиратов проворачивал мошеннические операции с сицилийским зерном и присвоил себе огромную сумму казенных денег. За казнокрадство был осужден и с позором изгнан из Италии Луций Лициний Лукулл, один из преторов Сицилии, воевавших с восставшими рабами.

В заключение следует сказать, что римские и греческие историки всегда рассматривали восставших рабов как преступников, возмутившихся против своих законных владельцев. Лишь изредка у них проскальзывает робкое признание права рабов оказывать сопротивление угнетению.

Плутарх явно симпатизирует Спартаку и его товарищам, совершающим дерзкий побег из гладиаторской школы. По его словам, гладиаторы, поднявшие восстание, попали в школу «не за какие-нибудь преступления, но исключительно вследствие несправедливости хозяина, насильно заставившего их учиться ремеслу гладиаторов».

Диодор, описывая жестокую резню, учиненную рабами в городе Энне во время первого сицилийского восстания, отмечает, что «все содеянное рабами по отношению к господам не было результатом жестокости их натуры, но явилось воздаянием за совершенные над ними раньше обиды». Вообще надо отметить, что только у Диодора мы находим сюжеты, которые помогают понять некоторые стороны социального вопроса в древности. В них, например, отразилась стоическая идея равенства всех людей. Диодор высказывает мысль о том, что строгое социальное равенство возможно только при условии имущественного равенства. Он, кажется, был единственный из греческих и римских писателей, оставивший сочувственные строки о невольниках, подвергавшихся бесчеловечной эксплуатации, например, в рудниках, где добывалось золото. Они, пишет Диодор, «все закованы и принуждаются к работам день и ночь, без отдыха, и охраняются с такой тщательностью, что у них отнята надежда на побег… Так как они не могут вовсе следить за своим телом, а также не имеют одежды, чтобы прикрыть наготу, нет никого, кто бы, видя этих несчастных, не был тронут, ибо им не дают пощады и не делают снисхождения ни дряхлым, ни калекам, ни женщинам… Все безразлично принуждены ударами кнута работать до тех пор, пока, полностью истощенные усталостью, они не умирают от нужды». Описывая тяжелый труд рабов в Египте и Испании, а также рабские восстания в Сицилии, Диодор в конечном итоге склоняется на сторону восставших. По мнению некоторых исследователей, он хотел показать, что сицилийские рабы задумывались о построении нового общества на принципах всеобщего равенства. Они считают, что Диодор, хотя он и был компилятором, внимательно изучил и проработал те места в не дошедших до нас сочинениях других историков, которые касались гракхианского движения и сицилийских восстаний рабов, выразив свое собственное отношение к этим событиям.

Современные историки, романисты и создатели кинофильмов все больше осознают, что жесточайшая эксплуатация рабов в древнеримском мире, выражаясь словами Г. Хефлинга, «лежит позорным пятном на всей истории человечества», а восстания доведенных до отчаяния невольников являются справедливой освободительной борьбой.

Часть первая

В СИРАКУЗАХ

Глава первая

Предыстория

Сицилия, первая из римских провинций по времени их образования, досталась Риму после двух продолжительных и ожесточенных войн с Карфагеном.

Римляне считали ее важнейшим своим приобретением не только потому, что этот большой остров почти соприкасался с Италией, отделенный от нее лишь узким Сикульским проливом, но еще и потому, что из Сицилии в Рим регулярно поступало огромное количество дарового зерна, получаемого республикой в виде «десятины» – налога, установленного римлянами для всех сицилийских землевладельцев. Провинция была поистине житницей Рима[4], из которой могли прокормиться все римские граждане, числившиеся в цензовых списках.

Странная и несправедливая судьба выпала этому острову, расположенному между Европой и Африкой, в самой середине Средиземного моря, притом сказочно плодородному, изобилующему превосходными гаванями, которые должны были испокон веков побуждать его жителей к занятию мореплаванием. Благодаря всему этому Сицилия, казалось бы, предназначена была стать владычицей всех окружавших ее стран. Но именно из-за этого своего выгодного положения Сицилия никогда не могла добиться независимого существования: слишком уж она была открыта со всех сторон для колонизации, а ее исконное население, жившее на острове со времен, ускользающих от исторического исследования, совершенно равнодушно относилось к морскому делу, предпочитая ему более спокойную жизнь земледельцев и скотоводов.

В эпоху Агамемнона и Одиссея греческие корабли, если верить Гомеру, иногда случайно заносились к пустынным сицилийским берегам, но греки, называвшие себя тогда ионянами и ахейцами, еще не решались обживать эту землю, о которой рассказывали всякие ужасы.

То, что самому Гомеру уже известен был этот остров, сомнений не вызывает. Он хорошо был наслышан о том, что моряки называют его Тринакрией за его треугольную форму и, возможно, догадывался, что под боевой раскраской и масками тамошних дикарей скрываются самые обыкновенные люди. Но Гомер был поэтом, и для него это была страна, населенная чудовищными циклопами и лестригонами. Кроме того, воображение рисовало ему, что там была особенно живописная местность и только там, на солнечных пастбищах, могли пастись быки лучезарного Гелиоса, куда и сам этот великий бог, совершив утомительное путешествие по небесному своду на своей чудесной колеснице, укрывался для отдыха. Поэтому Гомер называл Тринакрию еще островом Гелиоса, к которому в один прекрасный день пристал корабль Одиссея, возвращавшегося на родину после окончания Троянской войны. Там его голодные и неразумные спутники похитили и съели нескольких быков из священного гелиосова стада. За это их очень скоро постигла божественная кара. Уцелел один Одиссей, любимый богами-олимпийцами, которые помогли ему добраться до родной Итаки.

Вполне вероятно, что страшные рассказы аойдов и рапсодов (которые впоследствии использовал Гомер в своих поэмах) о сицилийских лестригонах и циклопах, о Сцилле и Харибде в немалой степени напугали весь эгейский мир, и по этой причине греческая колонизация Сицилии несколько запоздала, в то время как финикийцы, а затем их естественные преемники, карфагеняне, уже строили на ее западном берегу свои укрепления и города. Правда, финикийцы и карфагеняне, в подавляющем большинстве своем торговцы и моряки, а не земледельцы, очень медленно осваивали сицилийскую землю. Колонии их в древнейший период не были особенно прочными и устойчивыми. Это были скорее своего рода торжки с немногими постройками, предназначенными для хранения товаров, и наскоро сооруженными храмами Астарты и Ваала. Только по мере того, как Карфаген постепенно превращался в сильнейшую морскую державу, Сицилия стала приобретать для него все большее значение. Главным опорным пунктом карфагенян на западном побережье острова стал город Лилибей[5]. Из других городов, основанных финикийцами или карфагенянами, самыми известными были Гераклея и Солунт.

Но пришло время, и к сицилийским берегам устремились отважные греческие мореходы.

Новые переселенцы довольно быстро колонизировали прибрежные области на востоке острова. Первыми здесь высадились халкидоняне, основавшие возле мыса Скито город Наксос[6], который вскоре достиг такого благосостояния, что и сам, в свою очередь, выслал колонистов в Леонтины и Катану. Почти одновременно с халкидонянами выходцы из Коринфа основали Сиракузы. Этот город впоследствии стал матерью таких поселений, как Акры, Касмены и Камарина. Через сорок шесть лет после основания Наксоса и Сиракуз дорийцы[7] с острова Крит основали Гелу[8], которая спустя сто восемь лет вывела колонистов в Агригент[9], ставший потом одним из богатейших и красивейших городов Сицилии.

Из других греческих колоний на сицилийском побережье следует назвать основанную спартанцами Мессану[10], расположенную на берегу Сикульского пролива, и Селинунт[11], построенный бесстрашными дорийскими переселенцами на юго-западе острова в опасной близости от карфагенских владений.

Постепенно греки стали проникать во внутренние области острова, подчиняя себе его коренное население – сикулов[12], которые, однако, оказывали завоевателям упорное сопротивление. Не исключено, что сикульские вожди заручились поддержкой карфагенян, которые с ревнивым неудовольствием наблюдали за успехами своих соперников, выказывавших явное стремление овладеть всей Сицилией.

Терпению карфагенян пришел конец, когда спартанец Эврилеон со своими наемниками захватил Гераклею. Этот древнейший город основали финикийцы, братья карфагенян по крови. Оставить подобную дерзость греков без внимания Карфаген не мог и стал готовиться к войне.

С этой поры нескончаемая борьба между карфагенянами и греками красной нитью проходит через всю историю Сицилии. К этому необходимо прибавить постоянные раздоры между греческими городами, редко ладившими между собой, а также не менее частые усобицы внутри самих городов, сопровождавшиеся переворотами: там правили то олигархи, то демократы, то тираны.

Есть сведения, что во время своего похода на Грецию Ксеркс[13] предложил Карфагену завоевать всю Сицилию и тем самым уничтожить греческое могущество на Западе.

У карфагенян к этому времени все уже было готово к походу – не хватало лишь удобного повода. Но вскоре он был найден. Согласно Геродоту тиран Гимеры Терилл был уроженцем Агригента, изгнанный оттуда в свое время тираном Фероном. Терилл, как только он утвердил свою власть в Гимере, обратился за помощью к Карфагену, который отправил в Сицилию огромное войско. Выступившее против карфагенян объединенное войско сицилийских греков возглавили тиран Агригента Ферон и Гелон, тиран сиракузский. Противники сошлись близ Гимеры, предположительно, на равнине, простиравшейся напротив моря, где до наших дней сохранились развалины храма Победы, построенного в честь блестящей победы сицилийцев над карфагенянами. По преданию, это сражение произошло в один день с морской битвой балканских греков с персами при Саламине[14]. Карфагеняне потерпели полное поражение и после этого семьдесят лет не вмешивались в сицилийские дела. Даже во время антигреческого восстания сикулов во главе с Дукетием, который в течение двадцати лет оставался непобежденным, они не делали попыток вторжения на остров.

В то время усиление Сиракуз под властью Гелона и его преемника Гиерона (Старшего), сумевших на короткое время сплотить всех сицилийских греков и создать внушительную по тому времени державу, заставляло Карфаген быть предельно осторожным в деле осуществления своих захватнических планов в Сицилии.

Карфагеняне воспрянули духом после трагического похода афинян в Сицилию[15], когда обнаружилась явная слабость сиракузян, ибо только помощь Спарты спасла их от поражения. Обстановка в Сицилии все больше благоприятствовала карфагенянам: там шла непрерывная борьба между греческими городами, Сиракузы были ослаблены напряженной войной с афинянами, а их военный флот находился далеко от сицилийских берегов, действуя в Эгейском море.

Момент для вторжения был выбран удачно. Карфагеняне, высадив на острове многочисленную армию, в течение трех лет овладели почти всеми греческими городами, за исключением Сиракуз, где к власти пришел талантливый и мужественный тиран Дионисий, который с большим трудом переломил ход военных действий в свою пользу.

Изнурительная борьба, длившаяся двадцать шесть лет, закончилась миром, по которому карфагеняне сохранили за собой лишь третью часть острова, к западу от реки Галик.

Дионисию удалось создать первоклассную державу. Казалось, он и его преемники с полным основанием могли претендовать на то, чтобы владычествовать не только в Сицилии, но и в Италии. В то время Рим, разоренный галлами, влачил жалкое существование, и ни один предсказатель будущего не брал его в расчет.

Но судьба распорядилась иначе. После смерти Дионисия Сиракузская держава распалась. Снова на острове начались распри между греческими городами, и вновь перешли в наступление карфагеняне. При Агафокле Сиракузы большим напряжением сил пытались вернуть утраченное могущество. Во время войны с карфагенянами Агафокл дважды высаживался со своими войсками в Африке, угрожая самому Карфагену. Бывший горшечник определенно грезил о создании мировой державы, подобной той, какую создал Александр Великий. Однако сколоченное путем завоеваний обширное государство развалилось со смертью его основателя и на этот раз навсегда.

После Агафокла Сиракузами недолго правили сначала Менон, потом Гикет. Они не оставили после себя ничего достойного упоминания.

Между тем для сицилийских греков, в том числе и для сиракузян, наступили черные времена, потому что в Сицилии вновь высадились карфагенские войска. Дело дошло до того, что карфагеняне осадили Сиракузы. Положение города было отчаянным, и сиракузяне призвали на помощь эпирского царя Пирра, который успел уже приобрести известность своими военными победами на Балканском полуострове, а также в Италии, где он в двух битвах нанес поражение римлянам. Пирр не замедлил появиться в Сицилии, и карфагенянам тотчас пришлось почувствовать, что за дело взялась сильная и умелая рука. Был даже момент, когда Карфаген предлагал Пирру мир, отказываясь от всяких притязаний на Сицилию, за исключением города Лилибея, в котором преобладало пунийское население. Знаменитый воитель не захотел идти ни на какие уступки, но вскоре, к великой радости карфагенян, он рассорился с сицилийцами и покинул остров, переправившись со своим войском в Италию, чтобы продолжить войну с римлянами.

К этому времени в Сиракузах выдвинулся Гиерон Младший[16]. Его род шел от Гелона. Молодость Гиерона прошла на военной службе. Он принимал участие в походах Пирра, воевал с карфагенянами. Его поддерживала аристократическая партия, и он пользовался авторитетом у солдат-наемников.

Когда в Сиракузах вспыхнуло восстание в пользу демократической партии, Гиерон с помощью наемников прекратил беспорядки и выказал при введении нового государственного управления много умеренности и благоразумия. Вначале его избрали первым стратегом Сиракуз, но уже через год после этого за свою блистательную победу над мамертинцами[17] при реке Лонгане он был провозглашен царем.

В войне с мамертинцами Гиерон пытался опереться на карфагенян, заключив с ними союз, но римляне, вмешавшиеся в борьбу на стороне мамертинцев, сначала разбили Гиерона, потом нанесли поражение карфагенянам.

Между Карфагеном и Римом началась война, и с этого времени многие десятки лет два могущественных города, отделенные друг от друга большими пространствами моря и суши, вели ожесточенную борьбу за власть и богатство.

В самом начале этой Сицилийской войны, названной впоследствии Первой Пунической войной, римские легионы подступили к Сиракузам и начали осаду города. Гиерон вынужден был заключить с Римом мирный договор, но для него и всего Сиракузского царства этот договор оказался чрезвычайно выгодным. Римляне сохранили за Гиероном господство над восточной частью Сицилии, и в течение сорока лет подвластная ему страна пользовалась всеми благами мира. Союзу с Римом сиракузский царь оставался верен до конца своей долгой жизни.

Внук и преемник Гиерона, юный Гиероним, в разгар Второй Пунической войны разорвал отношения с Римом и вступил в союз с карфагенянами. Этот шаг молодого и неумного правителя стал роковым для Сиракузского царства: римляне после двух лет осады овладели Сиракузами и поступили с ними, как с завоеванным городом, лишив его каких-либо привилегий.

После того как Карфаген потерпел полное поражение, вся Сицилия была объявлена римской провинцией, а город Сиракузы стал резиденцией управлявших ею преторов.

Сами римляне считали, что завоевание ими Сицилии было огромным благом для этой страны. Действительно, под властью римлян здесь наступили, наконец, мир и порядок: прекратились нескончаемые кровавые усобицы между городами, борьба за власть и политические перевороты в самих городах, оживилась торговля. Но нужно сказать, что хотя это великое благо ощущалось многими, ценилось оно весьма и весьма немногими. Только смертельный страх перед могуществом Рима удерживал в сицилийцах готовое выплеснуться наружу возмущение. Этому способствовали постоянные злоупотребления властью римских наместников и произвол со стороны откупщиков, богатевших на незаконных поборах и творивших повсюду всякие несправедливости. Откупная система, введенная Римом в провинции, стала бичом для свободных жителей, тружеников полей. Все, что ни добывал неутомимый сицилийский пахарь, становилось добычей римских откупщиков и ростовщиков. Крестьяне разорялись, продавали свои земельные участки и устремлялись в города, где им приходилось жить случайными заработками и подачками богачей. Многие из них за неуплату налогов или из-за долгов продавались в рабство. Как писал Тит Ливий, где откуп, там и откупщики, а где откупщики, там право государства бессильно и жители лишены свободы. От когда-то гордых и свободолюбивых сицилийских греков не осталось и следа. За сто лет после окончания Второй Пунической войны ни один из городов Сицилии не осмелился поднять мятеж против римского владычества. В них господствовали олигархические группы крупных рабовладельцев, тесно связанных с Римом, – все остальные были бесправной чернью.

Но истинными страдальцами в завоеванной римлянами стране были, конечно, рабы, свозимые сюда со всего света. По мере того как мелкие крестьянские собственники вытеснялись крупными хозяйствами богатых сицилийцев и римлян, на полях острова во все большем количестве трудились рабы. Обращение с ними рабовладельцев всегда было вопиюще несправедливым и жестоким, поэтому ответ со стороны рабов не заставил себя долго ждать. Шестилетняя рабская война[18], явившаяся последним выдающимся событием в истории Сицилии перед началом нашего повествования, охватила весь остров. Восставшие невольники, в большинстве своем сирийцы, попытались создать свое государство наподобие селевкидской монархии. Они провозгласили своим царем Эвноя[19], родом из Апамеи (Сирия). С великим трудом подавили римляне это восстание, но было совершенно ясно, что огромный приток рабов в провинцию в конце концов приведет к новой войне, быть может, еще более ожесточенной.

Ко времени событий, о которых пойдет наш рассказ, военная мощь Рима несколько ослабла. Особенно это проявилось в испанских войнах, затем в Нумидийской войне и, наконец, в ужасных столкновениях римлян с кимврами и тевтонами, которые, по выражению Корнелия Тацита, отняли у римского народа пять консульских армий.

Римляне уже не вызывали былого трепета у покоренных ими народов. Нависшая над Италией угроза кимврского нашествия поколебала мужество и поубавила гордыни у потомков Квирина, еще недавно называвших себя «владыками мира». В их сердца закрались страх и неуверенность. Этого не могли не видеть и не чувствовать люди, задавленные беспросветным рабством и бесчеловечным угнетением. Все чаще выказывали они дерзкую отвагу в своем стремлении сбросить с себя ненавистные оковы. Восстание рабов под предводительством Минуция в самой Италии показало, что чаша терпения в любой момент готова выплеснуться через край – нашелся бы только вождь.

Глава вторая

Претор Сицилии. – Постановление сената

В начале мая 649 года по римскому летосчислению в Сицилии было спокойно.

Претор провинции Публий Лициний Нерва еще находился в Сиракузах, намереваясь в ближайшие дни начать традиционный circuitus totius Siciliae[20].

За четыре дня до майских нон (2 мая) Нерва принимал депутации от сицилийских общин в тронном зале «дворца Гиерона» – так по старинке сиракузяне называли это великолепное здание на острове Ортигия. Когда-то дворец служил местом обитания сиракузских царей, а затем, когда Сицилия была объявлена провинцией Рима, он стал жилищем римских наместников. Следует сказать, что надменные римские преторы всеми силами старались подчеркнуть свое царственное положение. Они принимали послов сицилийских городов и всякого рода просителей, восседая, как многие считали, на том самом кресле из полированного черного дерева, украшенного золотом и слоновой костью, которое стояло здесь во времена Гиерона II и Гиеронима, последних царей Сиракуз. На самом деле этот трон был уничтожен сиракузянами во время демократического переворота как символ тирании.

Стены тронного зала были увешаны картинами или украшены росписью. По обе стороны от входной двери стену украшала прекрасно выполненная роспись, изображавшая сцены времен войны Гиерона II с карфагенянами. Но больше всего обращали на себя внимание три большие картины в позолоченных рамах. На одной из них изображен был Идоменей, выступающий судьей в споре между Фетидой и Медеей; другая воспроизводила встречу Европы с Астерием, который, стоя на коленях, обнимал ноги девушки; на третьей картине живописец изобразил одну из спутниц Терпсихоры, изогнувшуюся в вихре бурного танца. Это были бесценные полотна знаменитых греческих художников времен Дионисия Старшего.

Самая поздняя из картин, висевшая у входа в зал, изображала трагическую сцену гибели Марка Клавдия Марцелла: его, уже смертельно раненного, горстка телохранителей защищала от наседавших со всех сторон карфагенян. Картина будила воспоминания об этом необычайном человеке. Римляне справедливо называли Марцелла «мечом Рима». За взятие Сиракуз Марцелл получил триумф и вошел в Рим с огромной добычей. Как полководец он показал себя достойным противником Ганнибала. В битвах с карфагенянами он не потерпел ни одного поражения и погиб случайно, попав в засаду во время осмотра местности вблизи своего укрепленного лагеря.

В тот день претор Лициний Нерва особо пристальное внимание обратил на ходатайство представителей города Мессаны об отсрочке уплаты десятины[21]. Мессанских послов претор принял в последнюю очередь и беседовал с ними долго и весьма благожелательно. К просьбе их он отнесся с пониманием и обещал оказать им свое содействие в переговорах с некоторыми городскими общинами, которые были освобождены от налогов. Нерва выразил надежду, что эти города, обладавшие особыми привилегиями, не откажут в помощи жителям Мессаны, попавшим в затруднительное положение.

Как только послы ушли, Нерва позвонил в колокольчик, вызвав слугу, постоянно дежурившего в соседней комнате, где размещалась охрана из солдат преторской когорты. Эта же комната служила приемной для всякого рода просителей.

– Гиацинт! – обратился Нерва к показавшемуся в дверях молодому человеку, одетому в короткую тунику. – Немедленно пошли за Аристархом! – приказал он.

– Слушаюсь, господин! – ответил слуга и, поклонившись, вышел.

Аристарх, вольноотпущенник Нервы, жил в одной из многочисленных комнат дворца вместе со своим сыном, уже взрослым молодым человеком. Он был хорошо образован и весьма сметлив. Как и многие другие высокопоставленные римляне, Лициний Нерва всегда держал при себе преданных и толковых слуг. При решении особо важных дел он постоянно пользовался их советами, причем Аристарх был у него на особом счету, так как отличался большим умом и ученостью.

Ожидая его появления, Нерва задремал в мягком царском кресле, склонив на грудь плешивую голову и сцепив пальцы рук на округлом брюшке.

Немного погодя в зал вошел полнотелый старик, неряшливо завернутый в серую тогу.

– Ты звал меня, господин? – негромко спросил он, близоруко вглядываясь в претора, который в это время уже начал похрапывать.

Нерва вздрогнул и, подняв голову, обратил в сторону своего отпущенника заспанное лицо.

– Одолел-таки меня коварный Гипнос, – произнес Нерва и зевнул во весь рот. – Не выспался! – продолжал он после короткой паузы. – Вчера мы допоздна засиделись у проагора[22]. Если бы ты знал, мой Аристарх, какие отбивные готовит его повар-каппадокиец!

– Чего не скажешь о поварах твоей когорты, – не преминул пожаловаться отпущенник. – Даже на девятый день[23] таких не позовут.

– Очень хорошо, что ты напомнил мне о них, – сказал Нерва. – Я обязательно сделаю выговор этим бездельникам… Ну, а теперь садись и слушай.

Вольноотпущенник прошел в центр зала и сел на скамью перед большим широким столом, стоявшим справа от кресла претора. Здесь обычно сидели писцы, заносившие на папирус преторские распоряжения.

Аристарх внешне был совершенно неприметным человеком. Небольшого роста, очень тучный, с большой головой и всегда брюзгливым выражением лица он походил на Сократа, портрет которого можно было увидеть в приемной комнате дворца, на стенах которой, как и в тронном зале, также висело множество картин. Возраст его приближался к шестидесяти годам, и он многое успел повидать на своем веку.

Родился и вырос он в Пергаме, в обеспеченной семье. Отец его занимал высокую должность заведующего знаменитой Пергамской библиотекой. До тридцати лет Аристарх прилежно занимался различными науками и особенно преуспел в изучении истории и философии. Но все благополучие рухнуло в одночасье со смертью последнего пергамского царя Аттала III[24], оставившего завещание, согласно которому его царство передавалось Риму. Побочный брат царя Аристоник[25] объявил завещание подложным и призвал население к восстанию. По всей территории Пергамского царства началось движение так называемых гелиополитов. Это были последователи запретного коммунистического учения философа и писателя Ямбула, возбуждавшего умы тогдашнего эллинистического мира рассказами о таинственном острове, где жители не знали ни рабства, ни угнетения и все вместе одинаково трудились для общего блага. Аристоник возглавил это движение. Его поддержали беднота и рабы, которые по указу нового царя были объявлены свободными. Римляне вторглись в пределы Пергамского царства, но вскоре поняли, что без помощи союзников им не справиться с восстанием. Они призвали к участию в войне вифинского, пафлагонского, каппадокийского и понтийского царей, которые двинули свои войска против Аристоника. Первым у пергамских берегов появился флот царя Каппадокии Ариарата V, но ожесточенное морское сражение закончилось победой гелиополитов, причем сам Ариарат был убит. Подоспевший вскоре понтийский царь Митридат высадил свое войско неподалеку от Пергама и повел решительное наступление на город. Пергамцы отчаянно защищались, но силы были неравны. Город был взят. Понтийский царь отдал его на разграбление своим солдатам. Началась вакханалия грабежей и убийств. Отец Аристарха был убит на ступенях здания библиотеки. Сам Аристарх каким-то чудом выбрался из города в числе немногочисленной группы гелиополитов и пришел вместе с ними в укрепленный город Левки, где сосредоточились основные силы восставших. Аристарх был свидетелем большого кровопролитного сражения между гелиополитами и римской армией консула Лициния Красса Муциана. Римляне были разбиты наголову. В плен попал сам Красс Муциан, убитый вскоре одним из охранявших его воинов, не выдержавшим оскорблений и насмешек плененного римского консула, который явно не захотел пережить выпавшего на его долю позора. Позднее Левки были захвачены консулом Марком Перперной. Все жители города в отместку за смерть Красса Муциана были частью перебиты, частью проданы в рабство, в том числе и Аристарх, хотя за него усердно хлопотали некоторые знатные пергамцы, воевавшие против восставших на стороне римлян.

Пятнадцать лет Аристарх был рабом Публия Лициния Нервы, который сдавал его внаем содержателю престижной римской школы. Там ученый пергамец преподавал греческую грамматику и риторику детям сенаторов. Аристарху удалось собрать необходимую сумму денег, чтобы выкупить на волю себя и своего сына. Получив свободу, он в течение нескольких лет зарабатывал на жизнь, продолжая давать уроки в школе, пока Нерва, будучи уже членом сената, не предложил ему служить у него в качестве письмоводителя и советника в делах особой важности.

Аристарх прекрасно разбирался в общественной жизни Рима. Он посоветовал патрону примкнуть к сторонникам Мария в год его первого консульства. Вольноотпущенник каким-то внутренним чутьем увидел в Марии человека с большим будущим. Нерва внял его советам и благодаря поддержке видных марианцев, с которыми он поддерживал самые дружеские отношения, очень скоро добился важного поста курульного эдила.

Занимая эту должность, Нерва не разбогател ни на один сестерций. Эдилитет порой требовал немалых вложений собственных денег самого магистрата, в обязанности которого входило благоустройство улиц, строительство общественных зданий и устройство зрелищ для народа. Заветной мечтой Нервы была городская претура, причем его больше привлекал не самый почет, с нею связанный, а возможность получить впоследствии управление какой-нибудь провинцией, где он мог бы по-настоящему разбогатеть, пользуясь своей неограниченной властью, как это обычно делали провинциальные римские наместники.

В год консульства Квинта Сервилия Цепиона и Гая Аттилия Серрана[26] стараниями своих друзей-марианцев Нерва победил на преторских выборах. Его городская претура завершилась удачной для него жеребьевкой провинций. Ему досталась Сицилия, богатая и наиболее спокойная из всех римских провинций. Это было пределом его мечтаний. Он отправился в Сицилию с заранее выработанным планом ее ограбления.

Первые пять месяцев своего наместничества Нерва действовал как заправский вымогатель. Претор Сицилии не упускал ни одного случая, сулившего мзду. Поэтому, когда прибывшие из Мессаны послы недвусмысленно намекнули ему, что не останутся в долгу, если он даст им отсрочку по уплате вышеупомянутого хлебного налога, Нерва с готовностью ухватился за возможность хорошенько поживиться на этом деле. И, как всегда в подобных случаях, он решил предварительно посоветоваться с верным Аристархом, через руки которого проходили все получаемые им взятки.

– У меня возникла мысль по поводу мессанцев, которые прибыли сегодня, чтобы уговорить меня дать им отсрочку по выплате десятины, – сказал Нерва, обращаясь к отпущеннику. – Что если я переложу неуплаченный налог Мессаны на города с особым статусом[27]?

– Рискованно, – неуверенным тоном произнес Аристарх. – Всем известно, с какой болезненностью воспринимают в этих городах всякое ущемление их прав и свобод. Сразу же посыпятся жалобы в Рим и все такое…

– Меня это не особенно волнует. Я всегда смогу оправдать свои действия в отношении этих городов, ссылаясь на тяжелое положение государства. Будет хуже, если в Риме будут недовольны мною, не получив того количества зерна, на которое там рассчитывают. Мессанцы убедили меня, что в этом году они не в состоянии уплатить хлебный налог, учитывая недоимки двух последних лет.

– Что ж, тогда лучше всего начать с Центурип, – немного подумав, сказал Аристарх.

– Почему с Центурип?

– Мой сын недавно побывал там и кое-что накопал на тамошнего проагора, – пояснил отпущенник. – Можно будет его хорошенько прижать в случае чего.

– И чем же именно? – поинтересовался Нерва.

– Лет пятнадцать назад он получил огромное наследство, но то ли по забывчивости, то ли из жадности не выполнил одного из условий завещания – не поставил мраморных статуй в городских палестрах. Если напомнить об этом проагору, он будет сговорчивее.

Нерва с удовлетворением потер руки.

– Эти два или три месяца, которые я проведу в судебных округах, – сказал он, разнежено потягиваясь, – должны принести мне больше, чем я поистратил во время двух своих предвыборных кампаний. Тебе и твоему сыну прибавится хлопот, которые, разумеется, будут вознаграждены. Однако я решил несколько расширить круг своих доверенных лиц. Например, этот центурион, Марк Тициний… Как ты его находишь?

– Я не имел случая составить о нем правильного представления. Но, по-моему, он малый сообразительный.

– Я тоже так думаю. Для начала его нужно как следует приручить. Например, повысим его в звании, назначив младшим военным трибуном, помощником этого лентяя Криспина. Руфул[28], конечно, не то звание, которым можно будет особенно щеголять во время воинского набора в Риме, но Тициний, я думаю, будет доволен… Кстати, я уже вызвал его на сегодня, чтобы сообщить ему эту приятную новость.

Нерва взял со стола колокольчик и, позвонив им, вызвал слугу.

– Пришел ли центурион Тициний? – спросил он появившегося в дверях слугу.

– Он здесь, в приемной, – ответил слуга.

– Пусть войдет.

Слуга исчез за дверью, и вскоре на пороге появился центурион Марк Тициний, с которым читатели уже имели возможность немного познакомиться в первой книге нашего повествования, когда он во время пирушки в доме Гнея Волкация заручился обещанием откупщика Публия Клодия устроить его в преторскую когорту сицилийского наместника, дабы избежать участия в опасном походе против кимвров.

Клодий, используя свои дружеские отношения с Нервой, обещание свое выполнил. По его рекомендации Нерва назначил Тициния командиром третьей центурии своих преторианцев.

– Я пригласил тебя, Марк Тициний, – с важностью сказал претор, – чтобы объявить о твоем назначении помощником военного трибуна Тита Деция Криспина. В последнее время он плохо себя чувствует. Криспин просил меня освободить его от обязанности сопровождать меня в объезде провинции и оставить в Сиракузах. Вот я и подумал о тебе. Ты человек с крепким здоровьем, энергичный, к тому же отлично проявил себя на службе. Назначаю тебя младшим военным трибуном. Криспин пусть отвечает за сиракузский гарнизон, а ты будешь исполнять обязанности префекта претория.

Для центуриона слова претора были более чем приятной неожиданностью. Морщины на его грубом лице несколько разгладились. Новоиспеченный военный трибун не мог скрыть своей радости.

– Благодарю тебя, Публий Лициний, за оказанное мне доверие! – с большим чувством сказал Тициний. – Я оправдаю его, можешь не сомневаться.

– Этот чин будет не лишним в твоем послужном списке, – продолжал Нерва. – Он поможет тебе при дальнейшем прохождении службы. Я ведь знаю, что твой брат подпортил тебе репутацию неслыханным предательством во время войны в Нумидии. Кажется, он за полученную от Югурты взятку впустил врага в лагерь Авла Постумия Бестии?

Лицо Тициния сразу омрачилось, и он хрипло выдавил из себя что-то похожее на слова осуждения относительно преступления брата.

– Ладно, – успокоил его Нерва. – Оставим эту неприятную для тебя тему. Я вот о чем хотел тебя попросить… так, безделица, небольшая, но деликатная услуга.

– Я весь к твоим услугам, – ответил Тициний, устремив на претора подобострастный взгляд.

– Мы тут потолковали с Аристархом и решили помочь мессанцам в их ходатайстве. У них, знаешь ли, был недород, а налоги все равно нужно платить. Вот мы и надумали, чтобы Центурипы, которые освобождены от повинностей, помогли Мессане поставить необходимое количество хлеба в Рим. Проагор Центурип будет, конечно, упрямиться, но мы знаем кое-что о его грешках… Хотя это и не входит в круг твоих обязанностей, но ты, я надеюсь, не откажешься съездить в Центурипы, чтобы напомнить проагору о том, что пятнадцать лет назад он получил наследство, но не выполнил условия завещания: так и не поставил до сих пор статуй в палестрах родного города, что по закону является очень серьезным преступлением. Благодаря полученному им наследству он стал человеком богатым и достиг самого высокого положения, но может всего этого лишиться по справедливому приговору моего суда. Итак, ты сначала скажешь проагору, что надо поделиться с мессанцами, а потом, когда он начнет возмущаться, передай от моего имени, что пусть лучше не искушает Фортуну, иначе не миновать ему самого строгого судебного разбирательства по делу о наследстве.

– Ты хочешь, чтобы я отправился в Центурипы немедленно? – спросил Тициний.

– Нет, это не к спеху. Я намерен посетить их по пути в Тиндариду, после того как закончу дела в Агригенте. Оттуда за день до моего отъезда ты и отправишься в Центурипы. Постарайся, чтобы к моему появлению там проагор сделался мягким, как воск…

В это время в дверях появился слуга и громко объявил, что прибыл квестор Гней Фабриций Руг.

– А, наконец-то! – воскликнул Нерва. – Проси, проси его!

Обратившись к Тицинию, он сказал:

– Мы еще продолжим с тобой наш разговор. Можешь идти.

Бывший центурион, словно по волшебству превращенный в военного трибуна, молча поклонился и направился к выходу.

В дверях он едва не столкнулся с высоким седоволосым человеком, одетым в роскошную латиклавию[29].

Тициний поспешно отступил, пропуская квестора в зал.

При его появлении Нерва поднялся с кресла.

– С приездом, славный Гней Фабриций Руг! – воскликнул он, изображая на своем лице самое искреннее радушие.

– Приветствую тебя, Публий Лициний Нерва, – дружески улыбаясь ему, ответил квестор.

Они обменялись крепким рукопожатием.

Вслед за квестором в зал вошел его слуга с охапкой пергаментных и папирусных свитков, скрепленных восковыми печатями.

Лициний Нерва и Фабриций Руг давно знали друг друга и всегда были в хороших отношениях. Многое их сближало. В роду у Фабриция Руга, как и у Нервы, лишь очень далекие предки занимали курульные магистратуры. Сам он начал государственную службу с триумвира по уголовным делам, дважды был войсковым квестором и попал в сенат после отправления должности городского квестора, то есть одного из квесторов города Рима.

Лициний Нерва тоже начинал с низших магистратур, но в отличие от Фабриция более чутко реагировал на политическую конъюнктуру и, как уже упоминалось, добивался успехов благодаря влиятельным друзьям, а не своим личным качествам.

Фабриций же был назначен сицилийским квестором по прямому назначению сената, а не народным избранием. Военная тревога заставила сенат серьезнее и внимательнее относиться к тем, кто домогался провинциальных магистратур. Раньше на такие должности попадали случайные люди. Как правило, им не хватало опыта в управленческих делах. Зачастую это были бессовестные и неутолимые мздоимцы, развращенные властью и безнаказанностью. Что касается Фабриция Руга, то он зарекомендовал себя исполнительным и честным государственным мужем. Такие, как он, отправляя квесторские обязанности в провинциях, чаще доставляли в Рим хлеб и деньги от налогов, чем скандальные разоблачения и громкие судебные процессы по делам о вымогательстве. Поэтому сенаторы, напуганные страшным поражением при Араузионе, послали в помощь наместникам провинций проверенных делом и временем людей из сенаторского сословия. Фабрицию досталась Сицилия. Резиденция квесторов находилась в городе Лилибее. Там они вершили судебные дела, отвечали за сбор налогов и за отправку в Рим кораблей с зерном.

– Положи на стол, и можешь быть свободен, – сказал Фабриций своему слуге, который в нерешительности остановился посередине зала, прижимая к груди свитки.

Претор взял под руку Фабриция и повел его в перистиль, чтобы там наедине с квестором поговорить о делах. Аристарху, который собрался было покинуть зал вместе с рабом квестора, он сделал знак, чтобы тот оставался на месте.

– Ты мне еще понадобишься, – бросил он отпущеннику.

– Какие вести с дороги? Что нового в Риме? – обратился Нерва к Фабрицию, когда оба они вышли в перистиль, ухоженнный внутренний дворик, окруженный множеством колонн, облицованных паросским мрамором, и утопавший в зелени и цветах розовых кустов. – Кстати, я был очень удивлен, когда узнал, что ты покинул Лилибей, приняв решение лично сопровождать хлебный груз в Остию.

– Об этом меня просил сам Марий, – сказал Фабриций, оглядывая живописный двор. – Он озабочен бесперебойным снабжением легионов, стоящих лагерем под Никеей. В своем письме ко мне он жаловался, что пираты перехватили один из наших кораблей с зерном на пути от Сицилии к Остии. Поэтому я решил лично сопроводить кибеи[30] на квинквереме с полусотней отборных воинов. К счастью, до самой Остии мы не встретили пиратов, а вот на обратном пути, при выходе из пролива Харибды, четыре пиратских миапарона прошли мимо нас так близко, что можно было разглядеть лица этих разбойников. Но их устрашил вид военного корабля с катапультами у каждого борта. Знали бы они, что на корабле свыше сорока миллионов сестерциев…

– Свыше сорока миллионов? – переспросил Нерва, алчно заблестев глазами.

– Я привез их тебе по поручению сената. Они предназначены для закупки зерна в Сицилии. Позаботься о том, чтобы твой казначей принял деньги у прибывшего вместе со мной эрарного трибуна.

– Об этом не беспокойся. Я немедленно отдам все необходимые распоряжения.

– Но больше всего тебе доставит хлопот постановление сената о союзниках… Ты, наверное, ничего не слышал о нем?

– Нет. Что за постановление? О каких союзниках речь?

– Видишь ли, недавно Марий добился от сената права обращаться за помощью к союзным царям, жалуясь на малочисленность солдат вспомогательных войск. Но когда он написал письмо Никомеду, царю вифинскому, тот ответил, что не может прислать даже небольшой отряд, потому что римские публиканы вконец разорили его страну своими поборами и продали в рабство за долги большинство вифинцев, способных носить оружие. По его словам, все они теперь томятся в римских провинциях. Письмо Никомеда наделало в сенате много шума. Жалобы на наших откупщиков поступали и раньше, но на них никто не обращал внимания. На этот же раз сенат очень болезненно отреагировал на заявление Никомеда, особенно после тревожных сообщений, что кимвры грозятся этим же летом двинуться на Рим. В конце концов, сенат принял постановление об освобождении всех рабов из числа союзников, если они находятся в провинциях, причем без всякого выкупа. Вот и подумай, какая головная боль тебе предстоит.

– Клянусь Юпитером Капитолийским! – с возмущением воскликнул Нерва. – Этот указ словно специально издан для Сицилии, чтобы устроить в ней невиданный переполох! Ведь ни в одной из провинций нет такого количества рабов из числа римских союзников. Стало быть, мне предстоит одному отдуваться за всех?

– Кроме того, Марий поручил мне передать тебе на словах, чтобы ты немедленно приступил к формированию из освобожденных рабов отрядов вспомогательных войск. От имени союзнических царей и тетрархов они должны быть направлены в Рим. Марий высказал пожелание, чтобы ты как можно скорее освободил не менее пяти тысяч человек.

– Ах, чтоб мне пропасть! – почти простонал Нерва, схватившись рукой за голову. – Из-за этого сенатского постановления все мои планы летят к Орку!

– Ничего не поделаешь, мой друг, – продолжал Фабриций, сочувственно глядя на старого приятеля. – Со времен нашествия галлов Бренна Рим еще не был в такой опасности. Даже Ганнибал не идет в сравнение. Об этом говорили в сенате, обсуждая письмо Никомеда. Если хочешь знать мое мнение, то скажу тебе, что положение наше отчаянное. Если кимвры в этом году пойдут в Италию, ни Манлию, ни Марию не удастся их остановить. Слишком ничтожны собранные ими силы. Сейчас еще трудно сказать, что замышляют варвары. Они разбрелись по Нарбоннской Галлии и, подобно саранче, опустошают провинцию. Недавно их скопища переправились через Родан и вторглись в земли арвернов за их отказ присоединиться к ним для борьбы с Римом. Однако и галльские союзники кимвров тяготятся присутствием их на своей территории. Эти дикари умеют только грабить и разрушать. Германцы вообще, говорят, не особенно прилежны в труде. По своему характеру это разбойники, всегда готовые пограбить более слабых соседей. Зачем производить то, что можно отнять силой? О кимврах и говорить нечего, так они избалованы своими победоносными походами. Повозки их ломятся от добычи. Они охладели даже к скотоводству, которым занимались у себя на родине, хотя, как и раньше, дают клятвы на своем священном медном быке. Это их главный символ.

– Сколько дней ты намерен провести в Сиракузах? – спросил Нерва, терпеливо выслушав пространную речь квестора, который имел слабость при случае поупражняться в риторике.

– Я завтра же отправляюсь в Лилибей, – ответил Фабриций.

– А не погостить ли тебе у меня дня три-четыре? Тем более, что завтра последний день Флоралий[31]. Отметим его веселым пиршеством и сценическими представлениями в театре.

– От всей души благодарю тебя, Публий Лициний, но это, право, невозможно. Меня ждут дела в Лилибее. Сенат поручил мне ускорить отправку зерна в Рим из хранилищ Мотии и Эмпория Сегесты.

– Жаль, очень жаль, мой друг… Но сегодня этот прекрасный гиеронов дворец в полном твоем распоряжении. Для тебя мы отведем здесь самые лучшие комнаты. Никаких гостиниц! Отдохнешь здесь, осмотришь дворец. Своими глазами увидишь, как жили когда-то сиракузские тираны… И надеюсь, ты не откажешься отобедать со мной сегодня.

– С удовольствием принимаю твое приглашение.

– Я пришлю за тобой посыльного. А пока устраивайся на новом месте.

Когда они вернулись в зал, Нерва взял со стола колокольчик и позвонил. Слуга показался на пороге.

– Гиацинт! – обратился к нему Нерва. – Позаботься о квесторе и его слугах. Кажется, рядом с моим конклавом есть две прилично обставленные комнаты?

– Да, господин. Я уже проверял их сегодня утром. Там все в надлежащем порядке. А слуг господина можно разместить на втором этаже…

* * *

Простившись с квестором, Нерва распечатал письмо сената и вслух прочел постановление о союзниках.

Аристарх, сидевший за столом, слушал внимательно.

– Ну, что скажешь? – прочитав последние слова постановления и бросив на стол свиток пергамента, спросил Нерва.

– Неслыханно! – произнес вольноотпущенник, качнув головой. – Клянусь всеми богами Олимпа, никогда еще из курии Гостилия не выходило чего-либо подобного!

– Фабриций рассказал мне, что вифинский царь Никомед обратился в сенат с письмом, в котором жаловался на произвол наших публиканов, продавших за недоимки отборных вифинцев, которые подлежали призыву в войско. По этой причине он отказался прислать своих солдат для участия в войне против кимвров. На сенаторов это произвело нехорошее впечатление. Видимо, для того чтобы продемонстрировать свою заботу о союзниках, они и вынесли это дурацкое постановление.

– Теперь на законном основании в Сицилии можно будет собрать целое войско, составленное из рабов, – в раздумье проговорил Аристарх и, помолчав, прибавил: – Только вряд ли это понравится их владельцам. Все они придут в неописуемое бешенство.

– В том-то и дело, мой Аристарх! – сказал Нерва, с хмурым и озабоченным видом прохаживаясь по залу. – Ума не приложу, что мне делать? Отказаться от объезда Сицилии и вместо этого заняться освобождением рабов? Но ты ведь понимаешь, что для меня каждый день – это золотой день… Провалиться мне в Тартар! – воскликнул он, стукнув себя ладонью по лбу. – Как только об этом злосчастном постановлении сената станет известно в провинции, толпы рабов будут преследовать меня повсюду, где бы я ни появился.

– Но, может быть, ты из всего этого сможешь извлечь для себя не меньше пользы здесь, в Сиракузах, чем во время своей поездки по судебным округам?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Нерва, бросив пытливый взгляд на своего отпущенника.

– Мне думается, что это сенатское постановление необходимо выполнять неукоснительно до тех пор, пока… пока сицилийцы и здешние римские всадники не станут очень горячо просить тебя прекратить разборы дел об освобождении рабов…

– А дальше что?

– Разумеется, сицилийские землевладельцы не останутся безучастными в таком деле, – продолжал Аристарх. – Провинция так и кишит рабами, привезенными из Вифинии, Каппадокии, Сирии, которые являются союзниками Рима. Немало тут и обращенных в рабство италийских союзников…

– Скажи-ка прямо, Аристарх, к чему ты клонишь? – нетерпеливо спросил Нерва. – Хочешь, чтобы я из боязни вызвать недовольство местной знати прекратил все дела об освобождении рабов и тем самым нарушил сенатское постановление?

– Но почему же «нарушил»? – живо возразил отпущенник. – Подумай сам, сколько рабов в провинции и сколько их подпадают под указ сената? Оставшегося срока твоей сицилийской претуры не хватит, чтобы всех их освободить. Судя по всему, в последнее время римские публиканы славно поработали в Вифинии и других малоазийских царствах. Если уж царь Никомед осмелился отказать Риму в помощи, ссылаясь на то, что страна его обезлюдела, – значит, так оно и есть на самом деле. Большинство из тех вифинцев, которых продали за долги в рабство, попали именно в Сицилию. Здесь всегда не хватало рабочих рук. А сколько народу навезли сюда из Сирии и других мест? А сколько из самой Италии? Конечно, было бы глупо оставить зерновую провинцию без рабов…

– Вот-вот! Великое спасибо скажут мне в Риме и сенат, и весь римский народ до последнего пролетария, привыкшего к дешевым хлебным раздачам. Так что выполняй или не выполняй я сенатское постановление – все равно останусь в дураках, – сердито говорил Нерва, расхаживая по залу. – Марий требует, чтобы я освободил не менее пяти тысяч рабов. Попробуй-ка, обеспечь всем необходимым десять когорт этих прожорливых варваров! А сколько потребуется денег и средств, чтобы переправить их в Рим?..

– Тут главное выдержать паузу, мой господин. Делай свое дело по указу сената. А там, я уверен, все образуется само собой. Когда наступит момент, чтобы угодить сицилийской знати, ты объявишь о приостановлении судебных разбирательств… скажем, на неопределенное время. Разумеется, все заинтересованные в этом деле лица должны будут щедро отблагодарить тебя. Об этом мы позаботимся заранее. До того, как разразится неизбежный скандал, ты успеешь освободить тысячу… ну, полторы тысячи рабов. Остальными пусть займется квестор Фабриций Руг в своем Лилибее. Не одному же тебе заниматься этим неблагодарным делом…

– Пожалуй, мне ничего не остается, как последовать твоему совету, – вздохнув, согласился Нерва и тут же добавил: – Обязательно разыщи Публия Клодия. Передай ему от моего имени, чтобы он не пропускал ни одного собрания сиракузского конвента римских граждан[32] и подробно докладывал мне обо всем, что там затевается. Можешь объясниться с ним со всей откровенностью. Впрочем, он человек неглупый и сам поймет, что от него требуется…

Глава третья

На площади Ахрадины. – Незнакомка. – Достопримечательности Сиракуз

Утром следующего дня на площади в Ахрадине общественные служители выставили у стены пританея[33] альбум[34] с полным текстом постановления сената.

Перед альбумом сразу собралась большая толпа горожан. Слух о постановлении сената быстро облетел весь город, а затем и его окрестности, откуда во вторую половину дня на ахрадийскую площадь начали сходиться оборванные и грязные рабы из загородных имений сиракузян. Они самовольно бросили работу и поспешили в Сиракузы, как только до них дошла эта ошеломляющая новость, преисполнившая их сердца великой надеждой на освобождение.

Но если более образованные городские рабы сумели быстро разобраться в латинском тексте, то сельские их собратья по рабству, в основном грекоязычные, были совершенно неграмотны и оказались в крайне затруднительном положении. Проходившие мимо пританея свободные граждане в ответ на просьбы собравшихся перед альбумом оборванцев растолковать сенатское постановление отворачивались от них с гордым презрением и проходили мимо.

Около двух часов пополудни на ахрадийской площади со стороны пустынной улицы, идущей от въездных ворот со стороны знаменитых сиракузских каменоломен, появилась изящно одетая молодая и красивая девушка с белокурыми волосами, стянутыми вокруг головы красной шелковой повязкой. Она шла в сопровождении рослого раба-африканца, который нес на своем плече большой узел с вещами.

Судя по тому, с каким интересом девушка и ее чернокожий спутник оглядывались по сторонам, в Сиракузы они попали впервые.

Красота девушки бросалась в глаза с первого взгляда. На вид ей было не больше восемнадцати лет. Обращали на себя внимание розовый оттенок кожи ее лица, мягко очерченный рот и большие темно-серые глаза. Походка ее была неторопливой и усталой, но в стройной и гибкой фигуре чувствовалась молодая энергическая сила. Наряд ее состоял из длинного до пят платья цвета шафрана и накинутого поверх него легкого голубого плаща. Сквозь тонкую ткань платья вырисовывалась ее полная и упругая грудь.

– Посмотри, Сирт, сколько людей собралось перед этим альбумом! – обратилась девушка к слуге на латинском языке, когда оба они поравнялись с толпой у пританея. – На таких досках, покрытых гипсом, обычно пишутся очень важные распоряжения властей. Давай посмотрим, что там написано?

– Вряд ли мы узнаем что-нибудь интересное для себя, моя госпожа, – с явным неудовольствием отозвался африканец на плохой латыни, окинув взглядом толпу, сгрудившуюся у пританея.

– Кто знает? – возразила девушка. – В нашем с тобой положении не стоит пренебрегать лишней информацией, которая всегда может пригодиться.

– Это же рабы с полей, – презрительно сказал слуга. – Измазаны землей, как могильщики на Эсквилинском поле. Не ходи туда. Они запачкают твое чудесное платье своими грязными лохмотьями…

– Подожди меня здесь, я мигом обернусь, – не слушая его, сказала девушка и решительно направилась к пританею.

Она подошла к стоявшему немного поодаль от толпы пожилому рабу, одетому в ветхую безрукавную тунику, и спросила его по-гречески, обнаружив, что и этим языком она владеет не хуже, чем латинским:

– Будь так добр, объясни, пожалуйста, по какому поводу собрался народ? Что тут происходит?

– Говорят, что римский сенат издал постановление об освобождении рабов, которые раньше были подданными союзных царей, – отвечал раб. – Сам я, едва прослышал об этом, не утерпел и прибежал сюда из имения своего господина, чтобы убедиться в этом наверняка. Я ведь свободнорожденный из Антиохии, а сирийский царь считается одним из верных союзников Рима.

– Вот чудеса! – удивилась девушка. – Римский сенат озаботился судьбой рабов? С чего бы это?

– Всем невдомек, – пожав плечами, сказал сириец. – Как видно, совсем плохо приходится теперь римлянам, если их надменный сенат снисходит до того, чтобы издавать такие постановления. Говорят, что рабов будут освобождать для службы в римской армии, которая этим летом отправится против кимвров.

– И обо всем этом написано в альбуме? – недоверчиво спросила девушка.

Раб почесал в затылке.

– Видишь ли, прекрасная госпожа, указ-то ведь написан на латинском языке. А среди нас никто не знает латинской грамоты… Многие и греческие буквы с трудом разбирают. Пока что все мы пользуемся одними слухами и догадками.

– Я могу перевести любой текст с латыни на греческий, – сказала девушка.

– Что ты говоришь! – обрадовался сириец.

Он тут же повернулся лицом к толпе и крикнул:

– Эй, ребята! Дайте этой образованной девушке-гречанке подойти к альбуму. Она обещает растолковать каждое слово в указе сената.

На возглас сирийца головы всех толкавшихся у пританея рабов разом повернулись к нему и стоявшей рядом с ним юной красавице. Толпа быстро расступилась, и девушка прошла к альбуму, шурша на ходу тканью своего дорогого наряда.

Она быстро пробежала глазами текст, написанный на гипсовой доске, потом стала медленно переводить:

– Здесь говорится о том, что в седьмой день до календ мая сенат по докладу Гая Мария, консула, постановил, чтобы ни один из свободнорожденных союзников римского народа не находился в рабстве в провинциях и чтобы об их освобождении позаботились преторы. И далее… Публий Лициний Нерва, претор Сицилии, объявляет, что на основании этого постановления сената он будет вести дела об освобождении рабов согласно велению своей совести и благу римской республики.

Когда девушка умолкла, один из рабов спросил ее:

– Все ли правильно ты перевела? Может быть, постановление сената касается только уроженцев Италии?

– Нет, я не пропустила ни одного слова, – сказала девушка. – Здесь ясно говорится о том, что ни один из свободнорожденных союзников римского народа не должен находиться в рабстве в провинциях, – четко повторила она. – Об италиках здесь ничего не написано. Надо понимать, указ сената касается всех римских союзников без всякого исключения.

Рабы возбужденно загомонили. Девушку стали упрашивать, чтобы она еще раз прочитала сенатское постановление, и ей пришлось повторить его слово в слово, после чего она выбралась из толпы и вернулась к поджидавшему ее чернокожему слуге.

Тот был уже не один. Рядом с ним стоял хорошо одетый мальчик лет тринадцати. Оба они о чем-то оживленно беседовали друг с другом, точнее, больше жестикулировали, потому что африканец, не зная греческого языка, изъяснялся на латинском, а мальчик говорил по-гречески, используя небольшой запас знакомых латинских слов.

– Вот, госпожа, – сказал девушке слуга. – Представляю тебе этого мальчугана. Его зовут Асандр, и он, кажется, знает, как пройти до гостиницы «Аретуса». Я уже пообещал ему викториат, если он проведет нас туда.

– Если я не ошибаюсь, ты из свободного сословия? – внимательно оглядев мальчика с головы до ног, спросила его девушка по-гречески.

– Да, госпожа, – ответил мальчик. – Мой отец – гражданин Сиракуз.

– В таком случае можно не сомневаться, что ты хорошо знаешь город, – улыбнувшись, сказала девушка.

– О, я знаю его не хуже любого мистагога, – не без гордости ответил мальчик.

– Мистагога? – переспросила девушка. – Я слышала, что в Афинах мистагогами называют жрецов, посвятителей в Элевсинские мистерии[35]…

– В Сиракузах мистагогами называют проводников по священным и памятным местам, – пояснил мальчик. – Мой отец состоит в товариществе мистагогов. Я у него многому научился и нередко подрабатываю, рассказывая приезжим о достопримечательностях города.

– На острове Ортигия, как мне сказали, есть гостиница под названием «Аретуса». Поможешь нам ее найти? Получишь денарий.

– Я знаю эту гостиницу и ее хозяина. Он латинянин. Его зовут Видацилий.

– Прекрасно, Асандр! Так ведь твое имя? Проводишь нас туда?

– Охотно, госпожа.

– А по пути ты хоть чуточку расскажешь об этом славном городе.

– Вряд ли я успею много рассказать, добрая госпожа. Ведь город очень велик. Можно подумать, что он состоит из четырех больших городов, каждый из которых носит свое название. Например, сейчас мы стоим на центральной площади Ахрадины, главной части Сиракуз. Вон там, к северу от Ахрадины, расположена Тихе. Это самая населенная часть города – там живут люди небогатые, в основном ремесленники и мелкие торговцы. Южнее Ахрадины лежит Неаполь, называющийся так потому, что он застроен был позднее других районов города. Советую тебе, госпожа, обязательно побывай в Неаполе, потому что там очень много красивых зданий и среди них два прекрасных храма, посвященных Деметре и Персефоне. В храме Персефоны находится знаменитая голова Пэана, чудесной работы, из паросского мрамора. Кстати, вот в этом ахрадийском пританее, где проводятся судебные разбирательства, стоит прекрасное скульптурное изображение Сапфо. На цоколе статуи выбита греческая эпиграмма. Если хочешь, пройдем туда, чтобы полюбоваться этим поистине выдающимся произведением искусства.

– К сожалению, милый Асандр, у меня сегодня нет времени для этого, – ответила девушка. – Как-нибудь в другой раз я обязательно приду посмотреть на статую Сапфо, поэзией которой я всегда восхищалась…

* * *

От ахрадийской площади по широкой и красивой улице Асандр привел юную красавицу и ее слугу к каменному мосту, представлявшему собой сплошную укрепленную дамбу, пересекавшую узкий пролив между полуостровом Ахрадина и островом Ортигия.

По пути мальчик с увлечением вел свой рассказ, подробно останавливаясь на любой мелочи, способной заинтересовать того, кто впервые посетил Сиракузы.

С моста открывался вид на обе гавани, лежавшие с северной и южной сторон острова.

Пока девушка и ее слуга, двигаясь по мосту, с интересом разглядывали обе гавани, заполненные множеством больших и малых кораблей, сопровождающий их мальчик рассказывал:

– По правую руку от нас – Большая гавань. Эта просторная бухта, в которую впадает река Анап, образована островом Ортигия и выступающим далеко в море мысом Племмирий. Большая сиракузская гавань считается лучшей в мире. Мыс Племмирий служит как бы створкой ворот, защищающей ее от южного ветра, а северной створкой является сам остров Ортигия, который в стародавние времена заселили первые колонисты из Греции. Большая гавань может вместить множество кораблей. Глубина ее достигает шестидесяти футов… Слева от моста расположена Малая гавань, – продолжал Асандр, сопровождая свой рассказ изящными жестами рук. – Она еще называется Лаккийской, или просто Лаккия. Окружающие ее стены возведены еще во времена Дионисия Старшего. При нем в этой гавани были запирающиеся ворота, через которые могло проходить только по одному кораблю. Глубина Лаккийской гавани не превышает девяти футов, и по своей площади она в десять раз меньше, чем Большая гавань. Она может вместить до шестидесяти средних кораблей. В древности, когда моста еще не было, Большая и Малая гавани соединялись через пролив. Во времена царя Гелона мост уже существовал. Его постройка была необходима для связи Ортигии с полуостровом Ахрадиной и остальными частями города, который быстро разрастался. И Ахрадина, и Ортигия имеют собственные крепостные стены. Кроме того, еще одной стеной защищены древние пригороды Сиракуз – Неаполь и Тихе. Этой же стеной охвачена господствующая над городом высота под названием Эпиполы, где находится знаменитая крепость Эвриал. Эта внешняя городская стена тянется до самого моря и заканчивается мощной каменной башней, которая называется Галеагра…

Пройдя мост, они подошли к низкой и мрачноватой арке Ортигийских ворот с возвышавшимися по обе стороны от них мощными башнями, сложенными из больших грубо отесанных камней.

– Сто лет назад, – продолжал Асандр, – на месте этих уродливых ворот было великолепное Пятивратие, а рядом с ним крепость. Когда последний царь Сиракуз Гиероним был убит заговорщиками и народ воспылал желанием вернуть давно утраченную демократию, Пятивратие и крепость разрушили как символ тирании. Однако очень скоро сиракузянам пришлось спешно укреплять это место, потому что город был осажден Клавдием Марцеллом[36]…

– Я много слышала о том, с какими трудностями столкнулись римляне при осаде Сиракуз и сколько неприятностей доставил им Архимед[37] своими необыкновенными военными машинами, – сказала девушка, внимательно слушавшая мальчика. – Однако все рассказы о том, как Марцелл овладел этим громадным городом, разнятся между собой. Говорят, что Сиракузы были захвачены им только с помощью предательства.

– Так оно и было на самом деле, – подтвердил Асандр. – Поначалу римляне, воспользовавшись беспечностью осажденных, в одну из ночей овладели частью внешней стены и ворвались в Эпиполы, Тихе и Неаполь. Однако Ахрадина и Ортигия еще долго оказывали сопротивление, не считаясь с лишениями. Судьбу города решило предательство начальника испанских наемников Мерика. Он открыл римлянам северные ворота острова Ортигии. После этого Ахрадина, осажденная с суши и с моря, вынуждена была капитулировать.

Пройдя под низкой аркой Ортигийских ворот, все трое вышли на прямую мощеную улицу, по обеим сторонам которой стояли дома, построенные в италийском стиле.

– Совсем как в Риме, только чище и уютнее, – оживившись, промолвила девушка.

– За время владычества римлян, – объяснял Асандр, – старинных греческих зданий на Ортигии осталось совсем немного. В основном, это храмы, дворец царя Гиерона и еще несколько больших домов, принадлежавших раньше богатым людям из окружения Гиерона и Гиеронима. Теперь Ортигия заселена преимущественно римлянами и другими выходцами из Италии, поэтому так много на острове этих смешных домов с воронкообразными крышами. Еще Клавдий Марцелл, убедившись, что Ортигию можно оборонять небольшими силами ввиду ее исключительной неприступности, выселил с острова всех коренных сиракузян, чтобы пресечь в дальнейшем попытки восстаний. Этот запрет действует до сих пор, хотя не все о нем помнят. Кстати, Видацилий, нынешний хозяин «Аретусы», воспользовавшись этим запретом, заставил прежнего владельца продать ему эту гостиницу. Он пригрозил ему доказать в суде, что дальний его родственник был потомком одного из опекунов несовершеннолетнего царя Гиеронима…

Тем временем они подошли к великолепному храму, фронтон которого был украшен искусными барельефными изображениями.

– А это знаменитый храм Афины, которую римляне называют Минервой. Храм известен далеко за пределами Сицилии, – сказал Асандр.

Девушка невольно залюбовалась прекрасным зданием, на крыше которого, над самым фронтоном, обращенным в сторону моря, укреплен был большой позолоченный щит, служивший маяком для кораблей. Дверные створы храма украшены были тончайшим орнаментом из слоновой кости, многочисленными золотыми шарами и бронзовым чеканным изображением змееволосой Горгоны Медузы.

Внутри храма, по словам мальчика, по стенам развешены были прекрасные картины и среди них самая знаменитая – она изображала бой конницы царя Агафокла с карфагенянами. Храм Афины был последней достопримечательностью, с которой юный сиракузянин успел познакомить прибывших. От храма он повел их по оживленной в этот час улице к восточному берегу острова.

За поворотом улицы начинался небольшой взвоз, вымощенный гранитными плитами. Отсюда уже видно было море, озаренное в этот момент ярким солнцем, выглянувшим из-за белых облаков, – громадная нежно-голубая равнина без конца и края. Асандр показал рукой на большое здание, стоявшее в самом конце взвоза.

– Это и есть гостиница «Аретуса», – сказал мальчик. – Она называется так по названию ручья, протекающего поблизости, на самом краю острова.

И мальчик еще раз блеснул своими знаниями мистагога, поведав о том, что ручей Аретуса, берущий свое начало от одноименного источника, находившегося в северной части Ортигии, знаменит во всем греческом мире. Согласно мифу нимфа Аретуса, обитавшая в Элиде, спасаясь от преследовавшего ее речного бога Алфея, превратилась в источник, протекла под морем и появилась в Сицилии.

Девушка ласково попрощалась с Асандром, дав ему не только денарий, но и прибавив к нему викториат, обещанный Сиртом.

Когда мальчик ушел, она обратилась к слуге:

– Знаешь, Сирт, я немного поразмыслила и решила, что тебе незачем идти вместе со мной в эту гостиницу. Пойду-ка я туда одна, а тебе придется поискать другой деверсорий.

– Но почему ты так решила? – спросил Сирт.

Девушка вздохнула.

– Похоже, мне предстоят непростые объяснения с хозяином гостиницы. Боюсь, что он примет нас не так радушно, как старик Сальвидиен в Кайете. Видацилий меня совсем не знает, и хотя Сальвидиен дал мне свою гостевую табличку, всякое может случиться.

– Послушай, госпожа, – заговорил Сирт, понизив голос, чтобы его не слышали толкавшиеся рядом прохожие. – Я никогда тебя ни о чем не спрашивал, а ты ничего мне не рассказывала о своих секретах, но, может быть, настала пора поделиться ими со мной. Я ведь верный раб твой. Или сомневаешься во мне?

– Не в этом дело, Сирт, – сказала девушка. – Есть вещи, о которых лучше ничего не знать, чтобы спать спокойно.

– Клянусь Ваалом! Мне ли, беглому рабу и мятежнику, спокойно спать? – возразил африканец. – Я и во сне сжимаю рукоять кинжала…

– Ну, хорошо, – немного подумав, сказала девушка. – Во-первых, знай, что и Сальвидиен, и Видацилий связаны с пиратами…

– Ах, вот оно что! – пробормотал Сирт.

– Что касается Мемнона, то он был пиратом еще до того, как попал в гладиаторы. О том, что я бежала вместе с ним из Рима, ты знаешь. Он уговорился со мной, что если судьба нас нечаянно разлучит, мы встретимся в Сиракузах, в гостинице Видацилия, но ведь Мемнон уверен, что меня уже нет в живых…

Девушка еще раз глубоко вздохнула и продолжала, как бы размышляя:

– У Сальвидиена Мемнон и Варий провели всего одну ночь. Даже если бы мы с тобой не задержались на четыре дня в Аквах Синуэсских, нам не удалось бы застать их в Кайете. А когда мы прибыли туда, на море разыгралась буря, отнявшая у нас еще целых шесть дней. Потом эта тихоходная посудина, на которой мы промучились десять дней и которая, в конце концов, дала течь…

– Нам еще повезло, если принять во внимание, что нас высадили всего в пяти милях от Сиракуз, – заметил Сирт.

– Слишком много времени потеряно, – с сожалением сказала девушка. – Я уже не надеюсь, что застану здесь Мемнона. Скорее всего, он уже на Крите или на пути туда. Вряд ли Мемнон рассказал обо мне Видацилию. Зачем ему было говорить о той, которая, как он думал, уже сошла в царство теней? И если мне не удастся убедить хозяина гостиницы в том, что он может не опасаться меня как лазутчицы, подосланной из Рима, я уж и не знаю, что он предпримет в отношении меня.

– И ты хочешь, чтобы я оставил тебя одну в этом разбойничьем гнезде! – обеспокоился Сирт.

Девушка пожала плечами.

– Зачем же рисковать обоим? – возразила она. – Нет, Сирт, делай то, что я говорю. Пусть о тебе никто не знает. Сегодня же перед закатом приходи на это же самое место. Если меня не будет, то, значит, дела мои не так хороши, как нам бы хотелось. Но я надеюсь, что все обойдется. Пираты не посмеют меня тронуть, узнав, что я жена Мемнона Александрийца, которому благоволит сам Требаций Тибур… Слышал о нем?

– С тех пор, как его молодцы прошлым летом разграбили Остию, имя этого архипирата у всех на устах.

– Итак, тебе известно ровным счетом столько же, сколько знаю я. А теперь слушай, что тебе надо сделать. Узел с вещами пусть остается с тобой. Денег у тебя на первое время хватит. Только не останавливайся в какой-нибудь дешевой ночлежке для бродяг. Там у тебя могут украсть последнее. Найди приличный деверсорий и будь осторожен.

– Да помогут тебе все бессмертные боги! Что бы ни случилось, знай, что я всегда рядом, помню о тебе и жизни не пожалею ради тебя…

Глава четвертая

Гостиница «Аретуса» и ее хозяин. – Ювентина. – Квинт Варий

Девушка поднялась по каменной лестнице в портик, из которого открывался вид на необъятный голубой простор моря.

Гостиница стояла на возвышенном месте примерно в двухстах шагах от зубчатой крепостной стены, тянувшейся вдоль берега в сторону Малой гавани. За стеной виднелась бухта, в которую изливался широкий ручей, тот самый, о котором говорил юный мистагог.

Здание гостиницы представляло собой большой двухэтажный греческий дом. Со стороны бухты к нему примыкала колоннада, ограждавшая место для летней трапезной. Над колоннадой была растянута крыша из парусины. В просветах между колоннами виднелись небольшие столы, за которыми обедали посетители.

Над входом в гостиницу прикреплена была большая вывеска. На сильно полинявшем от времени холсте можно еще было различить обнаженную красавицу, сидевшую под сенью кипариса на морском берегу и простиравшую руку вслед уходящему в море кораблю с распущенным белым парусом. Несомненно, художник изобразил на своей картине речную нимфу Аретусу, о чем свидетельствовала и латинская надпись, сделанная внизу картины: «Здесь Аретуса обещает мореплавателям свое заступничество перед Нептуном и Амфитритой, а хозяин – отличный обед и комнату для отдыха».

– Чем могу служить, госпожа? – обратился к девушке стоявший в портике старый привратник или управляющий. – Должен сразу предупредить, что свободных мест в гостинице нет.

– Мне нужно повидаться с Гаем Видацилием, хозяином гостиницы, – сказала девушка. – У меня к нему очень серьезный разговор.

Привратник замялся немного, потом махнул рукой.

– Ладно, – сказал он. – Если разговор действительно важный, господин не рассердится на меня за то, что я его побеспокоил. Следуй за мной, госпожа! Сюда, сюда, по этой лестнице. Господин отдыхает на солнечной галерее.

Девушка поднялась вслед за привратником по узкой каменной лестнице на самую крышу дома, где находилась так называемая солнечная галерея, столь распространенная в домах богатых греков и римлян.

На галерее в плетеном кресле под парусиновым навесом сидел грузный мужчина с лицом мрачным и неприветливым.

– Вот, господин, – обратился к нему привратник. – Эта девушка желает поговорить с тобой о каком-то важном деле.

Лицо хозяина гостиницы, как показалось девушке, стало еще более пасмурным.

– Ступай! – приказал он привратнику, и тот удалился.

Хозяин гостиницы смерил девушку тяжелым и оценивающим взглядом.

– О чем ты хотела поговорить со мной? – спросил он.

Она подошла к нему почти вплотную и сказала негромко, чуть заметно волнуясь:

– Приветствую тебя, Гай Видацилий! Да покровительствуют боги тебе и твоему заведению! Меня зовут Ювентина, я жена Мемнона Александрийца, которого ты хорошо знаешь.

Гай Видацилий сурово сдвинул брови.

– Ты меня с кем-то путаешь, красавица, – ответил он. – Я не знаю никакого Мемнона Александрийца.

Щеки Ювентины порозовели.

– Хорошо, – сказала она, – в таком случае прими эту гостевую табличку. Надеюсь, ты не забыл своего старого друга и гостеприимца Тита Стация Сальвидиена.

Она вынула из внутреннего кармана плаща небольшую деревянную табличку и протянула ее хозяину гостиницы.

Тот взял из руки девушки табличку и стал внимательно ее рассматривать. Видно было, что она произвела на него некоторое впечатление.

– И чего же ты хочешь? – спросил он по-прежнему неласково.

– Во-первых, я желала бы остановиться в твоей гостинице…

– К сожалению, все комнаты заняты.

– Я готова довольствоваться самым скромным помещением. Очень устала с дороги.

– Хорошо, – немного помедлив, сказал Видацилий. – Пойдем со мной.

Он поднялся с кресла и повел девушку по галерее в сторону летней трапезной.

Вскоре они спустились вниз и очутились перед дверью небольшой пристройки у входа в трапезную.

– Милости прошу! – распахивая перед девушкой дверь, произнес хозяин гостиницы.

Девушка не колеблясь шагнула в небольшую полутемную комнату. Видацилий вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Ювентина быстро огляделась. Эта крошечная комната напоминала тюремную камеру. У стены была узкая кровать, а рядом с ней, у изголовья, стоял круглый дельфийский столик. Пол, впрочем, устилал дорогой цветастый ковер.

– Гостевая табличка, действительно, от моего друга Сальвидиена, – заговорил Видацилий. – Но вот что я скажу тебе, красавица. Мне нужно убедиться в том, что ты не подослана ко мне римлянами. Если не объяснишь толком, почему ты здесь и чего тебе нужно, то приготовься к самому худшему.

Ювентина трепетно вздохнула.

– Ты не веришь мне. Что я могу сказать? Только то, что я беглая рабыня и сама скрываюсь от римлян. Несколько месяцев назад я убежала из Рима. Меня объявил в розыск претор Рима Луций Лициний Лукулл…

Видацилий посмотрел на нее с недоверчивой усмешкой.

– Сам претор? – переспросил он. – Это что же такое можно было натворить, чтобы сам римский претор занялся такой юной особой? – медленно произнес он. – Может быть, ты хотела поджечь Капитолий?

– Если наберешься терпения и выслушаешь меня, то, может быть, поверишь моим словам, – сказала Ювентина, стараясь говорить спокойно. – Четыре месяца назад я стала рабыней римского всадника Тита Минуция. Ты, наверное, слышал о недавнем мятеже рабов близ Капуи? Минуций сам его подготовил. Он купил в кредит оружие и убедил своих собственных рабов поднять восстание против римлян. Надо сказать, что этот молодой человек относился ко мне с сочувствием и не раз говорил мне, что я достойна лучшей участи, чем быть рабыней тех негодяев, которые владели мной до него. Незадолго до восстания я уговорила его помочь Мемнону и пятерым его товарищам совершить побег из римской гладиаторской школы. С Мемноном я познакомилась еще прошлым летом и полюбила его всей душой. Я была готова на все, только бы вырвать его из этой тюрьмы для смертников. У Минуция тоже был свой расчет относительно Мемнона, который обещал ему помочь в бегстве к пиратам на Крит…

– Это интересно, – оживился Видацилий. – Ты хочешь сказать, что высокородный римский всадник Минуций собирался войти в предосудительное сообщество эвпатридов моря?

– Мемнон говорил мне, что Минуций в случае неудачи восстания хотел бежать на Крит, куда не в состоянии была бы дотянуться до него рука римского правосудия.

– Это было бы весьма благоразумно с его стороны, – усмехнувшись, произнес Видацилий. – Руки коротки у римлян, чтобы распоряжаться на Крите, как у себя дома… Но продолжай, я слушаю тебя.

– Минуций при подготовке побега гладиаторов продумал все до мелочей, приказав своим рабам устроить для них тайник с оружием и одеждой на пути их бегства. В общем, побег удался. Правда, стражники из школы Аврелия настигли нас близ Альбанского озера, но гладиаторы обратили их в бегство. Они убили в схватке с ними десять человек и завладели их лошадьми. Это помогло нам спастись. Вскоре весть о случившемся дошла до Рима и, видимо, наделала там много шума. Как потом стало известно, сенат приказал претору Лукуллу провести строгое расследование и организовать поимку беглых гладиаторов. Я тоже была объявлена во всеиталийский розыск. Претору стало известно, что я пособница побега гладиаторов… Не стану утомлять тебя рассказом о наших злоключениях во время бегства. Скажу только, что близ Таррацины я чуть не умерла, заболев горячкой. Мемнон сказал товарищам, чтобы они следовали дальше, а сам остался вместе со мной в чаще леса. Я выжила только благодаря его самоотверженному уходу. Когда болезнь немного отступила, Мемнон и я добрались до Кайеты, где нас и приютил на время этот славный старик Сальвидиен. Нашим товарищам-гладиаторам удалось благополучно добраться до кампанского имения Минуция, который вскоре поднял восстание. Мемнон и я прибыли в его лагерь, когда он уже одержал три победы над ополчениями из Свессул, Ацерр и Капуи. Минуций показал себя блестящим военачальником, действуя отважно и предусмотрительно. Силы его росли с каждым днем. Прибывший из Рима претор Лукулл собрал пятитысячное войско против трех с половиной тысяч кое-как вооруженных рабов, которыми располагал тогда Минуций. Однако претор потерпел сокрушительное поражение. Его войско было рассеяно. Преторский легат, девять центурионов и восемьсот солдат попали в плен. После такой удачи Минуцию нужно было бы идти походом на юг Италии, чтобы переправить войско в Сицилию, как ему советовали некоторые рассудительные люди, но он не хотел уходить из Италии, строя свои честолюбивые планы. Он предполагал, что с наступлением лета кимвры пойдут на Рим, который окажется в тяжелом положении. Минуций рассчитывал к этому времени собрать огромную армию рабов и двинуть ее на помощь Риму. Я знаю, что он в глубине души надеялся заслужить прощение у сената, когда Рим будет осажден бесчисленными варварами. Он мечтал о славе изгнанника Фурия Камилла, освободившего город от галлов. Поэтому он остался в Кампании, заперев Лукулла в Капуе и осадив соседний город Казилин. Все-таки он был римлянином. По-настоящему возглавить дело рабов он, по-моему, не собирался…

Ювентина, утомленная долгой речью, замолчала.

– Мы здесь тоже слышали об этом странном мятеже, – задумчиво проговорил Видацилий, – тем более странном, что во главе его был римский всадник из очень знатного рода. Говорят, претор Лукулл распял его на кресте. Это правда? – спросил он.

– Нет, – ответила девушка. – Минуций покончил с собой в капуанской тюрьме.

– Но почему же Мемнон ни словом не обмолвился о тебе и не уведомил меня, что ты можешь появиться здесь? – помолчав, снова спросил Видацилий. – Как ты это объяснишь?

– Он ничего не рассказал обо мне потому, что считал меня погибшей… В ту ночь, когда римляне захватили Минуция с помощью одного предателя, я была в имении его возлюбленной, где все и произошло. Кажется, Минуция заманили в западню благодаря этой женщине. Он ее очень любил. Предатель, отпущенник Минуция, этим воспользовался. Он привел с собой в имение отряд римских легионеров. Римляне перебили телохранителей Минуция, а его самого взяли живым. Меня тоже схватили, но мне и еще одному юноше удалось спастись бегством. Римляне гнались за нами. Мы бросились в реку. Мне удалось добраться до противоположного берега… Потом я узнала от рабов имения, что вернувшиеся в усадьбу римляне хвастались, что убили нас обоих и сами видели, как мы пошли ко дну, пронзенные дротиками. Вскоре солдаты ушли из имения, а под вечер туда прискакали на конях Мемнон и его товарищ Варий, которые каким-то чудом вырвались живыми из битвы под Казилином. Там стоял укрепленный лагерь восставших. Ночью с помощью предателей римляне ворвались в него. Утром все было кончено. Избежавшие гибели Мемнон и Варий ничего не знали о судьбе Минуция. Они приехали на отбитых у римлян конях в имение Никтимены (так звали его возлюбленную), чтобы забрать меня с собой, но им сообщили, что я погибла… А я вернулась на виллу только поздно ночью. Там были все мои пожитки. От виллика я узнала, что Мемнон и Варий живы. Я была вне себя от счастья, но, к сожалению, Мемнон так и остался в уверенности, что меня нет в живых… Вот и вся моя история. Теперь-то ты веришь мне?

И Ювентина с надеждой посмотрела на хозяина гостиницы.

– Не торопись, девушка, сначала мне нужно кое-что выяснить, – в раздумье сказал Видацилий. – Ты и сама понимаешь, что рассказ твой не совсем обычный и не очень связный. Побудь-ка здесь, в этой комнате. И не пытайся кричать или звать на помощь, только себе же хуже сделаешь, – внушительным тоном предупредил он.

Он повернулся к двери, собираясь уходить, но Ювентина остановила его.

– Ответь мне только на один вопрос… Мемнон отправился на Крит? – спросила она.

– Думаю, что он уже там, – сказал Видацилий, немного помедлив. – Корабль, на котором он ушел в море, следовал курсом на Мелиту[38], чтобы забрать оттуда ценный груз. Оттуда до Крита пять дней ходу при попутном ветре.

С этими словами Видацилий вышел из комнаты и запер дверь снаружи. Ювентина услышала, как звякнул железный засов.

Она присела на край кровати и еще раз окинула взглядом маленькую комнату. Свет проникал в нее сквозь крошечное окно, расположенное высоко над самой дверью. За стеной, обращенной к трапезной, изредка слышались громкие голоса посетителей, которые подзывали прислужников.

Ювентина прилегла на кровать и закрыла глаза. Она чувствовала себя очень усталой, но спать почему-то не хотелось. Морское путешествие она перенесла на удивление легко. Только в первый день плавания дала о себе знать морская болезнь, от которой мучительно страдали многие на корабле, в том числе и Сирт, хотя он постоянно хвастался своим железным здоровьем. В конце плавания среди пассажиров началась паника: пронесся слух, что судно дало течь. Видимо, дело было серьезное, потому что кормчий приказал править к берегу. Когда корабль уткнулся носом в песок, все пассажиры, ругаясь и проклиная кормчего вместе с его кораблем, сошли на берег и побрели пешком в сторону Сиракуз. Ювентина же отчасти была рада этой вынужденной остановке, так как получила возможность искупаться в море.

Местом высадки был небольшой залив неподалеку от так называемого Льва – большой скалы, напоминавшей своим видом львиную гриву. Здесь она впервые за всю свою жизнь окунулась в чистую и прозрачную морскую воду, испытав ни с чем не сравнимое удовольствие.

Ювентине вдруг отчетливо вспомнилась яркая картина детства: она, десятилетняя девочка, купается в Альбанском озере, а мать, присев на серый базальтовый камень в тени большого ветвистого дерева, с улыбкой наблюдает, как дочка весело барахтается в воде, похваляясь перед нею своим умением плавать и нырять…

Но она не позволила этим светлым воспоминаниям овладеть собой. Нужно было думать о настоящем и будущем. Итак, прошло уже более трех месяцев с той ночи, когда она навсегда оставила Рим. Это было каким-то чудом, что она и Мемнон благополучно избежали стольких опасностей. Она должна была умереть в холодном Таррацинском лесу. Она чувствовала тогда близкое дыхание смерти, хорошо помнились ей ее горячечные ощущения и равнодушная мысль, что вот уже конец и она умирает. Но жизнь вернулась к ней. Рядом неотлучно был Мемнон, которого она полюбила с новой силой, безумно и безоглядно…

Глубоко вздохнув, Ювентина стала думать о том, как она будет счастлива, когда снова увидит его. Хорошо, если это случилось бы как можно скорее. Больше всего она опасалась, что Мемнон порвет с пиратами и отправится в Грецию, в Афины, где у него были родственники. Этого вполне можно было ожидать, потому что он однажды говорил ей, что в случае, если обстоятельства не позволят им устроиться в Кидонии, у них появится возможность с помощью его афинских родственников обосноваться в одном из городов Эллады. Мемнон тяготился жизнью пирата и твердо решил покинуть Требация. Он говорил, что, по большому счету, не обязан служить ему до конца своих дней. Из римского плена он вырвался только благодаря Минуцию, Ювентине и Иринею. Правда, Требаций незадолго до этого предпринял неудачную попытку освободить его посредством обмена на захваченного пиратами молодого римского всадника из богатой семьи…

«Если Мемнон оставил Крит, – размышляла Ювентина, – тогда я отправлюсь в Афины. Хватит ли денег на такое путешествие? Можно будет продать что-нибудь из одежды, а также расстаться с золотыми серьгами, оставшимися у меня как память о матери. В крайнем случае, напишу Лабиену и его отцу. Они должны помочь. Отец Лабиена стал намного богаче, сделавшись собственником дома Минуция в центре Рима. Старик, кажется, и раньше неплохо ко мне относился, а теперь, когда он знает, что я спасла жизнь его любимому сыну, не откажет мне в помощи…».

С этими мыслями Ювентина незаметно для себя уснула, но спала недолго. Чуткий сон ее был нарушен чьими-то пронзительными голосами.

Проснувшись, она не сразу поняла, откуда так отчетливо доносятся голоса, но вскоре обнаружила источник звуков, проникавших в комнату. Они доносились через круглую отдушину в стене, которая была обращена к трапезной. Ювентина догадалась, что это было специально сделанное отверстие для подслушивания и подсматривания за тем, что происходило в трапезной. Мемнон как-то рассказал ей о разных ухищрениях, к которым прибегали пираты, чтобы собрать нужные сведения о богатых путешественниках, посещавших «Аретусу», в том числе и о подслушивании их разговоров в трапезной из специальной комнаты. Несомненно, она находилась именно в этой комнате.

Ювентина вскочила с кровати и, приподнявшись на цыпочки, заглянула в отдушину. Глазам ее открылась только небольшая часть трапезной: несколько столов и сидевших за ними людей, одетых в белые тоги.

В трапезной раздавалась латинская речь. Почти все присутствующие в ней были римляне из всаднического сословия.

Лицо одного из них, грубое и неприятное, Ювентина сразу узнала.

Это был центурион Марк Тициний, которого она видела на пиру у Волкация в тот памятный день, когда неожиданная прихоть Минуция так резко изменила всю ее жизнь. Ювентина вспомнила, что в тот вечер Тициний просил Клодия помочь ему устроиться в свиту нового претора Сицилии Публия Лициния Нервы. Судя по всему, Клодию удалось выполнить просьбу центуриона.

В то время как прислуживавшие в трапезной рабы расставляли на столах блюда с кушаньями и чаши с вином, римляне крикливыми голосами переговаривались между собой.

За ближним столом двое сотрапезников делились новостями из Рима.

– Оратора Марка Антония едва не притянули в суд за инцест, – говорил один из них. – Люди давно уж приметили: дочь его заневестилась, только наш краснобай не торопится выдавать ее замуж…

– Сплетни, клянусь Юпитером! – с сомнением отвечал другой.

– Весь Рим об этом говорит, но только один свидетель мог бы выложить всю правду…

– И кто же этот свидетель?

– Доверенный раб Антония, которого восемь раз подвергали пытке. Сам Антоний пошел на это, пригласив в свой дом множество свидетелей из уважаемых в Риме людей.

– И что же?

– Молчал раб, не хотел давать показания против своего господина…

– А каково теперь жене Антония! Ведь стыдно людям на глаза показаться…

– Так ей и надо! Сама-то она никогда не корчила из себя никому недоступную Пенелопу.

– Только не упоминай Пенелопу, когда говоришь об этой толстой жабе! Пенелопа и после смерти Одиссея была отменной бабенкой, если Телегон, сын Одиссея и Кирки, женился на ней и потом имел от нее детей…

Со стороны дальних столов до Ювентины доносились резкие голоса. Там, не стесняясь в выражениях, ругали постановление сената о союзниках.

– Рабы – это наша собственность. Кто возместит нам их стоимость? – кричал высокий сухопарый старик, неряшливо завернутый в тогу.

– В Риме, кажется, все с ума сошли от страха перед варварами! – вопил другой римлянин с лицом, искаженным яростью. – Из-за этого постановления, неслыханного по своей наглости, рабы толпами убегают из имений… А кто будет пахать и сеять, разбрасывать удобрения? Кто станет убирать урожай?

Остальные собеседники разразились негодующими возгласами:

– Пусть Марий сам закупает себе рабов на деньги из своей нумидийской добычи!

– Его прихвостень Нерва убеждает всех, что боится гнева сената, хотя он должен больше бояться нас, которые его будут судить в Риме по окончании срока его полномочий.

– Верно! Уже в этом году суды отнимут у сената и передадут их нам, всадникам. Нужно напомнить об этом Нерве, если он не образумится.

– Возмутительно! Сенаторы хотят за наш счет пополнить вспомогательные войска! Во время войны с Ганнибалом за рабов-добровольцев хотя бы обещали владельцам возместить их стоимость!

– Вспомогательные войска из рабов! Клянусь двенадцатью богами Согласия! Неужели мы, свободные, пали так низко, что стали доверять свою безопасность презренным рабам! – громким голосом сказал один из посетителей, сидевший за одним из столов спиной к Ювентине, которая с удивлением узнала голос говорившего – она узнала бы его из тысячи других.

Это, несомненно, был голос публикана Клодия, с грубой наглостью преследовавшего ее в Риме четыре месяца назад.

– Надо положить конец этому беззаконию, иначе скоро все мы останемся без рабов, – продолжал Клодий. – Косконий верно подметил, что в Ганнибалову войну государство выкупало рабов, обещая выплатить за них все сполна после победы, а ныне всех нас просто ограбили…

Со всех сторон раздались яростные голоса:

– Грабеж, да и только!..

– Как будто мы не римские граждане, а какие-нибудь грекосы!..

В этот момент Ювентина услышала звук отодвигаемого дверного засова.

Она отпрянула от слухового отверстия и села на кровать.

Дверь открылась, и в комнату вошел Видацилий, а вслед за ним показался седоволосый человек, в котором Ювентина с изумлением и радостью узнала Квинта Вария.

– О боги! Варий! – закричала она.

– Возможно ли? – воскликнул фрегеллиец. – Неужели это ты? Ювентина! Глазам не верю! Жива!..

Ювентина бросилась к нему на шею и в порыве радости несколько раз поцеловала.

Она сразу начала его расспрашивать о Мемноне.

– Я простился с ним двадцать дней назад, – быстро заговорил Варий. – Он торопился попасть на Крит. Будем надеяться, что он жив и здоров…

– Расскажи, как вам удалось спастись? – нетерпеливо спросила девушка.

– Прости, Ювентина. К сожалению, я очень спешу. Меня ждут, боюсь опоздать. Мне предстоит поездка в другой город по очень важному для меня делу. Когда вернусь, поговорим обо всем. Я не нахожу слов… Какая радость для Мемнона! Это просто чудо! Прости, но я должен идти. Мы еще увидимся… обязательно увидимся.

Варий повернулся к Видацилию и сказал ему:

– Этой девушке ты можешь полностью доверять. Не сомневайся. Все, что она тебе рассказала, – сущая правда.

Затем он снова обратился к Ювентине и произнес с чувством:

– Благодарение богам! Я так рад, Ювентина… за тебя, за Мемнона!

Он обнял девушку и, еще раз пообещав навестить ее, быстро вышел из комнаты.

– Теперь я спокоен, – сказал Видацилий, и морщины его сурового лица немного разгладились.

– Но как ты нашел его? – взволнованно спросила Ювентина, которая еще не совсем пришла в себя после неожиданного появления Вария.

– Это было нетрудно. Я послал за ним на Племмирий одного из своих рабов с просьбой срочно навестить меня. Я знал, где он остановился по прибытии в Сиракузы. Мемнон успел познакомить меня с ним и уверил, что на него во всем можно положиться. Я и раньше о нем слышал. Кто из нас, италиков, не помнит имени квестора Фрегелл Квинта Вария, возглавившего восстание против Рима?..

Глава пятая

Преторский эдикт. – Леена. – Возвращение Вария

На следующий день у пританея в Ахрадине выставлен был еще один альбум. Это был эдикт претора Сицилии. В нем подробно разъяснялось, какими правилами претор будет руководствоваться при освобождении рабов согласно постановлению сената. Провозглашалось, что сенатусконсульт[39] о союзниках касается лишь рабов, которые до продажи в рабство являлись верноподданными союзных с Римом царей и тетрархов. К этой категории относились и проданные в рабство за долги свободнорожденные выходцы из Италии. Лица, попавшие в рабство по приговору суда за совершенные преступления или за участие в мятежах, освобождению не подлежали.

Первое судебное заседание претор провел в ахрадийском пританее, возле которого на площади собралась огромная толпа стоявших в очереди рабов, прибывших в Сиракузы из разных мест.

В этот день Нерва заседал почти до наступления сумерек и успел освободить не менее восьмидесяти рабов.

Между тем быстро нарастал приток рабов из самых отдаленных областей. Их можно было различить по ветхой и грязной одежде, деревянным сандалиям и почерневшим от солнечного загара лицам.

Можно было подумать, что весть о сенатском постановлении облетела всю Сицилию едва ли не за один день. По всем дорогам, ведущим к столице провинции, поодиночке и группами спешили обездоленные, самовольно покинувшие поместья своих господ и преисполненные надеждой получить свободу посредством преторской виндикты[40].

В последующие девять дней еще несколько сотен рабов получили свободу. Правда, всех освобожденных при этом обязывали принимать присягу на верность Риму с последующей службой во вспомогательных войсках союзников. Из них по приказу претора были составлены первые две когорты, подлежавшие отправке в Рим. «Союзников римского народа» временно поместили в старом зимнем лагере для римских легионеров неподалеку от Шестивратия, как назывались северные ворота города. Солдат в лагере уже не было, так как по приказу сената все отряды, состоявшие из римских граждан, еще в минувшем году покинули провинции, где они несли службу, и возвратились в Рим, чтобы пополнить легионы, готовившиеся к войне с кимврами.

Хотя собравшимся в Сиракузах рабам очень не нравилось, что после освобождения они будут привлечены к военной службе и, возможно, в самом скором времени примут участие в опасном походе против кимвров, все они без исключения находились в радостном возбуждении, предвкушая близость желанной свободы.

Между тем претор Сицилии с каждым днем убеждался в верности предсказаний своего отпущенника Аристарха. О том, что происходило на собраниях конвента римских граждан, ему подробно доносили Тициний и Клодий.

Сицилийская знать, большею частью римские всадники, владельцы латифундий, съезжалась в Сиракузы целыми депутациями из различных областей провинции. Они приходили в преторский дворец, уговаривая Нерву прекратить освобождение рабов. Одновременно наместника провинции засыпали анонимные письма, в которых было больше угроз, чем просьб. В ответ Нерва усилил охрану своей персоны и каждый день являлся в пританей с отрядом вооруженных до зубов легионеров из преторской когорты.

Жадность землевладельцев приводила претора в ярость. Похоже, они больше рассчитывали на грубый шантаж и угрозы, чем на подкуп.

– Проклятые скряги! – сетовал Нерва в очередной беседе с Аристархом. – Они думают, что напугают меня своими анонимными писульками. Нет, я скорее их всех разорю! Передай Публию Клодию, чтобы он намекнул конвенту о том, что Нерва равнодушен к угрозам, но не равнодушен к деньгам. Пусть раскошеливаются, мерзавцы! Иначе очень скоро из вифинцев и каппадокийцев я составлю по легиону, а потом возьмусь за сирийцев, – грозился претор.

* * *

Ювентина все эти дни проводила в своей маленькой тесной комнатке.

Днем она не выходила наружу, опасаясь попасть на глаза Клодию, Тицинию или еще кому-нибудь из римлян, кто мог бы признать в ней объявленную в розыск беглую рабыню из Рима.

Каждый вечер в летней трапезной собирался сиракузский конвент римских граждан, и ей невольно приходилось слушать обо всем, что говорилось на их бурных собраниях.

Голоса Клодия и Тициния, которые постоянно присутствовали на заседаниях конвента, раздавались особенно часто. Оба они, как поняла Ювентина, специально подливали масла в огонь и подбивали собрание собирать деньги для дачи взятки претору, с тем чтобы тот прекратил разбор всех «рабских дел».

С Сиртом она встречалась ежедневно после заката солнца. Тот обычно поджидал ее на тропинке, тянувшейся от гостиницы к морю вдоль крепостной стены. Верный слуга рассказывал ей о городских новостях, о толпах рабов, стекающихся каждый день на площадь в Ахрадине и выстаивающих огромные очереди перед пританеем, где претор вершил свой суд.

Видацилий пообещал Ювентине при первой же возможности устроить ее на корабль, следующий на Крит, и даже оплатить проезд.

– К Мемнону я всегда хорошо относился, и мне приятно будет оказать ему любую услугу, – говорил он.

О хозяине «Аретусы» Ювентина многое знала из рассказов Мемнона. Видацилий долгое время служил на кораблях Требация, близким другом которого он был еще со времени трибуната Тиберия Гракха. В Риме оба они были бедными пролетариями и в числе первых примкнули к движению реформатора, а после того, как Тиберий был убит оптиматами, бежали в Малую Азию, где им пришлось участвовать в войне на стороне Аристоника. После того, как Аристоник был разбит и захвачен в плен, Видацилий последовал за Требацием на Балеарские острова, откуда римские изгнанники в течение ряда лет совершали свои набеги на берега Италии. Но римляне в скором времени захватили Балеары, превратив их в свою новую провинцию. Эскадра Требация вынуждена была уйти на Крит, дорийские общины которого были еще достаточно сильны, чтобы противостоять хищным устремлениям Рима. К тому времени Видацилию было уже шестьдесят три года, и морская служба стала ему в тягость. Требаций предложил ему обосноваться в каком-нибудь приморском городе. Архипирату выгодно было иметь своих людей на берегах, окружавших все Внутреннее море. Его состарившиеся друзья жили даже в портовых городах Африки. Это были его глаза и уши. Видацилий избрал Сиракузы. Бывший пират, появившись там, выдавал себя за уроженца Сабинской земли. Жил он неприметно, стараясь не попадаться на глаза римлянам, из которых кто-нибудь мог признать в нем старого гракхианца. Впрочем, по истечении двадцати лет мало оставалось римлян, сохранивших враждебную память о братьях Гракхах. Напротив, весьма многие, особенно те, кто был помоложе, считали их борцами за правое дело. Видацилий не раз слышал из потайной комнаты, как хвалили обоих реформаторов в трапезной на собраниях конвента римских граждан. Особенно с горячим одобрением вспоминали Гая Гракха, отнявшего суды у сената и передавшего их всадническому сословию. Поэтому Видацилий меньше опасался, что его разоблачат как участника мятежа Гая Гракха и Фульвия Флакка, чем как пособника и соглядатая архипирата Требация Тибура, которого ненавидели и боялись все римляне.

Ювентина, чтобы скрасить свое заточение, занималась чтением книг, которые, по ее просьбе, раздобыл Видацилий. Это были в основном трудные для восприятия сочинения греческих писателей, в основном философов. Мало кто их читал, и по этой причине большая часть принесенных Ювентине свитков была в хорошем состоянии. Но одна из этих книг ее заинтересовала. Автором ее был Тимей[41], весьма подробно излагавший историю Сицилии, начиная от времени основания города Наксоса – первой греческой колонии на сицилийской земле. Порой Ювентина читала ее вслух, найдя прилежную слушательницу в лице приставленной к ней молоденькой рабыни по имени Леена.

Девушка была немая, но хорошо слышала, потому что бедняжку специально лишили языка какие-то жестокие работорговцы. Ювентина и раньше слышала, что на невольничьем рынке Делоса рабы и рабыни с «урезанными» языками пользуются большим спросом и стоят дорого. В немых слугах и служанках, особенно если они были совершенно неграмотны, нуждались многие богачи, погрязшие в разврате и преступлениях. Имея таких рабов и рабынь, они могли не опасаться их свидетельских показаний в суде.

С наступлением ночи Ювентина и Леена выбирались из гостиницы и уходили на берег моря, точнее, небольшой бухты, в которую впадал ручей Аретуса. Там они облюбовали укромное место, где можно было расстилать циновки и отдыхать после купания.

Так прошли долгие десять дней, похожие один на другой. Видацилий все это время посылал своих рабов в гавань, чтобы они узнавали, нет ли кораблей, которые готовились бы к переходу на Крит.

Ювентина не теряла надежды, что ее в скором времени навестит Варий. Но время шло, и она уже стала серьезно опасаться, не случилось ли с фрегеллийцем какой-нибудь беды.

Варий появился лишь на одиннадцатый день. Как оказалось, он совершил поездку в область города Мерганы по какому-то важному делу. Ювентина не сомневалась, что дело это опасное. Она интуитивно догадывалась, что человек, участвовавший в двух больших мятежах, вряд ли смирился со своей участью изгнанника. Из рассказов Мемнона ей было известно, что Варий оказался в лагере Минуция потому, что римлянин хотел привлечь к рабскому восстанию и свободных италиков. Минуций считал, что кимвры после своей победы при Араузионе не заставят себя долго ждать и ринутся в Италию. Ему не давала покоя слава Фурия Камилла, изгнанника, который, собрав большую армию, пришел на выручку осажденному галлами Риму. Армия, составленная из рабов и свободных жителей Италии, которую можно было двинуть против варваров – вот что сблизило Вария и Минуция. Но здесь, в Сицилии? На кого Варий решил здесь опереться? Только на рабов? Только ради них восстать против Рима? Ведь свободная сицилийская чернь далека от того, чтобы подняться против римского владычества…

Ювентине не терпелось поговорить с фрегеллийцем о Мемноне. Она заставила его подробно рассказать о кровавой бойне под Казилином, в которой были истреблены все участники восстания. Варий и Мемнон не сомневались в том, что живыми удалось вырваться из сражения только им двоим. Ювентина печально с этим согласилась, умолчав о Сирте. Она подумала, что Варию о нем знать не обязательно.

– Мы пробили брешь в строю этих башмачников и устремились к городу, – описывал фрегеллиец последние отчаянные схватки у городских ворот и на Казилинском мосту. – Нас оставалось не более двухсот человек. Въездные ворота оказались не запертыми: слишком велика была уверенность казилинцев в своей победе. Мы решились на отчаянную попытку пробиться через весь город на противоположный берег Вултурна. Мемнон первым вбежал в ворота, помешав охранявшим их солдатам опустить решетку…

– Вы ворвались в самый Казилин? – поразилась Ювентина, слушавшая рассказ фрегеллийца с глубоким волнением.

– Да. Но нам не удалось проложить себе путь к воротам, выходившим на Латинскую дорогу. Ты ведь знаешь, что город на две части разделен рекой. На Казилинском мосту мы сошлись с солдатами городской милиции. Произошла свалка. Деревянные перила моста не выдержали и рухнули, увлекая за собой дерущихся. Мемнон и я тоже оказались в воде. Ухватившись за толстый брус, оставшийся от сломанных перил, мы поплыли вниз по течению, и вскоре нас вынесло за пределы города. Вода была ледяная. На левом берегу, вопреки нашим ожиданиям, тоже были римляне. Те из наших, кому удалось вырваться из окруженного врагами лагеря, бежали к Вултурну, чтобы вплавь добраться до противоположного берега, но там их беспощадно избивали римляне и вооруженные дубьем казилинцы. Мы с Мемноном проплыли серединой реки не меньше мили и, наконец, выбрались на левый берег, стуча зубами от холода. Вскоре нас настигли трое римских конников. У меня из оружия оставался один кинжал, но Мемнон сохранил свой меч. То, что произошло потом, трудно описать. Никогда в жизни я не встречал воина, который с таким искусством, как Мемнон, отражал и наносил удары. Повторяю, всадников было трое. Одного из них он каким-то непостижимым образом свалил с коня и завладел его мечом. Он успел вскочить на коня поверженного римлянина и, держа по мечу в каждой руке, вступил в бой с двумя другими всадниками. Нет, такого не увидишь ни на одной гладиаторской арене! Все было кончено в несколько мгновений. Мемнон уложил на месте обоих. Поверишь ли, одному из них он на скаку снес голову!.. Вот так благодаря его отваге мы заполучили коней и спаслись. Без остановки мы гнали лошадей до слияния Вултурна и Литерна. Там был мост, по которому мы перебрались на правый берег Вултурна. Мемнон все время думал о тебе. Он и слышать не хотел о том, чтобы продолжать бегство без тебя. Мы договорились, что доберемся до виллы Никтимены, заберем тебя с собой и все вместе отправимся в Сицилию. Хотя большинство дорог были затоплены разливом реки, мы еще до заката напрямик через заливные луга прискакали на виллу, где рабы имения собщили нам, что ты погибла, а Минуций, преданный Аполлонием, отвезен римлянами в Капую. На Мемнона больно было смотреть – так неутешен был он в своем горе… Зато теперь! Хотел бы я первым передать ему радостную весть, что ты жива и здорова!

Варий умолк и после небольшой паузы спросил:

– Ну а ты, девочка? Что с тобой произошло?

Ювентина коротко поведала о своих злоключениях. Вария заинтересовала ее встреча с Лабиеном.

– Это тот самый центурион, приятель Минуция, которого ты не дала прикончить у Тифатской горы?

– Он обещал, что замолвит слово за Геродора перед претором. Но я не знаю, удалось ли бедному юноше избежать казни. Всех взятых в плен при Казилине претор приказал подвергнуть пыткам и распять на крестах.

– А Минуций? – тихо спросил Варий. – Ты думаешь, что Лабиену удалось передать ему яд?

– В этом я не сомневаюсь, – ответила Ювентина и тяжело вздохнула.

– Ах, если бы не этот предатель! – со злобой воскликнул Варий. – Какое большое дело загублено из-за одного негодяя!

Он помолчал, затем сказал:

– Мне нужна твоя помощь в одном деле.

– Моя помощь? – с удивлением переспросила Ювентина.

– Но сначала я должен кое-что объяснить тебе… Буду откровенен. Я пришел к выводу, что в Сицилии скоро начнется великая смута. Будут заговоры и мятежи, будет литься кровь. И если за дело восстания не возьмется опытная рука, римляне с легкостью расправятся со стихийными и неорганизованными бунтами рабов…

– И под этой опытной рукой ты подразумеваешь себя? – спросила Ювентина, бросив на собеседника пытливый взгляд.

– А почему бы и нет? – спокойно ответил Варий. – Я участвовал в двух восстаниях, кроме того, имею большой военный опыт, полученный мною еще в молодости, когда я служил в римской армии. Теперь я отверженный, изгнанник. Я ненавижу римлян, отнявших у меня родину, семью, могилы предков. Совсем недавно я не мог представить себя в рядах взбунтовавшихся рабов. Пример Минуция, римского всадника из древнего рода, оказал на меня большое воздействие. Я хочу повторить его начинание, но постараюсь не совершить допущенных им ошибок… Недавно я познакомился с людьми, которые, так же как и я, убеждены, что настало время для решительных действий. Они согласны со мной, что освобождение рабов по сенатскому указу скоро закончится. Претору Сицилии очень невыгодно ссориться с римскими всадниками, которые вот-вот станут грозой для провинциальных магистратов, вернув в свои руки судебную власть… Я заинтересовал своих новых друзей рассказами о своем участии в восстании под Капуей, а также поведал им о Мемноне, который, прощаясь со мной, обещал выполнить одну мою просьбу…

– Какую просьбу? – быстро спросила Ювентина.

– Я хотел, чтобы Мемнон при встрече с Требацием уговорил его доставить оружие в Сицилию.

– Но разве Требаций захочет помогать беглым рабам? Какая выгода от этого пиратам?

– Требаций неглуп и прекрасно знает, что римляне со всей серьезностью обсуждают планы морского похода против пиратов и о том, что в первую очередь они постараются уничтожить пиратские стоянки на Крите. Несомненно, знает он и том, что многие римские сенаторы горят желанием отомстить ему за смерть претора Луция Беллиена и других убитых им высокопоставленных римлян. Сенат уже оценил его голову в двадцать талантов. Разве Требацию не выгодна кимврская война, перед которой трепещут и Рим, и вся Италия? Не будь ее, давно бы уж римляне занялись искоренением морского разбоя, и прежде всего не поздоровилось бы критским пиратам. Если же к этой войне прибавится еще война с сицилийскими рабами, в Риме и вовсе забудут о пиратах… Кроме того, – помолчав, сказал Варий, – я и мои товарищи готовы обещать Требацию, что мы расплатимся за доставленное им оружие той добычей, которая будет захвачена нами в будущем.

– Ты сказал, что тебе нужна моя помощь, – напомнила Ювентина.

– Да, девочка, – мягким, почти вкрадчивым голосом произнес Варий. – Скоро я покину Сиракузы. Но перед отъездом мне хотелось бы поддержать некоторых моих друзей надеждой на помощь пиратов делу восстания. Сегодня у меня будет встреча с ними в Теменитской роще. Надо сказать, эти люди еще колеблются. Они считают, что восстание без серьезной подготовки, без оружия с самого начала обречено на неудачу. Вот я и подумал о своем последнем разговоре с Мемноном и о том, что ты могла бы выступить перед ними от его имени, то есть от имени своего мужа. Все мои товарищи наслышаны о нем от меня как о необыкновенном герое. Я рассказывал им также и о тебе, о том, с каким самоотвержением и отвагой ты помогла бегству гладиаторов из Рима. Одно твое появление на этом собрании их очень воодушевит. А если ты сообщишь им, что пираты согласны оказать поддержку сицилийским борцам за свободу и что оружие будет доставлено в условленное место и в условленный срок, все их сомнения и колебания разом отпадут.

– Ах, Варий! – волнуясь, проговорила Ювентина. – Ты хочешь, чтобы я обманом подтолкнула этих людей к решению идти навстречу смертельной опасности?

Фрегеллиец нахмурился.

– Я уже говорил тебе, что в интересах самих пиратов оказать помощь восставшим. В сущности, никакого обмана нет. Я уверен, что Мемнон убедит Требация доставить нам оружие. Хуже будет, если заговорщики упустят благоприятный момент и выступят слишком поздно из-за проволочек и нерешительности. В этом случае всем участникам заговора будет угрожать действительно большая опасность.

– Хорошо, – вздохнув, сказала Ювентина. – Ты сказал, что встреча назначена в Теменитской роще? Но где это? Как туда добраться?

– Из Ортигии по мосту пройдешь в Ахрадину. Там спросишь у прохожих, как пройти к Теменитским воротам, где я и буду тебя ждать за два часа до наступления темноты.

– Хорошо, я приду туда вместе со своим слугой…

– У тебя есть слуга? – удивился и вместе с тем насторожился фрегеллиец.

Ювентина улыбнулась.

– Возможно, ты видел его в лагере Минуция. Это Сирт, родом он из Африки. Отважный боец, сильный и мужественный человек. Я случайно встретила его в зарослях на берегу реки близ Казилина… в тот злосчастный день. Он был весь изранен. Я сделала все возможное, чтобы он оправился от ран. За это он поклялся служить мне до последнего вздоха…

– Хорошо, если так… Смотри, не опаздывай. За два часа до заката у Теменитских ворот, не забудь, – напомнил Варий.

Глава шестая

Случай на Ортигийском мосту

В тот же день, рано утром, в преторский дворец на Ортигии явилась большая депутация конвента римских граждан, владельцев наиболее крупных латифундий в Сицилии. Во главе ее были известный своим богатством римский патриций Секст Менений Агриппа, не менее богатый и влиятельный землевладелец из Энны Гай Косконий, а также известный нашему читателю Публий Клодий, откупщик и владелец обширного имения близ Гераклеи Минойской.

Претор принял депутацию в «тронном зале» дворца, еще не зная, какое решение вынес сиракузский конвент римских граждан на последнем своем собрании.

Депутаты конвента с самого порога обрушили на Лициния Нерву такую лавину негодования, что ему не удалось выступить перед ними с заранее подготовленной речью, в которой он хотел изобразить себя пламенным патриотом Рима, пекущимся об интересах государства в преддверии опаснейшей войны с кимврами.

В разгар этой бурной и неприглядной сцены в зале появился вольноотпущенник Аристарх. Он приблизился к Нерве и что-то прошептал ему на ухо. После этого лицо претора заметно просветлело, и он сменил непреклонный тон на весьма благожелательный. Немного поломавшись для вида, Нерва объявил собравшимся о прекращении судопроизводства по делам рабов.

– Пусть лучше я нарушу повеление сената, чем посею недовольство среди вас, о достойнейшие мужи Сицилии, – с лицемерным вздохом закончил претор.

Депутаты, вполне удовлетворенные, покинули преторский дворец. Между собой они толковали о том, что за тот риск, которому подверг себя претор Сицилии, нарушив постановление сената, он достаточно вознагражден. Все они прекрасно знали, что полученная претором взятка представляла весьма значительную сумму.

В этот день огромная толпа пришлых сельских рабов на ахрадийской площади напрасно ожидала появления претора. Ближе к вечеру прошел слух, что претор собирается покинуть Сиракузы, чтобы начать объезд провинции по судебным округам.

Несколько десятков человек из тех рабов, которые стояли в очереди ближе остальных, поспешили на Ортигию. Они подошли к портику дворца Гиерона в тот самый момент, когда Нерва садился в лектику: он приглашен был на торжественный пир в доме сиракузского проагора по случаю окончания молебствий в честь Артемиды, или Дианы, как называли римляне эту богиню.

Завидев толпу рабов, Нерва рассвирепел.

– Кто пропустил сюда всю эту сволочь? – заорал он, высовываясь из лектики. – Эй, Тициний! Центурионы! Гоните их всех в шею!.. О, Юпитер! Даже здесь мне нет от них покоя, – пожаловался он стоявшему рядом с лектикой Аристарху.

Военный трибун Тициний и находившиеся поблизости легионеры с грубой бранью набросились на незваных просителей и, выполняя приказание претора, быстро очистили от них все прилегавшие к дворцу улицы.

– Наглецы! Ублюдки! – кричал рабам Марк Тициний. – Еще раз увижу вас здесь, всех до одного загоню в каменоломни! Убирайтесь отсюда и передайте остальным, чтобы они возвращались к своим господам, иначе с ними поступят как с беглыми рабами!..

* * *

Публий Клодий по выходе из преторского дворца был любезно приглашен на обед Менением Агриппой, дом которого стоял в центральном квартале Ортигии, и задержался у патриция почти до заката солнца.

С Агриппой его связывали совместные дела по поставкам в Рим зерна от десятины. Агриппа был распорядителем грузовых судов, принадлежавших римскому эрарию, и отвечал за морские перевозки между Сицилией и Римом.

Во время обеда Агриппа и Клодий долго обсуждали предложения частных судовладельческих товариществ, подсчитывая необходимое количество кораблей для бесперебойной доставки зерна в Остию. От Клодия Агриппа узнал, что одно из товариществ хлебных торговцев снизило цену на хлеб.

– Они еще не пронюхали о сорока миллионах сестерциев, присланных из Рима претору на закупку зерна, – заговорщически пояснял Клодий приятелю. – Купцы весьма заинтересованы сбыть оптом весь свой товар. Мы можем заработать с этой продажи не меньше ста пятидесяти тысяч сестерциев, если скупим весь хлеб, после чего предложим его претору по более высокой цене.

– Одно удовольствие иметь дело с таким человеком, как ты, – говорил Агриппа, весьма заинтересованный сообщением публикана.

Домой Клодий отправился под вечер в сопровождении двух своих рабов, дожидавшихся его на улице.

Дом Клодия стоял в Неаполе. Он купил его два года назад, решив окончательно обосноваться в Сицилии. Рим он давно уже возненавидел. Там многие помнили Клодия жалким бедняком, не брезговавшим даже рабским трудом по найму. К тому же «столица мира» в сравнении с Сиракузами, красивейшим и благоустроенным городом, казалась ему просто большой деревней.

– Надо поторапливаться, господин, – сказал Клодию один из рабов, показав рукой на небо. – Вот-вот пойдет дождь.

– Без тебя вижу, дурак! Если хлынет ливень, накроете меня своими плащами…

Погода портилась на глазах. Со стороны моря на город надвигались темные грозовые тучи.

Проходя по Ортигийскому мосту, Клодий едва не столкнулся с женщиной, лицо которой было скрыто головной накидкой. Женщина торопливо обошла Клодия и продолжала свой путь. Рядом с ней, оберегая госпожу от толчков встречных прохожих, шел рослый темнокожий слуга. В стройной фигуре и легкой походке женщины Клодию показалось что-то знакомое.

Почему-то ему вспомнилась вдруг юная красавица Ювентина, служанка Волкация. Тогда, в день торжеств в Риме по случаю победы над Югуртой, на пиру у Волкация, девушка ему очень приглянулась. Все ему нравилось в ней: и беленькое личико, и белокурые волосы, и волнующая красота молодого тела, едва прикрытого тончайшей тканью короткого греческого хитона, и даже ее походка, в которой было что-то непередаваемое, свойственное только ей одной. Он уже готов был купить ее у Волкация по сходной цене, но помешал Минуций, этот проходимец, согласившийся уплатить за девушку неслыханную сумму – семь талантов. После выяснилось, что Минуций с самого начала ничего не собирался платить. Он уже тогда подготавливал мятеж рабов и строил козни Волкацию и его другу Габинию Сильвану, заподозрив их в том, что они разорили его своим плутовством при игре в кости. В конце концов, он заманил обоих в ловушку и казнил, после чего подбил на восстание несколько тысяч рабов. Клодий был уверен, что Минуций перед своим отъездом из Рима вовлек Ювентину в историю с нашумевшим побегом гладиаторов из школы Аврелия. Рассказывали, что она покинула Рим вместе с беглецами. Клодий не сомневался, что Ювентина действовала по приказу Минуция. Сама бы эта робкая девушка не решилась на столь дерзкий поступок. Когда пришло известие, что мятеж рабов подавлен, а сам Минуций, попав в плен, покончил с собой, Клодию очень хотелось что-нибудь узнать о судьбе прелестной беглянки. Он расспрашивал о ней знакомых центурионов и легионеров, возвратившихся из кампанского похода. Но никто из них ничего не слышал о ней.

Клодий оглянулся вслед женщине и остановился, заметив тонкую прядь белокурых волос, выбившуюся из-под накидки.

– Ювентина! – невольно окликнул ее публикан.

Женщина вздрогнула, но не остановилась и ускорила шаги, бросив на ходу несколько слов своему чернокожему слуге.

Теперь Клодий уже не сомневался, что это она, Ювентина. Он пустился за ней вдогонку, крича во все горло:

– Постой, Ювентина! Я узнал тебя! Остановись, я не сделаю тебе ничего плохого…

Но сопровождавший женщину черный слуга решительно преградил ему путь.

– Не смей приставать к моей госпоже! – крикнул он по-латыни.

Клодий с размаху ударил его кулаком в грудь.

– А ну, прочь с дороги, черномазый!

Но африканец даже не покачнулся от удара. Сильной рукой он схватил Клодия за плечо и, приблизив к нему искаженное ненавистью лицо, прохрипел:

– Римлянин! Я прибью тебя, как муху, если не отстанешь…

Проходившие мимо горожане останавливались, глядя на разыгравшуюся сцену с любопытством, но не выказывали готовности принять в ней участие.

Разъяренный Клодий обернулся и крикнул рабам, которые уже спешили к нему на помощь:

– Задайте хорошенько этому наглецу!

Двое рабов без промедления набросились на африканца. Произошла короткая потасовка, во время которой «черномазый», яростно работая своими мощными кулаками, сбил с ног одного за другим обоих своих противников под восхищенные возгласы и даже аплодисменты прохожих.

Рабы Клодия, люди молодые и крепкие, быстро поднялись на ноги и в бешенстве снова ринулись на противника, готовые растерзать его на части.

Африканец, запрыгнув на каменное ограждение моста, стал в оборонительную позу и крикнул:

– Сюда, сюда! Ближе, милейшие! Дайте мне возможность хорошенько лягнуть вас своей пяткой по вашим рабским рожам!

– Оставьте это эфиопское отродье и скорее за ней! – крикнул Клодий рабам. – Задержите ее и приведите ко мне. Это беглая рабыня. Можете с нею не церемониться…

Оба раба, повинуясь приказу господина, со всех ног помчались за беглянкой.

Африканец, соскочив с парапета, устремился вслед за ними, на бегу расталкивая прохожих.

Как раз в это время молодая женщина уже исчезла под аркой Ортигийских ворот, а навстречу бежавшим за ней рабам Клодия из ворот вдруг высыпала густая толпа мальчишек, которые бежали впереди показавшейся следом за ними колонны греческих наемников. Это были солдаты, заступавшие на ночную службу по охране общественного порядка в городских кварталах.

Рабы Клодия вынуждены были остановиться у ворот, чтобы пропустить солдат.

Чернокожий, убедившись, что госпожа его вне опасности, облегченно перевел дух и замешался в толпу, теснившуюся у ворот.

Глава седьмая

Возвращение Мемнона

Над городом сгущались тучи. В небе засверкали первые молнии, сопровождавшиеся гулкими раскатами грома. Немного погодя стал накрапывать дождь.

Движение на мосту заметно оживилось. Люди торопились укрыться от дождя под арками Ортигийских и Предмостных ворот, а также в портиках ближайших зданий.

Клодий быстрым шагом отправился домой, решив не дожидаться возвращения своих рабов. Начавшийся дождь обещал очень скоро превратиться в настоящий ливень. Прикрывая голову краем тоги, публикан бежал по улицам Неаполя, пока не добрался до улицы Квиритов, где стоял его дом.

Возле своего портика он увидел человека высокого роста, одетого в долгополый плащ. Поднятый капюшон плаща скрывал его глаза, открытой оставалась лишь нижняя часть лица: волевой, уже много дней не бритый подбородок и обветренные, но еще по-юношески полные губы.

Завидев Клодия, незнакомец шагнул ему навстречу.

– Приветствую тебя, Публий Клодий, – негромко сказал он. – Мое имя Артемидор Лафирон. Я пришел к тебе вместо Гая Цестия. К сожалению, он не смог навестить тебя из-за болезни…

С этими словами он протянул Клодию бронзовую гостевую табличку.

Откупщик недоверчиво принял табличку из рук незнакомца и внимательно рассмотрел выбитые на ней буквы.

– Когда-то я действительно обменялся гостевыми табличками с Гаем Цестием, но это ничего не значит, – произнес он сквозь зубы. – Чего тебе нужно?

– Ты слишком осторожничаешь, Клодий, – сказал незнакомец. – Твоего домоправителя, не пустившего меня на порог, можно понять. Но тебе не стоит привлекать внимание посторонних, беседуя со мной на улице. Я прибыл по известному тебе делу чрезвычайной важности.

– Хорошо, следуй за мной, – поколебавшись еще немного, сказал Клодий и направился к портику.

Дом Клодия находился в одном из самых богатых кварталов Неаполя. Здесь жили в основном состоятельные люди, в большинстве своем римские всадники, среди которых у Клодия было много знакомых, занимавшихся морской торговлей и хлебными откупами. Клодию давно приглянулся этот квартал, застроенный красивыми домами с великолепными портиками и мраморными колоннами перистилей. На сооружение этих роскошных домов пошли доходы от различного рода спекуляций и откупов, связанных с незаконными поборами и узаконенными взятками.

Сам Клодий, как уже известно читателю, принадлежал к среде самых беззастенчивых римских хищников, готовых на все ради наживы.

Его отец, осужденный по делу о мятеже Гая Гракха, избрал местом своего изгнания Сицилию и долго жил там в большой нужде. В Тиндариде, где он обосновался, случай свел его с несколькими римскими изгнанниками, которые оказались людьми Гая Требация Тибура, основавшего на Крите пиратскую колонию. Озлобленный на весь свет выпавшими на его долю невзгодами, старик Клодий легко пошел на сотрудничество с пиратами, тем более что они в большинстве своем были его соотечественниками, пострадавшими, как и он сам, за одно и то же дело. Пираты использовали его как своего осведомителя в Тиндариде. За свои услуги он время от времени получал от них вознаграждение.

Публий Клодий встретился с отцом после пятнадцатилетней разлуки. Он прибыл в Сицилию на корабле квестора, при котором занимал скромную должность письмоводителя. Корабль следовал в Лилибей, где находилась резиденция квестора. Во время остановки в Тиндариде Клодий навестил отца, уже совсем больного.

В жилище отца Клодий застал человека, который оказался критским пиратом, собиравшим сведения о купцах, занимавшихся морской торговлей. Этот-то человек (его звали Гай Цестий) уговорил Клодия предать квестора, известного в Риме своим богатством, обещая ему за это большое вознаграждение. Цестий и Клодий составили план похищения квестора. Замысел удался, и римский магистрат оказался в руках у пиратов, захваченный ими вместе с кораблем, солдатами охраны и служителями, среди которых был и Клодий. Хитрый письмоводитель, вызвавшись на роль посредника в деле освобождения своего начальника за огромный выкуп, проявил большую энергию. Он занялся сбором выкупных денег с сицилийских городов (по установившемуся обычаю, провинциальные римские магистраты, попавшие в плен к пиратам, выкупались за счет городов провинций) и в очень короткий срок успешно выполнил поручение квестора, но потом выяснилось, что собранных Клодием денег оказалось больше, чем требовалось. Излишек же денег бесследно исчез. Клодию грозило судебное разбирательство, но до суда дело не дошло. Его удалось замять с помощью того же квестора, который так никогда и не узнал, что пострадал из-за предательства своего подчиненного. Позднее Клодий сделал удачное вложение этих преступным путем добытых денег, вступив в товарищество хлебных откупщиков. В течение нескольких лет на одних только откупах он сколотил немалое состояние.

В конце минувшего года благодаря знакомству с новым претором Сицилии публикану удалось заполучить должность главного распорядителя сицилийским зерном, которое получал Рим от налогов. Еще в Риме, перед тем как выехать в Сицилию, Клодий узнал о распоряжении сената выделить из эрария сорок милионов сестерциев для закупки хлеба в Сицилии. У него возник дерзновенный план, как с помощью пиратов «заработать» очень большие деньги. Через верного человека (это был Стаций Сальвидиен, проживавший в Кайете) Клодий дал знать о своем замысле главарю критских пиратов Гаю Требацию и назначил встречу с его посланцем в Сиракузах. От Требация довольно долго не было никаких вестей. Клодия это удивляло. Он был уверен, что архипират не откажется от предложения, сулившего ему, по меньшей мере, тысячу аттических талантов чистой выгоды. И вот, наконец, пиратский посланец явился.

Клодий повел гостя в дом.

В портике, сидя на скамейке и свесив на грудь лохматую голову, дремал прикованный цепью к стене бородатый раб-галл.

Клодий не удержался от того, чтобы дать привратнику хорошего пинка.

– Спишь, галльская собака! – грозно прикрикнул он на раба, который быстро вскочил, тараща на господина заспанные глаза.

С приходом Клодия в доме началась беготня прислуги.

Так как уже совсем стемнело, Клодий приказал рабам принести свечи в свой кабинет, подгоняя их криками:

– Живее! Живее поворачивайтесь, лентяи!

Один из рабов услужливо предложил гостю снять его плащ, но тот отказался, лишь откинул капюшон с головы. При этом он еще плотнее запахнул на себе плащ, чтобы скрыть висевший на перевязи тяжелый испанский меч.

Озадаченный раб подбежал к господину и шепнул ему на ухо несколько слов.

Клодий небрежно отмахнулся от слуги и коротко бросил:

– Оставь его в покое.

Пройдя через атрий, он привел незнакомца в хорошо освещенную комнату, расположенную рядом с зимним конклавом.

Здесь Клодий получил возможность хорошо разглядеть посланца пиратов.

Это был рослый и сильный молодой человек, которому было, вероятно, не больше тридцати лет. Его давно небритое лицо показалось Клодию знакомым.

– Где я мог тебя видеть? – спросил он, напрягая память. – Ты назвался Артемидором Лафироном, но это, конечно, не настоящее твое имя?

– Вряд ли мы с тобой когда-либо встречались, – сухо ответил тот и добавил: – Зови меня Артемидором, и давай поскорее перейдем к делу. Я не отниму у тебя много времени. Надеюсь, у этих стен нет ушей?

– Будь спокоен… Ты прибыл прямо с Крита? – снова спросил Клодий.

– Да. Я высадился у мыса Тапса и дальше проделал весь путь пешком, войдя в город через Шестивратие.

– Итак! Тебя прислал Гай Цестий? – сказал Клодий, не спуская с гостя изучающего взгляда.

– Нет, я послан к тебе самим Требацием. Как я уже сказал, Цестий заболел. Требаций посвятил меня в суть дела и послал к тебе вместо него. Сразу скажу, твое предложение его заинтересовало. Теперь нужно кое-что уточнить… Во-первых, где и когда будут происходить разгрузки захваченных нами судов? Во-вторых, как ты собираешься обеспечить эти разгрузки? Не возникнут ли затруднения из-за нехватки рабочих рук? Требаций не сможет выделить для этой цели достаточного количества людей, а задержки с разгрузкой зерна весьма нежелательны. Длительное присутствие наших кораблей в одном и том же месте не останется незамеченным береговой охраной, к которой мы обычно относимся с презрением, но, как ты сам говорил три месяца назад во время беседы с Сальвидиеном в Кайете, залогом успеха нашего предприятия должно быть соблюдение строжайшей тайны. Если же наши корабли будут подолгу маячить у берега, кто поручится за то, что весь твой превосходный план не окажется под угрозой разоблачения?

Незнакомец, назвавший себя Артемидором, говорил на правильной латыни, но с явным греческим акцентом.

– Слушай ответ на первый вопрос, – заговорил Клодий. – Разгрузка судов будет производиться в Гераклее под моим непосредственным руководством. Сообщи Требацию, что сорок миллионов сестерциев квестор уже доставил претору. Первые грузовые суда с закупленным хлебом должны отправиться в Остию самое большее через двадцать пять дней. Поэтому Требацию следует поторопиться с началом своих действий на море. Нужно, чтобы вся звонкая монета, присланная претору из Рима, перекочевала в наши руки. Что же касается второго твоего вопроса, то я привлеку к работе в Гераклее своих собственных рабов. Мое имение находится всего в трех милях от города. Я могу занять разгрузкой и погрузкой судов более четырехсот рабов. Кстати, Требацию и его людям необходимо помнить, что кибеи, загруженные зерном в гераклейской гавани, должны беспрепятственно доходить до самой Остии.

– Не беспокойся, мы всегда будем иметь это в виду, – сказал Артемидор Лафирон, не без любопытства глядя на римлянина, который по законам своего отечества вполне заслуживал того, чтобы его сбросили с Тарпейской скалы.

– Претор Сицилии не должен испытывать головной боли от того, что в прибрежных водах вверенной ему провинции активизировались пираты, – продолжал Клодий. – Поэтому и перехват хлебных грузов также должен производиться у берегов Италии…

В этом месте своей речи Клодий сделал паузу и добавил:

– Передай Требацию, что я хочу получить от вырученных денег тридцать процентов. Это будет справедливо, учитывая риск, которому я себя подвергаю.

– Требаций поручил мне настаивать на двадцати процентах, – произнес Артемидор. – Если задуманное нами дело выгорит…

– Задуманное мною дело, хотел ты сказать, – живо перебил его Клодий. – Пусть Требаций не забывает, что этот план придуман и до мельчайших тонкостей продуман мною. При этом я сильно рискую. Тридцать процентов! Это мое непременное условие. Так и передай Требацию.

– Хорошо, я так и передам, – сказал посланец пиратов равнодушным тоном.

– Кроме того, я хотел бы повидаться с ним самим, чтобы мы могли скрепить наш договор взаимными клятвами. Хорошо бы устроить нашу встречу в моем гераклейском имении.

– Не думаю, что это будет самое подходящее место для Требация, – нахмурясь, возразил Артемидор.

– Почему? Или ты полагаешь…

– Требаций чувствует себя в безопасности только на палубе корабля, – перебил Артемидор. – Тебе ведь известно, что римский сенат назначил крупное вознаграждение за его голову?

– В моем имении ему никто и ничто не будет угрожать. Впрочем, я готов встретиться с ним в любом другом месте…

В этот момент Клодий, взглянув на собеседника, изумленно воскликнул, озаренный воспоминанием:

– Клянусь Янусом Патульцием! Теперь я вспомнил, где видел тебя… Какая встреча? Ведь ты, как мне кажется… Так и есть! Ты гладиатор! Мемнон твое имя! Ты сражался в Риме во время Югуртинских игр четыре месяца назад!

– Что ж, у тебя хорошая память, если ты вспомнил о каком-то гладиаторе, – натянуто улыбнулся мнимый Артемидор, явно не обрадованный тем, что Клодий его узнал.

– Не скромничай! – хохотнул Клодий. – Клянусь Юпитером Всеблагим и Величайшим! Ты был великолепен! Бился, как лев! И так отделал непобедимого Эзернина! Но, признаюсь, я тогда был очень, очень на тебя зол, потому что из-за твоей храбрости потерял восемьдесят золотых монет, проиграв их Минуцию, тому самому бездельнику, который едва не возмутил всех рабов в Италии. Кстати, ты очень благоразумно поступил, что, совершив побег из гладиаторской школы, не пристал к его мятежу, иначе мне не пришлось бы сегодня беседовать с тобой. Говорят, Лукулл истребил под Капуей всех мятежников, от лысого до лысого…

Губы бывшего гладиатора слегка дрогнули в иронической усмешке, но тут же лицо его приняло обычное выражение.

Клодий вдруг вспомнил о Ювентине.

– Послушай, Мемнон, – после небольшой паузы, снова заговорил он. – Я ведь знаю, что тебе помогла бежать из Рима одна девушка. Она принадлежала Минуцию, и звали ее Ювентина…

Лицо бывшего гладиатора болезненно исказилось.

– Ее больше нет… она умерла, – глухо произнес он.

– Умерла? – с удивлением переспросил Клодий. – Нет, ты ошибаешься. Часа не прошло, как я разминулся с ней на Ортигийском мосту.

Мемнон вздрогнул. Лицо его побледнело, глаза расширились.

– Что ты такое говоришь? – дрогнувшим голосом сказал он. – Этого не может быть! Ювентина погибла в Кампании. Она утонула в Вултурне, пытаясь спастись от преследовавших ее римских солдат. Люди, рассказавшие мне об этом, не могли…

– Да нет же, клянусь Кастором! – перебил его Клодий. – Говорю тебе, это была она… Я ее узнал и окликнул по имени. Она же, глупая, испугалась и побежала от меня прочь, как серна. Верно, подумала, что я собираюсь сдать ее властям. Напрасно боялась. У меня она нашла бы самое надежное пристанище. Я послал за ней вдогонку своих рабов… Кстати, им пора бы уже вернуться.

Клодий взял со стола колокольчик и позвонил.

Мемнон хотел еще о чем-то спросить римлянина, но в это время дверь комнаты отворилась, и на пороге показался слуга.

– Антиной и Гербесс вернулись? – спросил у него Клодий.

– Да, господин. Они ждут, когда ты позовешь их для доклада, но я не стал тебя беспокоить, думая…

– Привели они с собой девушку? – нетерпеливо перебил Клодий слугу.

– Нет, никакой девушки с ними нет, – ответил слуга, с удивлением взглянув на господина.

– Позови их сюда, этих бездельников! – сердито приказал Клодий.

Слуга скрылся за дверью. Римлянин в задумчивости прошелся по комнате, потом обратился к Мемнону:

– Не знаю, что было между тобой и Ювентиной. Меня это не интересует. Я найду девушку, и она останется у меня. Хватит ей жить, прячась ото всех и пугаясь каждого встречного. Отправлю ее в свое гераклейское имение. Там она будет в полной безопасности. Тебе же, если не хочешь вызвать моего недоволства, советую забыть о ней и…

Он не договорил. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошли двое молодых людей, лица которых выражали смущение. У одного из них заметна была сильная припухлость под глазом – след удара, полученного им на Ортигийском мосту от слуги молодой женщины, принятой Клодием за Ювентину.

– Ну что? Упустили? – набросился на них Клодий. – Или тот черномазый снова вас поколотил?

– Мы расспрашивали об этой женщине всех встречных и выяснили, что она укрылась в гостинице Видацилия, – с виноватым видом заговорил один из рабов.

– Ну и что же? Узнали что-нибудь? – нетерпеливо спросил Клодий.

– Мы вызвали хозяина и сказали ему, что в его заведении скрывается беглая рабыня, но тот стал уверять нас, что мы ошиблись, так как в гостинице нет других женщин, кроме одной служанки. Он даже вывел ее к нам. Это была немая девушка, совсем не похожая на ту, другую…

– Ну, если Видацилий солгал, то у него будут большие неприятности, – насупившись, сказал Клодий.

Он несколько раз прошелся по комнате, бормоча себе под нос:

– Посмотрим! Завтра же явлюсь к нему вместе с центурионом и десятком солдат. Они там все перевернут вверх дном. Я учиню допрос всем его слугам.

Мемнон, опустив голову, стоял в глубокой задумчивости. На лице его отражалось смятение мыслей и чувств.

Как только хозяин дома умолк, он поднял голову и глухо произнес:

– Прощай, Клодий! Мне пора идти, – и он сделал движение, чтобы направиться к выходу.

– Куда же ты? – удивился Клодий, поворачиваясь к нему. – Можешь переночевать у меня. Подумай, уже стемнело, а на улицах полно солдат, которые выполняют приказ претора к завтрашнему дню очистить город от пришлых рабов. По правде сказать, видом своим ты меньше всего походишь на добропорядочного гражданина, а под плащом твоим я заметил что-то очень похожее на иберийский меч…

– Благодарю тебя за твою любезность, но я очень спешу. У меня есть еще одно неотложное дело.

– Как знаешь, – пожав плечами, сказал Клодий. – Я подумал, что мы могли бы перед тем как лечь спать, поужинать и еще о многом потолковать. Но раз ты так спешишь, не буду тебя удерживать. Передай от меня Требацию самые наилучшие пожелания. Прощай! Пусть боги тебя охраняют!..

* * *

Мемнон вышел из дома Клодия сам не свой. Он был потрясен. Понадобилось немало времени, чтобы он пришел в себя после того, что услышал от Клодия. Ювентина жива! Он боялся этому верить. Этого не могло быть. Но рабы Клодия сказали, что женщина укрылась в гостинице Видацилия на Ортигии! В душе его затеплилась надежда. Ведь Ювентина могла объявиться только там! В голове у него смешались воспоминания и догадки. Не слишком ли легко поверил он в гибель Ювентины? Возможно, римские солдаты солгали Гиппию, что поразили ее дротиком, когда она кинулась в реку! Они солгали просто от досады, что упустили беглянку! Ювентина как-то рассказывала ему, что еще девочкой без труда переплывала Альбанское озеро, но это озеро гораздо шире Вултурна. Ювентина могла переплыть реку и спастись!..

Ноги сами понесли его по темным ахрадийским улицам в направлении Ортигии.

Пока Мемнон был в доме Клодия, над городом пронеслась короткая гроза с сильным дождем. Мемнон то и дело ступал ногами в глубокие лужи, но не замечал этого. Мысли его были заняты только одним – скорее добраться до «Аретусы».

Он уже подошел к Ортигийскому мосту, как вдруг сообразил, что поступает неосмотрительно. У Предмостных ворот мелькали зажженные факелы. Можно было разглядеть силуэты людей в шлемах с высокими гребнями. Это были греческие наемники из городской стражи.

Мемнон остановился и потер ладонью лоб, собираясь с мыслями. Он вспомнил слова Клодия о том, что претор отдал приказ очистить город от пришлых рабов. Мемнон был слишком просто одет, к тому же под плащом скрывал меч. В лучшем случае солдаты могли его прогнать, приняв за раба, а в худшем заподозрить в нем разбойника.

Он решил идти на Племмирий и, наняв там лодку, переправиться на остров со стороны залива, в который впадал ручей Аретуса.

На мыс Племмирий кратчайшая дорога из города вела через Теменитские ворота, но они, скорее всего, тоже охранялись, а по всей Теменитской роще наверняка уже рыскали солдаты, выгоняя оттуда бродяг, устроившихся там на ночлег.

Подумав об этом, Мемнон направился в сторону Ахрадийских ворот – главных ворот Сиракуз. Скорее всего именно там в настоящее время было скопление рабов, которых выдворяли из города. Он решил под видом раба выйти в предместье через Ахрадийские ворота, после чего пройти к свайному мосту, перекинутому через реку Анап, откуда до Племмирия было не больше двух миль.

Быстро прошагав по пустынной площади мимо пританея, он вышел на центральную улицу Ахрадины, застроенную общественными и частными зданиями с украшавшими их великолепными портиками.

Чем ближе подходил Мемнон к воротам, тем оживленнее становилось вокруг него. Быстро продвигаясь в темноте, он то и дело наталкивался на бредущих по улице людей. Это были рабы, пришедшие в город с надеждой получить свободу от претора.

Вскоре Мемнон убедился, что Клодий был прав. Распоряжение претора выполнялось стражами порядка неукоснительно. Солдаты с горящими факелами в руках обходили все улицы и закоулки. Грубо бранясь, они выгоняли укрывавшихся там рабов и приказывали им идти к Ахрадийским воротам. Из темноты то и дело доносились их резкие голоса:

– А ну, встать! Чего разлеглись?.. Живее поднимайтесь, оборванцы!.. Чтобы к рассвету духу вашего не было в городе!

Хотя Мемнон появился в Сиракузах несколько часов назад, все происходящее в городе не было для него полной неожиданностью. По пути от мыса Тапса, где александрийца высадил один из пиратских кораблей, совершивший восьмидневное путешествие от Крита до Сицилии, он присоединился к небольшой группе рабов, следовавших в Сиракузы из области Леонтин. От них он узнал о странном постановлении римского сената, взбудоражившего всю Сицилию.

Приблизившись к Ахрадийским воротам, Мемнон увидел большую толпу, освещенную множеством факелов, которые держали в руках римские легионеры и греческие наемники.

– Молчать! Кто тут посмел рот открыть? – раздавался в глубине толпы властный голос. – Я – военный трибун Марк Тициний, и я говорю, чтобы вы немедленно убирались из города. Или вы хотите, чтобы я приказал своим солдатам взяться за мечи?

Ответом на эту угрозу был сильный ропот множества голосов.

Мемнон протолкнулся сквозь толпу к воротам и вскоре беспрепятственно покинул Ахрадину.

Сразу за воротами находилось старое кладбище. Говорили, что на этом кладбище, где-то неподалеку от ворот, была могила Архимеда. Но кладбище уже давно поросло репейником, и никто за ним не ухаживал. Могила Архимеда была всеми забыта[42]. Неблагодарные жители Сиракуз старались не вспоминать о своем великом соотечественнике, хотя не забывали устраивать ежегодные празднества в честь римского завоевателя Марка Клавдия Марцелла. Празднества эти назывались Марцеллиями.

От Ахрадийских ворот прямая широкая дорога делила на две части старинное предместье Сиракуз. Справа от дороги находился квартал Тихе, слева – Неаполь. К Племмирию удобнее было пройти через Неаполь к Теменитским воротам. За воротами начиналась священная роща, окружавшая храм Аполлона, а за рощей несла свои воды река Анап, впадавшая в глубокую бухту, являвшуюся частью Большой гавани Сиракуз. На Племмирий можно было попасть, перейдя Анап по каменному мосту, находившемуся почти у самого устья реки. Но Теменитские ворота в эту ночь наверняка охранялись солдатами. Поэтому Мемнон решил идти прямо по дороге к развалинам старых городских стен. Во время осады Марцеллом Сиракуз там тоже были ворота с мощными башнями, но после взятия города римляне приказали жителям их разрушить. Здесь находился священный участок Олимпий с возвышавшимся на нем старинным храмом Зевса Олимпийского. Отсюда можно было добраться к переброшенному через Анап деревянному мосту. От него до рыбачьего поселка на Племмирии было около двух римских миль.

Мемнон дошел до Олимпия и, обойдя развалины, двинулся к реке. Примерно через полчаса он вышел к ней и, пройдя еще немного по тропинке через заросли папируса, добрался до моста, перешел по нему на правый берег реки и быстро зашагал по дороге, ведущей в сторону моря. Довольно скоро он достиг северной окраины поселка, находившегося на берегу мыса Племмирия у самого входа в Большую гавань.

Мемнон хорошо знал этот поселок, в котором не раз бывал, когда ему приходилось собирать сведения, интересующие пиратов, пока их корабли стояли на якоре где-нибудь поблизости, между Сиракузами и Гелором. Поселок был многолюдным и грязным. Возле домов громоздились кучи мусора. Улицы, похожие на сточные канавы, спускались к морю. Многие из них имели случайное направление, и в них можно было заблудиться, как в лабиринте. Воздух был пропитан тяжелым запахом нечистот, сочившихся по склонам оврагов, превращенных в мусорные свалки. Здесь проживали со своими семьями матросы и гребцы, лодочники и мелочные торговцы, не считая всякого сброда, состоявшего из нищих, бродяг и даже беглых рабов, нередко находивших здесь приют.

Дорога привела Мемнона к большому дощатому строению с кровлей из тростника. По крикам, доносившимся оттуда, нетрудно было догадаться, что это был обыкновенный притон моряков. В последний раз Мемнон был на Племмирии два года назад и хорошо помнил, что этого заведения здесь не было.

Место для таверны было выбрано весьма удачно. Сюда от Большой гавани пролегал оживленный путь. Здесь могли коротать время рыбаки, матросы, гребцы и владельцы небольших гребных судов, предлагавших купцам свои услуги по перевозке грузов.

После грозы ночь выдалась безветренной и душной, поэтому дверь таверны была открыта настежь.

Мемнон вошел в довольно просторное помещение, которое было освещено несколькими фонарями, свисавшими с потолка.

Таверна была полна народа и сотрясалась от пьяных криков.

– Эй, кто тут хозяин? Подойди ко мне! – громко позвал Мемнон.

Из глубины таверны откликнулся недовольный голос:

– Кто меня зовет? Чего тебе, приятель?

– Подойдешь, тогда узнаешь! – рассердился Мемнон. – Есть разговор.

В это время из-за стола, стоявшего в ближнем углу, где царил полумрак, поднялся человек и радостно воскликнул:

– Клянусь всеми богами! Мемнон!

Лицо человека было трудно разглядеть, но Мемнон сразу узнал голос Вария.

Мемнон молча двинулся ему навстречу.

– Не ожидал встретить тебя здесь! – крепко обняв друга, сказал он.

– Я тоже, – широко улыбаясь, ответил Варий. – Догадываюсь, что ты вернулся не так давно.

– Я вошел в город, когда уже начало темнеть.

– Если так, то у меня, кажется, есть новость для тебя, дорогой мой Мемнон. О, это радостная новость! Крепись, дружище, чтобы не упасть!..

У Мемнона сильно забилось сердце, и он схватил фрегеллийца за плечи.

– Ну, говори!..

– Ювентина! Она жива!

– Благодарение богам! Клодий не ошибся! – едва слышно прошептал Мемнон, и глаза его увлажнились слезами.

Варий смотрел на него с несвойственной ему нежностью.

– Сейчас она у Видацилия, – продолжал он. – Такая же красавица, как и прежде, даже еще краше… Клянусь Юпитером, я безмерно рад за вас обоих!..

В это время подошел хозяин таверны и обратился к Мемнону:

– Это ты звал меня, юноша? Чего тебе надо?

– Я хотел попросить тебя разыскать кого-нибудь из лодочников. Мне необходимо как можно скорее переправиться в Лаккийскую гавань с предварительным заходом на остров. Я хорошо заплачу и тебе, и лодочнику. Только поторопись. Мне нужно попасть туда до рассвета.

– Хорошо, – кивнул головой хозяин, – попробую договориться с Агенором… Если, конечно, этот поклонник Диониса годен сегодня на что-либо, – с сомнением добавил он и направился в дальний угол таверны, откуда слышалась нестройная песня, исполняемая хором гнусавых голосов.

– Пойдем, я хочу познакомить тебя со своими друзьями, – сказал Варий. – Признаюсь, я не мог удержаться от того, чтобы не поведать им о тебе. Все они знают от меня о твоей необыкновеннной храбрости и… обо всем остальном.

И он увлек Мемнона к столу, за которым сидели три человека, спокойно беседовавшие друг с другом.

– Друзья мои! – торжественно обратился к ним Варий. – Представляю вам этого юношу. Это Мемнон Александриец, о котором я столько раз вам рассказывал…

И Варий стал по очереди знакомить Мемнона со своими друзьями: сначала с латинянином Сальвием, седоволосым и болезненным с виду человеком лет пятидесяти пяти, затем с сирийцем Дамаскидом, своим геркулесовским телосложением похожим на атлета из цирка, и, наконец, со смуглым еще молодым красавцем Афинионом родом из Киликии.

Мемнону этот киликиец чем-то напомнил жизнерадостного тарентинца Сатира, которого он уже оплакал в душе, считая его погибшим в сражении под Казилином.

Для человека подневольного Афинион имел довольно щегольской вид. На нем был расшитый узорами хитон с короткими рукавами. В ушах, по обычаю восточных народов, блестели золотые серьги. Мемнон, пожимая руку киликийцу, невольно вспомнил, что и Сатир носил серьги.

По требованию Вария раб-слуга принес кратер с вином.

Мемнон едва успел сделать глоток из своей чаши, как хозяин таверны подвел к нему лодочника Агенора, который после чрезмерных возлияний нетвердо стоял на ногах и еле ворочал языком.

Первым делом лодочник заявил, что перевоз будет стоить не менее трех драхм – плата просто немыслимая, если учесть, что поденному сицилийскому рабочему в страдную пору платили по одной драхме в день. Однако Мемнон, не торгуясь, тут же расплатился с лодочником, достав из своего пояса четыре римских денария[43], один из которых достался хозяину таверны за его хлопоты.

– Я провожу тебя, – сказал Варий Мемнону.

Вслед за лодочником, который двигался, шатаясь из стороны в сторону, друзья вышли из таверны.

Агенор привел друзей на берег моря к тому месту, где возле растянутых на шестах сетях рыбаков, зарывшись носом в песок, лежала его большая плоскодонная лодка.

– Ждите меня здесь… я схожу за веслами, – хрипло выговорил лодочник и исчез в темноте.

Мемнон стал распрашивать Вария о Ювентине.

– Когда ты видел ее в последний раз?

– Минувшим вечером. Я пригласил ее на наше тайное собрание в Теменитской роще.

– В этом была необходимость? – быстро спросил Мемнон.

– Я не стал бы вовлекать ее в опасное дело из-за пустяков. Она помогла придать больше уверенности тем, кто недавно посвящен в наш заговор. Прости, но я уговорил ее выступить на собрании от твоего имени.

– От моего имени? – изумился Мемнон.

– Если бы ты видел, как у всех собравшихся загорелись глаза, когда Ювентина сообщила, что храбрейший Мемнон Александриец – ее муж и влиятельный человек на Крите. Всем им я рассказал, что ты обещал доставить в Сицилию большую партию оружия, а Ювентина подтвердила мои слова…

– Ты слишком торопишь события, – покачал головой Мемнон. – Я, как и обещал, говорил с Требацием, но, к сожалению, он еще не принял окончательного решения о поставке оружия.

– Догадываюсь, почему. Не верит, что здесь затевается что-то серьезное? – спросил Варий.

– Именно. Но ты можешь рассчитывать на четыреста пятьдесят комплектов полного дорийского вооружения, которые я заказал на Крите. По возвращении в Новую Юнонию я найму корабль, и он доставит груз в условленное место…

– Ты потратил на оружие собственные деньги? – воскликнул фрегеллиец.

– Половину из того, что припрятал когда-то в развалинах Феста.

– Благородный юноша! Пусть боги будут всегда милостивы к тебе за твою бескорыстную помощь делу угнетенных! – расстроганно проговорил Варий. – Когда мы еще увидимся? – тут же спросил он.

– Ничего определенного сказать не могу. Во-первых, я должен немедленно увезти Ювентину из Сиракуз. Ей нельзя здесь больше оставаться. Я хочу переправить ее в более безопасное место… К тому же я связан важным поручением Требация и буду очень занят до самого конца таргелиона.

Мемнон помолчал и снова заговорил:

– Я был в городе… Кажется, претор отказался освобождать рабов по сенатскому указу.

– Что ты говоришь! – воскликнул Варий, не скрывая охватившей его радости. – Но, может быть, это только слух?

– Я сам видел, как солдаты выталкивали пришлых рабов за Ахрадийские ворота.

– Что ж! Римская комедия под названием «Освобождение рабов» должна была когда-нибудь закончиться подобным образом, хотя я не ожидал, что это произойдет так скоро, – удовлетворенно произнес фрегеллиец.

– А эти трое, с которыми ты познакомил меня в таверне? Кто они? – спросил Мемнон.

– Это самые надежные люди из тех, кого я привлек к нашему делу в последнее время. Они настроены весьма решительно и в то же время очень рассудительны.

– Скажи без обиняков, насколько созрел заговор? – спросил Мемнон.

– Пока нас всего несколько десятков человек. В большинстве своем это беглые рабы, которым нечего терять. Но теперь, когда претор вступил в сговор с сицилийскими богачами, у нас будет много сторонников.

Варий на минуту умолк, потом снова заговорил, как бы рассуждая с самим собой:

– Я хочу задержать обманутых претором людей под Сиракузами и обстоятельно поговорить с ними. Заговору знати против рабов нужно противопоставить большой заговор рабов, распространив его по всей Сицилии. Такого благоприятного случая больше никогда не представится… Сотни людей из разных мест! И все они охвачены разочарованием и гневом… Больше медлить нельзя! Надо ковать железо, пока оно горячо…

– И что ты намерен предпринять?

– Я давно лелею одну мысль…

– Что за мысль?

– Неподалеку от города Палики… Ты слышал о нем?

– Да. Кажется, он знаменит своими серными источниками.

– Верно. Там находятся два больших источника, посвященных братьям-богам Паликам. Это подземные боги, но сицилийцы почитают их наравне со светлыми богами Олимпа. Святилище божественных братьев служит оракулом. Кроме того, там дают священные и нерушимые клятвы. Вот место, где можно зажечь сердца закосневших в рабстве людей, заставив их смелее взяться за оружие!

– Хочешь собрать там рабов и связать их клятвами?

– Я сам поклянусь, что первым подниму знамя восстания.

Оба ненадолго умолкли.

– Куда он запропастился, этот поклонник Диониса, – обеспокоенно произнес Мемнон, вспомнив о лодочнике.

В это время из темноты показалась долговязая фигура Агенора, который, тяжело дыша, волочил за собой весла.

– Ноги меня не держат и руки трясутся, – сказал пьяница, обращаясь к Мемнону. – Весьма меня обяжешь, если сам сядешь за весла…

– Давай сюда, – нетерпеливо сказал Мемнон и, выхватив из его рук весла, с привычной ловкостью моряка вставил их в уключины.

Втроем они стащили лодку на воду.

Лодочник тотчас устроился на корме, а Мемнон, обняв Вария, сказал:

– Мы еще обязательно встретимся. В Сиракузах посредником между нами будет Видацилий. Береги себя. Да сопутствует тебе удача!

– Пусть боги тебя охраняют! Передай мой привет Ювентине. Прощай.

Мемнон запрыгнул в плоскодонку и, взявшись за весла, двумя мощными взмахами их вывел лодку с мелководья на глубину.

Глава восьмая

Мемнон и Ювентина. – Ночь у башни Галеагры

Мемнон греб в сплошной темноте, ориентируясь по маленькой светящейся точке, мерцавшей на щите храма Афины. Там в ночное время специальные служители вывешивали зажженный фонарь, служивший маяком кораблям, которые шли к Сицилии со стороны Пелопоннеса и Крита.

Примерно через полчаса лодка вошла в бухту ручья Аретусы. Мемнон продолжал энергично работать веслами, пока лодка не уткнулась носом в песчаный берег.

К этому времени лодочник уснул, развалившись на дне лодки. Мемнон попытался разбудить его, но это оказалось бесполезным делом. Пьяница спал мертвым сном, не реагируя на толчки, которыми Мемнон пытался привести его в чувство.

Мемнону пришлось самому вытащить лодку на прибрежный песок, чтобы ее не унесло течением в море. После этого он, ощупывая в темноте каждый камень, стал подниматься вверх по крутому скалистому берегу.

Южные ворота Ортигии по ночам запирались, но в этой части острова можно было пройти за ограждавшие его стены берегом ручья Аретусы. На обоих берегах ручья, друг против друга, стояли крепостные башни. Во время осады они надежно защищали это место со стороны моря.

Мемнону все здесь было хорошо знакомо. Отсюда он много раз пробирался в гостиницу Видацилия, где под видом богатого путешественника знакомился с людьми, занимавшимися морской торговлей, и выведывал у них нужные пиратам сведения о движении торговых судов и перевозимых на них товарах.

Он пошел по тропинке, тянувшейся вдоль правого берега ручья, стараясь не производить шума. По ночам вдоль крепостной стены по всему побережью Ортигии патрулировали солдаты городской стражи. Мемнон крадучись обошел южную башню и стал подниматься вверх по склону возвышенности, на которой была расположена гостиница.

Вскоре он добрался до знакомой ограды летней трапезной. Перелезть через ограду не составило для него труда. Очутившись в трапезной, Мемнон, осторожно ступая, двинулся вдоль ограды в сторону здания гостиницы.

Он был почти уверен, что Видацилий поселил Ювентину в сторожке у входа в трапезную. Сам он, время от времени посещая Сиракузы, несколько раз устраивался на ночлег в этой комнатке.

Видацилия и его слуг Мемнон не хотел будить. Ему хотелось увести Ювентину из «Аретусы» без шума и свидетелей.

Пройдя через трапезную, он вскоре очутился возле двери сторожки. Дверь оказалась не запертой и приоткрылась от легкого толчка.

В это время, выглянув из-за туч, ярко засияла луна. Чтобы свет от нее проник в комнату, Мемнон распахнул дверь настежь и сразу увидел девушку, спавшую на кровати в углу перед небольшим треножником.

С сильно бьющимся сердцем Мемнон вошел в комнату. Лежавший на полу толстый ковер скрадывал звуки его шагов, и он совершенно бесшумно приблизился к спящей.

С той минуты, когда Гиппий сообщил ему страшную весть о гибели Ювентины, образ ее преследовал его и днем и ночью. Все это время он носил мучительную боль в сердце, и уже на Крите дал самому себе клятву в вечной ненависти к римлянам, считая их кровными своими врагами, погубившими самое дорогое ему существо. Он мечтал о страшной мести, грезя мятежами рабов и кровавыми битвами их с римскими легионами.

Двадцать дней назад он со страстной убежденностью доказывал Требацию и членам конвента Новой Юнонии, что, оказав помощь сицилийским рабам-заговорщикам и подготовляемому ими восстанию, пираты свяжут руки Риму, который уже готовится к походу на Крит и Киликию. Он говорил, что восстание очень скоро охватит всю Сицилию благодаря «широко разветвленному заговору рабов от Сиракуз до Лилибея», хотя никакого заговора еще не было даже в зародыше. Но Мемнон на все был готов в своей жажде мести. Если бы он знал тогда, что Ювентина жива! Наверное, вел бы себя иначе. Уехал бы вместе с нею в Кидонию, и там прожили бы они вдвоем свой век тихо и незаметно, как советовал мудрый Эпикур. Увы! Теперь он связан был клятвой, принесенной им перед членами конвента, и должен был до конца дней верой и правдой служить Новой Юнонии…

Он наклонился над лицом девушки, жадно вглядываясь в любимые черты. Ювентина спала, дыхание ее было спокойно, губы по-детски шевелились во сне, маленькая рука свисала с кровати.

Ему не хотелось ее будить, но нужно было спешить. Он опустился на колени перед кроватью и стал покрывать руку девушки горячими поцелуями.

Ювентина проснулась и, приподнявшись на постели, испуганно прижалась спиной к стене.

– Кто здесь! – вскрикнула она, широко раскрыв глаза.

– Не бойся, радость моя! Это я! – тихо отозвался александриец.

– Мемнон!

Она бросилась к нему и обвила руками его шею. Он поднял ее на руки, как ребенка, и губы их слились в страстном поцелуе. Оба трепетали от счастья, наслаждаясь этими первыми мгновениями радостной встречи.

Объятия и поцелуи продолжались довольно долго. Наконец, Мемнон, оторвавшись от любимой, осторожно поставил ее на ноги и прошептал:

– Надо уходить. Завтра на рассвете сюда должны нагрянуть солдаты с обыском. Твой старый знакомый Клодий выведал, где тебя искать…

– Клодий? – изумилась Ювентина. – Вчера вечером он пытался меня задержать… Но откуда ты знаешь?

– Этим же вечером я был в его доме. От Клодия я узнал, что ты жива, но не мог этому поверить. Потом случайно встретил Вария…

– Ты сказал, что был в доме Клодия? Я ничего не понимаю… У меня голова кругом идет.

– Я должен был встретиться с ним по поручению Требация. Помнишь о подслушанном тобой разговоре между Клодием и Сальвидиеном? Кто мог подумать тогда, что мне придется участвовать в этом деле? Теперь я главный посредник между Требацием и Клодием. Потом расскажу тебе обо всем подробнее. А сейчас собирай все свои вещи. Затемно мы должны добраться до Трогильской гавани. Оттуда мы уйдем на каком-нибудь корабле, следующем в сторону Катаны…

– Катаны? – переспросила Ювентина

– Неподалеку от этого города находится вилла, на которой ты будешь чувствовать себя в полной безопасности, – торопливо пояснил Мемнон. – Потом, потом я обо всем тебе расскажу…

Они покинули гостиницу тем же путем, каким Мемнон пробрался в нее.

Перескочив через железную решетку, ограждавшую трапезную, александриец принял от Ювентины ее узел с вещами. Вслед за тем сильные руки его подхватили девушку и бережно перенесли над острыми зубьями ограды.

– Прощай, «Аретуса»! – тихо сказала Ювентина.

Но в голосе ее не было сожаления. Она чувствовала себя узницей, совершившей удачный побег.

Они благополучно добрались до берега бухты. Лодочник по-прежнему спал на дне лодки, не подавая ни малейших признаков жизни: не было слышно даже храпа. Будить его не имело смысла. Мемнон стащил лодку на воду и удерживал ее за корму, пока Ювентина пробиралась в ее носовую часть.

Вскочив в лодку, александриец взялся за весла. Он вывел лодку из бухты и направил ее вдоль берега острова в сторону Малой гавани.

* * *

Менее чем за час ониобогнули весь восточный берег Ортигии и вошли в Малую гавань. Иначе она называлась еще Лаккийской.

Мемнон стал грести осторожнее, так как в темноте можно было столкнуться с каким-нибудь судном, стоящим на якоре. Лаккийская гавань была мелководной. Здесь стояло множество легких кораблей.

По пути Мемнон, налегая на весла, короткими фразами рассказывал Ювентине о приморской вилле в области Катаны.

– Вилла принадлежит Гаю Гереннию. Старик родом из Рима… В свое время он был горячим приверженцем Гая Гракха и вынужден был покинуть родной город после гибели своего кумира… Требаций помог ему деньгами, но с условием, чтобы тот приобрел виллу на восточном побережье Сицилии, где пираты теперь оставляют на хранение свою добычу, а также раненых или заболевших товарищей… Человек он неплохой, с ним ты легко поладишь… Имение не очень велико… Несколько десятков рабов и рабынь… Кроме них на вилле обитают пятеро искалеченных в боях пиратов… народ, по правде сказать, грубый, но, в общем, безобидный… Меня они хорошо знают, потому что раньше я был там частым гостем… Место живописное… Город Катана всего в трех или четырех милях от имения… Ты можешь посещать его в любое время… Старинный и красивый город… Театр… Это разнообразит твою жизнь. В праздники, а порой и в будни там можно посмотреть интересные представления… Одним словом, очень скучать там тебе не придется…

Около полуночи лодка пересекла Лаккийскую гавань и уткнулась носом в берег.

Лодочник зашевелился во сне и даже промычал что-то нечленораздельное, но тут же смолк.

– Мошенник, – сквозь зубы бормотал Мемнон, помогая Ювентине выйти из лодки. – Я сделал за него всю его работу.

Он вытащил лодку на песчаную отмель. Потом они пошли берегом моря к чернеющей на фоне звездного неба башне Галеагры[44], которой заканчивалась внешняя стена города, охватывавшая Тихе, Неаполь и южный склон Эпипол. Эта мощная башня, возвышавшаяся на стыке внешней городской стены и стены Ахрадины, являлась главным укрепленным пунктом города со стороны моря. С высоты ее можно было обстреливать из луков, скорпионов[45] и катапульт всю Лаккийскую гавань, если бы в нее ворвались вражеские корабли.

Когда они поднялись к башне, Мемнон положил на землю узел и пододвинул ближе к стене один из валявшихся вокруг грубо отесанных камней, оставшихся здесь еще со времени строительства башни.

Мемнон сел на камень, прислонившись спиной к стене, и позвал Ювентину:

– Иди ко мне! До рассвета осталось немного. Постарайся заснуть.

Мемнон усадил подругу себе на колени, прикрыв ее до самых плеч полой своего грубого и толстого дождевого плаща.

– Вряд ли я усну, – прошептала она. – В такую ночь! Мы снова вместе… Твое сердце… как оно гулко стучит! Я самая счастливая женщина на свете! Люблю и знаю, что любима!

– Да, любима, моя богиня! – тихо, как эхо, отозвался Мемнон и покрыл ее лицо поцелуями…

Небо над городом расчистилось от туч, медленно отступавших на восток. Звезды сияли ярко, но море обнимала непроглядная мгла.

Ювентина рассказала Мемнону обо всем, что произошло в ту злосчастную ночь на вилле Никтимены: о том, как римляне, которых привел туда предатель Аполлоний, схватили Минуция и как она и Геродор вырвались из плена, бросившись в холодные воды Вултурна.

– Ни мне, ни Геродору не удалось вовремя добраться до лагеря, чтобы предупрелить Ламида и Клеомена об измене Аполлония. Переплыв реку, я долго блуждала во тьме по залитой водой пойме, пока не добралась до Казилина. Было очень холодно и страшно, но я должна была предупредить вас о смертельной опасности. Я заставила себя еще раз переплыть Вултурн… К сожалению, я не успела. Когда я выбралась на левый берег, сражение уже подходило к концу…

– Бедная голубка моя! – обнимая и целуя ее, прошептал Мемнон.

– Геродору повезло меньше, чем мне, – со вздохом продолжала Ювентина. – В конце концов его снова схватили…

– Погиб?

– Не знаю. В Капуе у меня была встреча с Марком Лабиеном. Не может быть, чтобы Лукулл отказал храброму и заслуженному центуриону в его просьбе пощадить Геродора, которого Лабиен должен был представить ему как своего спасителя в день битвы у Тифатской горы…

– Ты пришла в Капую специально, чтобы встретиться с Лабиеном?

– Да. Я просила его, чтобы он навестил Минуция в тюрьме и передал ему алабастр с ядом… помнишь, тот самый, который я показывала тебе на альбанской вилле Аврелия? Я хотела избавить его от издевательств и пыток перед казнью. Это все, что я могла сделать для него…

– Понимаю, – тихо сказал александриец.

Ювентина подробно изложила свой разговор с Лабиеном во время свидания с ним в Капуе. Не утаила она и о нечаянной встрече с Эмилием Скавром, сыном принцепса сената, хотя рассказывала об этом с явной неохотой.

– Надо было мне прикончить этого мозгляка! – мстительным тоном проговорил Мемнон, когда Ювентина рассказала, как хвастался перед ней Скавр своим ранением в голову, якобы полученным во время сражения под Казилином. – Все они таковы, эти знатные римские особы! С жизнью расстаются раньше, чем со своей спесью! И сколько хвастливого вранья можно прочесть на их могильных памятниках! Пока они молоды, любую царапину, полученную на войне, выдадут как свидетельство выдающегося подвига, а потом, возглавляя легионы, будут писать в сенат о взятии десятков городов, а на самом деле жалких деревушек, брошенных без боя их обитателями.

Он коротко рассказал ей о том, что она уже знала от Вария, – о своей кровавой схватке с тремя преследователями, среди которых был и отпрыск рода Эмилиев, показавший себя презренным трусом.

– Ну, а я, – продолжала рассказывать Ювентина, – до самого заката пряталась в зарослях неподалеку от Аппиевой дороги и, когда стемнело, вернулась в имение. По пути туда я случайно встретила раненого африканца из отряда Гилерна. Его зовут Сирт. Теперь он преданный мне слуга…

– Это хорошо, – с удовлетворением сказал Мемнон. – Пока меня не будет рядом, надежный защитник тебе не помешает. Как мне его найти?

– Он снимает комнату в одном из бедных кварталов Тихэ… там есть ночлежный дом на улице Шорников.

– Я найду его, – сказал Мемнон и, помолчав, продолжил: – Кроме того, я пришлю тебе служанку. Теперь я вполне состоятелен для того, чтобы обеспечить тебя всем необходимым. Обязательно подыщу тебе девушку на рынке рабов…

– В «Аретусе» я очень сдружилась с одной милой девочкой-гречанкой. Она бы мне подошла, но Видацилий, наверное, не согласится расстаться с ней?

– А, ты имеешь в виду эту бедную немую? Леену?

– Да. Она тоже привязалась ко мне, пока я жила в гостинице.

– Я уплачу за нее Видацилию столько, сколько он потребует… Но прости, я перебил тебя. Рассказывай, что было дальше?

Беседа их затянулась до третьей стражи ночи.

Мемнон рассказал подруге о своем десятидневном пребывании на Крите.

– Я был в полном отчаянии, моя ласточка! Во время плавания к Криту я и днем и ночью изнурял себя работой, заменяя уставших гребцов. Думал, что это хоть немного отвлечет меня, облегчит душу… Прибыв на Крит, я рассказал Требацию о своем участии в восстании Минуция и, по его рекомендации, предстал перед членами конвента, дав страшную клятву верности… Помнишь, я обещал, что увезу тебя в Кидонию? Мы мечтали о спокойной мирной жизни в этом городе. Теперь же все пошло прахом. Отныне я возведен в ранг навархов с правом участвовать в собраниях конвента. У меня был выбор. Я мог отказаться. Требаций говорил мне об этом. Если бы я знал, что ты жива, то уклонился бы от этой чести, но теперь…

– Не огорчайся! – мягко прервала его Ювентина. – Знаешь, по правде сказать, мне никогда и не верилось в тихое счастье с тобой, мой бедный гладиатор. Да, да, я никогда не обманывала себя на этот счет, всегда крепилась душой, готовясь разделить с тобой любые горести, любую судьбу. Для меня высшее счастье быть рядом с тобой, остальное не имеет значения. Только ты мое благо. Без тебя мне не жить. Без тебя я чувствовала бы себя затерянной, всеми покинутой, заживо погребенной. Я твоя верная жена и… куда ты, Гай, туда и я, Гайя[46], – говорила она, прижимаясь своим нежным лицом к колкой щетине его небритых щек.

– Счастье мое! – прошептал Мемнон, целуя ее.

– На Крите я очень скоро нажил себе много врагов, – помолчав, снова заговорил он. – Не хочется рассказывать… Мы ведь с тобой условились, что я не буду вспоминать о женщинах, которые были у меня до тебя. Но о моей встрече со своей бывшей критской возлюбленной стоит сказать несколько слов, потому что из-за нее у меня случились неприятности, едва не стоившие мне жизни. Прошлым летом, когда меня схватили и сделали гладиатором, она считала меня погибшим и сошлась с одним молодым человеком, который…

– Я должна тебе признаться, – перебив его, сказала Ювентина. – Как-то в одной беседе со мной старик Сальвидиен поведал мне о твоей критской подруге и о том, что после того, как ты пропал без вести, она утешилась с другим. Я даже запомнила их имена, которые он мне назвал… Его зовут Мамерк Волузий, а ее Понтия Умбрена…

– Так ты все знала и помалкивала? Вот плутовка! – с нежным укором произнес он. – За это я должен наказать тебя. Ну-ка, где твои губки?

Он еще раз поцеловал ее и продолжил свой рассказ:

– Мамерк Волузий был проратом на корабле, доставившим меня на Крит. Он с самого начала стал выказывать мне свою враждебность, предупредив, чтобы я держался подальше от Умбрены, иначе мне несдобровать. Нужно было как-то успокоить его, поговорить с ним со всей откровенностью. Я ведь не собирался возвращаться к Умбрене. После тебя все женщины стали мне постылы. Но я ответил с презрением, что не боюсь его угроз, и посоветовал ему никогда не становиться на моем пути. Мое состояние в то время трудно описать. Потеряв тебя, я стал замкнут и зол. Когда я прибыл на Крит, то не искал встречи с Умбреной. Она сама пришла ко мне. Я был холоден с нею, но она расценила это по-своему, заговорив о том, что все уладит с Мамерком, если я вернусь к ней. Возможно, я не нашел нужных слов… более мягких и тактичных, необходимых в таких случаях. Можно было рассказать ей о тебе, о своем горе. Но я ни перед кем не хотел раскрывать свою душу. Видимо, мой отказ прозвучал слишком черство и безжалостно. Этим я ее оскорбил. Умбрена всегда была девушкой гордой и самолюбивой. Ей покровительствует сам Требаций, потому что ее покойный отец был его другом. С Мамерком она дружила с детства. Кроме него, у нее было много поклонников, но когда я впервые появился в Новой Юнонии, она предпочла меня всем остальным. Мне она просто нравилась, и это меня вполне устраивало. Тогда у меня не было явных врагов, если не считать соперника Мамерка, который, впрочем, тогда не выказывал открыто своей зависти и вражды по отношению ко мне. Но как только нога моя ступила на критскую землю после бегства из Италии, лишь немногие из моих прежних знакомых выражали радость по случаю моего возвращения из римского плена. Поначалу я не придавал особого значения косым взглядам, которыми меня встречали в таверне, куда я обычно заходил подкрепиться, но однажды какой-то каппадокиец, один из приятелей Мамерка, затеял со мной ссору. Он был огромен ростом и обладал большой силой, но я превзошел его ловкостью и искусством кулачного боя, и победа осталась за мной. Эта драка в таверне была только началом козней, которые готовил против меня Мамерк. Он был взбешен, узнав о том, что я встречался с Умбреной. Сама она, видимо, тоже настраивала его против меня. В конце концов Мамерк и его друзья решили меня убить…

– Убить! – вырвалось у Ювентины.

– В этом мне вскоре пришлось убедиться… Я тогда хлопотал перед Требацием относительно доставки оружия в Сицилию. Ты уже знаешь, что об этом просил меня Варий, перед тем как мы расстались с ним в Сиракузах. Прибыв на Крит, я встретился с Требацием и солгал ему, что заговор уже существует, что сотни рабов вовлечены в него и только ждут сигнала к выступлению. Я убеждал его в необходимости снабдить оружием хотя бы застрельщиков и пугал тем, что в Риме идут серьезные приготовления к морскому походу против пиратов. Требаций и все его влиятельные друзья сами понимали, что большая смута в Сицилии заставит римлян на долгое время отказаться от борьбы с морским разбоем и бросить все свои силы не только против кимвров, но и против восставших рабов… Тогда же я договорился в Гортине с одним торговцем оружия о покупке четырехсот пятидесяти комплектов тяжелого вооружения, заплатив ему вперед наличными… Как я тебе раньше говорил, деньги свои я припрятал в развалинах дворца в Фесте. Тайник оказался в полной сохранности. В тот день я вынес из него около двух талантов серебра, столько, сколько необходимо было для покупки оружия. Остальные деньги до сих пор лежат в тайнике… На обратном пути из Феста на меня напали Мамерк и трое его приспешников. Они выследили меня и устроили засаду на безлюдном берегу реки Электры. Возможно, они догадывались, что я возвращаюсь в крепость не с пустыми руками. Поэтому Мамерку легко удалось подговорить своих друзей разделаться со мной. К счастью, я вовремя заметил мелькнувшую впереди меня тень и заподозрил неладное. Нападавшим не удалось застать меня врасплох. Как только они обнаружили себя, неожиданно выскочив навстречу из-за громоздившихся вокруг скал, я поспешил занять выгодную позицию на возвышенном месте. Они окружили меня, но разве эти увальни могли сравниться со мной в искусстве владеть оружием? Мне удалось отбить все их удары, причем двое из них вскоре получили достаточно тяжелые ранения, чтобы не представлять для меня опасности. Потом я ранил и Мамерка, а последний его товарищ не осмелился вступить со мной в единоборство и обратился в бегство. Раненый Мамерк сам просил, чтобы я прикончил его. Я был в ярости и готов был тут же исполнить его просьбу, но мысль об Умбрене, которой я не хотел причинять боли, меня остановила. Смерть Мамерка сделала бы ее несчастной. Я подарил ему жизнь, хотя до сих пор не уверен, что поступил правильно…

– Ты думаешь, Мамерк и его друзья по-прежнему будут искать случай, чтобы отомстить тебе? – с беспокойством спросила Ювентина.

– Посмотрим… Пока что я недосягаем для своих критских врагов. Мое посредничество между Требацием и Клодием, судя по всему, затянется до конца года. Если все пойдет как надо, я перевезу тебя в Гераклею, и там мы некоторое время будем вместе… Знаешь, мне все больше начинает нравиться Сицилия, эта поистине благодатная страна. Все здесь меня привлекает… и мягкий климат, и близость моря, но больше всего неприступные скалы, удобные для восстаний.

– Ты хочешь принять участие в войне рабов с римлянами, – задумчиво сказала Ювентина, гладя его рукой по волосам. – А ведь не так давно ты совсем по-другому относился ко всякого рода мятежам, считая их заранее обреченными на неудачу.

– Ты права, голубка моя. Раньше меня подавляло могущество Рима. Но теперь мои представления на этот счет сильно изменились. Римляне противопоставили себя всем остальным народам, даже своим союзникам. Сейчас они бессильны отразить нашествие кимвров. Как только варвары ворвутся в Италию, дни Рима будут сочтены. Минуций был прав, когда говорил, что в самой Италии к кимврам примкнут тысячи и тысячи рабов, и все вместе они могут опрокинуть этот проклятый город. Но раньше, чем это произойдет, угнетенные в самой Италии сами должны заявить о себе, выступив с оружием в руках за свои интересы. Если восставшим удастся захватить Сицилию, она превратится в оплот свободы против всех поработителей, как бы они ни назывались… римлянами или даже кимврами, относительно которых я не строю никаких иллюзий.

– Вчера Варий привел меня в Теменитскую рощу, где собрались его единомышленники…

– Да, я знаю. Варий рассказал мне об этом…

– Среди них был один молодой киликиец по имени Афинион. Как я поняла, он образован, увлечен астрологией и что-то цитировал мне из Платона… из его знаменитых «Законов». Он говорил, что только силой можно заставить весь род людской жить по законам справедливости.

– Вот он каков, этот киликиец! – усмехнулся Мемнон. – А мне-то он при встрече показался легкомысленным щеголем.

– Так ты знал его раньше? – с удивлением спросила Ювентина.

– Нет. Меня познакомил с ним Варий несколько часов назад.

– Я пришла на это собрание по настоянию Вария, – помолчав, продолжала Ювентина. – Он уговорил меня выступить от твоего имени… о предстоящей доставке тобой оружия в Сицилию. Никогда в своей жизни я не лгала столь вдохновенно…

– Ты все сделала правильно, девочка моя. И ты и я лгали ради пользы дела. В конце концов, ложь обернулась правдой. Заговор существует, а первая партия оружия будет доставлена в Сицилию не позднее скирофориона. Уж я об этом позабочусь…

Незадолго до рассвета, утомленные долгой беседой, они уснули, тесно прижавшись друг к другу.

Часть вторая

ЗАГОВОР РАБОВ

Глава первая

Трогильская гавань. – Плавание на «Прекрасном Главке». – Бухта Улисса

Проснулись они, когда со стороны моря широкая пурпурная полоса прочертила темно-синий горизонт. Только-только начинало светать.

Открыв глаза, Ювентина увидела склоненное над собой лицо Мемнона. Глаза его светились любовью.

– Я так и спала… у тебя на коленях, – с сонной улыбкой проговорила она. – Бедный мой, у тебя же ноги затекли!

– Ничего, разомнусь, – поцеловав ее, сказал Мемнон.

Вскоре совсем рассвело, и багряный отблеск утренней зари вспыхнул на золотом щите храма Афины. Ночь была довольно холодной, но день обещал быть жарким. Весело посмеиваясь, они проделали несколько гимнастических упражнений, чтобы согреться, после чего тронулись в путь.

Им предстояло пересечь мыс и спуститься в Трогильскую гавань.

Мемнон нес узел с вещами Ювентины, с улыбкой наблюдая, как она, далеко опередив его, легко поднимается по склону взгорья. Ее голубой плащ мелькал среди зубьев скал и камней.

Взобравшись наверх, Ювентина увидела небольшой залив шириной около четверти мили. Он был заполнен множеством средних и малых кораблей, стоявших на якорях у деревянных причалов.

Трогильская гавань находилась за пределами Сиракуз и была гораздо менее удобным пристанищем для кораблей, чем две основные сиракузские гавани, почти полностью окруженные городскими стенами. Корабли заходили сюда на кратковременную стоянку, обычно только на одну ночь, чтобы с рассветом продолжить плавание, минуя Сиракузы.

В этой гавани матросы и гребцы могли отдохнуть, подкрепиться едой и вином, запастись пресной водой и провизией. Берег залива был усеян торговыми палатками и лавками. К прибывавшим в гавань большим судам, становившимся на якорь далеко от берега, по мелководью устремлялись легкие челны. Лодочники наперебой предлагали морякам свои услуги по перевозке с кораблей на берег людей и грузов. Работы здесь хватало и рабам, и свободным.

Когда Мемнон и Ювентина спустились в гавань, там, несмотря на ранний час, царило оживление. Было время завтрака. Матросы, гребцы, путешественники и их слуги собирались под парусиновыми навесами, возле которых суетились разносчики вина и лоточники, громко предлагавшие горячую снедь, которую рабы готовили тут же на пылающих жаровнях.

Мемнон и Ювентина ничем не выделялись в этих оживленных толпах людей.

Александриец был в одной короткой тунике. Тяжелый испанский меч в ножнах с широкой кожаной перевязью он завернул в плащ и все это сунул себе подмышку. Открыто разгуливать с оружием здесь не было принято, а в пределах города ношение его было запрещено.

Ювентина, как только пригрело солнце, тоже сняла с себя свой нарядный голубой плащ, оставшись в длинной тунике до пят. В таких платьях, препоясанных под грудью, ходили обычно все свободные сицилийские женщины.

Погода стояла прекрасная. Небо полностью расчистилось от туч.

Подкрепившись горячими пирожками, солеными маслинами и терпким вином, Мемнон и Ювентина ненадолго расстались.

Ювентина осталась одна с вещами под сенью навеса харчевни, в которой они позавтракали, а Мемнон отправился на поиски судовладельца, который согласился бы доставить их в Катану.

Один из стоявших в гавани грузовых кораблей уже готовился к отплытию. От матросов Мемнон узнал, что корабль идет в Тавромений. Александриец нашел кормчего, который охотно согласился доставить супружескую чету в Катану за шесть денариев (Мемнон, как и во время путешествия с Ювентиной по Италии, назвался Артемидором Лафироном, купцом из Брундизия, а жену нарек привычным для нее именем Веттия, как бы невзначай поведав кормчему, что она родом из Лация). Деньги он уплатил не торгуясь, хотя кормчий назначил непомерно высокую плату за проезд.

– Через два часа выходим в море, радость моя! – вернувшись к Ювентине, объявил Мемнон и тут же вспомнил о своем желании обратиться к услугам цирюльника.

– Пора возвращаться к жизни! – счастливо рассмеялся он.

Примерно через полчаса он предстал перед Ювентиной чисто выбритый и красиво подстриженный. Ювентина нашла его очень пригожим и расцеловала в обе щеки.

«Прекрасный Главк», на котором им предстояло совершить путешествие, был так называемым полуторапалубным судном. Такие корабли имели над нижней палубой только неширокие палубные настилы, которые тянулись вдоль бортов от кормы до кастерия[47]. По мнению Мемнона, опытного моряка, этот корабль при помощи весел, под одним большим парусом и при попутном ветре способен был от рассвета до заката покрыть не меньше сорока миль. До Катаны он должен был добраться не раньше чем в два часа пополудни.

На носу корабля возвышалось большое ярко раскрашенное изображение Главка, сына владыки морей Посейдона. А на корме была помещена небольших размеров гипсовая статуя женщины в парусообразном головном уборе, изображавшая особенно почитаемую моряками Авраю, богиню легкого попутного ветра.

Мемнон и Ювентина поднялись на корабль, когда гребцы уже рассаживались по своим местам на апостиках[48]. Вскоре раздались команды кормчего: «Поднять якорь!.. Весла на воду!». Эту команду, как эхо, повторил прорат, носовой начальник и помощник кормчего. Вслед за этим послышались удары деревянного молотка, дававшие такт гребцам, которые, налегая на весла, испустили дружный крик:

– Эй-я!

«Прекрасный Главк», поднимая и опуская весла в такт методичным ударам молотка, вышел из гавани и, распустив парус, помчал по гребням волн, подгоняемый свежим нотом.

Мемнон и Ювентина, обнявшись, молча стояли у борта, бросая прощальные взгляды на грозные крепостные башни Ортигии и Ахрадины.

Щит на храме Афины еще долго сверкал на солнце, перед тем как скрыться из виду.

Когда судно обогнуло мыс и повернуло на север вдоль побережья, Мемнон предложил Ювентине перейти к левому борту корабля, чтобы познакомить ее с наиболее достопримечательными местами побережья. Он прекрасно знал весь восточный берег Сицилии от Сикульского пролива до мыса Пахина.

На чистом голубом небе четко вырисовывалась белая шапка вулкана Этна с поднимавшейся над ней струйкой серого дыма.

– Как она величественна и красива! – любуясь ею, говорила Ювентина. – Поистине она царит над всей Сицилией! В Мессане мне казалось, что до нее рукой подать, а ведь оттуда до Этны, как мне сказали, не менее ста миль.

В это время кормчий, стоявший неподалеку, приблизился к ним и вмешался в их разговор.

– У меня, который прожил здесь много лет, эта красавица вызывает чувство одного лишь смиренного почтения. Видели бы вы ее восемнадцать лет назад!.. Я тогда был в Катане. Вот это было зрелище, клянусь Вулканом! Извержение[49] всех застало врасплох. В городе была такая суматоха, будто в него ворвался неприятель: женщины с распущенными волосами бегали из храма в храм, умоляя богов о спасении. Многие корабли уходили из гавани подальше в открытое море. А из самой вершины Этны непрерывно вырывался огонь, и тучи дыма поднимались высоко в небо. И все это сопровождалось такими подземными толчками, будто Энкелад и Пифон[50], восстав от вечного сна, сговорились между собой, чтобы вырваться наружу. Через несколько дней лавовые потоки достигли города, и один из них, разрушив часть городской стены, изливался в море…

– Ты имеешь в виду северную часть стены? – поинтересовался Мемнон, внимательно слушавший кормчего.

– Да, молодой человек, именно северную. Она до сих пор не восстановлена, и город был бы весьма уязвим в случае войны…

– Большое счастье для Катаны, что римляне подарили благословенной Тринакрии вечный мир и процветание, – с едва уловимой иронией сказал Мемнон, подумав о том, что война в Сицилии, по его расчетам, начнется в самое ближайшее время и плохо укрепленная Катана могла бы стать легкой добычей восставших.

Полдневный зной заставил всех матросов раздеться до набедренных повязок.

Мемнон убедил Ювентину снять с себя длинное платье и остаться в одной короткой тунике.

Кормчий отдал приказ установить передний парус, который всегда ставился при устойчивом попутном ветре. Корабль заметно прибавил ход.

Мемнон, услышав разговор между кормчим и проратом о том, что неплохо было бы развернуть еще и суппар (это был самый верхний парус), тут же обратился к ним, выразив желание поставить его, уверяя, что сделает это не хуже любого из матросов. Кормчий, подумав немного, дал согласие, и александриец, взобравшись на мачту, развернул и закрепил парус с такой ловкостью и умением, что все матросы одобрительно загудели, а кормчий сказал Ювентине:

– Твой муж отменный моряк.

Мемнон, спустившись на палубу, рассказал Ювентине о своем друге, навархе Блазионе, который открыл секрет плавания под одними парусами почти против ветра.

Говоря об этом, Мемнон нисколько не преувеличивал. Пираты довели свои корабли до такой степени совершенства, что стали благодаря им подлинными властителями моря.

– Когда-нибудь ты увидишь его «Амфитриту», непревзойденный либурнийский корабль, – говорил александриец. – На таком корабле я рискнул бы отправиться даже за Геркулесовы Столпы.

– Я помню, как ты рассказывал о своей страсти к морским путешествиям, – ласково заглядывая ему в глаза, сказала Ювентина. – Помнишь, в Риме?.. Ты говорил, что в ранней юности тайком от отца рисовал географические карты и мечтал о славе первооткрывателя далеких земель.

– Увы! Я давно уже расстался с этими мечтами, – грустно улыбнулся ей Мемнон.

В полдень «Прекрасный Главк» прошел мимо полуострова с видневшимися на его берегу развалинами Мегары Гиблейской. Сто десять лет назад этот город был разрушен Марцеллом и с тех пор не восстанавливался.

Ювентина удивлялась пустынным, необжитым берегам. На побережье не видно было ни деревень, ни вилл, хотя трудно было представить себе более благодатные места для обитания. Только на очень почтительном расстоянии от моря видны были разбросанные там и сям деревенские поселки, нарядные виллы, поля, оливковые рощи и виноградники, взбирающиеся по склонам холмов широкой Леонтинской равнины.

– Какая красота! – восхищалась Ювентина. – Какая щедрая растительность! А эти каштановые рощи и зеленые луга! Почему же сицилийцы строят свои жилища так далеко от моря?

– Все очень просто, моя голубка! – отвечал Мемнон. – Они страшатся пиратов, которые охотятся за людьми даже на суше. Поэтому сицилийцы считают рискованным строить усадьбы на самом побережье, несмотря на то, что здесь можно найти земли, отличающиеся сказочным плодородием. Многие поплатились своей свободой, случайно и не вовремя оказавшись вблизи моря.

Приблизительно за четыре часа до заката показалась Катана.

– Знаешь ли ты бухту Одиссея, которую римляне называют бухтой Улисса? – подойдя к кормчему, спросил Мемнон.

– Конечно. Это немного севернее города. Но почему ты спрашиваешь?

– Ты можешь не заходить в Катану, как мы с тобой договаривались. Ветер попутный, и ты успеешь до заката добраться до Абрикса. Не соблаговолишь ли высадить нас в этой бухте? Я уплачу тебе за эту остановку еще пять денариев.

– Ну, что ж! Идет! – не раздумывая, согласился кормчий.

«Прекрасный Главк» прошел еще около трех миль, минуя Катану, и повернул к берегу.

Кормчий приказал матросам убрать паруса. Вскоре корабль малым ходом вошел в небольшой залив, защищенный высокими скалистыми берегами от южного и северного ветров.

Гребцы выполнили команду прората «весла поперек».

Корабль медленно пристал к берегу, уткнувшись острым носом в прибрежный песок. Матросы сбросили на берег сходни.

Мемнон пожал руку кормчему.

– Счастливого плавания! Да будут милостивы к тебе и твоим людям Посейдон и Амфитрита!

– Да ниспошлет вам Аврая попутный ветер до самого Тавромения! – сказала Ювентина, помахав на прощанье рукой кормчему и матросам.

– Пусть всегда к вам будет благосклонна Афродита Фиалковенчанная! – добродушно улыбаясь, крикнул кормчий, когда Мемнон и Ювентина сошли на берег.

Матросы убрали сходни и, действуя длинными шестами, оттолкнули судно от берега.

– Весла на воду! – послышалась команда прората.

Выйдя из бухты, «Прекрасный Главк» еще некоторое время медленно двигался кормой вперед, затем плавно развернулся, и до стоявших на берегу Мемнона и Ювентины донесся дружный возглас гребцов:

– Эй-я!

Четыре десятка весел, поднявшись высоко вверх, разом опустились, ударив по воде.

Мемнон и Ювентина провожали корабль взглядами, пока он не исчез за скалистым мысом.

Ювентина с любопытством осмотрелась вокруг.

– Неужели в этой самой бухте останавливался корабль Улисса[51]?

Мемнон улыбнулся.

– Во всяком случае, сам Одиссей со слов Гомера рассказывал так:

…в заливе

Острова тихом мы стали с своим кораблем крепкозданным.

Близко была ключевая вода; все товарищи, выйдя

На берег, вкусный проворно на нем приготовили ужин.

– После я покажу тебе тот самый родник, из которого брали воду Одиссей и его спутники, – пообещал он.

Глава вторая

Вилла Убежище. – Крипта, или «пещера циклопов». – Либурна «Амфитрита»

Над кромкой песчаного берега бухты полукольцом высились серые гранитные утесы. Между ними вверх по крутому склону вилась едва приметная тропинка. По ней Мемнон и Ювентина поднялись на высокую скалистую возвышенность, с которой открывался вид на залитую ярким солнечным светом цветущую долину. Ювентина не сразу заметила в глубине ее крышу большого сельского дома, утопавшего в зелени виноградников.

Со стороны моря усадьба была огорожена довольно высокой каменной стеной и напоминала небольшую крепость. Впрочем, с кораблей, проходивших мимо бухты Улисса, ни стен, ни самого усадебного дома вместе с другими постройками не было видно.

Мемнон и Ювентина спустились к каменной ограде виллы и остановились у калитки, почти скрытой от глаз в зарослях виноградника. Вдоль ограды на всем ее протяжении росли кусты розмарина.

Мемнон несколько раз с силой ударил кулаком в дверь калитки.

На стук раздалось разноголосое тявканье собак. Через некоторое время послышался грубый мужской голос, ругавшийся по-гречески:

– А ну, пошли прочь! Замолчите, проклятые… Эй, кто там?

– Aperi, jam scies![52] – ответил Мемнон по-латыни. Эта латинская фраза у критских пиратов издавна служила паролем. Ее понимали и грекоязычные.

Загремел засов, и тяжелая дверь калитки со скрипом отворилась. Из нее, прихрамывая, вышел человек огромного роста, бородатый, одетый в эпоксиду – короткий греческий хитон, закрепленный на одном левом плече. Наполовину обнаженная грудь бородача была покрыта многочисленными шрамами. Левой рукой он опирался на толстую суковатую палку. Правая рука покоилась на рукояти прикрепленного к поясу широкого кинжала в ножнах из буйволиной кожи.

Великан сразу узнал Мемнона.

– Клянусь Зевсом Олимпийцем! – вскричал он с изумлением. – Мемнон! Александриец! Так ты жив? Вот чудеса! А нам рассказывали, что тебя похитил Нептун прошлым летом во время бури у Мизенского мыса…

– Привет тебе, Гераклеон! Рад видеть тебя! – отвечал Мемнон. – Я прибыл по поручению Требация. Здесь он назначил мне встречу. А это Ювентина, моя жена… Мы только что прибыли из Сиракуз на частном судне.

– Из Сиракуз? Ну, что ж! Со счастливым прибытием! – сказал Гераклеон, бросив внимательный взгляд на Ювентину.

Он пропустил во двор гостя и его спутницу, а сам стал запирать калитку, гремя засовами.

Сразу за калиткой начинался сад, представлявший сплошные заросли. Фруктовые деревья в нем давно уже смешались с ельником и каштаном, переплелись между собой и образовали глухое, дикое место.

Мемнон уверенно повел Ювентину по узкой тропинке к большому усадебному дому. У входа вместо портика растянут был широкий навес из парусины, крепившийся на почерневших от времени толстых деревянных столбах. Под навесом за большим квадратным столом сидели четверо мужчин. Возле стола хлопотала уже немолодая женщина-служанка с лицом морщинистым и румяным, как печеное яблоко. Она устанавливала перед сотрапезниками широкое серебряное блюдо с дымящимися на нем кусками жареной баранины.

Трое из четырех сидевших за столом были людьми пожилыми. Четвертый был в том возрасте, когда на лице только начинают появляться первые морщины. Он был лишен правой руки, ампутированной у самого предплечья. Лицо сидевшего рядом с ним старика было отмечено жестоким неровным шрамом, тянувшимся от навсегда закрывшегося глаза до самого подбородка. У остальных двоих сотрапезников на голых плечах видны были многочисленные рубцы от ран, а находившиеся у них под рукой костыли свидетельствовали о поврежденных нижних конечностях.

Мемнона они встретили возгласами удивления. Как и Гераклеон, они считали его давно погибшим.

– Дорогой Мемнон! Если бы ты знал, сколько раз мы поминали тебя в числе других храбрецов, павших прошлым летом! – воскликнул старый пират со шрамом на лице.

– Привет вам всем, друзья! Видимо, богам было угодно, чтобы я, испытав столько невзгод и опасностей, вновь оказался среди своих.

Сказав это, Мемнон взял за руку Ювентину и продолжил:

– Представляю вам мою жену, которую я очень люблю. Она останется жить здесь, пока не изменятся обстоятельства. Вы должны знать, что у меня нет ничего дороже ее. Поэтому я прошу вас относиться к ней уважительно и другим не давать в обиду.

В это время появился хромой Гераклеон и, услышав последние слова александрийца, воскликнул:

– О чем разговор, дружище? Каждый, кто посмеет ее обидеть, будет иметь дело со мной!

И он потряс в воздухе своим громадным кулаком.

Мемнон знал Гераклеона еще до того, как тот получил тяжелое ранение в морском сражении с эвбейцами и стал инвалидом: у него были повреждены сухожилия на левой ноге, которая стала короче и почти не сгибалась.

Этот грек, родом с Андроса, был очень уважаемым человеком среди обитателей виллы за свою огромную силу и обостренное чувство справедливости. Сам Геренний, хозяин виллы, относился к нему с большим почтением.

– Не беспокойся за свою красавицу, Мемнон!.. Будем оберегать ее, как родную сестру!.. – раздались нестройные возгласы тех, кто сидел за столом.

После этого Мемнон и Ювентина присоединились к участникам пиршества.

Служанка принесла и поставила на стол кратер с вином. Пока Гераклеон разливал по кубкам вино, черпая его киафом из кратера, Мемнон по очереди представлял Ювентине каждого из сидевших за столом, называя их полными именами, что очень льстило отставным пиратам.

За исключением Гераклеона, все они были уроженцами Рима, активными участниками мятежа Гая Гракха. Вынужденные спасаться от преследований, они в разное время примкнули к Требацию, честно отслужили на своих кораблях, участвуя во многих походах и сражениях, и после того, как были признаны непригодными к морской службе, конвент Новой Юнонии определил их на постой к Гереннию.

Наполнив все кубки, Гераклеон произнес здравицу в честь Мемнона, не забыв упомянуть о том, что когда-то александриец, рискуя собой, спас самого Требация, прикрыв его щитом от вражеских стрел во время боя с римлянами у Вулкановых островов.

Мемнон еще в Риме говорил Ювентине, что Требаций обязан ему жизнью, но только теперь она узнала во всех подробностях, как это произошло. По словам Гераклеона, александриец в том бою во всем блеске выказал свою силу, храбрость и умение владеть оружием.

После первой выпитой чаши Мемнон по единодушным просьбам друзей рассказал о своих злоключениях в Италии. Его слушали с глубоким вниманием, особенно о восстании рабов под Капуей.

Значительную часть своего рассказа Мемнон посвятил Ювентине, описав ее выдающийся подвиг во время бегства гладиаторов из Рима.

Пока Мемнон произносил эту восторженно-хвалебную речь в ее честь, Ювентина сидела, скромно опустив глаза и чувствуя на себе уважительные взгляды всех сидевших за столом.

Окончив свой рассказ, Мемнон спросил:

– А Геренний?

– Отправился с товарами в Мессану, – ответил Гераклеон.

– Самое ценное он распродал еще в прошлом году, а теперь осталась одна мелочь, – сказал одноглазый Субрий Флав.

– Вся наша добыча за двадцать лет скитаний по морю действительно мелочь по сравнению с тем, что римляне недавно награбили только в одной Нумидии, – прохрипел Гай Веллей, самый старый из всех сидевших за столом.

– Это верно! – согласился Мемнон. – Я был в Риме в тот день, когда Марий праздновал свой триумф над Югуртой. Вместе с другими гладиаторами меня привели в цирк Фламиния, чтобы мы несли перед зрителями царскую добычу и дары Юпитеру Феретрию. При виде всех этих сокровищ, которые римляне навезли из Нумидии, я невольно подумал о бедных пиратах. Они, постоянно рискуя жизнью, носятся по морям из-за добычи, которой им едва хватает, чтобы обеспечить старость…

– А уж проклинают-то нас куда более бранными словами, чем этих великолепных грабителей и убийц, стирающих с лица земли целые города и царства! – подхватил Марций Монтан, сосед Веллея.

– И вот что странно! В Рим стекаются богатства почти со всего света, а из четырехсот тысяч римских граждан подавляющее большинство живет в позорной нужде, – заметил однорукий Септимий.

– Так им всем и надо! – с ненавистью вскричал Субрий Флав, стукнув кулаком по столу. – Бедный Гай Гракх в день своей гибели умолял Диану Авентинскую, чтобы она наказала римский народ вечным рабством. Он этого вполне заслуживает.

– Что же касается нас, тех, кто не предал своего вождя, то лучше уж нам доживать свой век в звании пиратов, чем пресмыкаться перед олигархами и оптиматами, – добавил Марций Монтан.

– Давайте же выпьем за тех, кто не склонился перед ударами судьбы и мужественно встретил выпавшие на его долю опасности и невзгоды! – подняв свой кубок, предложил Гераклеон.

Мемнон, хорошо знавший характер и нравы обитателей виллы, неизменно превращавших любое застолье в безудержную оргию, после второй выпитой чаши сказал, что день на исходе, а ему хотелось бы познакомить Ювентину с усадьбой и ее окрестностями.

Мемнон и Ювентина вышли из-за стола и направились к главным воротам усадьбы, обращенным в сторону Этны.

* * *

От усадьбы Мемнон повел подругу по едва заметной тропинке мимо густых зарослей виноградника. Вскоре они поднялись на вершину небольшого холма с округлой вершиной, и Ювентина получила возможность окинуть взглядом окрестности до самой Этны.

Ближе к подножию горы видны были разбросанные там и сям небольшие деревеньки и виллы, окруженные темной зеленью рощ. Чуть выше пологие склоны прорезались неглубокими ущельями, поросшими соснами и каштанами. А дальше громоздились причудливые серые скалы из вулканических пеплов, туфов и застывшие лавовые потоки. Там, среди камней и скальных обломков, торчали лишь редкие кустарники.

Долина, где находилась вилла Геренния, была образована двумя древними потоками лавы во время одного из самых мощных извержений Этны. В самой глубине ее пышно зеленели виноградники, рядом с ними была небольшая оливковая роща. На прогреваемых солнцем склонах росли смоковницы, сладкие плоды которых часто назывались винными ягодами, так как они использовались для лучшего брожения вина.

Поселок рабов находился почти у самой дороги, где собственно и заканчивалось владение Геренния.

Прямо напротив виллы по обочинам дороги, тянувшейся вдоль морского побережья, густо зеленели кустарники, и среди них высокая пиния одиноко возносила к небу свою вершину. Немного севернее начиналась густая каштановая роща, далеко простиравшаяся в сторону города Абрикса, о котором Мемнон сказал, что он отстоит от Катаны примерно на восемь миль и что до него от усадьбы Геренния немного дальше, чем до Катаны.

– Куда мы идем? – поинтересовалась Ювентина, когда они подошли к обрывистому берегу моря.

– Увидишь сама, – с таинственным видом ответил Мемнон.

– Чтобы я совсем не сгорела от любопытства и палящего зноя, давай сначала искупаемся, – предложила она.

– С удовольствием.

Они спустились к морю и, сняв сандалии и туники, бросились в воду.

Уже на глубине Мемнон, поймав Ювентину за талию и прижав к себе, прошептал:

– Хочу тебя.

– Да, да, милый, мы так истосковались друг без друга, – отвечала она, ласково улыбаясь ему.

Она вдруг выскользнула из его рук и исчезла под водой. Вынырнула она довольно далеко от него и, отдышавшись, весело крикнула:

– Догоняй!

– Ну, погоди, плутовка!

Отличный пловец, он быстро нагнал ее и снова обхватил руками молодое упругое тело.

– Теперь не уйдешь!

Она поцеловала его. Большие серые глаза ее сияли счастьем.

Мемнон ответил ей таким долгим поцелуем, что они с головой погрузились в воду.

Когда они вынырнули и перевели дух, он сказал:

– А сейчас я приоткрою тебе завесу одной тайны… Я поведу тебя в одно потаенное место. Это пещера, крипта[53], как ее называют пираты… И еще она называется «пещерой циклопов»…

– «Пещерой циклопов»? Ну, конечно! Поблизости от бухты Улисса непременно должно находиться жилище одноглазого Полифема.

– Нет, эта пещера образовалась не так давно… во время одного из сильных извержений Этны. Очень немногие знают о ее существовании. Там сейчас очень уютно… сама увидишь, – нежно прошептал он.

Ювентина оглянулась на берег.

– Как далеко мы заплыли! – испуганно закричала она.

– Это течение относит нас в море! – озабоченно сказал Мемнон. – Немедленно возвращаемся.

Этот далекий заплыв был рискованным для Ювентины. Она явно переоценила свои силы и умение плавать, еще не научившись как следует отдыхать на воде.

Последний стадий она преодолела с трудом, но от помощи Мемнона гордо отказывалась.

Выбравшись на берег, они отдышались, потом оделись, обулись, и Мемнон повел Ювентину к обрыву, с которого свисала гигантская темно-коричневая глыба – один из рукавов древней лавы. Эта окаменевшая лава свидетельствовала о том, что когда-то произошло особенно сильное извержение Этны, и огромные лавовые потоки разлились от нее на большие расстояния. Один из них в последнем злобном усилии дополз сюда, да так и застыл в тридцати шагах от моря.

Под этой глыбой зиял вход в пещеру.

– Иди за мной, – сказал Мемнон и, пригнувшись, вошел в пещеру.

Сначала они шли по темному извилистому проходу. Ювентина продвигалась за Мемноном, осторожно ощупывая руками шершавые стены.

Несколько шагов они сделали почти в полной темноте, потом стало светлее, и вскоре они очутились в просторной и достаточно хорошо освещенной пещере с высокими сводами. Свет проникал в нее сквозь небольшие круглые отверстия, пробитые в отвесной стене пещеры со стороны моря. Сквозь эти отверстия можно было увидеть кромку песчаного берега с набегавшими на него пенистыми волнами. Сама стена была образована застывшими потеками лавы.

– О, боги! Сколько же здесь добра! – воскликнула Ювентина, с изумлением оглядываясь вокруг.

Пещера почти сплошь была завалена дорогими коврами, серебряной и бронзовой посудой. За грудами ковров, чаш, гидрий, ковшей и блюд виднелись окованные бронзой сундуки, в которых обычно морские торговцы хранили дорогие ткани и готовое платье. Здесь же стояли бронзовые дельфийские треножники и несколько десятков запечатанных амфор с вином. Но особенно много было ковров, среди которых были очень дорогие златотканые ковры, называемые атталиками.

– Эту пещеру обнаружил один из рабов Геренния несколько лет назад, – пояснил Мемнон. – С тех пор пираты, по совету Геренния, многое из своей добычи временно оставляют здесь. Ну, а Геренний постепенно сбывает этот товар в городах по всему восточному побережью, получая хорошие проценты с продаж.

Мемнон снял с себя перевязь с мечом и положил оружие на стоявший поблизости сундук. Потом он схватил один из свернутых ковров и расстелил его на песчаном полу.

Это был большой толстый ковер чудесной работы. Цветы и плоды на нем были вытканы с таким искусством, что обманули бы и пчелу.

– Иди ко мне! – сказал он, с грубоватым нетерпением притянув Ювентину к себе.

Он стал торопливо развязывать тесемки туники на ее плечах, но она, опасаясь, как бы ее возлюбленный в пылу страсти не оборвал их, прошептала:

– Я сама, дорогой мой.

И, высвободившись из его объятий, сняла тунику через голову…

* * *

С наступлением темноты в пещере стало прохладнее, но влюбленные долго этого не замечали. Целовались, иногда вспоминали о былом, о погибших друзьях и о тех, кого считали погибшими, – о Сатире, Астианаксе, Багиене, Думнориге…

Ближе к полуночи Мемнон, разыскав где-то огниво, кремень и сухой трут, высек огонь и зажег лампы на нескольких канделябрах, укрепленных на стенах пещеры. Крипта озарилась ярким светом. Мемнон, откинув крышку одного из сундуков, достал из него два больших цветастых покрывала. В одно из них он закутал Ювентину, в другое завернулся сам.

Проснулись они, когда заря только занималась, и первые лучи солнца, проникая в пещеру, боролись со светом, исходившим от ламп с догорающими фитилями.

Мемнон пробудился первым.

Ювентина лежала рядом на боку, подложив под щеку обе ладони. Она спала безмятежным сном. Плечи ее были обнажены, блиставшая молодостью грудь едва прикрыта покрывалом.

Он почувствовал страстное желание стиснуть юную красавицу в объятиях, но устыдился своего эгоистичного порыва и уткнулся лицом в ее разметавшиеся по ковру густые светлые волосы, решив терпеливо дожидаться, когда она сама проснется. От ее волос пахло морем, и он вспомнил, как они вместе купались накануне. Мемнон улыбнулся и, подняв голову, с обожанием стал разглядывать лицо подруги. Длинные, слегка изогнутые ресницы ее были темные, словно подкрашенные. Розовые губки слегка припухли от вчерашних страстных его поцелуев.

– Какая же ты красавица! – прошептал он.

Ювентина, вздрогнув, проснулась и открыла глаза.

– Любимый! – с сонной улыбкой проговорила она и обвила его шею руками.

Они не скоро оторвались друг от друга, опомнившись примерно во втором часу дня, когда багровый диск солнца поднялся над лазурной равниной моря.

– Довольно, милый, – с нежностью сказала Ювентина.

– Я утомил тебя?

– Немножко, признаться, – тихо рассмеялась она. – Тебе тоже надо поберечь силы.

– Зачем? – безмятежно улыбнулся Мемнон, перевернувшись на спину, и закрыл глаза.

Помолчав, он продолжил:

– В нашем распоряжении еще дней пять-шесть. Все это время мы будем вместе, ненаглядная моя… Ах, знать бы, какому богу или богине мы обязаны нашему счастью?..

Ювентина ответила серьезным и благочестивым тоном:

– Будем возносить свои молитвы Венере Эрицинской, которая, как я слышала, царит в Сицилии наравне с Юпитером Императором. Пусть она будет нашей заступницей перед всеми олимпийскими богами.

Она помолчала, потом спросила:

– Ты сказал, что в нашем распоряжении пять-шесть дней… А потом?

– Разве я тебе не говорил? Мне предстоит путешествие в Гераклею, – с неохотой ответил Мемнон.

Ювентина коротко вздохнула.

– Ну-ка, посмотрим, что там у нас в этих ящиках! – внезапно вскочил на ноги Мемнон. – Сегодня я выберу для тебя сразу несколько нарядов, достойных царицы.

Сбросив с себя покрывало и надев тунику, он направился к обитым бронзой сундукам, переступая через валявшиеся под ногами серебряные кувшины и чаши.

Открывая крышки сундуков, он рылся в них, отыскивая понравившиеся ему цветом или покроем женские платья.

Он заставил Ювентину примерить несколько дорогих и красивых нарядов, одевая и раздевая ее с ловкостью служанки.

Особо отметил он закрытое платье темно-синего цвета.

– В нем ты похожа на одну из грациозных статуэток из Танагры[54], – с восхищением произнес Мемнон, когда она облачилась в тонкую и мягкую ткань, пройдясь перед ним своей легкой походкой. – Этот длинный хитон наденешь, когда мы вместе посетим театр в Катане, – добавил он.

– Мне, право, немножко не по себе, – засмеялась Ювентина. – А вдруг хозяин виллы обнаружит пропажу этих дорогих и красивых вещей?

– Судя по всему, он еще сам толком не знает, что хранится в этих сундуках, – беззаботным тоном ответил Мемнон. – А если и знает, невелика беда. Знаешь, откуда все это? Из разграбленной прошлым летом Счастливой гавани в Остии. А я, как участник того памятного похода, имею право на долю из общей добычи, – заключил он.

Ювентина сама нашла в одном из сундуков костяной гребень и бронзовое полированное зеркало. Установив зеркало на одном из сундуков и присев на другой, она принялась расчесывать свои волосы, в то время как Мемнон с улыбкой ею любовался.

Когда они покинули крипту, день уже вступал в свои права. С моря дул легкий ветерок. Пронизанные солнечным светом зеленоватые волны лениво накатывались на песчаный берег.

Поднявшись на утес, они увидели примерно в двух милях от берега большой трехмачтовый корабль, идущий под парусами и на веслах. Он быстро приближался к бухте.

Уже отчетливо видны были бронзовые от загара тела матросов, бегавших по палубе или ползущих вверх на мачты по веревочным лестницам. На корабле готовились убирать паруса.

– Это «Амфитрита», – упавшим голосом сказал Мемнон.

– Ты огорчен? Почему? – быстро спросила Ювентина.

– На этом корабле должен находиться Требаций. Я думал, что он покинет Крит хотя бы тремя-четырьмя днями позже меня. Выходит, он поспешил выйти в море на следующий же день. Боюсь, нас разлучат сегодня же…

Это был либурнийский корабль, или либурна, быстроходное двухпалубное судно с двумя рядами весел. Его изобретателями были иллирийцы, обитавшие на северном побережье Адриатического моря в области, называемой Либурния. Жители ее издавна славились как искусные мореходы и отчаянные пираты. Римляне впервые столкнулись с иллирийцами во время правления царицы Тевты[55]. Эта Первая Иллирийская война закончилась победой римлян, но тогда еще покорить эту страну им не удалось. Зато попавшие римлянам в качестве добычи либурнийские корабли были оценены ими по достоинству. Делались они либо из елового, либо из соснового дерева. По величине и вместимости они не уступали римским биремам, но были значительно легче и быстроходнее их. Пираты охотно использовали либурны, особенно для перевозки ценной добычи и пленных, но вообще предпочитали меньшие по размерам, но более маневренные и быстроходные гемиолы и миапароны, имевшие только по одному ряду весел.

– Вон он, смотри, – схватив Ювентину за руку, сказал Мемнон. – Видишь двоих на носу, рядом с изображением Амфитриты? Один из них Блазион, наварх, командир корабля, а тот, кто повыше ростом, и есть Требаций.

У Ювентины было острое зрение, и она хорошо разглядела знаменитого архипирата. В Риме им пугали маленьких детей. Примерно таким она его себе и представляла. Суровое лицо его было изборождено глубокими морщинами, похожими на шрамы от ран. Черты его были чисто римскими: орлиный нос, могучая шея и выдающийся вперед массивный подбородок.

Мемнон вздыхал, не скрывая своей досады. Ювентина прижалась щекой к его плечу и тихо сказала:

– Нам не пристало роптать на Фортуну. Это было бы слишком несправедливо. Она подарила нам великое счастье – сберегла нас друг для друга. Разве не так, милый?

– Ты права, мое солнышко! – обняв ее, проговорил он.

Возвращались они скорым шагом, чтобы поспеть на виллу раньше, чем «Амфитрита» бросит якорь в бухте. Нужно было предупредить пятерых инвалидов, чтобы Требаций не застал их в непотребном виде. Мемнон прекрасно знал, чем обычно заканчивались попойки этих несчастных, для которых в беспробудном пьянстве заключался весь смысл жизни.

И он не ошибся. Когда Мемнон и Ювентина пришли во двор усадьбы, то увидели там весьма неприглядную картину: все пятеро бывших пиратов спали вповалку прямо на траве под старой раскидистой яблоней. Судя по всему, пировали они почти до самого рассвета. Стол был завален грудами объедков и грязной посудой.

Мемнон разбудил Гераклеона и сообщил ему о прибытии «Амфитриты» с самим Требацием на борту.

Гераклеон сразу протрезвел.

– Клянусь трезубцем Посейдона! Нельзя допустить, чтобы Требаций увидел все это безобразие. Чего доброго вообразит, что мы живем здесь не хуже, чем римские сенаторы, отдыхающие в Байях.

И он принялся расталкивать товарищей, зычно покрикивая:

– Поднимайтесь, прах вас возьми! Зовите женщин – пусть уберут со стола! Живее, живее, разрази вас Зевс своими молниями! «Амфитрита» в бухте! Сам Требаций пожаловал!..

Известие о прибытии Требация возымело свое действие. Все пьяницы вскакивали, как ужаленные.

– Посоветуй, в какой комнате лучше поселить Ювентину? – спросил Мемнон, обращаясь к Гераклеону.

– Я уже подумал об этом. Рядом с вестибюлем есть небольшая, но вполне приличная комната. Там иногда ночуют женщины из деревни. Я распорядился, чтобы ее привели в порядок.

– Когда вернется Геренний, передай ему, что я буду перед ним в вечном долгу, если он окажет Ювентине свое покровительство.

– Ты покинешь нас вместе с Требацием? – спросил Гераклеон.

– Да. И вернусь обратно через месяц-другой.

Мемнон поспешил увести Ювентину в предназначенную ей комнату, которая была очень уютной и чисто прибранной. В ней стояли две кровати и средних размеров стол с поставцом.

– Я не хочу, чтобы Требаций видел тебя, – сказал Мемнон. – Ему не обязательно знать о нас. Только в крайнем случае познакомлю тебя с ним…

Ювентина присела на край кровати. Румянец сбежал с ее лица. Она вся поникла и сидела неподвижно, как сфинкс.

– Что с тобой, девочка моя? – удивленно спросил он, взяв ее руки в свои.

– Ты сказал Гераклеону, что вернешься через два месяца, – жалобным голосом проговорила она. – У меня сердце сжимается при мысли, что мне придется ждать тебя так долго…

Губы ее по-детски задрожали, и она отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

– Ну вот! А ведь только что сама говорила, что несправедливо обижаться на Фортуну.

Он нежно обнял ее.

– Потерпи, родная. Я постараюсь вернуться как можно скорее…

– Только ты очень береги себя… Ты ведь знаешь, что у меня нет жизни без тебя. Поклянись мне, что будешь осторожнее и хитрее лиса.

– Клянусь! Но ты напрасно беспокоишься. Эта поездка совершенно безопасна. Одна неприятность: мне предстоит общаться с Клодием, твоим обидчиком…

– О, забудь об этом, милый! И Клодий, и все римляне, от которых я столько претерпела, для меня больше не существуют. Я не хочу, чтобы ты из-за меня повредил себе какой-нибудь необдуманной вспышкой гнева или местью. Думай только о том, чтобы сберечь себя… ради нас и нашей любви.

Она обвила его шею руками и замерла, прижавшись к нему.

– Постой! – сказал Мемнон, отрываясь от нее. – Я слышу шум во дворе… Жди меня здесь. Никуда не выходи до моего прихода.

Глава третья

Архипират

Гай Требаций Тибур, о котором так часто упоминалось в нашем повествовании, еще в молодые годы, когда он жил в Риме, снискал недобрую славу своим буйным нравом. Он происходил из римских пролетариев, и военную службу начал во флоте. По характеру был дерзок, вспыльчив и жесток. В молодости его привлекали к суду по подозрению в убийстве, но оправдали из-за недостаточности улик.

В год бурного трибуната Тиберия Гракха он со всею страстью своей неугомонной натуры ввязался в борьбу против богачей и патрициев. Однако Тиберий, возглавивший движение за справедливый раздел общественных земель, был убит в народном собрании разъяренными сенаторами во главе со Сципионом Назикой. Вместе с ним в один день было перебито около трехсот его сторонников. Требацию тогда удалось скрыться. В городе несколько дней подряд свирепствовали оптиматы, убивая без суда и следствия своих политических противников. В эти дни был зарезан один из друзей Тиберия Гракха ритор Диофан, а близкого друга самого Требация Гая Биллия умертвили изощренным способом, посадив в бочку с ядовитыми змеями.

Философа Гая Блоссия из Кум, наиболее стойкого приверженца Тиберия, оптиматы хотели предать особому суду, превратив его в политический процесс над всеми гракхианцами, но тому удалось бежать из-под стражи. Требаций встретился с ним уже в Пергаме, захваченном гелиополитами Аристоника.

В то время многие римские изгнанники искали спасения в охваченном восстаниями Пергамском царстве. Гай Блоссий стал советником Аристоника и проповедником коммунистических идей Ямбула и Эвгемера среди восставших, которые стали называть себя гелиополитами. Требаций и его друзья, имевшие большой опыт в морском деле, помогали восставшим собирать флот и обучать матросов. Они приняли участие в ожесточенном морском бою против каппадокийского флота, который был уничтожен восставшими, причем убит был и царь Каппадокии Ариарат.

Однако вскоре у берегов Пергама появился большой флот понтийского царя Митридата. Гелиополиты, потерявшие много кораблей в сражении с каппадокийцами, не смогли воспрепятствовать Митридату высадить войско близ восставшей столицы. Понтийцы взяли город приступом, устроив в нем ужасающую резню.

Когда пала Стратоникея – столица восставших – и Аристоник был захвачен в плен римлянами, Гай Блоссий не стал больше испытывать судьбу и покончил с собой, бросившись на меч. Требаций же уговорил своих товарищей идти к Балеарским островам, где он надеялся найти приют у гнездившихся там пиратов.

Изгнанники располагали одиннадцатью легкими кораблями, на которых они и совершили плавание к Балеарам. Обосновавшись там, они в течение восьми лет избороздили все Внутреннее море, грабили торговые суда и охотились за римскими сенаторами. Немало оптиматов попало тогда в плен к Требацию, но только немногих из них он отпустил за большой выкуп. Остальные, запятнавшие себя кровью Тиберия Гракха и его сподвижников, были по его приказу утоплены в море. Двух пленников, участвовавших в расправе над его другом Гаем Биллием, Требаций убил собственноручно.

Сципиона Назику он готов был преследовать не только на море, но и на суше. Ненавидимый и презираемый своими же гражданами в Риме за организованное им убийство народного трибуна, Назика ушел в добровольное изгнание. Он хотел найти успокоение там, где еще недавно искали убежище Гай Блоссий и прочие гракхианцы. Но смерть настигла его раньше, чем он добрался до Пергама. Обстоятельства его кончины остались неизвестными. Ходили слухи, что он умер насильственной смертью. Потом в Риме узнали о гибели бывшего народного трибуна Публилия Руфа, одного из противников и убийц Тиберия Гракха. Во время морского путешествия он попал в руки Требация, который приказал казнить его особо изощренным способом: убийцу народного трибуна утопили в море, зашив его в мешке вместе с петухом, собакой, змеей и обезьяной. По римскому обычаю, так казнили отцеубийц. Таким же способом пираты расправлялись и с предателями из своей среды.

Действия балеарских пиратов становились все более опасными для Рима. Всадническое сословие, благосостояние которого во многом зависело от морской торговли, требовало положить конец пиратству.

Наконец консул Квинт Цецилий Метелл, отец будущего Метелла Нумидийского, по приказу сената собрал большой флот и двинулся к Балеарским островам. Пиратские стоянки Метелл уничтожил, после чего приступил к завоеванию самих островов. В Рим он вернулся победителем и, справив морской триумф, получил почетное прозвище «Балеарский».

Требацию удалось вывести свои корабли из-под удара римлян, и вскоре они пристали к южному берегу Крита, недалеко от устья реки Электры. Это было не совсем удобное место для стоянки больших судов, но опытный глаз Требация разглядел у громоздившихся высоких известняковых скал несколько песчаных отмелей, на которые во время бури можно было вытаскивать легкие пиратские корабли.

С коренными жителями Крита пришельцы быстро поладили. Критские города сами занимались морским разбоем, охотно принимая у себя наемников из чужеземных храбрецов, не боявшихся моря и умевших владеть оружием.

Поначалу Требаций и все прибывшие с ним римские изгнанники поступили на службу городу Гортине, который тогда нуждался в боевых кораблях для охраны своих торговых судов. Это избавило их от рискованной конфронтации с критскими аборигенами.

Договор, заключенный с гортинцами, обязывал бывших балеарских пиратов делиться с ними захваченной добычей. Однако беглецы из Рима продолжали считать себя частью того гордого народа, который привык повелевать другими и никому не подчиняться. Казна их быстро пополнилась за счет добычи от удачных походов к берегам Греции и Италии. Через год она уже насчитывала около ста двадцати талантов. Эти деньги Требаций и его сподвижники решили использовать для основания своей собственной колонии.

Их стоянка в устье Электры с течением времени превратилась в многолюдный поселок, обнесенный рвом и каменной стеной. Для этого понадобился труд нескольких тысяч рабов, которых Требаций брал в аренду у местных рабовладельцев. Одновременно сюда стекались изгнанники и беглые рабы со всей ойкумены, которым Требаций охотно давал приют, обучая их морскому делу и умению владеть всеми видами оружия.

В один прекрасный день римские изгнанники открыто объявили Гортине о своей самостоятельности.

Построенная в устье Электры крепость своей мощью превосходила любое укрепление пиратов на всем критском побережье. Эскадра Требация насчитывала в то время около сорока легких и средних кораблей. Попытки гортинцев организовать совместный поход всех критских городов с целью наказать «мятежных наемников» не увенчались успехом. К тому времени Требаций успел подкупить влиятельных людей во многих крупных городах Крита и заручился поддержкой пиратов, обосновавшихся на соседних с Критом островках. Гортина не отважилась на войну с пришельцами, удовлетворившись их обещанием платить ей небольшую дань и не принимать у себя беглых рабов из Италии, дабы это не навлекло на Крит гнева и мести римлян.

Вся власть в пиратской колонии принадлежала Требацию и его римским друзьям, которые объединились в конвент, связав друг друга клятвой верности. Слово «конвент» несколько согревало души изгнанников. Названия «сенат», «консул» или «претор» были им ненавистны как напоминание о касте олигархов, правившей Римом.

Во главе конвента стоял Гай Требаций Тибур, принявший титул «военного трибуна». Сам он любил, когда его называли просто трибуном. Требаций считал, что это слово подчеркивает его приверженность демократии, хотя в пиратском мире не было более деспотичного архипирата, чем он. Умный, жестокий и хитрый, он не любил, когда ему перечили. Общие собрания пиратов происходили редко. Это были просто военные сходки, на которых объявлялись уже принятые конвентом решения о назначении навархов и о целях морских походов.

Через восемь лет после гибели Тиберия Гракха изгнанники с радостью узнали о новом еще более мощном движении плебеев в Риме. Его возглавил Гай Гракх, явившийся суровым мстителем за брата и продолжателем его дела.

Свою трибунскую деятельность Гай начал с наказания убийц брата и реабилитации его сторонников, которых он приглашал вернуться из изгнания, обещая им свою защиту и покровительство.

Требаций решил воспользоваться этим приглашением и в сопровождении нескольких друзей отправился в Рим. Там он сразу сблизился с Марком Фульвием Флакком, другом Гая Гракха и сторонником решительных действий в борьбе с оптиматами и сенатом.

Фульвий Флакк был человеком незаурядным и заслуженным. За два года до трибуната Гая Гракха он победил на консульских выборах и пытался провести закон о даровании прав римского гражданства италийским союзникам, но сенат не принял к обсуждению его законопроект, а самому Флакку было приказано возглавить легионы и вести их за Альпы против галлов. Надо сказать, Флакк в этой войне проявил себя способным полководцем. Он первым из римских консулов одержал победу над галлами по ту сторону Альп и получил заслуженный триумф.

С Требацием Флакк был хорошо знаком еще со времени трибуната Тиберия Гракха. Однако появление Требация в Риме в значительной мере повредило гракхианцам. Самому Гракху его политические противники все время кололи глаза тем, что он окружил себя такими людьми, как Требаций, которого они открыто называли пиратом и убийцей. От Гракха отшатнулись некоторые из его сторонников и даже близкие друзья. Впрочем, популярность Гракха среди плебеев стала падать по другой причине. Многим простым гражданам пришелся не по душе его законопроект о союзниках, который он предложил в народном собрании по настоянию Фульвия Флакка. Он хотел наделить римским гражданством всех жителей Италии, чтобы заручиться их поддержкой в борьбе против сенатской олигархии. Оптиматы же пугали бедняков тем, что с увеличением числа римских граждан уменьшатся размеры бесплатных хлебных раздач, а во время зрелищ и развлечений не всем будет хватать мест на зрительских помостах. Это привело к тому, что на следующих выборах в народные трибуны Гракх потерпел неудачу, и оптиматы повели решительное наступление и против него самого, и против его законов, принятых ранее. Обстановка в Риме была накалена. Малейшей искры было достаточно, чтобы вспыхнула междоусобица. Требацию, видимо, самой Фортуной было предначертано стать ее главным зачинщиком. В день народного собрания, которое должно было решить судьбу законов Гракха, друзья Требация и он сам явились на Капитолий со спрятанными под одеждой кинжалами. По окончании жертвоприношения один из консульских ликторов, убиравший с алтаря внутренности жертвенных животных, оскорбил стоявших рядом Требация и его друзей, которые тут же набросились на него и закололи насмерть. Это убийство было использовано сенатом для введения чрезвычайного положения в городе, и вскоре обе стороны взялись за оружие. По приказу сената в город были введены наемники, а богатейшие граждане привели с собой своих вооруженных рабов. Силы оказались неравными. Гракхианцы потерпели полное поражение. Гай Гракх и Фульвий Флакк были убиты. Требацию с горсткой своих друзей-пиратов удалось вырваться из города и добраться до Остии. Он был человеком предусмотрительным и, отправляясь в Рим, не исключал того, что ему придется спасаться оттуда бегством. В Остии он оставил верных людей, которые постоянно держали для него наготове корабль.

Требаций вернулся на Крит и вновь стал во главе своего пиратского флота. Стоянка в устье Электры к тому времени разрослась, превратившись в настоящий город. По предложению Требация она была названа Новой Юнонией в честь основанной Гаем Гракхом колонии на месте разрушенного Карфагена (она называлась Юнонией), которая из-за происков римских олигархов очень скоро прекратила свое существование.

Основатели Новой Юнонии учредили культ двух величайших богов – Юпитера Диктейского и владыки морей Нептуна. В их честь пираты совершали священные обряды перед тем, как пуститься в плавание.

На широкой площади был воздвигнут храм Юпитера Диктейского, который построили из гранита и мрамора, доставленных из находившихся поблизости разрушенных землетрясением древнейших критских поселений. По верованиям греков и римлян, всемогущий повелитель богов и людей был рожден и воспитан на горе Дикт, самой высокой горе Крита. Пираты приносили ему умилостивительные и благодарственные жертвы, уходя в море и возвращаясь из плавания.

В честь бога морей Нептуна и его божественной супруги Амфитриты совершались особые жертвоприношения на обрывистом морском берегу, где находился посвященный им алтарь. Сюда, по примеру жителей Сиракуз, пираты перед выходом в море приносили глиняные килики, наполненные цветами, ладаном и медом в сотах, которые они после молебствий и обетов уносили с собой на корабли и сохраняли до тех пор, пока еще виден был берег. Как только он исчезал из виду, матросы бросали сосуды в море с мольбой о счастливом плавании. Этим и заканчивалось жертвоприношение.

В Новой Юнонии оседали даже те, кто совершенно непригоден был для морской службы: одни из них занимались мелкой торговлей, другие ростовщичеством, третьи в удобных местах распахивали под огороды земельные участки. Повсюду кипела бойкая торговля, открывались таверны и меняльные лавки. Все эти кабатчики, менялы и земледельцы не участвовали на общих собраниях пиратов и довольствовались своим положением людей «третьего сорта».

Сами пираты Новой Юнонии делились на две категории. Большую по численности составляли матросы и гребцы, которые несли службу на кораблях. Навархи и прораты (командиры кораблей и их помощники) принадлежали к высшему сословию и входили в состав конвента, который по-прежнему почти целиком состоял из римских и италийских изгнанников. Эта сплоченная корпорация цепко держала в руках власть над пиратской вольницей, распоряжаясь добычей и общей казной.

Требаций как архипират устраивал всех и пользовался непререкаемым авторитетом. В свои пятьдесят семь лет он был крепок, как дуб, и никогда не болел. Он был прирожденным моряком и знатоком морского дела. Под его руководством пираты усовершенствовали свои легкие быстроходные корабли. Они добавили миапаронам, гемиолам и либурнам специальную оснастку, которая значительно увеличила их скорость.

Большого страха перед Римом пираты не испытывали, хотя сенат в любой момент мог отдать приказ о походе на Крит. Располагая сотнями кораблей и десятками тысяч воинов, любой римский предводитель без труда мог обратить в бегство пиратов, разрушив все их стоянки как на Крите, так и в Киликии, но одной морской экспедиции было недостаточно, чтобы положить конец морскому разбою. Пиратские сообщества с полным основанием называли себя «плавучими государствами», не раз доказывавшими свою живучесть и неуязвимость. При настойчивом преследовании их быстроходные корабли рассеивались по морю и со временем вновь соединялись где-нибудь в условленном месте.

И все же расчеты Вария и Мемнона на то, что римские изгнанники на Крите не преминут воспользоваться удобным случаем, чтобы связать Рим большой рабской войной в Сицилии, не были напрасны.

О том, что влиятельный сенатор Марк Антоний Оратор ведет агитацию в Риме за решительную борьбу с морским разбоем, прекрасно были осведомлены и Требаций, и члены конвента. Об этом толковали между собой и рядовые пираты. Новая Юнония в случае войны с римлянами должна была первой принять на себя удар, который не в состоянии была бы выдержать. Требаций это прекрасно сознавал, и мысль о том, что массовое восстание рабов в Сицилии заставит Рим отложить на долгое время борьбу с морским разбоем, не могла его не заинтересовать. Мемнон напомнил ему и конвенту о восстании рабов под предводительством Минуция, о том, какой поразительный успех сопутствовал ему благодаря заранее приобретенному оружию. Он подробно описал удачные действия восставших в Кампании: разгром ополчений трех городов и, наконец, блестящую победу Минуция над римским претором в битве у Тифатской горы под Капуей. «Только гнусное предательство положило конец этому великому делу», – говорил Мемнон, выступая перед собранием конвента, и выразил надежду, что успешное начало восстания в Сицилии неизбежно выльется в многолетнюю войну, которая вместе с войной против кимвров свяжет римлян по рукам и ногам. Если это произойдет, подчеркнул он, в Риме и думать забудут о пиратах.

Требаций, во многом соглашаясь с Мемноном, не склонен был торопиться в деле, чреватом, как он выразился, весьма нежелательными последствиями. Он опасался, что о тайной поставке оружия пиратами сицилийским заговорщикам в случае неудачи восстания узнают в Риме, и это может послужить поводом для вторжения римлян на остров. «Они могут высадиться на нем даже малыми силами, предварительно настроив против нас все критские города, – говорил Требаций. – Римляне с полным основанием обвинят нас перед ними за то, что мы подстрекаем к восстанию рабов в римских провинциях». Из этих слов хитрого и осторожного архипирата Мемнон заключил, что тот окажет помощь заговорщикам не раньше, чем лично убедится в серьезности того, что они задумали. Но теперь, после своего разговора с Варием, александриец чувствовал себя увереннее.

* * *

Оставив Ювентину одну в комнате, Мемнон вышел во двор и сразу увидел Требация и Гераклеона, которые беседовали, сидя за столом под навесом.

– А, вот и он, – сказал Гераклеон, завидев Мемнона.

– Приветствую тебя, трибун! – сказал Мемнон, обращась к Требацию.

Требаций протянул ему руку.

– Привет тебе, Мемнон! Не ожидал увидеть тебя так скоро! – произнес он своим глухим хриповатым голосом. – Я думал, наша встреча произойдет в Трогильской гавани… Виделся ты с Клодием? – помолчав, спросил он.

– Да, позавчера вечером. Я передал ему все, что ты мне поручил. Разговор получился обстоятельный. Клодий назначил мне встречу в Гераклее. Он считает, что мы можем приступить к исполнению задуманного без промедления.

– Это хорошо, очень хорошо, – с довольным видом проговорил Требаций и повернулся к Гераклеону:

– Распорядись, чтобы нам принесли вина.

Как только Гераклеон удалился, Мемнон подробно изложил свою беседу с Клодием, опустив только то, что касалось Ювентины.

– Отныне тебе придется неотлучно находиться при нашем публикане, – выслушав его, сказал Требаций. – Будешь главным посредником в этом деле.

– Я это понял, как только ты послал меня в Сицилию вместо Гая Цестия. Кстати, как он себя чувствует?

– Судя по всему, у него терциана[56].

В это время появилась молодая рабыня, поставившая на стол перед собеседниками два кубка с вином и блюдо с вареной бараниной, приправленной солеными маслинами.

– Ну, а что нового у заговорщиков? – сделав глоток из кубка, спросил Требаций.

Мемнон давно готов был к этому вопросу.

– В Сиракузах я встретился с Варием, – быстро заговорил он. – Из разговора с ним я понял, что восстание в Сицилии не только неизбежно – оно может вспыхнуть в самое ближайшее время. Будет ли оно успешным, зависит от многих обстоятельств. О том, какие выгоды сулит Новой Юнонии это восстание, я уже говорил тебе раньше и…

– Ты хлопочешь об оружии для заговорщиков, – прервал Требаций, бросив на Мемнона внимательный взгляд. – Скажи честно, зачем тебе все это? Ты потомок одного из знатных македонян, сражавшегося в армии Александра Великого и потом ставшего телохранителем Птолемея Лага[57]. Что может быть общего у тебя с этими жалкими и презренными рабами? Или хочешь с их помощью отомстить римлянам за то, что тебе пришлось забавлять их на гладиаторской арене?

– Может быть, – сдержанно ответил Мемнон. – Но дело не в одной только мести.

– В чем же еще?

– Под Капуей я своими глазами видел, как доблестно сражались восставшие невольники и как позорно бежали от них римляне вместе со своим претором. Не так уж страшны эти покорители мира. Кимвры бьют их уже на протяжении многих лет. Варий говорит о роковом стечении событий, о неповторимой возможности захвата восставшими всей Сицилии, и мне все больше кажется, что в этом нет ничего невозможного.

– Рабы могут восстать, но победить – никогда.

– Но когда-то и сам ты, Требаций, участвовал в деле, которое с самого начала, как мне думается, было обречено на неудачу.

– Это было дело свободных, а не рабов, – надменно возразил Требаций. – Разве не бывало случаев, когда свободные граждане, подняв мятеж во имя демократии, изгоняли царей, тиранов и олигархов? А на что могут рассчитывать рабы, изменившие своим господам? Что они могут предложить свободным? Коммунистическое сообщество в духе Ямбула? Кто их поддержит? Разве можно переделать подлую и лицемерную человеческую породу? Кому захочется влачить жизнь почти что первобытных людей, отказавшись от мечты жить в довольстве и роскоши, в окружении послушных рабов? – презрительно спрашивал архипират.

– Я тоже думал об этом, – ответил Мемнон со вздохом, не желая вступать в спор. – Но что же остается тем, кто доведен до последней степени отчаяния и кому ненавистны узы рабства?

Он на минуту умолк, потом спросил:

– Известно ли тебе, что претор Сицилии обманул ожидания рабов, нарушив постановление сената о союзниках? Он объявил, что прекращает разбор всех дел, касающихся рабов.

– Вот как? – удивился Требаций. – Ты хочешь сказать, что претор отказался выполнить сенатское постановление? Клянусь Юпитером, это новость для меня!

– Я сам только позавчера узнал об этом.

Требаций на минуту задумался, потом заговорил:

– Когда мне сообщили об этом странном сенатусконсульте, то я подумал: «Вот железный аргумент против безумных голов в Сицилии, собирающихся поднять восстание! Кто пойдет за ними, если сам Рим подал рабам надежду на освобождение?». Теперь совсем другое дело. Варию следовало бы воспользоваться самонадеянным поступком претора и негодованием людей, которых постигло столь горькое разочарование.

– Он уже принял дельное и, по-моему, верное решение, – сказал Мемнон.

– Какое же?

– Он хочет увести как можно больше рабов из собравшихся в Сиракузах к священным источникам братьев Паликов и там связать их клятвами верности делу освобождения. Это превосходный замысел. Нет сомнения в том, что после этого мятежи рабов начнутся почти одновременно в разных местах. Варий обещает первым поднять знамя восстания. Если мы доставим ему оружие, я ручаюсь за успех. Ты сам знаешь об этом бесстрашном человеке, предводителе восстания во Фрегеллах. Несчастья только закалили его и…

– Но если заговор будет раскрыт и мятеж будет уничтожен в самом зародыше? – прервал собеседника Требаций. – Конечно же, римляне начнут следствие по этому делу и выяснят, что нити заговора ведут на Крит.

– Не узнаю тебя, трибун! – почти с негодованием воскликнул Мемнон. – Столько раз ты оказывался в ситуациях, казалось бы, совершенно безвыходных! Столько раз ты рисковал, участвуя в мятежах братьев Гракхов и в восстании Аристоника, а ныне хочешь получить ручательство самой Фортуны!

– Я избежал многих опасностей и остался цел потому, что был осторожен и предусмотрителен, – холодно отпарировал Требаций.

Он осушил до дна свой кубок и, поставив его на стол, сказал решительным тоном:

– Идем в Трогильскую гавань! Мне надо с глазу на глаз переговорить с Варием. Да и любопытно, право, взглянуть на этого неугомонного фрегеллийского квестора, который готовит новый мятеж против Рима. Найдешь и приведешь его ко мне…

Глава четвертая

«Амфитрита» в Трогильской гавани. – На кладбище у Ахродийских ворот. – Собрание в роще Паликов

Около полудня «Амфитрита» вышла из бухты Улисса и незадолго перед закатом бросила якорь в Трогильской гавани.

В тот день в гавани скопилось много судов, в том числе несколько двухпалубных кораблей, так что «Амфитрита» не привлекла к себе особенного внимания. Она мало походила на пиратский корабль. В то время либурны были распространены у мореходов, которые ценили их за легкость и быстрый ход.

Требаций, наварх Блазион и еще около двух десятков матросов воспользовались услугами подоспевших к «Амфитрите» в своих небольших челнах лодочников, которые за небольшую плату доставили их всех на берег.

Вместе с ними был Мемнон. Не теряя понапрасну времени, он нанял лодку с двумя гребцами и отправился на Племмирий. Он знал, что Варий обитает в поселке, снимая комнату в доме знакомого моряка.

По пути александриец велел гребцам остановиться в бухте Аретусы.

Поднявшись в гостиницу, он встретился там с Видацилием, застав его за ужином в летней трапезной.

Хозяин «Аретусы» сразу стал пенять ему, что он не предупредил его, перед тем как увести с собой Ювентину.

– Но как ты узнал, что это был я? – с веселым удивлением спросил Мемнон.

– Утром заходил Варий и сообщил мне, что ты вернулся… Из-за твоей красавицы мне могло непоздоровиться. Хорошо, что она исчезла перед появлением центуриона и солдат…

– Они обыскивали гостиницу?

– Еще как! Вместе с ними был Клодий, публикан, утверждавший, что в гостинице под видом свободной скрывается беглая рабыня. Представляешь, что мне пришлось пережить?

– Ты расстроен, но теперь никаких оснований для тревоги нет, – успокаивающим тоном сказал Мемнон. – К тому же, как хозяин заведения, ты не обязан знать, кем являются твои постояльцы, лишь бы платили…

– Так-то оно так, – сказал Видацилий и, помолчав немного, спросил: – Кстати, где она теперь?

– Ювентина? Я увез ее в Убежище.

– Правильно, – облегченно вздохнув, произнес Видацилий. – Нет места более надежного. Правду сказать, завидую я Гереннию. А тут живешь, как возле кратера Этны…

– У меня к тебе есть дело, – сказал Мемнон.

– Говори, я слушаю.

– Во-первых, я хотел бы купить у тебя Леену…

– Клянусь Сатурном! Зачем она тебе?

– Она нужна не мне, а Ювентине. Знаешь, они обе привязались друг к другу, пока Ювентина жила у тебя… Кроме того, я буду очень тебе признателен, если вместе с нею ты и Сирта, слугу Ювентины, переправишь в Убежище.

Видацилию явно не хотелось отпускать девушку.

– Видишь ли, – замявшись, сказал он. – Я тоже очень привык к ней. Ведь только этой немой и безграмотной девчушке я могу откровенно поведать что угодно, не боясь, что это станет известно кому-нибудь еще…

– Я предлагаю тебе за нее десять тысяч сестерциев.

– Десять тысяч! – воскликнул Видацилий, словно не поверив своим ушам.

– Теперь я состоятелен. Вот тебе в задаток пятьдесят золотых филиппиков. Монеты старые и немного потеряли в весе, но можешь не сомневаться в том, что здешние менялы дадут тебе за каждую из них по двадцать пять драхм. Остальные деньги получишь у менялы Евсевия. Немного позднее я оставлю у него часть денег, которые привез с Крита… Ты же знаешь, где находится его лавка?

– Да, конечно.

– Я напишу ему расписку, и он выдаст тебе по первому твоему требованию пять тысяч сестерциев…

Видацилий не смог устоять перед такими деньгами и дал слово переправить Леену и Сирта на виллу Геренния в течение ближайших двух или трех дней.

Когда Мемнон стал прощаться, Видацилий, вспомнив, сказал ему:

– Варий просил передать тебе, если ты появишься, не искать его на Племмирии, а идти к Ахрадийским воротам. Он сказал, что ты найдешь его на старом кладбище, прибавив еще, что тебе известно о его намерении совершить паломничество к святилищу божественных братьев Паликов…

– Благодарю, Видацилий! Пусть покровительствуют боги тебе и твоему заведению. Будь здоров!

– Прощай, Мемнон! Да помогут тебе все великие боги!..

Мемнон поспешил на берег бухты к ожидавшей его лодке.

– Теперь на Племмирий? – спросил его один из гребцов.

– Нет. Гребите в Большую гавань. Высадите меня у Предмостных ворот.

Оба гребца, дружно налегая на весла, вывели лодку из бухты. Обогнув южную оконечность острова, лодка пересекла Большую гавань и причалила к берегу Ахрадины почти у самой дамбы.

Мемнон расплатился с гребцами и, соскочив на берег, взбежал по каменным ступеням к Предмостным воротам.

* * *

Хотя всем пришлым рабам было уже ясно, что им больше нечего ждать в Сиракузах, они не торопились расходиться, словно еще на что-то надеялись. Большими и малыми группами они расположились вдоль большой дороги, начинавшейся от Ахрадийских ворот и ведущей в сторону города Акры, древней сиракузской колонии. В течение двух дней к ним присоединялись рабы, прибывавшие из самых отдаленных западных областей. Они подходили к городу, еще не зная, что напрасно проделали сотни стадиев долгого и трудного пути.

Часть рабов разместилась на большом старинном кладбище, находившемся у самых Ахрадийских ворот.

Мемнон пришел сюда в надежде отыскать Вария, но вскоре понял, что тот, скорее всего, уже отправился в Палику.

На кладбище было оживленно. То тут, то там группами собирались рабы и вели между собой разговоры на злободневную тему: о неожиданном для всех решении претора нарушить указ сената и о причинах его поступка. Кое-кто еще надеялся на то, что можно будет попытать счастья в Агригенте или в Тиндариде – центрах судебных округов, куда намеревался отправиться Нерва в ближайшие дни. Мемнон прислушивался к речам невольников, полным горечи и уныния.

Особенно роптали латиняне, самниты и прочие выходцы из Италии, кабальные рабы, проданные за неуплату долгов: они в первую очередь рассчитывали получить свободу от претора. Но преобладали грекоязычные сирийцы и уроженцы Малой Азии. Из числа сирийцев немало было участников восстания против царя Деметрия Никатора[58]. Эти вели себя развязно и открыто радовались, что претор отказался рассматривать дела рабов. Сами они не могли рассчитывать на освобождение как бывшие мятежники, выступившие против своего законного государя, союзника и друга римского народа.

Мемнон присел на старое и наполовину вросшее в землю надгробие, решив немного передохнуть и собраться с мыслями.

В это время несколько рабов, стоявших неподалеку от него, оживленно переговаривались между собой.

– А, и ты здесь, счастливый раб? С тех пор, как надел фригийский колпак, повеселел и пришел похвастать перед нами своим новым статусом. Что ж, поздравляю!

– Нашел чему завидовать! Не о такой свободе я мечтал! Пока нас всех вместе держат в старом римском лагере, а потом отправят на убой в Галлию. Вот прекрасная участь – пасть в сражении с германцами за величие и славу Рима!..

– Неплохо соображаешь! Минувшей осенью эти дикари уже изрубили в куски сто тысяч римлян…

– И еще изрубят, клянусь Зевсом Олимпийцем!..

– Лучше биться с римлянами, чем с кимврами, которые, быть может, освободят нас раньше, чем добрый и милостивый римский сенат!..

– Вон, поговори лучше с этим парнем, который сбежал прямо из питомника, потому что имел непривычную к ярму шею.

– Ради всех богов! Только не заставляйте меня вспоминать, что я пережил. Уже полгода прошло после побега, а я все еще чувствую зуд в тех местах, где носил оковы.

– А кто сказал, что только римлянам и их сенату решать, быть нам свободными или мучиться в рабстве? Разве тысячи кандальников и клейменых лбов не пользовались всеми благами свободы, поднявшись с оружием на своих господ тридцать лет назад?..

– Тише, приятель! Не так громко! Пригвоздят к кресту раньше, чем успеешь взяться за рогатину!..

В этот момент кто-то положил Мемнону руку на плечо.

Он обернулся и узнал загорелое и мужественное лицо сирийца Дамаскида, с которым Варий познакомил его в матросском притоне на Племмирии.

– Приветствую тебя, брат! – обрадовано воскликнул Мемнон. – Наконец-то! Не ожидал, что встречу сегодня кого-нибудь из знакомых.

– Да поможет тебе Зевс Урий, храбрый Мемнон! – сказал Дамаскид с подчеркнутым уважением.

Они обменялись рукопожатиями.

– Если ты ищешь Вария, – продолжал Дамаскид, – то его здесь нет. Сегодня на рассвете он отправился в Палики вместе с Афинионом. Сальвий и его товарищи ушли туда днем раньше…

– Насколько я понимаю, все эти толпы тоже должны последовать в Палику?

– Посмотрим… Трусливых здесь хватает, но есть и такие, что хоть сейчас готовы ринуться в бой. Многие опасаются, что по возвращении к господам их подвергнут порке за самовольную отлучку и тоже склоняются к тому, что лучше мятеж, чем плети и розги надсмотрщиков. Наши люди с самого рассвета рыскают повсюду, уговаривая всех идти в рощу братьев Паликов…

– Варий и Афинион пошли пешком?

– Да.

– Стало быть, завтра они уже будут на месте. Если я не ошибаюсь, до Палики около трехсот стадиев?

– Не меньше.

– Я сегодня же отправлюсь туда. Кажется, у меня есть что сообщить нашим друзьям… Прощай, брат! Еще увидимся, надеюсь.

– Прощай. Да сохранят тебя боги!

Расставшись с Дамаскидом, Мемнон быстро зашагал по тропинке, ведущей через кладбище вдоль городской стены в сторону крепости Эвриал. Он решил возвратиться в Трогильскую гавань по суше, обойдя город по северному склону Эпипол.

Потом он узнал, что в этот же день, незадолго до заката, многие из собравшихся у Ахрадийских ворот рабы поодиночке и группами двинулись по дороге, ведущей через Даскон в сторону Леонтин. Только самые законопослушные из рабов уныло побрели по дороге в Акры или разбрелись по ближайшим имениям, откуда они пришли в Сиракузы с надеждой получить свободу согласно сенатскому постановлению.

Добравшись до Трогильской гавани, Мемнон нашел Требация на берегу в специально разбитой для него палатке против стоящей на якоре «Амфитриты».

Узнав о готовящемся собрании рабов в роще Паликов, Требаций захотел отправиться туда и, как он с усмешкой выразился, «своими ушами послушать речи рабов о свободе и справедливости».

Мемнон попытался его отговорить.

– Стоит ли тебе подвергать себя опасности? Лучше я пойду туда один и, вернувшись, обо всем подробно расскажу…

– Давно не ездил верхом… Небольшая разминка пойдет мне на пользу.

– А я подумал, что человеку, голова которого оценена в двадцать талантов, нужно быть более осмотрительным…

– Не в первый раз рискую…

– Тебя не остановит даже то, что до Палики не менее шестидесяти миль?

– Что такое для всадника на добром коне какие-то шестьдесят миль!.. Сделаем так. Наймем лошадей, оставив залог, равный их стоимости, и до заката солнца будем на месте. Пойми, юноша, мне необходимо там побывать! По возвращении на Крит я должен рассказать конвенту о том, что видел и слышал сам, а не с чужих слов…

* * *

До города паликенов во второй половине следующего дня добралось не менее трехсот рабов. Окрестные жители принимали их за бедных паломников, пришедших поклониться божественным братьям-близнецам у посвященных им серных источников. Прошел слух, будто это рабы, получившие свободу согласно постановлению римского сената, а братья Палики считались покровителями рабов и вольноотпущенников. Так что поначалу их появление ни у кого не вызвало никаких подозрений.

Согласно преданию братья-близнецы Палики были сыновьями Зевса и речной нимфы Талеи. Совершив в Сицилии немало славных подвигов, они после своей смерти были обожествлены, став богами всех серных источников Сицилии. Их считали добрыми богами преисподней, приписывая им способность лечить болезни и оберегать людей от опасностей во время их путешествий. Центром поклонения им стал город Палика, названный так в честь божественных братьев-близнецов, олицетворением которых были два больших серных источника, окруженных каштановой рощей. В глубине этой рощи сооружен был посвященный им алтарь.

Местные жители с незапамятных времен называли себя паликенами, считая, что ведут свой род от братьев Паликов. Город их, как говорили, существовал еще до появления в Сицилии первых греческих колонистов. Святилище Паликов служило оракулом, и, кроме того, в нем давали священные и нерушимые клятвы.

Полемон Периэгет, живший примерно за сто лет до описываемых событий, писал: «Палики, которые так называются у местных жителей, считаются здесь богами-автохтонами. Это два одинаковых, как близнецы, источника. Необходимо, чтобы те, кто к ним подступает, были очищены от всякой нечистоты, полового общения и даже от какой бы то ни было пищи. От них поднимается тяжелый запах, причиняющий головную боль тем, кто стоит рядом. Вода в них мутная и по своему цвету больше всего похожа на белую слизь. Она вытекает с пузырями и клокочет, так как там находятся родники с бурлящей внутри водой. Говорят, что глубина у них бездонная, ибо упавшие туда коровы, повозка, запряженная парой мулов, и другие попадавшие туда животные исчезали без следа. Есть у сицилийцев величайшая клятва, которая дается лишь тогда, когда приступающие к ней подвергнутся очищению. Жрецы, принимающие клятву, имея при себе табличку, объявляют клянущимся, в каких словах следует принести клятву. Дающий клятву, потрясая масличной ветвью, с венком на голове и не подпоясанный, а в одном только хитоне, приблизившись к самому источнику, по подсказке произносит клятву. Тот, кто будет хранить ее нерушимо, уйдет домой невредимым, а клятвопреступник перед богами тут же умирает. Ввиду того, что такое случается, каждый обещает жрецам, что оставит вместо себя поручителя, которому, если произойдет что-либо непредвиденное, придется совершить очищение священного участка».

К концу дня в священную рощу божественных близнецов пришло еще около ста пятидесяти человек. Их привел с собой сириец Дамаскид.

Примерно в это же время на дороге, соединявшей город Палики с Леонтинами, показались два всадника, скакавшие во весь опор. Это были Требаций и Мемнон.

В полустадии от въездных городских ворот находился конный двор с конюшнями. Здесь путешественники обычно оставляли своих лошадей и отправлялись в город на поиски гостиниц, где можно было подкрепиться и устроиться на ночлег.

Въехав на конный двор, Мемнон и Требаций передали конюхам своих лошадей и поспешили в рощу.

Был прекрасный тихий вечер. Высоко в небе белели редкие курчавые облака, подернутые розовым отблеском заката. В долинах сгущался сумрак, но прощальные лучи солнца еще золотили вершины гор.

В роще царило большое оживление, как во время празднества. Возвышавшийся посреди ступенчатый алтарь окружен был плотной толпой паломников. В основном это были люди цветущего возраста, крепкого телосложения, плохо одетые, небритые и нестриженые. Городских рабов среди них было немного. Большинство составляли труженики из сельских мест.

Вскоре на поляну пришел верховный жрец Паликов в сопровождении своих помощников и гадателей по внутренностям животных. Все они были в длинных одеждах темно-серого цвета с черными повязками[59] на головах.

Верховный жрец выглядел несколько растерянным и смотрел на сборище оборванцев с явным неудовольствием. Такого большого стечения паломников здесь давно не наблюдалось. Обычно в святилище приходили люди состоятельные, дававшие здесь обеты или клятвы при заключении важных сделок. Многие оставались в священной роще на ночь, надеясь увидеть вещий сон с предсказанием собственного будущего или получить от божества спасительный совет для излечения болезни. Богатые люди посвящали Паликам щедрые дары. Однако жрец, которого призывали к алтарю для жертвоприношений и совершения прочих священных обрядов, не имел права отказывать в этом деле никому из смертных, независимо от их положения.

– Кажется, мы прибыли вовремя, – сказал Требаций, с интересом оглядывая собравшихся.

– Посмотри в сторону алтаря! – тихо произнес Мемнон. – Эти трое – главные заговорщики. Видишь, вон тот, молодой, высокий… это Афинион. Рядом с ним Варий, а чуть поодаль справа… высокий старик, который беседует с жрецом… это Сальвий.

Братья Палики были подземными божествами, поэтому в отличие от жертвоприношений богам-небожителям, которые совершались при свете дня, им полагались вечерние или ночные жертвы с последующим факельным шествием к посвященным им источникам, близ которых давались обеты и клятвы.

Шум утих. Наступило благоговейное молчание.

Помощники жреца по знаку последнего подвели к алтарю черного барана (жертвенные животные, приносившиеся богам преисподней, обязательно должны были быть черной масти). Наклонив голову животного вниз, помощники жреца перерезали ему глотку.

После этого они начали его потрошить, складывая внутренности жертвы на бронзовый поднос, установленный на треножнике.

Для проведения гиероскопии, то есть гадания по внутренностям жертвенного животного, к алтарю подошли гадатели-гиероскописты (у римлян и прочих италийцев они назывались гаруспиками).

Среди гадателей был Сальвий, одетый, как и все они, в серый долгополый хитон.

– Кажется, я догадываюсь, почему Сальвий присоединился к жрецам-гадателям, – тихо говорил Мемнон, обращаясь к Требацию. – Он знает толк в гиероскопии и принял участие в ней с целью предупредить какую-нибудь ошибку или подвох со стороны своих коллег. Ты ведь сам знаешь, как в твоем родном городе гаруспики обманывали народ в угоду знати? Они сорвали не одно народное собрание, объявляя, что состояние внутренностей жертв неблагоприятно…

– Что ж! Будем надеяться, что сегодня божественные Палики благосклонно примут скромную жертву от этих несчастных, – отозвался Требаций, пристально вглядываясь в лица будущих вождей восстания.

Между тем гадатели внимательно изучали внутренности жертвы, обращая особенное внимание на печень, сердце и селезенку, которые должны были быть без каких-либо отклонений от нормы. В противном случае жертвоприношение признавалось огрешным и повторялось заново. В случае если внутренности жертвы и во время повторного жертвоприношения не соответствовали норме, это было явным неблагоприятным знамением богов, и любое начинание переносилось на другое время.

Толпа молча ожидала, когда ей объявят результаты гадания.

Наконец Сальвий, обменявшись с коллегами несколькими словами, выпрямился во весь рост и, обратившись лицом к притихшей толпе, торжественно провозгласил:

– Божественные Палики всегда были милостивы и справедливы к угнетенным. Воздадим же им хвалу за то, что сегодня они благоприятствуют нашему собранию.

Толпа испустила вздох величайшего удовлетворения, после чего разразилась рукоплесканиями и радостными криками.

Помощники жреца Паликов сложили внутренности и отсеченные конечности жертвы на костер, возведенный на алтаре. Главный жрец, взяв из рук одного из служителей пылающий факел, поднялся к жертвеннику и зажег костер.

Вскоре над жертвенником взвились языки пламени вместе с клубами густого серого дыма, и снова раздались аплодисменты, потому что яркая вспышка огня на алтаре была еще одним свидетельством, что боги благоприятствуют собравшимся.

Сумерки сгущались. Служители стали подниматься на алтарь, зажигая факелы от жертвенного огня. В свою очередь от этих факелов поджигали свои факелы и люди из толпы.

Началось торжественное факельное шествие к священным источникам.

Шествие продолжалось недолго. Вскоре толпа остановилась, полукольцом окружив два больших источника, огражденных плохо обработанными гранитными камнями. От источников исходил тяжелый и неприятный серный запах. Вода в них совершенно не годилась для питья. Никто не мог бы сказать, куда пропадала вода, с необыкновенной силой выталкиваемая из земных недр. Поверхность источников пузырилась и пенилась, но нигде не было видно ни одного ручейка, который вытекал бы из них.

За каменную ограду вместе со жрецом и его помощником прошли только Варий, Сальвий и Афинион. Им предстояло произнести клятвы, нарушение которых, по закону святилища, влекло за собой скорую и неизбежную смерть. Все трое были в головных повязках, в длинных туниках без пояса и с оливковыми ветвями в руках.

По преданию, в древнейшие времена в святилище Паликов применялся особенно жестокий обычай: тот, кто приносил клятву, записывал ее на вотивной табличке[60], после чего опускал в воду, и если клятва была верна, то табличка всплывала; если же клятва оказывалась ложной, табличка разбухала и тонула, а клятвопреступника немедленно предавали огню. Считалось, что таким образом богам Паликам приносилось очистительное жертвоприношение за клятвопреступление в посвященном им месте. По прошествии многих сотен лет, когда дикие нравы смягчились и человеческие жертвоприношения были запрещены, в святилище клялись под страхом того, что дававший клятву обязательно умрет, если не исполнит ее.

Первым должен был принести клятву Варий. Он повернулся к толпе и заговорил в наступившей тишине:

– Мое имя Квинт Варий. Многие италики еще помнят обо мне. Я был избранным квестором своего родного города. Квестором Фрегелл был я, когда в Риме славный и мужественный консул Марк Фульвий Флакк хотел внести законопроект о даровании римского гражданства всем жителям Италии. Но надменный и деспотичный римский сенат отказался обсуждать это законное предложение консула в народном собрании и тем самым вызвал негодование в среде италиков, считавших действия сената вопиющей несправедливостью. В моем родном городе дело дошло до настоящего мятежа, который мне пришлось возглавить как человеку, получившему от своих сограждан высшую власть. Поначалу я надеялся, что святое и справедливое дело, начатое нами, найдет отклик в других местах. К сожалению, этого не произошло. Один лишь город Аускул некоторое время отказывался подчиняться римским магистратам, но среди жителей его не было единства. Страх перед Римом заставил их капитулировать. Остальные города Италии заняли выжидательную позицию. Оказавшись в полном одиночестве, Фрегеллы пали после кровавой борьбы. Часть жителей города, в основном стариков, женщин и детей, римляне переселили в область соседней Фабратерии, а других особым судом в Риме приговорили к изгнанию за пределы Италии. Славный же город Фрегеллы римляне сровняли с землей в назидание тем, кто вздумал бы когда-нибудь еще раз выступить против их власти. И вот мы, когда-то гордый и свободолюбивый народ, доживаем свои дни здесь, на сицилийской земле. Двадцать лет мы живем надеждой, что италики воспрянут духом и поднимутся на борьбу за свои права, а мы получим возможность вернуться на родину и возродить свой разрушенный город. Но Италия забыла о нас. Так называемые италийские союзники римлян, столько сделавшие для них, чтобы они властвовали над миром, окончательно смирились со своим унизительным положением. Не скрою, когда-то мною владела присущая всем свободным гордыня, не позволявшая мне протянуть руку рабам, чтобы плечом к плечу с ними сражаться, по сути, за общее для свободных и рабов дело справедливости. Но я подавил в себе эту спесь, присущую всем свободным, и под Капуей примкнул к храброму Минуцию, поднявшему кампанских рабов на борьбу за освобождение. Вы знаете уже, что это восстание потерпело поражение. Минуций пал жертвой низкого предательства. Одного негодяя-предателя оказалось достаточно, чтобы загубить дело, обещавшее стать великим. Впрочем, и сам Минуций совершил роковую ошибку. Он действовал в пределах одной только области, из-за чего лишен был поддержки многих тысяч рабов, стонущих в цепях по всей Италии. Здесь же, в Сицилии, у нас появилась возможность применить тактику одновременных восстаний в разных местах острова. Такая тактика приведет римлян в расстерянность. В этой горной стране мы всегда сможем найти укрепленные самой природой места, чтобы успешно противостоять даже очень сильному врагу. Словно по воле богов собрались вы сегодня вместе со всех концов Сицилии, этой благодатной земли, которая по праву принадлежит вам, и вы сами должны установить здесь свой порядок. Нужно только использовать сложившиеся счастливые обстоятельства. Подумайте сами, в каком неблагоприятном положении находятся сейчас римляне, наши враги. Они терпят поражение за поражением в войне с кимврами. Недалек день, когда непобедимая лавина северных варваров хлынет в Италию и сметет с лица земли этот надменный народ, возомнивший себя повелителем всего мира. Если мы восстанем, сбросив с себя позорное рабское ярмо, тысячи угнетенных присоединятся к нам, и вся Сицилия окажется в наших руках. Поистине все готово для нашей победоносной войны во имя собственных интересов. Здесь, перед этими священными источниками, я торжественно клянусь, что первым подниму знамя восстания за святое дело свободы. Пройдет совсем немного дней, и все вы услышите обо мне, услышит вся Сицилия. Так поддержите и вы меня, поклянитесь, что при первых же слухах обо мне и моих товарищах вы тоже, где бы ни застала вас эта весть, возьметесь за оружие. Если сделаете это, победа наша будет обеспечена.

– Клянемся!.. Именем богов, клянемся!.. – раздались со всех сторон десятки голосов.

Верховный жрец Паликов еще до того, как Варий закончил свою подстрекательскую речь, с трудом скрывая охватившее его негодование, тихо сказал стоявшему рядом помощнику:

– Я чувствую себя соучастником подлого рабского заговора. Этой же ночью поедешь в Сиракузы и сообщишь римскому претору обо всем, что здесь произошло.

– Я все понял, господин. Сделаю, как ты сказал, – так же тихо отозвался помощник жреца.

По окончании своей речи Варий приблизился к верховному жрецу, который держал в руке табличку с начертанными на ней особыми словами клятвы.

– Наверное, ты не знаешь обычая, – произнес жрец, понизив голос и опустив глаза. – Если по какой-нибудь причине ты не сможешь выполнить данную тобой сегодня клятву, то святилище должно будет подвергнуться очищению. Тот, кто приносит клятву у священных источников, должен представить поручителя, который совершит очищение за свой счет, если с тобой случится несчастье.

– Я знаю обычай, святой отец, – отвечал Варий, устремив на жреца мрачный взгляд. – К сожалению, у меня нет состоятельного поручителя, который смог бы совершить дорогостоящий обряд очищения. Человек я бедный, и у меня нет богатых родственников и друзей. Но ты можешь не беспокоиться. Я выполню свою клятву.

Жрец открыл было рот, чтобы возразить, но фрегеллиец решительно остановил его:

– Ты сам видишь, что эти обездоленные люди замерли в благоговении и ждут, когда я произнесу слова клятвы, которую они с верой в душе будут считать нерушимой. Ты поступишь очень благоразумно, если не станешь мне мешать сделать это только из-за отсутствия у меня поручителя…

В словах Вария прозвучала скрытая угроза, и жрец почел за благо уступить человеку, речь которого уже произвела сильное впечатление на толпу, способную в своем возбуждении на что угодно.

– Хорошо, – сказал он. – А теперь подойди к источникам и, потрясая ветвью, повторяй за мной каждое сказанное мною слово.

Варий повиновался и, приблизившись к источникам, медленно и торжественно стал произносить слова клятвы, которые подсказывал ему жрец.

В это время Мемнон говорил Требацию, расточая похвалы фрегеллийцу:

– Можешь не сомневаться, скоро его имя будет у всех на устах. Он не только храбр. Он мыслитель, он стратег, продумавший наперед все свои действия…

Между тем Варий произнес слова клятвы (она была краткой) и вышел за пределы священного участка, смешавшись с толпой.

Незнакомые люди пожимали ему руки, высказывали пожелания удачи и сами клялись всеми силами способствовать общему делу.

Место Вария у двух источников занял Афинион, который начал свою речь словами:

– Мое имя Афинион и родом я из Киликии…

В это время Мемнон, а вслед за ним и Требаций пробрались сквозь толпу к Варию.

– Ты здесь! – увидев Мемнона, обрадовался фригеллиец.

Они крепко обнялись.

Мемнон тихонько сообщил Варию, что он пришел вместе с Требацием, который хочет поговорить с ним.

– Прекрасно! – вскричал Варий.

– Только не называй вслух его имени, – предупредил Мемнон. – Возможно, не всем в этой толпе можно доверять.

– Я понял тебя.

О личной встрече со знаменитым архипиратом Варий не мог даже мечтать.

Через минуту Мемнон представил ему Требация, который протянул руку бывшему квестору Фрегелл и сказал:

– Рад познакомиться с тобой, Квинт Варий. Я много слышал о тебе. Один из моих знакомых рассказывал мне, что своими глазами видел, как тебя, осужденного на казнь, вели со звонком на шее в Мамертинскую тюрьму и как юная весталка выехала тебе навстречу на своей колеснице, потребовав отмены смертного приговора. Это правда?

– Да, я обязан своим спасением этой благородной девушке-весталке, – отвечал Варий. – Все устроили Гай Гракх и Гай Блоссий из Кум. Они знали заранее, чем закончится это судилище оптиматов, и уговорили весталку помешать казни. Оптиматы были в бешенстве. Потом они привлекли Гракха к суду, обвинив его в тайном подстрекательстве мятежа во Фрегеллах, но все обвинение рассыпалось на первой же судебной сессии… Все это уже в прошлом, – подавив вздох, продолжал фрегеллиец, – теперь мне предстоит выступить в новой роли, и я радуюсь, что такой известный и прославленный человек, как ты, находится сегодня среди нас. Одно твое присутствие здесь – счастливый знак для нашего дела…

– Я пришел сюда с целью не только ободрить тебя и твоих мужественных друзей, – сказал Требаций. – Вам нужно оружие, и я твердо обещаю, что оно будет доставлено в Сицилию.

В это время Афинион уже заканчивал свою короткую речь, гневно выкрикивая:

– Наши враги не оставили нам другого выбора. Только с оружием в руках мы добьемся свободы и справедливости. Смерть тиранам!

Толпа в едином порыве подхватила последние слова киликийца:

– Смерть тиранам!

Какой-то юноша в накинутом на плечи коротком плаще подошел к Варию и тихо сказал:

– Прибыл Маний Эгнаций и с ним Гадей, который хочет переговорить с тобой наедине. Они оба ждут тебя в загородной палестре, той самой, где мы провели прошлую ночь. Гадей сказал, что у него есть причина, чтобы не показываться в толпе.

– Милостью богов в последнее время я получаю одни приятные известия, – с большим удовлетворением произнес Варий. – Передай Гадею, что я скоро приду.

Юноша кивнул головой и исчез в темноте.

– Вы когда-нибудь слышали о разбойнике Гадее? – повернувшись к Требацию и Мемнону, спросил Варий.

– В позапрошлом году я познакомился с одним богатым сицилийцем из Леонтин, который обещал за его голову два аттических таланта, – сказал Мемнон. – Он рассказал мне, что Гадей убил его родственника, – добавил он.

– Отрицать бесполезно, человек он отчаяный, настоящий головорез, – согласился Варий: – Он латинянин, а может быть, даже римлянин. Настоящее имя его неизвестно. Прошлое у него темное. В Сицилии он появился года четыре назад, сколотил шайку удалых разбойников, посадил их на коней и занялся грабежами, неожиданно появляясь то в одном, то в другом месте. Два года назад он был заочно приговорен к смерти. Такому человеку нечего терять, и я решил не отказываться от его услуг. У него человек тридцать хорошо вооруженных всадников, которых в недалеком будущем я хотел бы использовать в качестве разведчиков…

До полуночи около четырехсот рабов, собравшихся неподалеку от алтаря Паликов, обсуждали свои дальнейшие действия. Среди них было немало беглых. Они рассказывали, что в горах скрываются сотни их товарищей, которые с готовностью примкнут к восстанию.

Варий изложил свой план действий на начальном этапе восстания: нигде не концентрировать свои силы и постараться заманить римского претора в ловушку где-нибудь в горных теснинах. Фрегеллиец намеревался засесть с отрядом рабов в неприступном месте и приковать к себе все силы римлян, в то время как Сальвий, Афинион и Дамаскид, собрав свои отряды, ударят на врага с тыла.

Требаций, слушая речи заговорщиков, все больше укреплялся во мнении, что Сицилия действительно на пороге большой войны.

Мемнон, пока шло совещание, зорко наблюдал за толпившимися вокруг людьми, не склонный доверять всем без исключения. Он считал себя ответственным за безопасность предводителя пиратов и не очень-то был доволен тем, что тот ведет себя беспечно, не скрывая, кто он.

– Пора возвращаться, – шепнул он Требацию и стал прощаться с Варием, Сальвием, Афинионом, Дамаскидом и этолийцем Тераменом, которого Сальвий представил всем как своего близкого друга.

Кроме этих пятерых, Мемнон не был знаком больше ни с кем из числа собравшихся.

– Я уверен, с тобой мы еще увидимся, – сказал он, обнимая Вария.

– И все-таки назови хотя бы приблизительно то место, где ты собираешься выгрузить оружие, – попросил фрегеллиец.

– Это пустынный берег южнее Гераклеи. Иногда моряки называют его Скалами Лестригонов. Но ты напрасно беспокоишься. Ты меня знаешь, я не пожалею усилий, чтобы все устроить наилучшим образом. Под Гераклеей меня должен приютить в своем имении один человек… Место надежное. Даже если я опоздаю к началу вашего выступления, я найду способ связаться с вами.

– Послушай, Мемнон, – вмешался в разговор Сальвий. – Под Гераклеей ты можешь найти меня. В этом тебе поможет кузнец Эргамен. Запомни его имя. Он работает в имении Серапиона, которое находится в трех милях севернее Гераклеи, на правом берегу реки Галик. Эргамен поможет тебе связаться со мной. Скажешь ему, что тебе известно мое местонахождение и назовешь Каприонскую гору. Это будет паролем.

– Хорошо, я запомнил, – кивнул головой александриец.

– Прощай, Мемнон, – сказал Варий. – Мне остается лишь уповать на то, чтобы тебе всегда сопутствовали удача и покровительство всех бессмертных богов…

– Постой! – сказал Мемнон, снимая с себя пояс, в котором он хранил деньги. – Тебе предстоит дальний путь. Вот, возьми! Здесь одни золотые филиппики… кажется, около восьмидесяти монет. Они тебе пригодятся больше, чем мне.

– Не знаю, какими словами выразить тебе свою благодарность, – растроганно проговорил фрегеллиец, принимая щедрый дар друга.

Заговорщики, разбиваясь на группы, стали покидать рощу Паликов. Одни из них уходили по дорогам, ведущим к Агирию и Центурипам, другие направлялись в сторону Энны и Имахары.

Глава пятая

Критские пираты. – Морской бой. – Донос. – Мероприятия претора Сицилии

Требаций и Мемнон, выехав из конного двора, пустили лошадей почти во весь опор по хорошей ровной дороге и примерно через два часа миновали Леонтины. Отсюда до Сиракуз оставалось не более тридцати пяти миль.

Над гребнем ближайшей горы показался полный диск луны.

В это время они услышали за спиной конский топот.

– Кто-то нагоняет нас, – обеспокоился Мемнон.

– И, похоже, не один, – хладнокровно заметил Требаций, прислушиваясь к доносившемуся издалека дробному топоту копыт.

– Я предлагаю затаиться здесь и подождать, пока всадники проедут мимо, – сказал Мемнон.

– Не пойму, что с тобой? – удивился Требаций. – Ты вздрагиваешь от малейшего шума…

– Просто вспомнил о том, что еще позавчера поклялся всеми богами быть осторожнее и хитрее лиса…

Они съехали с дороги и укрылись за толстыми стволами возвышавшихся неподалеку платанов.

Конский топот быстро приближался. Мемнон и Требаций замерли, удерживая на месте своих лошадей. Вскоре группа всадников пронеслась мимо них, и спустя еще немного времени топот, удаляясь, стих.

– Их было не меньше пяти, – определил Мемнон. – Не нравится мне это.

– Ты думаешь, нас кто-то преследует? – спросил Требаций.

– Даже если я ошибаюсь, будет разумно свернуть на окольную дорогу.

– Мы потеряем много времени.

– Это лучше, чем потерять голову.

– Скажи прямо, чего ты так опасаешься?

– В роще толкались разные люди. Среди рабов могли оказаться соглядатаи из города.

– Клянусь Юпитером, ты стал слишком уж подозрительным.

– Я стал таким после того, как Минуций пал жертвой предательства, да и сам я, как ты знаешь, был на волосок от гибели… У меня нехорошие предчувствия. Кто знает, может быть, эти всадники посланы в Сиракузы властями Палики, чтобы сообщить претору о готовящемся восстании? А возможно, кому-то захотелось разбогатеть на двадцать талантов, назначенных римлянами за твою голову.

– Допустим. Но не ошибемся ли мы в выборе окольных дорог?

– Не думаю. Как в Италии все дороги ведут в Рим, так и здесь – в Сиракузы.

Проехав еще немного по большой дороге, всадники свернули вправо, на боковую дорогу, которая, как предполагал Мемнон, должна была привести их к небольшому городку Акриллы. По его словам, он находился где-то на полпути между Акрами и Сиракузами.

Александриец не ошибся. За два часа до рассвета они добрались до Акрилл и выехали на хорошо наезженную дорогу, которая была знакома Мемнону, так как он уже бывал в этих местах. От Акрилл до Сиракуз оставалось не более десяти миль.

Когда стало светать, всадники пустили коней во весь опор.

С первыми лучами солнца показались стены Сиракуз.

Мемнон, внимательно оглядывавший окрестности, предложил свернуть на плохо наезженную тропу, отходившую от основной дороги влево, надеясь, что она выведет к крепости Эвриал, а не к Ахрадийским воротам, куда вела прямая дорога.

Они поскакали по этой тропе и примерно через час примчались на измученных конях к северному склону возвышенности, называвшейся Эпиполами. Как уже отмечалось выше, она являлась наиболее укрепленной частью Сиракуз. В западном углу Эпипол находился холм под названием Эвриал, на котором стояла мощная крепость с высокими башнями, опоясанная тремя рядами рвов и имевшая сложную систему ходов, пробитых в скале. В древние времена охрана Эпипол и Эвриала была первой заботой сиракузян, когда их город подвергался опасности.

Всадники уже выехали к поселку торговцев, мимо которого проходила дорога, ведущая в Трогильскую гавань, но как раз в этом месте они наткнулись на пост греческих наемников, начальник которых громким окриком приказал им остановиться.

Немного в стороне от дороги расположились солдаты, в доспехах, вооруженные копьями и щитами, как в военное время.

Мемнон понял, что объясняться с начальником поста не имеет смысла. Он повернулся к Требацию и спросил:

– Будем пробиваться?

– Не возражаю! – хладнокровно отозвался тот.

Они одновременно выдернули мечи из ножен и, ударив ими плашмя по крупам лошадей, понеслись вскачь прямо на начальника поста.

– Стой! – запоздало вскричал тот, поспешно выхватывая свой меч, но в этот момент разгоряченный конь Требация грудью сбил его с ног, а вырвавшийся вперед Мемнон ударом меча свалил на землю солдата, бросившегося ему наперерез с копьем в руке.

Дорога к Трогильской гавани вела через многолюдный поселок, в котором жили купцы и владельцы небольших торговых кораблей. Там тоже могли оказаться солдаты. Поэтому Мемнон свернул на тропинку, ответвлявшуюся от дороги вправо. Эта тропинка вела вдоль крепостной стены к башне Галеагре. Оттуда можно было добраться до Трогильской гавани тем же путем, каким Мемнон и Ювентина прошли к ней третьего дня.

Доскакав до Галеагры, Мемнон и Требаций спрыгнули с коней и, бросив их, стали взбираться по крутому взгорью.

Поднявшись на гребень возвышенности, они с первого взгляда убедились, что обстановка в гавани пока не предвещает особой тревоги: среди стоявших на якоре больших и малых судов они увидели покачивавшуюся на волнах «Амфитриту» и лениво прогуливавшихся по ее верхней палубе матросов. На берегу царило обычное оживление. Только на дороге, спускавшейся в гавань от поселка торговцев, отчетливо видны были группы солдат в полном вооружении. Они скорым шагом продвигались в сторону гавани.

Нужно было спешить. Мемнон и Требаций сбежали вниз с холма и вскоре добрались до кишевшей людьми торговой площади. Расталкивая встречных, они побежали к тому месту у лодочных причалов, где расположились матросы с «Амфитриты», охранявшие палатку с отдыхавшим в ней навархом.

– Собирай людей, Блазион! – ворвавшись в палатку, крикнул Требаций наварху. – Мы обнаружены!

Блазион выскочил из палатки в одной набедренной повязке и стал сзывать матросов, слонявшихся по берегу:

– Эй! Все на борт! Снимаемся с якоря!

Его приказ облетел всех находившихся на берегу пиратов, которые тотчас бросились к причалам. Не обращая внимания на протесты ничего еще не понимающих лодочников, они запрыгивали в их лодки и гребли к своему кораблю.

– Пираты! – вдруг раздался чей-то испуганный крик, и на площади началась суматоха.

Матросы, подплывая на лодках к своему кораблю, быстро взбирались на него и разбегались по верхней и нижней палубам. Гребцы быстро занимали свои места на апостиках.

Полуголый Блазион, поднявшийся на командирский мостик, зычно отдавал команды:

– Все по местам! Поднять якоря! Кормовые, на руль! Месонавт[61], к портискулу!.. Готовь весла!

Загремели якорные цепи. Гребцы подняли над водой свои весла.

– Гляди на весло!.. Весла на воду! – раздавались команды прората.

Тут же послышался стук деревянного молотка, отбивавшего такт гребцам, которые с криком «эй-я!» разом опустили весла на воду. Либурна вздрогнула и тронулась с места.

В это время появившиеся на берегу критские лучники выпустили в сторону пиратского корабля несколько десятков стрел, но стрелы не долетали до него, падая в воду.

«Амфитрита», ускоряя ход, шла близко от берега мыса Трогил, чтобы обойти преграждавшие ей прямой выход в море большие грузовые суда, стоявшие на якоре.

Бодро и уверенно перекликались голоса наварха, прората и кормовых матросов. В такт ударам портискула дружно поднимались и опускались весла.

Выйдя из залива, корабль взял курс в открытое море.

Наварх Блазион, старый и опытный моряк, исплавал вдоль и поперек все моря между Азией и Африкой. Мемнон всегда восхищался его отточенным мастерством управления парусами, заставлявшими трехмачтовое судно, каким была его любимая «Амфитрита», двигаться под малым углом навстречу ветру без помощи весел[62]. Таким искусством не мог похвастаться ни один кормчий в Новой Юнонии. Сам Блазион рассказывал, что всему этому он научился у киликийских моряков, славившихся своими особыми познаниями в морском деле.

Вскоре мыс Трогил остался за кормой, но в это время из-за острова Ортигии показались сразу пять легких боевых кораблей, а из Лаккийской гавани наперерез либурне вышла бирема, имевшая на борту, по меньшей мере, четыре десятка солдат из греческих наемников. Об этом можно было судить по высоким гребням и широким нащечникам их шлемов.

– Ребята! Неужели мы покажем им корму? – крикнул матросам Блазион, в котором загорелся боевой дух.

Ответом ему послужил яростный рев, одновременно вырвавшийся из тридцати или сорока глоток матросов и гребцов:

– Нет! Никогда!

На нижней и верхней палубах началась беготня. Матросы действовали как на учениях.

Мемнону была хорошо знакома тактика пиратов во время абордажного боя, в котором участвовали не только матросы, но и все гребцы, без всякого исключения. Это сразу почти втрое увеличивало численность воинов на корабле. Пока корабль пиратов сближался с кораблем противника, матросы вооружались сами и складывали на нижней палубе перед гребцами связки оружия и доспехов. Как только корабли сходились вплотную, сцепившись друг с другом «воронами» или абордажными крючьями, гребцы втаскивали на палубу весла и, вооружаясь, спешили на помощь товарищам, уже вступившим в бой…

Бирема смело двигалась навстречу «Амфитрите», рассекая волны обитым медью острым тараном. До пиратов уже отчетливо доносились воинственные крики греческих солдат.

Искусный маневр, совершенный либурной при сближении с неприятельским кораблем, не позволил биреме воспользоваться своим тараном, который лишь скользнул вдоль левого борта «Амфитриты», сломав у нее несколько весел.

И тотчас с либурны на палубу биремы полетели абордажные крючья.

Стрелы взобравшихся на мачту биремы критских лучников нашли первые жертвы среди пиратов, столпившихся на верхней палубе либурны. Четверо из них были поражены насмерть и в их числе прорат, тело которого, перевалившись через борт, упало в море.

Мемнон одним из первых перескочил с борта либурны на палубу вражеского корабля и тут же оказался лицом к лицу с командиром наемников (судя по вооружению, это был римский центурион), который встретил его мощным ударом меча.

– Получай, бродяга! – рявкнул он по-латыни.

Мемнон отразил рубящий удар своим маленьким круглым щитом и с силой выбросил вперед руку с иберийским мечом, поразившим врага в шею под самым подбородком. Центурион рухнул, даже не вскрикнув.

Пираты с дикими криками лезли на палубу биремы.

По мере того как с нижней палубы либурны прибывали наверх вооруженные гребцы, численность пиратов возрастала, и наемники, хотя они поначалу бились храбро и упорно, под натиском превосходящего их численностью противника вскоре вынуждены были полностью очистить корму, оставив на ней до десятка убитых и раненых товарищей.

В этот момент раздался громкий голос с верхней палубы либурны:

– Чего вы ждете? Поджигайте эту посудину, если не хотите сегодня же отправиться на корм муренам! Неужели не видите, что к ней идет подмога?

Этот повелительный возглас исходил от Требация, который, поднявшись на командирский мостик, занял место рядом с навархом, не спуская глаз с пяти дикротов[63], быстро приближавшихся к месту боя со стороны Ортигии.

Было ясно, что очень скоро корабли врага возьмут «Амфитриту» в клещи, если она вовремя не оторвется от вражеского судна.

Но пираты сами знали, что им делать. Пока одни из них дрались на верхней палубе биремы, другие с факелами в руках поджигали ее корму, предварительно разбив на ней с десяток глиняных киликов, наполненных жидкими горючими смесями.

Вскоре по знаку Блазиона горнист заиграл в свой рожок, призывая пиратов покинуть вражеский корабль. Схватка разом прекратилась. Матросы «Амфитриты» быстро отступили на свою либурну. В этот момент на корме биремы взвилось огромное пламя, а на ее верхней палубе разбилось еще несколько глиняных сосудов с горючей жидкостью, брошенных с «Амфитриты». Вскоре и верхнюю палубу охватил огонь. Спасаясь от него, гребцы с отчаянными криками бросались в море прямо с апостиков. Их примеру последовали солдаты. Сбрасывая с себя тяжелые доспехи, они прыгали за борт.

Пламя быстро распространялось по всему кораблю. Тем временем пираты мечами и топорами перерубили канаты абордажных крючьев, связывавшие либурну с пылавшей биремой. Покончив с вражеским кораблем, «Амфитрита» с честью могла уходить от преследующих ее кораблей береговой охраны. Было бы безумием принимать с ними неравный бой.

Поначалу наварх «Амфитриты» надеялся, что на одних только веслах кораблю удастся уйти от преследования, но, несмотря на могучие усилия гребцов, либурна не могла справиться с усилившимся встречным ветром, мешавшим ей идти нужным курсом. Тогда старый пират решился на опасный маневр, повернув судно носом к мысу Трогил и поставив паруса наискось к направлению ветра, чтобы увеличить скорость судна, хотя он прекрасно понимал, что во время маневрирования парусами и перемены курса ход корабля замедлится.

Блазион отдал матросам приказ распустить все паруса.

На либурне закипела напряженная работа. Гребцы, не жалея сил, налегали на весла. Матросы поднимали паруса и ставили их точно следуя указаниям своего наварха. Паруса колыхались и хлопали под порывами ветра. Судно почти прекратило движение.

«Амфитрита» не только уменьшила скорость, но и подставила правый борт приближавшимся кораблям преследователей, которые уже были от нее на расстоянии трех или четырех выстрелов из лука.

С либурны было видно, как сгрудившиеся на верхних палубах вражеских кораблей солдаты уже изготавливаются к метанию дротиков. Головной дикрот настиг пиратов в тот самый момент, когда «Амфитрита», сменив курс и наполнив ветром все паруса, легла на правый борт. Теперь либурна уходила от преследователей, двигаясь вдоль берега и рискуя быть прижатой к нему пятью вражескими кораблями. С догонявшего ее передового дикрота на пиратов посыпался град дротиков и стрел.

Каким-то чудом никто из бегавших по палубе либурны матросов не был ранен, хотя не менее десятка стрел вонзились в борт и продырявили главный парус. Одновременно с носовой части дикрота на корму «Амфитриты» полетели прикрепленные к канатам острые тройные крючья, но ни одному из них не удалось впиться в корму, так как сгрудившиеся там пираты смело и ловко отбивали их своими небольшими крепкими щитами. Это позволило «Амфитрите» выиграть несколько драгоценных мгновений. Набирая ход, она под сильным креном продолжала идти параллельно берегу. Передовой корабль преследователей быстро отставал от нее.

«Амфитрита», завершив крутой поворот в сторону берега и еще раз сманеврировав парусами, легла на левый борт и ускорила движение, держа курс на северо-восток.

– Гениально, Блазион! – вне себя от восторга закричал Мемнон, повернувшись лицом к мостику наварха.

– Да здравствует Блазион! – завопили пираты, ударяя мечами в щиты.

– Эй-я, гребцы! – раздался громкий и веселый голос месонавта, отбивавшего молотком такт гребцам.

– Эй-я! – мощным хором отозвались гребцы, налегая на весла.

Теперь скорость пиратского корабля, подгоняемого почти попутным ветром, увеличилась вдвое и не оставляла преследователям никакой надежды догнать его.

Под всеми парусами, глубоко врезаясь носом в пенистые гребни волн, «Амфитрита» в течение часа шла на север вдоль берега, а затем повернула в открытое море, взяв курс на Пелопоннес.

* * *

В эту ночь претор Публий Лициний Нерва спал всего несколько часов.

С вечера он читал письма из Рима, доставленные ему накануне письмоносцами откупщиков, после чего долго трудился над составлением послания в сенат о положении дел в провинции. Лег он далеко за полночь, но в четвертую стражу, перед рассветом, был разбужен слугой, который сообщил ему о прибытии обоих военных трибунов с весьма важным сообщением.

Претор вышел к трибунам в приемную комнату дворца. Его заспанное лицо выражало недовольство.

– Что стряслось? Почему вы здесь? – спросил он, переводя взгляд со старшего трибуна на младшего.

– Пусть говорит Тициний, который знает больше, чем я, – флегматично произнес старший из трибунов Тит Деций Криспин.

– Я только что получил сообщение о том, что пираты во главе с самим Требацием Тибуром находятся в одной из городских гаваней, – возбужденно сказал Тициний.

– Тицинию не терпится получить обещанные сенатом двадцать талантов за голову архипирата, – с усмешкой заметил трибун Криспин и тут же добавил: – Искушение, конечно, велико. Если удастся захватить самого Требация, в Риме будут в восторге…

– От кого ты это узнал? Где доносчик? – спросил Нерва, обращаясь к младшему трибуну.

– Человек, сообщивший мне об этом, пожелал остаться неизвестным, – с небольшой заминкой ответил Тициний. – Он боится огласки и мести пиратов.

– Что же ты предлагаешь?

– Перекрыть выходы из гаваней и проверить все находящиеся в них суда. Для этого нужно немедленно и без суматохи поднять по тревоге весь гарнизон и вывести в море все имеющиеся у нас боевые корабли. Если сделаем так, пираты, сколько бы их ни было, будут схвачены. Прошу поручить мне это дело.

В словах военного трибуна было столько уверенности, что Нерва, махнув рукой, дал свое согласие.

Некоторое время спустя все солдаты сиракузского гарнизона были без шума выведены из своих казарм. В первую очередь были выставлены караулы на мостах через реку Анап и на мысе Племмирии. Несколько десятков критских лучников и прочих наемников Тициний отправил за город, чтобы они охраняли подступы к Лаккийской и Трогильской гаваням. Он предупредил начальников постов о возможном появлении двух всадников, которые будут пытаться проникнуть в одну из этих гаваней. Тициний строго наказал задерживать всех подозрительных. Сам трибун повел около сотни наемников к Предмостным воротам Ахрадины. Он почему-то считал, что пиратские корабли бросили якорь именно в Большой гавани, где на обширном пространстве они легко могли затеряться среди множества судов.

Пяти легким кораблям береговой охраны было поручено перекрыть выход из Большой гавани от мыса Племмирия до Ортигии, взяв на борт критских стрелков, которым Тициний приказал дополнительно вооружиться мечами и щитами на случай рукопашного боя с противником. В Малой гавани готовилась к выходу в море бирема с пятьюдесятью фессалийскими наемниками на борту. Командовать ими Тициний назначил одного из центурионов преторской когорты.

О том, что произошло дальше, читатель уже знает.

Наемники, спасшиеся с подожженной пиратами биремы, не досчитались девятнадцати своих товарищей. Всех их – убитых и раненых – поглотила вместе с кораблем морская пучина.

Нерва, наблюдавший за морским боем с высоты солнечной галереи «гиеронова дворца», был возмущен до глубины души неумелыми действиями командира биремы и трусостью наемников, оставивших корабль почти без боя. Охваченная огнем бирема скрылась под водой на глазах у претора и сотен жителей Сиракуз, сбежавшихся на восточный берег острова Ортигии.

С досадой и злостью Нерва думал теперь о том, что через несколько дней о случившемся станет известно в Риме.

Злополучного наварха потопленной биремы (он был гражданином Тавромения) Нерва приказал высечь розгами и отправить в каменоломни, а руководившего всей этой морской операцией «по поимке пиратов» военного трибуна Марка Тициния претор, в ярости топая ногами, ругал последними словами в присутствии своих советников, центурионов и акцензов.

Тревога в городе улеглась только к полудню.

В тот же день в Сиракузы примчался конный гонец из Палики. Он привез сообщение о том, что на священном участке героев Паликов некий латинянин по имени Варий собрал несколько сотен рабов и призывал их поддержать восстание, которое он намеревается поднять в ближайшие дни где-то на западе провинции.

– Возможно, это тот самый Варий, бывший квестор мятежных Фрегелл, – с угрюмым и озабоченным видом говорил Нерва своему отпущеннику Аристарху. – Два месяца назад Лукулл прислал мне письмо, в котором сообщал, что Варий примкнул к Минуцию, предводителю беглых рабов в Кампании. По-видимому, он ускользнул от Лукулла и перебрался в Сицилию, чтобы возмущать здешних рабов. Да, пожалуй, это не кто иной, как он! Лукулл предупреждал меня, что он очень опасен, этот фрегеллиец. Он хорошо знает военное дело и злобно ненавидит римлян.

Аристарх посоветовал патрону со всей серьезностью отнестись к полученному доносу, ускорив выступление в Агригент.

– Из того, что нам известно, можно лишь гадать, в каком именно месте может начаться восстание, – рассуждал он. – Мы знаем только, что это произойдет где-то на западе. Что ж! В Агригенте ты будешь ближе к месту возможного выступления заговорщиков, даже если оно начнется у Панорма или Солунта. Как только весть об этом дойдет до тебя, ты сможешь действовать без промедления, подобно тому, как поступил когда-то претор Луций Корнелий Лентул, который, получив сообщение о заговоре рабов в Лации, тотчас вышел из Рима с несколькими десятками солдат и по пути, в каждом городе или селении, приводил к присяге всех способных носить оружие. В один день он собрал отряд в две тысячи человек и вскоре очень решительно покончил с мятежом. Думаю, тебе стоит поторопиться, мой господин, иначе мы рискуем вместо судебных разбирательств в Агригенте и Тиндариде заниматься таким неблагодарным и трудным делом, как война с рабами, которая не принесет ни славы, ни денег – одни только хлопоты, тревоги и опасности.

– Это уж точно, – проворчал Нерва, настроение которого было вконец испорчено всеми неприятностями, которые принес ему этот день.

Претор Сицилии внял советам своего мудрого отпущенника и немедленно вызвал к себе двух своих советников сенаторского звания, обоих военных трибунов, всех центурионов преторской когорты и десять наиболее уважаемых членов конвента римских граждан, известных в Сицилии богатых землевладельцев и публиканов, чтобы обсудить с ними создавшуюся ситуацию.

После того, как Нерва огласил подробности заговора рабов в святилище Паликов, все собравшиеся единодушно высказались, что положение действительно серьезно, что заговор рабов налицо, причем весьма опасный, так как заговорщики имеют теперь своих сторонников в различных областях острова. Было признано необходимым, чтобы Нерва, начав объезд провинции, произвел набор солдат в Агригенте, не дожидаясь известий о начале мятежа. Нерва тут же назначил своими уполномоченными всех десятерых членов конвента, приглашенных на совещание, и приказал им отправиться каждому в свое имение, где они могли бы прямо на местах принимать самые жесткие меры в отношении как своих, так и чужих рабов, если среди них будет замечено хотя бы малейшее брожение.

Закрывая совещание, Нерва произнес краткую речь:

– Я не особенно верю в то, что рабы отважатся на что-нибудь серьезное. Но в любом случае я не допущу повторения того хаоса в провинции, какой имел место тридцать лет назад. Сказать по совести, я только и жду, когда какие-нибудь дерзкие смутьяны поднимут мятеж. Пусть только попробуют! Я преподнесу им такой урок, что вся Сицилия содрогнется от ужаса! Вам, квириты, – обратился он к членам конвента римских граждан, – я приказываю немедленно отправляться в свои имения. Никакого снисхождения к подстрекателям бунта! При малейшем подозрении проводите тщательное расследование с обязательным применением пыток. Я предоставляю вам право по своему усмотрению отправлять на крест любого заговорщика из рабов, кому бы он ни принадлежал, а если заподозренным окажется свободный, то его следует содержать в оковах не меньше десяти фунтов весом и под надежной охраной до моего прибытия. Завтра же я отправляюсь в Агригент. Тебя, Криспин, оставляю здесь префектом гарнизона. А ты, Тициний, будешь сопровождать меня в объезде провинции. Сегодня же займись подготовкой к походу моей квинкверемы и четырех легких кораблей сопровождения. Проследи, чтобы все люди были хорошо вооружены, не исключая даже письмоводителей. Если оружия окажется недостаточно, обратись к проагору, который выдаст тебе его из городских складов.

В числе назначенных претором уполномоченных был и Публий Клодий, который, не теряя времени, выехал из Сиракуз в сопровождении шести вооруженных рабов. Эта поездка в полной мере отвечала всем планам откупщика, так как он получал почти неограниченную власть в области Гераклеи, что позволяло ему с еще большей уверенностью осуществлять задуманное им предприятие. Он был даже рад начавшейся шумихе, связанной с рабским заговором.

На следующий день, рано утром, в Большой гавани наблюдалось большое оживление, но ни у кого из жителей Сиракуз слух об отплытии римского претора не вызвал какой-нибудь тревоги или беспокойства. Это был привычный для сиракузян circuitus totius Siciliae, объезд римским претором своей провинции по судебным округам.

По меньшей мере сто двадцать легионеров принял на борт большой преторский корабль с пятью рядами весел. Кроме того, квинкверему должны были сопровождать четыре легких дикрота, на которых разместились более шестидесяти критских лучников, не считая вооруженных акцензов и прочих служителей из преторской когорты.

Первыми на квинкверему поднялись два сенатора, исполнявшие обязанности советников наместника провинции, и с ними военный трибун Марк Тициний. Следом к кораблю двинулись римские легионеры, лязгавшие оружием и доспехами.

Последним в окружении ликторов, нескольких вольноотпущенников и десятка рабов, тащивших на себе узлы и корзины, в гавани появился Публий Лициний Нерва с лицом несколько опухшим, потому что весь вечер накануне он провел в доме проагора Сиракуз, устроившего в честь претора прощальный ужин.

Поднявшись на квинкверему, Нерва тотчас отдал приказ к выходу в море.

Тут же на корабле раздались возгласы команд, забегали матросы и загремели якорные цепи.

Солнце уже высоко поднялось над голубой равниной моря, когда квинкверема, методично взмахивая пятью рядами весел, тронулась с места и, набирая ход, вышла из Большой гавани. Следом за преторским кораблем двинулись корабли сопровождения.

Преторская эскадра обогнула мыс Племмирий и взяла курс на юг, вдоль побережья.

Часть третья

ЖАРКОЕ ЛЕТО СИЦИЛИИ

Глава первая

У развалин Гелы

Вечером второго дня месяца таргелиона по греческому календарю (17 мая) на дороге, тянувшейся вдоль морского побережья неподалеку от Калвизианы, можно было видеть трех путников, быстро шагавших в сторону города.

Это были Квинт Варий, его соотечественник Маний Эгнаций и совсем еще молодой сириец Эвгеней, которые после описанного выше совещания рабов в роще Паликов той же ночью отправились в путь.

Они решили идти напрямик по трудной горной дороге к южному берегу острова. В Калвизиане они намеревались сесть на корабль и продолжить свое путешествие морем. Варий рассчитывал за два дня добраться до Мазары. Колония ссыльных фрегеллийцев, которую он хотел посетить в первую очередь, находилась в шести милях от этого города. Варий очень надеялся собрать там по меньшей мере сотню вооруженных соотечественников и вместе с ними стремительным маршем пройти по богатым имениям, расположенным вблизи города Галикии, призывая рабов к восстанию.

Изгнанники из Фрегелл обосновались на полпути между Мазарой и Галикиями. Долгие годы они жили там сплоченной коммуной. Варий был ее бессменным выборным старшиной. Его по-прежнему называли квестором. Все вместе они пахали и засевали землю, арендованную у местных землевладельцев, жили очень скудно и с тоскливой надеждой ловили вести из Италии, ожидая, что там вот-вот начнется восстание италиков за уравнение их в правах с римлянами.

Читатель уже знает (из первой части дилогии), чем закончилась последняя поездка Вария по Италии с целью побудить италийские общины к отпадению от Рима, если он откажется предоставить им права римского гражданства: везде ему говорили, что тайные гетерии временно прекратили свою деятельность ввиду угрозы нашествия кимвров. Отчаяние толкнуло Вария присоединиться к Минуцию, возглавившему рабский мятеж, и это был первый шаг, сделанный бывшим квестором Фрегелл на новом опасном пути. Хотя восстание под Капуей потерпело поражение, та легкость, с какою Минуций, не отличавшийся, с точки зрения фрегеллийца, большими военными дарованиями, в короткий срок смог создать боеспособное войско, разбившее римлян в открытом бою, еще больше укрепило его во мнении, что он сделал правильный выбор. В глубине души Варий считал, что широтой мышления и своей опытностью в военном деле он намного превосходит Минуция, отличавшегося самоуверенностью и легкомыслием.

«Мне уже пятьдесят три года, – размышлял он, – жизненные силы на исходе, и недалек тот день, когда придется умирать в немощи, горько сожалея о том, что еще мог бы отомстить врагам за свою поруганную жизнь, но малодушно от этого отказался… Нет, римляне! Я еще заставлю вас вспомнить о Квинте Варии, последнем квесторе Фрегелл!».

Между тем в среде изгнанников за двадцать лет произошли большие перемены. Многие обзавелись рабынями и прижитыми с ними детьми. Кое-кто вышел из коммуны и завел собственное хозяйство. С годами люди все больше опускались, впадая в уныние и апатию. На последних выборах главы общины Варий победил лишь незначительным большинством голосов. Уже мало кто верил, что Италия поднимется против Рима.

Варий рассчитывал на то, что многие фрегеллийцы, обозленные отказом италиков от борьбы за права римского гражданства, захотят хотя бы отомстить римлянам, используя рабов в качестве орудия своей мести…

Спутники Вария, Маний Эгнаций и Эвгеней, были беглыми рабами.

Мания Эгнация, сына одного из уважаемых граждан Фрегелл, Варий знал еще семнадцатилетним юношей. Он тогда уже отличался большой телесной силой и храбростью. Вместе со своим отцом он отважно бился с римлянами на стенах осажденных Фрегелл. Их обоих в числе нескольких сотен наиболее активных участников мятежа римский суд приговорил к лишению «воды и огня», назначив им местом изгнания Сицилию. По пути туда отец Эгнация тяжело заболел. Эгнацию пришлось надолго задержаться с ним в Мессане. Там он ввел себя в большие расходы, наделав много долгов. Отец выздоровел, но сын не смог расплатиться с кредиторами и был продан в рабство. Его первым и единственным господином был жестокий и надменный сицилийский грек, который приказал заклеймить его и отправил на тяжелые работы в свое имение. Но Эгнаций вскоре бежал. Поначалу он явился в колонию фрегеллийцев, надеясь, что соотечественники дадут ему приют. Однако изгнанники в большинстве своем опасались того, что они, находясь под строгим надзором властей, могут быть изобличены в предоставлении убежища беглому рабу. Они потребовали, чтобы Маний Эгнаций немедленно покинул пределы колонии.

Долгие девятнадцать лет Эгнаций вел жизнь скитальца. Скрывая под широкополой шляпой свой клейменый лоб, он исходил из конца в конец всю Сицилию. Время от времени он приставал к шайкам разбойников, таких же, как и он сам, беглых рабов, участвуя в набегах на крестьянские деревни или усадьбы богатых землевладельцев. В разбойничьем мире Сицилии он хорошо был известен своей силой и храбростью.

Минувшим летом судьба свела его с молодым сирийцем Эвгенеем, бежавшим из галикийского поместья своего господина. С той поры они были неразлучны, скрываясь в горах от солдатских облав, занимаясь охотой на диких животных и воровством овощей на крестьянских огородах. Когда одежда их ветшала, они устраивали засады на больших дорогах, нападали на одиноких путников и отнимали у них, кроме денег, плащи и хитоны, оставляя им взамен свои лохмотья. Друзья проявили большое благоразумие, запасшись на зиму зерном и ручной мельницей. В Небродовых горах они нашли пещеру и жили там до наступления теплых весенних дней, питаясь пшеничными лепешками и дичью, которую добывали на охоте.

Однажды на их убежище наткнулся разбойник Гадей со своими всадниками.

Гадей известен был всей Сицилии лихими набегами и крайней жестокостью. Историк Диодор впоследствии писал про него, что он, «убивая во время разбойничьих набегов многих свободных, не причинял никакого вреда рабам». Гадей делал это демонстративно, как бы подчеркивая свое сочувствие их тяжкой участи. За это рабы при случае оказывали ему свои услуги: предупреждали об опасности или направляли преследователей по ложному следу. Между тем за Гадеем охотились даже частные лица, нанимавшие для его поимки целые отряды. Этот разбойник нажил себе в Сицилии много врагов. Некоторые богатые сицилийцы очень хотели свести с ним счеты за погубленных им родственников, объявляя большие награды за его голову, но тот был неуловим.

Маний Эгнаций и Эвгеней провели несколько дней в обществе Гадея и его сотоварищей по разбою. Они упрашивали его принять их в свою шайку, но тот им отказал. Он объяснил им со всей откровенностью, что чувствует себя в большей безопасности, когда имеет дело со свободными, потому что беглые рабы, находясь в розыске, постоянно рискуют попасть в руки властей и могут, не выдержав пыток, наболтать лишнего. Что касается свободных, говорил он, то они, имея постоянные места пребывания, могли в перерывах между разбоями вести обычную жизнь, не вызывая ни у кого подозрений.

Когда Манию Эгнацию и Эвгенею стало известно постановление римского сената о союзниках, они решили попытать счастья и отправились в Сиракузы. Там они хотели записаться в очередь на прием к претору, но вскоре выяснилось, что указ сената не распространяется на беглых рабов, а также на тех, кто был обращен в рабство за участие в каком-либо мятеже или по приговору суда за совершенные преступления. Друзья приуныли. Биографии того и другого не позволяли им надеяться на получение свободы посредством преторской виндикты. Маний Эгнаций был участником мятежа во Фрегеллах. Эвгеней и его старший брат Дамон были проданы в рабство в наказание за нанесение побоев высокопоставленному приближенному сирийского царя. К тому же Эгнаций и Эвгеней были еще и беглыми рабами.

В Сиракузах оба друга встретились с Варием, который, недолго думая, посвятил их обоих в заговор.

Эвгеней, которого Эгнаций представил бывшему квестору Фрегелл как своего верного товарища и друга, Варию сразу понравился.

Это был красивый молодой человек, крепкого телосложения, грамотный и сообразительный. В беседах с ним Варий узнал о его брате Дамоне, который томился в оковах на мельнице неподалеку от Галикий. По словам молодого сирийца, таких, как он, кандальников, там было человек тридцать-сорок. Эвгеней, пока был в бегах, хотел каким-нибудь способом выручить брата из тяжелой неволи. Одно время он и Маний Эгнаций даже планировали силой освободить Дамона и его товарищей с намерением сколотить из них разбойничью шайку наподобие той, которую возглавлял Гадей.

Эвгеней убеждал Вария, что кандальники являются самым горючим материалом среди рабов и их не придется долго уговаривать, чтобы они первыми зажгли огонь восстания. Фрегеллиец решил возглавить галикийских рабов, взяв на себя роль застрельщика всеобщего восстания в Сицилии. В то же время он не терял надежды привлечь на сторону рабов своих соотечественников-фрегеллийцев.

Как-то Эгнаций и Эвгеней вновь повстречали Гадея, который занимался грабежами на Леонтинской равнине, и вскоре познакомили его с Варием. Гадей одобрительно отнесся к решению рабов взяться за оружие и обещал оказывать им всяческое содействие. Он даже выразил желание присоединиться к Варию при первых же слухах о поднятом им восстании. Он уверял, что под его началом более тридцати всадников, отчаянных храбрецов, готовых идти за ним в огонь и в воду.

После совещания рабов в святилище Паликов Вария охватила настоящая эйфория. По его мнению, все складывалось лучше всяких ожиданий. Самым главным было то, что состоявшееся в роще Паликов многочисленное собрание рабов из различных областей Сицилии обещало разнести по всему острову его идею о всеобщем восстании. Данные там им самим и другими участниками собрания священные клятвы казались фрегеллийцу надежным залогом того, что он не останется без поддержки, даже если будет осажден где-нибудь в горах превосходящими силами римлян. Больше всего он рассчитывал на Сальвия и Афиниона, которые намеревались поднять восстания в областях Гераклеи и Сегесты. Обещали привести к нему своих товарищей и беглые рабы сириец Дамаскид и македонянин Диоксен. Первый скрывался в горах близ Сегесты, а второй возглавлял около полусотни беглых рабов в областях Скиртеи и Мерганы.

Деньги, которые Мемнон дал Варию в дорогу, пришлись весьма кстати. На эти деньги фрегеллиец приобрел в Акрах новые плащи для себя и своих спутников, а в Гибле Геры, проходя мимо оружейной лавки, не устоял перед покупкой трех дорийских мечей в ножнах. Оставшихся денег должно было вполне хватить на оплату проезда морем от Калвизианы до Мазары.

Возле разрушенной Гелы, перед самым закатом, они решили заночевать.

От когда-то знаменитого и многолюдного города Гелы, соперничавшего своим богатством и красотой со многими греческими колониями, остались одни развалины. Неподалеку от них в долине обмелевшей реки, тоже носившей название Гела, виднелось чахлое поселение земледельцев. Территория самого города была совершенно заброшена. В эпоху римского владычества немало цветущих ранее греческих колоний пришли в упадок. Такие знаменитые города, как Гимера и Гербесс, лежали в руинах, среди которых паслись овцы и козы. Мегару Гиблейскую разрушил Клавдий Марцелл, и город с тех пор так и не был восстановлен.

Пока Маний Эгнаций и Эвгеней разводили костер, Варий доставал из дорожного мешка провизию. Ужин обещал быть скромным: копченая баранина, соленые маслины, пшеничные лепешки и кислое вино, хорошо утолявшее жажду.

В это время они увидели группу людей, переходивших реку вброд. Один из путников ехал верхом на муле. Судя по всему, это был состоятельный человек, следовавший по своим делам в сопровождении охранявших его вооруженных рабов.

Когда путешественники приблизились, стало ясно, что человек, сидевший на муле, не кто иной, как римский всадник. Принадлежность его к этому высокому римскому сословию нетрудно было определить по тунике с узкой пурпурной каймой и массивному золотому кольцу на пальце правой руки.

Один из рабов, двигавшийся позади телохранителей римлянина с тяжелой поклажей на спине, вдруг остановился и нагнулся, чтобы ослабить или, наоборот, подтянуть на ноге ремень своего башмака.

– Этого молодого человека я знаю, – сказал Эвгеней товарищам. – Несколько раз встречался с ним в Сиракузах. Его зовут Антиной.

– Кажется, и он узнал тебя, – заметил Маний Эгнаций. – Пойди, поговори с ним. Может быть, у него есть какие-нибудь новости для нас…

Эвгеней, подойдя к рабу, обратился к нему с приветствием:

– Да сопутствуют тебе боги, брат! Если не ошибаюсь, тебя Антиноем зовут?..

Раб, не поднимая головы и делая вид, что он занят подтягиванием башмачного ремня, зашептал скороговоркой:

– Слушай, что скажу, если не знаешь… Заговор раскрыт. Из Палики пришел донос, и претор теперь рассылает своих людей по городам, чтобы предупредить проагоров о возможных беспорядках. Публий Клодий, мой господин, послан в Гераклею. Я слышал, как он говорил своему приятелю, что у него на руках предписание претора с самыми широкими полномочиями по набору солдат и проведению дознаний среди рабов. Сейчас мы направляемся в Калвизиану. Не советую вам идти туда. Городок небольшой, а наш господин, увидев вас троих, уже высказал свои подозрения на ваш счет. Прощай, брат! Будьте начеку.

Он дружески подмигнул Эвгенею и, поправив поклажу на спине, продолжил свой путь.

Молодой сириец, вернувшись к товарищам, рассказал им о том, что сообщил ему раб Клодия.

– Что ж, – хмурясь, сказал Варий. – Было бы очень наивно полагать, что верховный жрец Паликов не донесет на нас претору.

Поразмыслив, он изменил свое первоначальное решение идти в Калвизиану.

– Этот парень прав. Не стоит рисковать из-за каких-то двадцати лишних миль, которые нам придется пройти, минуя Калвизиану. Попробуем сесть на корабль в Агригенте. Город большой – в нем легче будет затеряться, не вызывая подозрений. Отдохнем немного до наступления темноты и продолжим путь…

Глава вторая

Агригент. – Морской переход до Мазары. – Колония изгнанников

За одну ночь и до середины следующего дня Варий и двое его спутников проделали утомительный путь в двадцать четыре мили, добравшись до Агригента.

Они вошли в город, не привлекая к себе внимания сторожей, вместе с группой крестьян, спешивших на рынок со своими тележками, груженными раннеспелой капустой и зеленью, и сразу направились к Морским воротам, за которыми начиналась дорога, ведущая в гавань.

Город отстоял от моря на добрые три римские мили.

Через полчаса быстрой ходьбы путники пришли в многолюдную и шумную гавань.

Им сразу повезло. В гавани Варий случайно повстречал знакомого кормчего большого грузового судна. Кормчий согласился за умеренную плату доставить всех троих в Мазару. Корабль следовал из Одиссеи в Лилибей и в Агригенте сделал остановку, чтобы дать отдых гребцам и запастись свежей водой. Кормчий предупредил, что кибея выйдет в море на рассвете следующего дня.

В последние дни на всем южном побережье Сицилии стоял нестерпимый зной. На море было полное безветрие. Широколистные и более нежные растения в садах поникали еще до полудня. Жители прибрежных городов стремились быть поближе к морю, чтобы хоть немного уберечься от жары.

Маний Эгнаций предложил товарищам искупаться в море. Варий и Эвгеней не возражали.

Наскоро пообедав в харчевне, они покинули гавань и выбрались на открытую прибрежную полосу в восточной части залива.

Отсюда к городским стенам поднималась от моря благоустроенная, убитая мелким щебнем дорога. Она вела к Морским воротам Агригента. По ней в тот час двигались к побережью запряженные лошадьми или мулами легкие двуколки зажиточных горожан. Женщин рабы несли в нарядных крытых лектиках.

В пору своего расцвета Агригент был одним из богатейших и красивейших городов Сицилии. Философ Платон, трижды побывавший в Сицилии по приглашению сиракузского тирана Дионисия, заезжал в Агригент и, глядя на великолепные дома его жителей и поражаясь их страсти к роскошным пиршествам, заметил, что агригентяне строят так, словно собираются жить вечно, а едят и пьют, словно завтра расстаются с жизнью. В римскую эпоху Агригент медленно приходил в упадок, но еще долгое время соперничал в красоте и с Сиракузами, и с другими крупными городами Сицилии. Город был средоточием величественных храмов, среди которых особенно выделялись грандиозный храм Зевса Олимпийского и немного меньший по размерам храм Посейдона. В храме Асклепия стояла прекрасная мраморная статуя Аполлона, на бедре которой мелкими серебряными буквами было написано имя Мирона, а неподалеку от агоры находился облицованный мрамором храм Геракла с бронзовой статуей его самого. Агригент был родиной Эмпедокла[64], а из правителей его наибольшей известностью пользовался жестокий тиран Фаларис, печально прославившийся тем, что заживо сжигал людей в железном быке. За тридцать лет до описываемых событий, во время грозного восстания рабов под предводительством Эвноя-Антиоха, Агригент не избежал участи Энны, Моргантины, Катаны, Тавромения и других городов, захваченных мятежными рабами. Римляне овладели Агригентом после продолжительной осады и жестоких уличных боев, но, к счастью, наиболее прекрасные строения города тогда не пострадали, а на месте разрушенных и сгоревших домов в беднейших кварталах со временем выросло много новых общественных и частных зданий.

Песчаный берег моря, куда пришли Варий, Эгнаций и Эвгеней, был усеян голыми телами купальщиков.

В небольшом отдалении от того места, где располагались мужчины, раскинуты были палатки, скрывавшие от любопытных взоров обнаженных купальщиц, которые то и дело со смехом и веселыми криками выбегали из своих укрытий, бросаясь в море. Это были богатые жительницы Агригента. Они съехались сюда вместе со своими рабынями и охранявшими их слугами.

Со стороны моря безопасность всех этих баловней и баловниц судьбы оберегали два сторожевых корабля. Они стояли на якорях примерно в одном стадии от берега. На мачтах под тенью суппаров сидели матросы-наблюдатели. Задачей их было вовремя увидеть корабли пиратов и дать сигнал тревоги всем отдыхающим. Такая предосторожность была не лишней, потому что морские разбойники с особым старанием занимались похищением состоятельных людей, за которых потом родственникам приходилось платить выкуп.

Маний Эгнаций стащил через голову тунику, обнажив свой могучий торс. Он с мечтательным выражением лица посмотрел в сторону разбитого на берегу женского палаточного лагеря.

– Какие красотки! – воскликнул он. – Особенно вон та бесстыдница, которая выходит из моря. Взгляни, Эвгеней? Какая прекрасная натура для богомаза, решившего изобразить Венеру Пенорожденную!

– Лучше не расстраивайся, – насмешливо посоветовал Эвгеней.

Раздевшись, все трое с разбегу бросились в воду.

* * *

На рассвете следующего дня они поднялись на палубу большого грузового корабля, который вскоре вышел из гавани, взяв курс на запад. Погода была по-прежнему безветренной и солнечной. Тяжело груженное судно медленно двигалось вдоль берега, размеренно взмахивая тремя рядами весел.

Варий, часто путешествовавший по морю, рассказывал друзьям, что однажды при попутном ветре на быстроходном лембе он всего за один день добрался от Мазары до Агригента.

– А на этой посудине мы будем загорать не меньше двух дней, – с сожалением добавил он.

Варий оказался прав. Только в полдень кибея миновала так называемые Скалы Лестригонов и приблизилась к Гераклее Минойской, отстоявшей от Агригента всего на двадцать шесть миль.

Спасаясь от зноя, друзья укрылись под куском парусины, растянув его у себя над головой перед входом в кастерий.

В два часа пополудни корабль оставил позади Гераклею, белевшую многочисленными храмами и портиками. Город раскинулся возле мыса, далеко вдававшегося в море.

В это время Варий, показывая рукой в сторону гор севернее Гераклеи, подробно объяснял Эвгенею, как лучше добраться до Каприонской горы, где должны были скрываться Сальвий и его товарищи.

– Если начало нашего выступления будет удачным, – говорил фрегеллиец, обращаясь к юноше, – отправишься к латинянину и поторопишь его – пусть поднимает своих людей в имении Серапиона.

– А далеко ли это имение от Гераклеи? – спросил Эвгеней.

– Оно находится в долине реки Галик примерно в двадцати стадиях от города.

– Почему Сальвий не пошел вместе с нами? – снова спросил сириец.

– Он сказал, что ему необходимо повидаться со своими соотечественниками в Энне и Моргантине.

– Этот поклонник Вакха произвел на меня неплохое впечатление, – сказал Маний Эгнаций, вытирая пот с лица краем плаща.

Варий задумчиво произнес:

– Старик уже давно использует ночные оргии в честь Вакха, чтобы подбить рабов на восстание. Его предсказание о скором падении Рима, сделанное им в имении Серапиона, привлекло к нему много людей… Жаль только, что сам он никогда не был на войне, – помолчав, добавил он.

– Есть среди нас еще один предсказатель, который не понаслышке знаком с военным делом, – заметил Эгнаций. – Говорят, он делает безошибочные предсказания по звездам.

– Ты имеешь в виду этого киликийского щеголя с золотыми серьгами в ушах? – спросил Эвгеней.

– Если ты думаешь, что Афинион неженка, то ошибаешься – возразил Эгнаций, уловив иронию в словах друга. – Киликийцы, как и многие другие народы, живущие на востоке, имеют обыкновение носить серьги, но это вовсе не означает отсутствие у них мужественности и воинственности. Про Афиниона я слышал, что он родом из так называемых «свободных киликийцев», до сих пор не покоренных римлянами, и попал в плен, раненный в одной из стычек с коммагенянами, напавшими на его родной город по наущению римлян.

– Кажется, поднялся ветерок! – сказал Варий, заметив, как надуваются обвислые паруса.

Попутный ветер заставил кормчего отказаться от намерения сделать остановку у Терм Селинунта. Это был городок для отдыхающих. Поблизости от него били теплые источники.

До самого Селинунта кибея шла на всех парусах. Гребцы получили небольшой отдых, после чего снова взялись за весла, и в конце дня корабль бросил якорь в селинунтской гавани.

Друзья провели ночь на берегу под открытым небом и на рассвете, позавтракав в дешевой харчевне, вернулись на корабль, который вскоре вышел в море.

Незадолго до заката солнца кибея достигла Мазары и бросила якорь в гавани.

Друзья сошли на берег и, не теряя времени, двинулись через весь город к Галикийским воротам. Выйдя из города, они быстро зашагали по дороге, тянувшейся вдоль берега реки, которая, как и город, называлась Мазарой.

Когда стало темнеть, они решили заночевать у небольшой деревеньки сикулов. Спустившись к реке, они заметили в прибрежных кустах одинокого рыбака, удившего простыми донными удочками. Это был старый сикул, поначалу струсивший при виде трех вооруженных людей, приняв их за разбойников. Но вскоре он успокоился, потому что незнакомцы вели себя очень миролюбиво.

Эгнаций и Эвгеней, разговорившись с рыбаком, узнали, что у него есть бредень. Они разделись и дважды протянули сетью довольно большой участок реки, вытащив на берег десятка два жирных карпов. Львиную долю улова получил сикул, остальную рыбу друзья почистили, выпотрошили и сварили на костре в закопченном бронзовом котелке старого рыбака.

Поужинав, все разлеглись на берегу, накрывшись с головой плащами от свирепствовавших насекомых, и так проспали всю ночь до рассвета.

Наутро, простившись со стариком-сикулом, трое друзей выбрались на дорогу и продолжили путь в сторону окрашенных пурпуром утренней зари северных горных вершин. За три часа непрерывной ходьбы они дошли до места слияния двух почти пересохших речушек, где находился поселок ссыльных фрегеллийцев, отстоявший от Мазары примерно на четырнадцать римских миль.

Местом своего поселения ссыльные фрегеллийцы избрали старый римский лагерь. Во время Второй Пунической войны его построили здесь десять тысяч злополучных «каннских солдат». Из страшной битвы при Каннах они вырвались живыми, спасшись бегством. Возмущенный римский сенат объявил их трусами и предателями. Им запрещено было служить в легионах до конца войны. С великим позором всех их переправили в Сицилию, где они сами для себя построили своего рода концентрационный лагерь, в котором им пришлось провести долгие четырнадцать лет. И хотя Рим испытывал крайнюю нужду в солдатах, никакими просьбами и мольбами ссыльные легионеры не могли добиться прощения у сената, который постановил набирать войска из рабов, выкупая их у владельцев за государственный счет. Такая демонстративная суровость по отношению к тем, кто проявил в бою неустойчивость и трусость, должна была послужить уроком для всех остальных солдат римской армии и повысить ее боеспособность. Только Корнелий Сципион Старший, перед тем как отправиться в Африку против самого Карфагена, добился от сената разрешения включить «каннских солдат» в состав своих легионов. В знаменитой битве при Заме[65] эти старые воины отличились беспримерной стойкостью, отразив атаку слонов и бешеный натиск отборной карфагенской пехоты. В немалой степени именно благодаря их храбрости непобедимый Ганнибал потерпел при Заме первое и последнее в своей жизни поражение.

Брошенный лагерь со всеми его грубыми постройками почти девяносто лет простоял пустым. Изредка в нем находили пристанище беглые рабы, разбойники или просто бродяги. Деревянные бараки ветшали и разрушались. Осужденные на изгнание участники фрегеллийского восстания с самого начала решили не расставаться друг с другом. По прибытии в Сицилию они получили разрешение у претора провинции поселиться в этом лагере, прожив в нем около двадцати лет в неменьшем отчаянии, чем их предшественники.

Время приближалось к полудню. Вблизи поселка не было видно ни одного человека. Казалось, все живое попряталось от зноя. На опустевших полях лежали кучи соломы, оставшиеся после жатвы. В этих местах летом свирепствовала нещадная засуха. Только зимой здесь желтели поля пшеницы.

Со стороны реки, которая уже сильно обмелела, обнажая покоившиеся на ее дне большие круглые валуны, показался человек.

– У тебя глаза помоложе, – обратился Варий к Манию Эгнацию. – Посмотри, кажется, это Герий Каннуний?

– Точно он, – приглядевшись, подтвердил Эгнаций.

Все трое остановились, поджидая, когда человек приблизится к ним. По виду это был бедный селянин, возвращавшийся с полевых работ. Он отличался геркулесовским телосложением. Возраст его приближался к пятидесяти годам. Изборожденное глубокими морщинами лицо было черно от загара, голову покрывала измятая широкополая шляпа. Ветхая туника едва держалась на левом плече, оставляя почти открытой широкую грудь, блестевшую от пота.

Он узнал Вария и, подойдя поближе, прикоснулся рукой к губам, как это было принято у италиков при встрече:

– Приветствую тебя, Квинт Варий! С благополучным возвращением! – произнес он низким хрипловатым голосом.

– Да будут благосклонны к тебе боги, Герий Каннуний! – ответил Варий.

Оба крепко пожали друг другу руки.

– Привет тебе, Каннуний! Узнаешь ли меня? – спросил Эгнаций.

– Маний Эгнаций! Возможно ли? – всмотревшись в его лицо, изумленно воскликнул Каннуний.

– Если не ошибаюсь, в последний раз мы виделись с тобой лет пятнадцать назад.

Каннуний в некотором смущении потупил взор.

– Наша община жестоко поступила с тобой, но, если ты помнишь, я был против ее решения.

– Я помню, Каннуний.

Вчетвером они зашагали по направлению к поселку.

– Скажи, как там мой отец? – помолчав, спросил Эгнаций, обращаясь к Каннунию.

– Честно сказать, сильно сдал старик, – ответил Каннуний. – Все время вспоминает о тебе, – добавил он.

Эгнаций поник головой и мрачно произнес:

– Прошлой осенью я навестил его… тайно ото всех, разумеется. Он помог мне деньгами. А я, жалкий беглый раб, уже никогда ничем не смогу помочь своему старику.

– Вот, возьми, – сказал Варий, сняв с себя пояс с деньгами и протянув его Эгнацию. – Отдашь отцу. Мне деньги больше ни к чему. Здесь осталось пятнадцать золотых филиппиков и около тридцати денариев серебром.

– От всего сердца благодарю тебя, Варий! – растроганно проговорил Эгнаций, принимая от Вария щедрый подарок.

Некоторое время все шли молча.

Первым заговорил Эвгеней, обратившись к Варию:

– Ты уверен в том, что твой друг с Крита выполнит свое обещание?

– Он сделает все возможное, чтобы доставить нам закупленное им на Крите оружие. Кроме того, я рассчитываю на большую партию вооружения, которое обещал прислать Требаций.

При его последних словах Герий Каннуний, внимательно прислушивавшийся к этому разговору, с удивлением взглянул на бывшего квестора Фрегелл, словно хотел у него о чем-то спросить, но сдержался и устремил задумчивый взгляд в сторону поселка, который был уже недалеко.

Поселок изгнанников представлял собой жалкое зрелище. Многие хижины были с глинобитными стенами и двускатными крышами, покрытыми соломой, напоминая собой солдатские бараки в зимнем римском лагере. Лишь несколько каменных домов с воронкообразными крышами свидетельствовали о том, что здесь поселились выходцы из Италии.

Колония так и не получила своего названия. Фрегеллийцы всегда считали это место своим временным пристанищем, а самих себя мучениками за общее дело Италии. За двадцать лет никому из них не пришло в голову построить посреди поселка хотя бы небольшой храм. Изгнанники больше не молились богам и не приносили им жертв. Видимо, и сами боги, словно сознавая свою вину перед ними за то, что не уберегли от гибели один из цветущих италийских городов, не вмешивались больше в дела людей, доживавших свой век в этом глухом месте.

– Я прошу тебя сегодня быть моим глашатаем, – обратился Варий к Герию Каннунию. – Обойди всех и скажи, что я принес неутешительные вести от наших друзей в Италии. Пусть все соберутся на площади.

– Сделаю, как ты сказал, – сказал Каннуний.

Маний Эгнаций презрительно скривил губы.

– Представляю, как вытянутся лица у моих дорогих земляков, когда они услышат, что вся Италия теперь вечно будет плясать под дудку римлян…

– Погоди, Эгнаций, – остановил его Варий. – Кто знает, может быть, то, что я им собираюсь сказать, поможет многим из них избавиться от своих прежних иллюзий, и они поддержат нас…

– Сомневаюсь, – усмехнулся Эгнаций.

– Во всяком случае, я заставлю их призадуматься, а там… пусть решают сами.

Вскоре они добрались до поселка и вышли на небольшую площадь, предназначенную для общих собраний колонистов.

На площади кучкой стояли пять или шесть человек, о чем-то толковавших между собой. Завидев и узнав Вария, они поспешили к нему навстречу и, обменявшись с ним дружескими рукопожатиями, засыпали вопросами:

– С прибытием, Квинт Варий!..

– Какие вести с дороги?..

– Давно тебя не было видно…

– Был ли ты в Новой Фабратерии?..

– Виделся ли с моими сестрами?..

– Как там мой сынишка? Наверное, теперь уж его не узнать…

– Встречался ли с кем-нибудь из наших в Аускуле или в Корфинии? Что тебе там сказали?..

– А что в Риме? Неужели там до сих пор никто не осмелился замолвить за нас слово?..

На некоторые вопросы Варий отвечал короткими фразами:

– Нет, в Новой Фабратерии я не был… Встречался со многими и в Аускуле, и в Корфинии, но ничего хорошего там не услышал… Скажу еще об этом… О чем ты спрашиваешь? В Риме говорят только о кимврах и галлах…

Весть о прибытии Вария быстро разнеслась по всему поселку. Со всех сторон на площадь сходились люди.

Одним из первых прибежал отец Эгнация, которому сообщили, что сын его пришел вместе с Варием.

– Сын! Мой сын! – задыхаясь от бега, повторял старик, из глаз которого катились слезы.

– Здравствуй, отец! – сказал Эгнаций, обнимая его.

Толпа росла на глазах.

Когда все обитатели поселка собрались на площади, Варий взобрался на шаткий деревянный помост, служивший ораторской трибуной во время общих сходок.

– Соотечественники! – обратился он к притихшей толпе. – Я должен был вернуться к вам раньше, но, если честно признаться, на душе у меня было так тяжко, что мне просто не хотелось возвращаться, потому что я вез для вас одни дурные вести. Во время своего путешествия по Италии я посетил многие общины в Лукании, побывал в Венузии, а также в некоторых городах самнитов и марсов, где мне приходилось встречаться с теми, кто раньше особенно воинственно был настроен по отношению к римлянам. Обо всех этих людях я и раньше вам много рассказывал. К сожалению, они значительно поостыли с той поры, как Фрегеллы и Аускул первыми подняли знамя борьбы за италийскую свободу. Везде, где я побывал, мне говорили приблизительно одно и то же: пока кимвры угрожают Италии, ее жители должны сплотиться вокруг Рима, чтобы отразить нашествие варваров. О том же я слышал и в самом Аускуле. От прежних тайных сообществ не осталось и следа. Все это означает, что мы навсегда должны оставить надежду когда-нибудь вернуться в Италию. Это означает, что мы должны навсегда отказаться от мести за свои уничтоженные храмы и могилы наших предков, которые римляне сровняли с землей, за наших жен, лишенных своих мужей, и наших детей, оставшихся без своих отцов. Но я считаю необходимым сказать вам, что по мне лучше уж мужественно умереть, пока руки еще способны держать оружие, чем влачить свое существование в рабской нужде и отчаянии. Двадцать лет я жаждал мести, двадцать лет я мечтал о том времени, когда в одних рядах со всеми италиками, с вами, храбрые фрегеллийцы, я буду биться против этого надменного и греховного народа. И вот теперь мне говорят: «Смирись, оставь дело, которому ты посвятил всю свою жизнь, вырви из своего сердца священный гнев за поруганное отечество». Клянусь всеми великими богами, это выше моих сил! Я никогда не откажусь от мести этим кровожадным волкам! На обратном пути в Сицилию я примкнул к доблестному римскому всаднику Титу Минуцию, о котором вы, наверное, уже слышали. Он собрал несколько тысяч рабов, и они разогнали прибывшее из Рима войско под началом претора Луция Лукулла. Эти отверженные разбили свои оковы и доказали на деле, что могут сражаться и побеждать. К сожалению, предательство погубило восстание. Сам я каким-то чудом вырвался живым из битвы. Видно, сама Фортуна сберегла меня, пожелав, чтобы я вернулся в Сицилию. Несколько дней назад на священном участке божественных братьев Паликов собрались рабы со всех концов Сицилии. Они связали друг друга нерушимыми клятвами начать войну за свободу. Я тоже дал клятву, и нет таких сил, которые заставили бы меня от нее отступиться. Сегодня вы должны решить, пойдете вы со мной навстречу опасностям или останетесь здесь, обреченные доживать свой век жалкими изгнанниками. Решайтесь, соотечественники! Время не ждет. Этой же ночью я подниму знамя священной войны за справедливость. В считанные дни мы соберем вокруг себя многие сотни и тысячи бойцов. Не пройдет и месяца, как вся Сицилия окажется в наших руках. Решайтесь, фрегеллийцы! У нас никогда не будет другой возможности отомстить ненавистному Риму! Возглавив эту войну, мы заставим Италию вспомнить о нас, забытых всеми.

Маний Эгнаций и Эвгеней, внимательно следившие за настроением толпы во время страстного выступления Вария, убедились, что речь его явно не понравилась большинству.

Не успел Варий сойти с трибуны, как на нее с юношеской резвостью взбежал седоволосый старик.

– Лучше бы я оглох, прежде чем услышать все это от тебя, Квинт Варий, чье имя я всегда произносил с уважением, – заговорил он негодующим тоном. – Разве для того мы послали тебя к нашим друзьям в Италию, чтобы ты вернулся оттуда с призывом развязать здесь нечестивую рабскую войну. Я признаю, что раб несчастен, но все-таки он раб, он варвар и никогда не будет равен свободному. Когда-то мы подняли оружие против римлян, и никто из нас даже не помыслил о том, чтобы прибегнуть к помощи рабов, призывая их изменить своим законным господам и обещая им за это свободу. Это значило бы предать дело свободных людей, ибо само слово «свобода» теряет для них всякий смысл, когда подлые рабы приобретают равные права с порядочными людьми. Ты решил осквернить свое имя точно так же, как это сделал Минуций, римский всадник, навеки опозоривший свой род, став во главе взбунтовавшихся рабов. Разве к тому мы стремились и стремимся? Мы добиваемся равных прав с римлянами и не более того! Какое нам дело до рабов и варваров? Опомнись, Варий! Ты обезумел! Или ты забыл о том, кто ты? Не помнишь, что ты свободнорожденный сын Италии? Что прадед твой погиб славной смертью, защищая в неравном бою консула Марка Клавдия Марцелла?..

В этом месте своей бурной речи старик поперхнулся и закашлялся, а Варий, возвысив голос, крикнул:

– Нет, я ничего не забыл! Не я, а ты, старик, когда-то бывший гражданином славного города, срытого до основания безжалостными врагами, это ты, наверное, выжил из ума и возомнил себя свободным, до сих пор не осознав, что римляне давным-давно уравняли наше положение с положением рабов и что у нас нет больше никакой надежды когда-нибудь изменить его в будущем!

Толпа зашумела. Из нее один за другим вышли десять или двенадцать человек, и первым среди них был Герий Каннуний. Они присоединились к Варию, который напоследок обратился к соотечественникам со словами, полными горечи и презрения:

– Что ж, прощайте! Я и вот эти храбрые и достойные люди сделали свой выбор, а вы сделали свой. Живите изгнанниками. Влачите до конца дней эту жалкую жизнь. Больше мне нечего вам сказать.

Варий не намерен был больше задерживаться в колонии своих земляков, обманувших его ожидания. Только двенадцать из них, смертельно ненавидевших римлян, решили последовать за ним. Они вооружились мечами и копьями, которые в свое время приобрели и с которыми не расставались все годы своего изгнания в надежде, что это оружие им еще понадобится.

За три часа до заката солнца маленький отряд из четырнадцати человек во главе с Варием двинулся из поселка по дороге, ведущей в сторону Галикий.

Глава третья

Застрельщики

День близился к вечеру. Варий и четырнадцать его товарищей, твердо решивших с оружием в руках выступить навстречу великим опасностям, шагали быстро, торопясь засветло добраться до галикийского имения, принадлежавшего двум братьям, Гикетию и Диоклиду, которые унаследовали его от отца и стали владеть им сообща, не подвергая его разделу, как нередко поступали другие наследники. Имение двух братьев находилось в восьми милях от поселка фрегеллийцев и в пяти милях от Галикий.

Встречные путники с изумлением и страхом уступали дорогу вооруженным людям, лица которых были суровы и зловещи.

Уже совсем стемнело, когда Эвгеней, взявший на себя роль проводника, довел товарищей до небольшой рабской деревни, в которой, по его словам, проживало около четырехсот рабов. Имение это было не самым большим в области Галикий. По соседству с ним располагалась более обширная латифундия римского всадника Гая Лацерия. В ней работали свыше восьмисот рабов.

В этих местах владельцы земельных угодий не знали жалости к своим рабам. Причиной этому был возросший спрос на пшеничную муку. В крупных городах западной Сицилии, особенно в Лилибее и Панорме, арендаторы пекарен стали пользоваться при выпечке хлеба дрожжевым тестом, дававшим солидный припек. Пекарное дело стало особо прибыльным. Владельцы и арендаторы пекарен заключали сделки с окрестными землевладельцами о больших поставках муки. В свою очередь, это давало толчок к спешному строительству большого количества мельниц во всех крупных поместьях. Разумеется, мельничные жернова приходилось вращать рабам. Использовать в качестве тягловой силы мулов, быков или лошадей было невыгодно. Здесь даже пахали на людях, потому что стоимость сельского раба была ниже стоимости самого дешевого мула или лошака. Никого из богатых землевладельцев не мучила совесть из-за того, что даже с вьючными животными они обращаются бережливее, чем со своими невольниками. Страсть к стяжательству побеждала милосердие. Мельницы и крупорушки требовали множества рабочих рук. Жернова в них должны были двигаться и днем, и ночью. Заставить рабов выполнять такую работу можно было, лишь заковав их в цепи и подгоняя ударами бичей. Железные оковы и надежная охрана, которую поручали наемникам из числа свободных, исключали всякую надежду на побег. Кормили этих несчастных так плохо, что все они испытывали постоянный голод. Во время работы на шею им надевали специальные деревянные ошейники в виде колеса, чтобы они никоим образом не могли дотянуть до рта горсть муки или крупы.

Обо всем этом Варий очень хорошо знал. Он в первую очередь рассчитывал именно на этих доведенных до крайности кандальников.

Эвгеней провел отряд по узким и кривым улочкам рабской деревни к двум приземистым каменным строениям. Это были мельница и крупорушка. Оттуда доносились скрип и стук вращающихся жерновов, грубые голоса надсмотрщиков и щелканье бичей.

Рядом с мельницей под открытым небом расположились закованные в цепи рабы из отдыхающей смены. Они спали прямо на голой земле, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Их можно было разглядеть при свете костра, возле которого сидели два вооруженных надсмотрщика.

Услышав звук шагов, один из них приподнялся и крикнул:

– Эй! Кто там ходит?

Фрегеллийцы быстро окружили надсмотрщиков. Маний Эгнаций и Гай Анизий вырвали у них из рук копья и отобрали кинжалы.

– Узнаете меня? – подойдя к ним, спросил Эвгеней.

– Клянусь Кастором и Полидевком! Эвгеней! – изумленно проговорил один из них.

– А теперь слушайте меня! – выступив из темноты, сказал Варий обоим надсмотрщикам. – Сейчас вы разыщете факелы, молотки и зубила, после чего, не мешкая, освободите от оков этих несчастных. Итак, в добрый час! Выполняйте! – сурово приказал он.

– А ну, пошли! – грубо прикрикнул Герий Каннуний на надсмотрщиков, которые продолжали стоять в оцепенении от неожиданности и страха. – Живее, разрази вас молнии Юпитера!

В это время стали пробуждаться кандальники. Раздались звон цепей, тяжкие вздохи и удивленные возгласы.

– Эвгеней! Братишка! – воскликнул кто-то из кандальников.

Эвгеней обернулся и узнал брата, протягивавшего к нему скованные цепями руки.

– Дамон!

Братья обнялись.

– Как видишь, я сдержал свое слово, брат, – взволнованно сказал Эвгеней. – Мы пришли сюда, чтобы освободить вас и призвать к восстанию. Это лучше, чем простой разбой, не правда ли?

– Эти люди, что пришли с тобой… Кто они?

– Это мои друзья, решившие воевать с римлянами. Все мы надеемся, что и вы присоединитесь к нам.

– Воевать с римлянами? Что ж, это по мне.

– А остальные?.. Сколько вас здесь? – спросил Эвгеней, оглядывая толпу кандальников.

– Восемнадцать человек, – ответил Дамон. – Столько же на мельнице и столько же в крупорушке. Работаем на износ, попеременно сменяя друг друга.

– Потерпите! Сейчас разобьем ваши оковы.

На шум сбежались рабы из деревни. Поначалу никто из них ничего не мог понять. Многие думали, что напали разбойники, и прихватили с собой рогатины и фурки[66]. Но, сообразив в чем дело, все они в страхе вернулись в деревню. Ни один из них не осмелился примкнуть к мятежу.

По-иному вели себя кандальники. Освобождаясь от цепей, они тут же хватали в руки все, что могло служить оружием. В темноте раздавались их возбужденные и озлобленные голоса. Не прошло и часа, как все работники мельницы и крупорушки разбили свои оковы и первую ярость свою выместили на надсмотрщиках. Жестоко избитые, они были загнаны в крупорушку. Дверь ее рабы подперли кольями и поначалу хотели сжечь надсмотрщиков живьем, но до этого не дошло. Фрегеллийцы торопили их с выступлением в поход к соседнему поместью

Дамон, брат Эвгенея, едва тот с помощью молотка и зубила сбил с него оковы, пришел в исступление: он жаждал мести и призывал товарищей по несчастью к расправе над господами, которые находились в усадебном доме вместе со своими женами.

Его призывы распалили невольников. Они подняли дикий крик и, собравшись в толпу, двинулись к усадьбе, размахивая зажженными поленьями.

– Не так я представлял себе начало, – раздраженно говорил Варий Гаю Анизию, глядя на мелькающие огни факелов возле крупорушки. – Куда они бегут? Я же приказал всем собраться у мельницы. Куда они бегут? Нужно растолковать этим безумцам, что нельзя терять времени по пустякам…

– Они хотят разделаться со своими господами, – хладнокровно отозвался Анизий. – Я думаю, не надо им мешать. Если они убьют их, это еще больше сплотит рабов, после чего уже никто из них не будет искать дороги назад, – рассудительным тоном добавил он.

Но Эгнаций, Каннуний и еще несколько фрегеллийцев попытались остановить и утихрмирить буйную толпу, которая подчинилась им с сильным ропотом.

Маний Эгнаций, потрясая в воздухе своим громадным кулаком, кричал:

– Для чего вас освободили? Захотелось анархии? Лучше забирайтесь обратно в ваши норы, если не хотите никому подчиняться! Дожидайтесь там, пока вам вместо сбитых оков наденут новые!

Варий, став рядом с Эгнацием, поднял руку, призывая к молчанию, и наступила полная тишина.

Он начал свою речь, стараясь четко выговаривать греческие слова, потому что толпа, состоявшая в большинстве своем из греков и сирийцев, плохо воспринимала латынь:

– Мое имя Квинт Варий. Вы меня не знаете, и я мог бы долго рассказывать вам о себе. Но у нас нет времени на пустые разговоры. Не забывайте, что вы самые бесправные и ничтожные из всех людей во всем этом несправедливом мире. Поэтому каждый из вас должен понять, что без организованности и повиновения восстание обречено на гибель. Сейчас дорого каждое мгновенье. Если упустим время, придут солдаты из города и начнут вас резать, как баранов. Этим все и кончится. Теперь я спрашиваю вас, готовы ли вы подчиниться мне и идти туда, куда я вас поведу? Если нет, я ухожу. В другом месте я буду искать соратников в войне против римлян. Я спрашиваю вас, хотите ли вы сражаться под моим началом? Признаете ли вы меня своим предводителем?

Из толпы выступил Дамон, бешено сверкая глазами. В руке он держал копье, отобранное у надсмотрщика.

– Мое имя Дамон, родом я из Сирии, и я отвечу за всех! – стал выкрикивать он. – Хотя мы не знаем, кто ты, но ты и твои друзья освободили нас от цепей, и мы признаем твою власть. После того, что нам пришлось здесь пережить, мы все готовы идти даже за самим Танатом, лишь бы он повел нас против наших врагов. Но и ты, предводитель, дай нам насладиться этим первым глотком свободы, дай нам утолить нашу месть…

Толпа поддержала Дамона пронзительными воплями:

– Месть!.. Месть!..

Варий снова поднял руку и, когда утих шум, сказал:

– Хорошо. Я даю вам на вашу месть не более получаса.

Толпа с торжествующим воем ринулась к господской усадьбе.

– Куда ты? – крикнул Эгнаций Эвгенею, побежавшему следом за разъяренными невольниками.

– Они обезумели! Эти дикари разорвут ее на части! Я не могу этого допустить! – отозвался на бегу молодой сириец.

– Эх, горячая голова, – с озабоченным видом сказал Эгнаций.

– А что такое? – с недоумением спросил Варий.

– Там женщина… молодая жена одного из господ. Эта красотка вскружила Эвгенею голову, когда он работал в этом имении, и вела себя с ним очень нескромно за спиной мужа… Короче говоря, все закончилось тем, что кто-то донес господину об измене жены, а наш друг почел за благо спасаться бегством от расправы…

Тем временем Эвгеней догнал брата и, прерывисто дыша, крикнул ему:

– Дамон!.. Только не трогайте женщин!

– Что я могу поделать? Разве ты не видишь, что происходит? А у меня одно желание… добраться до бычьей шеи своего доброго господина!..

И Дамон, махнув рукой, побежал к воротам усадьбы. Рабы уже с криками разбивали их ударами тяжелого бревна, используя его наподобие тарана.

Очень скоро ворота рухнули. Орущая толпа ввалилась во двор и устремилась к парадной двери господского дома.

Эвгеней одним из первых ворвался в дом и сразу побежал на его женскую половину – в гинекей. Там он застал перепуганных служанок.

– Где госпожа?.. Говорите!.. Я хочу ее спасти! – с трудом переводя дух, обратился он к ним.

Одна из служанок бросилась к нему:

– Эвгеней! Спаси ее… спаси их! Они спрятались в сеннике возле конюшен…

Эвгеней ринулся к выходу. На мужской половине дома ревели кровожадные голоса, слышались глухие удары и душераздирающие крики: там рабы расправлялись со своими господами. В это же самое время со двора донесся пронзительный женский визг…

Эвгеней выскочил из дома и со всех ног помчался к сеннику, расположенному в дальнем углу двора, рядом с конюшнями.

Он увидел, как с хохотом и улюлюканьем рабы выволокли из сенника во двор полнотелую жену Гикетия.

Следом из сенника выбежала молодая женщина в длинном хитоне, с распущенными волосами и обезумевшим от ужаса лицом.

Это была Иона, жена Диоклида. Она успела пробежать лишь несколько шагов по двору, издавая громкие вопли, но гнавшиеся за ней рабы схватили ее и повалили на землю.

В этот момент к ним подскочил Эвгеней и вырвал женщину из рук насильников.

– Стойте! – закричал он. – Она ничем не провинилась перед вами! Я вам ее не отдам…

– А! Вот он, пылкий любовник!.. Стосковался по госпоже с тех пор, как пустился в бега! – раздались в ответ злобные крики.

– Пока мы в цепях ворочали жернова, он втайне от мужа ублажал эту похотливую бабенку! – выступив вперед, заорал один из рабов, в котором Эвгеней узнал фригийца Синнадона.

– Купался в роскоши!.. Смеялся над нашими страданиями!.. – вопила обезумевшая толпа.

– Нет, господин прелюбодей, теперь наша очередь! – продолжал кричать фригиец. – Сегодня она уже стала вдовушкой и тебя одного ей будет маловато. А мы уж все вместе постараемся утолить ненасытный любовный голод нашей добрейшей госпожи!..

Эвгеней поспешно выдернул из ножен меч и, подняв его над головой, воскликнул:

– Только через мой труп! Тому, кто посмеет к ней прикоснуться, я снесу голову!..

Толпа надвинулась на него с грозными криками:

– Убери свой меч, молокосос!.. Оставь ее!.. Не серди нас, если жизнь дорога…

Как раз в этот момент появился запыхавшийся Маний Эгнаций, который, предчувствуя, что друг его может попасть в беду из-за женщины, которую намеревался спасти, примчался во двор усадьбы.

Растолкав толпу своими могучими руками, он встал рядом с Эвгенеем.

– А ну, прочь с дороги! – крикнул он громоподобным голосом. – Клянусь богами преисподней, я разорву на части всякого, кто хоть пальцем тронет моего друга!

Громадный ростом и сильный, как лев, он вырвал из рук одного из рабов рогатину.

– Назад, я сказал! Молчать! Всем заткнуть глотки! Ах вы, подлый сброд! Где ваша совесть? Кто вас вытащил из вашей вонючей дыры, презренные крысы? Разве не этот храбрый юноша, который пришел сюда ради вас и которого вы все вместе не стоите?

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы со стороны господского дома вдруг не нахлынула другая толпа во главе с Дамоном, который с торжеством потрясал своим копьем, на острие которого торчала окровавленная голова. Это была голова Диоклида, одного из двух господ имения.

– Мой брат в опасности! – кричал он, безумно вращая глазами. – Где мой брат? Кто смеет ему угрожать?

Эвгеней, удерживая в руках бесчувственное тело Ионы, которая при виде мертвой головы своего мужа тут же потеряла сознание, откликнулся на голос брата:

– Я здесь, Дамон! Дай мне возможность увести ее отсюда!

Дамон, высоко подняв копье с насаженной на него головой злополучного Диоклида, закричал, обращаясь к толпе:

– Месть свершилась! Вот он, ваш обидчик, ваш тиран, издевавшийся и глумившийся над вами! Можете взглянуть! Успокоился навек! Ничего ему теперь не нужно – ни денег, ни роскоши, ни удовольствий, ради которых мы все должны были изнемогать в работе под плетями надсмотрщиков… А теперь все за мной! Идем к тому, кто пришел освободить нас! Идем к нашему предводителю!

– Идем! – крикнул Синнадон. – Но прежде запалим со всех сторон это проклятое гнездо разврата!

– Да, да! Все сожжем!.. Огня!.. Огня! – в диком восторге завопила толпа и бросилась к господскому дому.

Пока рабы, охваченные жаждой разрушения, громили и поджигали усадьбу, Эвгеней вынес молодую женщину со двора через заднюю калитку, выходившую к дороге, которая соединяла Галикии с Энтеллой.

Он уложил Иону на траву под деревом и, как мог, приводил ее в чувство.

Наконец она открыла глаза.

– Эвгеней! – прошептала она. – Почему ты здесь? О, боги!.. Ты пришел отомстить… и привел убийц. Они убили его… О, бедный мой муж!..

Она заплакала.

– У меня не было желания мстить, – мрачно сказал Эвгеней. – Это восстание. Скоро вся Сицилия будет охвачена мятежами… Вставай, Иона, пойдем! Я провожу тебя до ворот города…

Диодор так писал о начавшемся восстании: «Первыми освободили себя 30 рабов, принадлежавших двум богатым братьям в области Галикий. Во главе их стоял Варий…».

Около полуночи фрегеллиец, собрав освобожденных кандальников, без промедления повел их к соседней вилле, оставив догорать подожженную со всех сторон усадьбу братьев-галикийцев.

Из четырехсот рабов имения Гикетия и Диоклида, кроме кандальников, работавших на мельнице и в крупорушке, ни один не решился примкнуть к бунтовщикам. Все они разбежались и попрятались в страхе. Но в отличие от Минуция, который приказывал убивать рабов, отказывавшихся присоединиться к нему, Варий никого не стал принуждать. Ему нужны были только добровольцы, готовые идти с ним до конца.

Спустя час отряд Вария прибыл на место. Это была вилла римского всадника Гая Лацерия, владельца нескольких обширных полей в галикийской округе. На трех его мельницах работало не менее сотни рабов, прикованных к мельничным жерновам.

Восемдесят из них без колебаний согласились примкнуть к мятежу. Остальные были до такой крайности измождены, что с трудом передвигались. Восставшие сами уговорили их остаться в имении.

Варий был доволен.

– Перед этими можно не тратить слов! – сказал друзьям Варий. – Обойдемся без длинных речей и пламенных призывов!

Теперь под его началом было две центурии. Восставшие были разбиты на десятки, во главе которых Варий назначил командирами, или деканами, Мания Эгнация, Герия Каннуния, Гая Анизия и девятерых фрегеллийцев. Рано утром, когда восставшие собирались покинуть усадьбу, к ним присоединились еще пятнадцать рабов, все рослые и сильные, с фурками, косами и рогатинами в руках. Настроены они были весьма решительно.

Хотя в эту ночь никто из повстанцев не сомкнул глаз, Варий, спеша увеличить численность отряда, повел его в долину реки Мазары. Из поместья Лацерия он приказал взять с собой только десять мешков пшеничной крупы и несколько корзин с солониной, чтобы идти налегке. Провизию погрузили на три повозки, запряженные мулами. Фрегеллиец не сомневался, что в ближайших поместьях он пополнит съестные припасы.

Эвгенея Варий послал к Сальвию на Каприонскую гору, где тот скрывался с несколькими десятками беглых рабов из имения Серапиона. Молодой сириец должен был передать латинянину, что восстание в области Галикий началось успешно и что пора всем гераклейским рабам, вовлеченным в заговор, браться за оружие.

– В усадьбе Серапеона разыщешь кузнеца Эргамена. Тот даст тебе проводника, который знает, где укрылись беглецы. Скажешь Сальвию, что самое большее через пять дней я подойду к Гераклее с достаточно большим отрядом, – напутствовал он молодого сирийца.

Маний Эгнаций отдал другу коня, добытого им на вилле Лацерия.

– Пусть охраняют тебя все великие боги! Скорее возвращайся. Без тебя я буду скучать, – с грубоватой нежностью сказал он Эвгенею на прощание.

В полдень отряд Вария занял большое имение римского патриция Луция Огульния Петилины. Это поместье находилось на полпути между Галикиями и Мазарой. Там повстанцы освободили сто пятьдесят кандальников и нашли с десяток лошадей. Варий посадил на коней самых ловких юношей, разделив всадников на два отряда. Он тут же послал один из них на разведку к Мазаре, другой – к Галикиям.

Варий ожидал, что власти этих двух больших городов не замедлят послать против восставших отряды наемников и ополченцев. Если бы это произошло, он намеревался действовать точно так же, как в свое время поступил Минуций, поодиночке разгромивший отряды из Свессул, Ацерр и Капуи.

Однако в Мазаре и Галикиях перетрусившие проагоры ничего не стали предпринимать против мятежных рабов. Первые слухи о них были необычайно раздуты: количество восставших исчислялось многими сотнями и даже тысячами, а гарнизоны этих двух городов насчитывали в общей сложности не более четырехсот греческих наемников, предназначенных только для несения службы по охране общественного порядка внутри самих городов.

Между тем отряд Вария продолжал расти. За три дня, проведенных восставшими на вилле Петилины, к ним присоединились еще восемьдесят пять человек. Это были в основном беглые рабы, скрывавшиеся в окрестных горах.

Вспомнив, как в лагере Минуция галлы и испанцы сплетали щиты из виноградных лоз, Варий расположил своих бойцов на берегу реки и приказал им заняться плетением щитов из ивовых веток. Однако с оружием дело обстояло плохо. Только двести повстанцев имели охотничьи копья и рогатины. Мечи были только у Вария, Эгнация, Эвгенея и у двенадцати фрегеллийцев. Остальные вооружены были обожженными на огне кольями или дубинами.

Варий обрадовался, когда в имении Петилины была обнаружена небольшая кузница. Он тут же приказал собирать железо, чтобы изготавливать из них наконечники для рогатин и дротиков. В ход пошли даже железные прутья решеток, которые повстанцы выламывали из окон эргастулов и крупорушек.

На следующий день (пятый день восстания) Варий произвел смотр своим воинам, которые все до одного имели щиты, сплетенные из ивовых прутьев и обтянутые бычьими шкурами, найденными в большом количестве на одном из складов усадьбы.

– Теперь вы можете дать отпор даже хорошо вооруженному врагу, – с довольным видом говорил Варий, обходя строй своих бойцов. – Но не забывайте, что пока вы будете иметь дело с плохо обученными и малочисленными наемниками. Придет время, и в Сицилию явятся римляне. Это более серьезный противник, но и римляне не устоят перед вами, если вы будете хорошо вооружены. Думайте об этом всегда, собирайте медь и железо, проявляйте смекалку в изготовлении копий, дротиков и даже мечей. Когда Рим пришлет сюда свои легионы, у нас должна быть хорошо вооруженная армия.

Сказав это, он объявил всем о начале похода в область Гераклеи, где к восставшим должны присоединиться сотни рабов во главе с храбрыми и надежными предводителями.

В тот же день Варий повел свой отряд вниз по течению реки. Через шесть часов повстанцы вышли к морю в пяти милях от Мазары. Здесь фрегеллиец, облюбовав один из холмов, приказал строить на нем лагерь.

Он все еще надеялся, что власти Мазары пошлют против восставших своих солдат. Ему нужна была хотя бы небольшая победоносная стычка с врагом. Это подняло бы дух его бойцов, и, кроме того, повстанцы завладели бы настоящим оружием и доспехами. Но Варий только напрасно потерял два дня, ожидая появления противника.

За это время отряд восставших вырос до четырехсот восьмидесяти человек. К нему поодиночке и группами присоединялись прятавшиеся в горах беглые рабы, народ крепкий и отважный. Все они в течение долгого времени разбойничали в этих местах, некоторые из них имели мечи и кинжалы.

– Случай или бог нам помогает, но пока все идет прекрасно! – торжествовал Варий.

Ранним утром десятого дня восстания он поднял людей и повел их берегом моря к Селинунту. Он еще не знал, что римский претор три дня назад прибыл с кораблями в Агригент и, узнав о начале мятежа близ Галикий, спешно выступил в поход по дороге в Гераклею, присоединив к своей когорте две трети греческих наемников из гарнизона города и более сотни римских граждан, которые по возрасту были пригодны к военной службе и которых Нерва, не принимая никаких возражений, привел к присяге.

Глава четвертая

Лагерь под Триокалой. – Братья Тицинии

В то время как отряд Вария, двигаясь вдоль побережья, приближался к Селинунту, отстоявшему от Гераклеи более чем на сорок миль, претор Нерва, имевший под своим началом сто восемьдесят римских легионеров и хорошо вооруженных служителей преторской когорты, шестьдесят критских стрелков из лука и четыреста восемьдесят солдат из Агригента, включая около сотни римских граждан, в основном торговцев, которым Нерва приказал вооружиться и следовать за собой, ускоренным маршем прибыл в Гераклею и стал приводить там к присяге всех военнообязанных граждан города. Ему понадобился всего один день, чтобы составить из солдат городской стражи и граждан Гераклеи вспомогательный отряд численностью в триста семьдесят человек. Теперь Нерва располагал целым войском, насчитывавшим свыше тысячи двухсот воинов. Это была внушительная сила. Хотя претор еще не знал в точности о численности восставших, он был уверен в подавляющем превосходстве над противником. По первым сведениям Марка Тициния, отправленного с отрядом всадников в Термы Селинунтские, чтобы вести наблюдения за всеми передвижениями мятежников, последних насчитывалось не более тысячи человек, и все они стояли лагерем в области Мазары. Но это были всего лишь слухи, раздутые молвой.

Тогда еще ни претор, ни Тициний не знали, что в это время отряд Вария достиг Селинунта и, сделав остановку под самыми стенами города, продолжил движение на восток, чтобы уже на следующий день быть под Гераклеей.

Известие о том, что претор с большими силами уже подошел к Гераклее, Варий получил от Эвгенея, вернувшегося с Каприонской горы, где он провел два дня среди беглецов из имения Серапиона. Он рассказал о своей встрече с Сальвием и Тераменом. Они уже готовы были идти в имение, чтобы поднять там рабов, состоявших в заговоре. Однако прибежавший из имения юноша, посланный кузнецом Эргаменом, сообщил, что к Гераклее приближается претор с войском, и Сальвий не решился на выступление, считая, что оно заранее будет обречено на неудачу. Сам он с тремя десятками товарищей остался на Каприонской горе, а Эвгеней, вскочив на коня, помчался к Варию, чтобы предупредить его о приближении римлян.

Молодой сириец встретил отряд Вария в нескольких милях от Терм Селинунта. Его конь, измученный долгой скачкой, был в плачевном состоянии. Да и самого всадника, с ног до головы покрытого грязью и пылью, друг его Маний Эгнаций узнал с трудом.

– Бедняга! – воскликнул он, помогая юноше слезть с коня. – За тобой словно волки гнались! Во что ты превратил моего Пегаса?

– Спешил, чтобы поскорее увидеть тебя, мой Эгнаций, – обнимая друга, пошутил Эвгеней.

– Правду сказать, я не ожидал от претора, что он будет так стремителен в своих действиях, – сказал Варий, выслушав сообщение Эвгенея. – Но, в сущности, это ничего не меняет в наших планах, которые мы обсуждали в роще Паликов. Мы уйдем в горы и засядем в каком-нибудь неприступном месте, предварительно запасшись провиантом. Пока римляне будут держать нас в осаде, Сальвий под Гераклеей, Афинион под Сегестой, а Диоксен с Дамаскидом в областях Мерганы и Анкиры будут собирать силы для своего выступления.

И Варий, свернув с большой дороги, повел отряд напрямик в сторону Триокалы. Этот город был окружен горами, среди которых можно было найти для лагеря подходящее место.

Вперед отправились Герий Каннуний с восемью всадниками. Разведчики вернулись довольно скоро. Каннуний рассказал, что обнаружил достаточно высокий скалистый холм неподалеку от дороги, примерно на полпути между Триокалой и берегом моря. По его словам, место было удобно еще и тем, что под скалами на склоне холма бьют родники.

Отряд прошел по бездорожью около шести миль. Незадолго перед закатом разведчики привели его к скалистому холму, который действительно был хорошо укреплен самой природой. Только со стороны дороги, находившейся поблизости (эта дорога вела от Терм Селинунта к Триокале) холм был открыт для нападения. В этом месте склон его походил на высокий лагерный вал. Со всех остальных сторон холм спускался к подножию либо крутыми уступами, либо обрывался совершенно неприступными отвесными скалами.

У пологого склона холма Варий приказал отряду остановиться и воткнул в землю копье. Здесь он отметил место для временной стоянки.

Пока подходили отставшие, Герий Каннуний и его всадники показывали командирам двух передовых центурий, где находятся источники, чтобы утомленные с похода бойцы могли утолить жажду.

Спустя еще немного времени Варий и все командиры поднялись на вершину холма. Она представляла собой две небольшие площадки: верхняя была достаточно просторна, чтобы разместить на ней триста человек; нижняя, менее широкая, отделялась от верхней невысоким уступом. На обеих площадках вполне могло хватить места для четырехсот восьмидесяти человек и восьми повозок с мулами.

С самого высокого места холма, как на блюде, видна была Триокала и ее окрестности.

Город был расположен на горе с высившимися на ее вершине грозными утесами. Эти утесы почти сплошной стеной окаймляли верхнюю часть города, где сосредоточены были храмы и общественные здания. Частными домами был сплошь застроен лишь южный склон горы, по которому, собственно, и можно было подняться на ее вершину. У самого подножия горы видны были остатки городских стен с полуобвалившимися башнями и чудом сохранившаяся арка ворот. От нее тянулась дорога в сторону Гераклеи. Примерно в полумиле от этой главной дороги ответвлялась другая дорога, плохо наезженная. Она вела к Термам Селинунта.

Вокруг города, на обширной всхолмленной равнине, утопали в зелени садов и виноградников виллы богачей, а к разбросанным там и сям деревенькам бедняков и рабов подступали ухоженные оливковые рощи.

Триокала не оставила для истории ничего достопамятного, кроме легенды о том, что в стародавние времена здесь была крепость вождя сикулов Дукетия, который вел многолетнюю войну с греческими колонистами, препятствуя их проникновению во внутренние области Сицилии.

Диодор писал о ней: «Сама Триокала, говорят, называется так благодаря трем прекрасным качествам, которыми она обладает: во-первых, благодаря большому количеству родниковой воды, отличающейся своим сладковатым вкусом; во-вторых, благодаря тому, что прилегающая местность богата виноградными и масличными насаждениями и чрезвычайно удобна для земледелия; в-третьих, благодаря тому, что Триокала была превосходной крепостью, представляя собой как бы огромную неприступную скалу».

Варий разглядывал город и отмечал особенности его с чисто военной точки зрения. Полуразрушенные городские укрепления вызывали жалость и презрение. Можно было не сомневаться, что отряд в две тысячи человек даже при яростном сопротивлении жителей без труда овладел бы этим городом.

– Первоклассная крепость! – говорил фрегеллиец окружавшим его командирам. – Посмотрите, как неприступна эта ковшеобразная вершина горы!

– Она станет еще неприступнее, если соединить крепкой стеной этот обращенный к морю промежуток между двумя грядами скал, – заметил Герий Каннуний.

– Я однажды побывал здесь, – говорил стоявший рядом с ним Гай Анизий. – Мне рассказывали, что во время Второй Пунической войны жители Триокалы начали возводить вокруг нее новые стены, но пришли римляне и запретили строительство. Они заподозрили триокальцев в намерении перейти на сторону карфагенян. Этот запрет не снят до сих пор. Древняя часть города находится на самой вершине горы, но там больше старинных храмов и алтарей, чем частных домов. Нынешние жители предпочитают селиться на склоне горы.

Варий был уверен, что в этой благодатной местности восставшие найдут достаточное количество съестных припасов, чтобы обеспечить на много дней осады четыреста восемьдесят человек. Он приказал Анизию, Каннунию и еще одному командиру по имени Гатнон немедленно отправляться за провиантом с тремя центуриями, взяв с собой все повозки с мулами и всех лошадей.

– Действуйте решительно, – напутствовал он командиров. – Не думаю, что против вас из города выступят солдаты. Похоже, наемников там немного, а с обывателями, если они осмелятся сделать вылазку, вы легко справитесь. Помните, что без провианта все мы погибнем. А завтра мы еще раз соберем на триокальских виллах все, что нам нужно. Это необходимо сделать до того, как появится претор со своим войском.

Сто пятьдесят человек во главе с Каннунием, Анизием и Гатноном немедленно двинулись по дороге в сторону Триокалы. Остальные триста тридцать человек, не теряя времени, стали рыть окопы и возводить вал на пологой стороне холма, там, где указал Варий.

Несмотря на усталость после длинного перехода, весь остаток дня повстанцы усердно трудились на строительстве лагеря, прекратив работы лишь с наступлением темноты.

Они успели выкопать ров и насыпать земляной вал, основание которого предварительно укрепили камнями и бревнами. Оставалось соорудить частокол, используя срубленные в ближайшей роще стволы молодых деревьев. Варий, хорошо знакомый со всеми тонкостями строительства римских лагерей, учил товарищей, как скреплять и переплетать между собой палисадины, используя прочные и гибкие ветви, чтобы врагу во время приступа труднее было раскачивать и разрушать частокол.

Как только стемнело, Варий собрал командиров центурий и коротко изложил перед ними свой план дальнейших действий:

– Римский претор, если он завтра выступит из Гераклеи, вряд ли появится здесь раньше вечера. Следовательно, у нас в запасе почти весь завтрашний день. Это время нужно употребить, чтобы хорошо укрепить лагерь и запастись как можно большим количеством провианта. Здесь мы будем сидеть в осаде, твердо зная, что наши товарищи немного дней спустя поднимут восстания в различных областях Сицилии. Будем ждать, когда по всей Сицилии рабы, воодушевленные нашим мужеством, возьмутся за оружие.

Сказав это, Варий обратился к Эвгенею:

– А тебе, храбрый юноша, придется снова отправляться в дальнюю дорогу. Завтра возьмешь с собой всех всадников и отправишься в область Сегесты, к Афиниону. Он служит управляющим в имении двух богатых братьев. Запомни их имена. Одного из них зовут Фрасиллом, другого Андрогеем. Расспрашивай всех встречных, как найти эту усадьбу. Встретившись с Афинионом, передай ему, что пока претор держит нас здесь в осаде, пусть не медлит и поднимает своих людей, помня о своей клятве.

* * *

В тот день, когда восставшие во главе с Варием строили свой лагерь под Триокалой, военный трибун Марк Тициний с тридцатью конными легионерами прибыл в Термы Селинунта. Он был послан на разведку претором, двигавшимся следом за ним от Агригента к Гераклее. Тицинию было приказано собрать сведения о мятежниках.

Первые слухи о восстании рабов в области Галикий дошли до Нервы на другой день после его прибытия в Агригент. И хотя это были всего лишь слухи, претор привел свою когорту в состояние полной боевой готовности и отправил в соседние города гонцов за подкреплениями. Он не хотел терять времени. Из солдат гарнизона Агригента он присоединил к своему отряду двести восемьдесят человек. По пути к Гераклее отряд претора нагнали около полусотни вооруженных всадников с тремя десятками взнузданных лошадей. Этих всадников прислал проагор Коммицианы. Нерва приказал Марку Тицинию посадить на коней тридцать легионеров и произвести разведку в областях Галикий и Мазары, так как, по слухам, именно там действовали мятежники.

Тициний со своими всадниками в тот же день примчался в Гераклею и там узнал, что несколько сотен вооруженных копьями и рогатинами беглых рабов двигаются вдоль побережья, приближаясь к Селинунту. В Гераклее Тициний задержался на несколько часов, чтобы дать отдых людям и лошадям, после чего направился к Термам Селинунта и прибыл туда в первую стражу ночи.

Термы Селинунта, небольшой городок на самом берегу моря, славился на всю Сицилию своими банями. Марк Тициний был наслышан о них еще в Риме. Предприимчивые власти Селинунта, учитывая то обстоятельство, что на юго-западе острова лучшие земли перешли в руки римлян, построили на средства своего города римские бани, или термы, как раз на полпути между Селинунтом и Гераклеей. Здесь была живописная местность и били теплые источники. Термы обещали отцам города Селинунта немалый доход. И они не ошиблись. Римским землевладельцам и богатым обитателям городов юго-запада Сицилии очень полюбилось это место отдыха, отвечавшее римскому вкусу и привычным для них развлечениям. Да и многие сицилийцы, имевшие скромный достаток, с удовольствием проводили здесь время, свободное от житейских забот. Быстро разросшийся поселок, населенный профессиональными банщиками, массажистами, мелкими торговцами, гетерами, владельцами таверн, доходных домов и прогулочных судов, получил название Термы Селинунта. Со временем он стал соперничать с Термами Сегесты, которые находились на западном побережье Сицилии. Сюда стекались актеры, фокусники и даже странствующие ланисты, которые устраивали излюбленные римлянами бои гладиаторов.

Утром следующего дня Тициний получил новые сведения о мятежниках от прибывших в городок перепуганных торговцев оливковым маслом из Скиртеи. Они рассказали трибуну, что были ограблены близ Триокалы неизвестными вооруженными людьми, отобравшими у них весь товар вместе с мулами и повозками. Немного позднее из самой Триокалы кто-то принес весть, что более четырехсот мятежников расположились лагерем примерно в двадцати стадиях от города.

Сообщение это было подтверждено несколькими разведчиками, которых Тициний послал к Триокале. Военный трибун решил остановиться в Термах Селинунта, чтобы быть ближе к месту событий и заодно приятно провести время. По его расчетам у него было по меньшей мере два дня свободного времени. Совесть его была чиста. Теперь он знал о местонахождении противника и мог спокойно дожидаться, когда к Термам подойдет претор со своим войском.

С сознанием до конца выполненного долга Тициний объявил своим подчиненным, что разрешает им хорошенько отдохнуть до прибытия претора. В сущности, он поступил в духе самого Нервы, с улыбкой вспоминая сказанные о нем слова вездесущего Либона во время пирушки у Гнея Волкация в Риме: «Нерва никогда не бывает настолько занят делами, чтобы забыть об удовольствиях». О жалких рабах, засевших в своем укрепленном лагере, он думал с величайшим презрением. Он ни на минуту не сомневался, что в течение нескольких дней с ними будет покончено.

Легионеры остаток дня до самого вечера принимали теплые ванны и ужинали в харчевнях, а весь следующий день провели на берегу моря, спасаясь от нестерпимой жары. Общественные рабы и служители раскинули для них легкие парусиновые навесы. По распоряжению проагора им принесли также корзинки с вином и закуской. Его радушие по отношению к римлянам было вполне объяснимо: Термы Селинунта не имели стен, и слухи о приближении к городу мятежных рабов вызвали среди его обитателей нешуточный переполох. Почти все из отдыхавших здесь богачей поспешили разъехаться по домам, под защиту стен городов. Однако прибытие конного римского отряда во главе с военным трибуном несколько успокоило жителей городка и даже вселило в них уверенность в том, что все страхи в связи с мятежом рабов сильно преувеличены.

На песчаном морском берегу специально для римского трибуна рабы растянули полотняный навес, под тенью которого тот отдыхал почти до самого заката солнца.

Марк Тициний чувствовал себя превосходно. Немного разомлевший от жары и выпитого вина, он лежал под навесом в одной набедренной повязке и, закрыв глаза, лениво думал о том, что неплохо бы перед тем, как вернуться в город, еще раз окунуться в прохладные морские волны.

От ближайших гор в сторону моря уже протянулись длинные вечерние тени.

Тициний сделал над собой усилие и, встав на ноги, пошел к морю.

Со стороны Селинунта дул легкий ветерок. Волны как бы нехотя набегали на песчаный берег и тут же откатывались назад. Тициний, разбежавшись, прыгнул в воду, окунувшись в нее с головой. Вынырнув, он поплыл вперед, долго не оглядываясь на берег. Трибун плавал отлично.

Тициний вдруг заметил неподалеку от себя чернеющую в волнах голову пловца, который, легко взмахивая руками, плыл к нему наперерез. Судя по всему, он плыл от мыса, на котором были расположены общественные бани. Тициний остановился, удерживая тело на поверхности воды слабыми движениями рук и ног. Пловец быстро приближался. Он уже был совсем близко, когда Тициний узнал его. Это был его родной брат, которого он последний раз видел в Сиракузах, когда тот среди ночи поднял его с постели и соблазнил возможностью схватить в одной из гаваней самого Требация, за поимку которого в Риме была объявлена награда в двадцать талантов.

– Гай! – воскликнул он с изумлением.

– Привет, брат! – отвечал тот, тяжело дыша и сплевывая морскую воду.

– Надо полагать, наша встреча не случайна? – спросил трибун, бросив на него испытующий взгляд.

– Ты прав, мой Марк! Я давно наблюдал за тобой, не решаясь подойти… чтобы не привлечь внимание кого-нибудь из твоих людей!

– Правильно поступил… Никто и никогда не должен знать, что мой брат, опозоривший род Тициниев, до сих пор здравствует под ненавистным всей Сицилии именем Гадея…

– Ты как будто не рад нашей встрече?

– В начале года ты обещал чуть ли не озолотить меня, – сердито продолжал Марк Тициний. – Признаться, я этому и тогда не особенно поверил, а теперь мне стало ясно, что ты просто морочил мне голову…

– Ты несправедлив ко мне, Марк. Разве я не предоставил тебе прекрасную возможность заработать двадцать талантов за голову архипирата?

– Лучше бы ты передал мне его связанным, – проворчал Марк Тициний.

Гадей начал оправдываться:

– Клянусь Геркулесом! Я хотел захватить его на пути от Палики в Леонтины. Со мной были пять всадников, хорошо вооруженных и прекрасно владевших оружием. Но, видимо, он и его телохранитель почуяли неладное. Они ушли окольными дорогами…

– Я тоже был хорош. Если бы мне сразу догадаться, что пираты бросили якорь в Трогильской гавани! Это происшествие сделало меня всеобщим посмешищем…

– Но как все произошло?

– Не спрашивай… Не хочется вспоминать… Пираты подожгли и пустили ко дну нашу бирему. Погиб один римский центурион, а с ним до двух десятков солдат из сиракузского гарнизона. Претор был вне себя от ярости, когда увидел из своего дворца пылающий корабль, тонущий у него на глазах. А каково было мне? Я выглядел сущим дураком. Меня же во всем и обвинили, пропади оно все пропадом…

– Жаль, что Требаций ускользнул. Двадцать талантов сделали бы тебя богачом. Право, очень жаль…

– Я начинаю сомневаться в том, был ли он вообще в Сицилии…

– Полно, брат! Неужели ты думаешь, что я тебя обманывал?

– Тогда объясни мне, пожалуйста, зачем понадобилось Требацию идти на такой риск, забравшись так далеко от морского побережья? – с горячностью спросил Тициний. – Ты говоришь, что преследовал его от Палики до самых Леонтин? Интересно было бы знать, чего он забыл в тех местах?

– Клянусь тебе, мои люди обнаружили его в священной роще Паликов, где происходило собрание рабов, которые договаривались между собой о восстании…

– А, так ты знал о заговоре рабов и ничего мне об этом не сообщил?

– Зачем? Тебе это не прибавило бы ни славы, ни денег, а я, кажется, благодаря этому заговору могу извлечь большую пользу для себя…

– Только о себе и думаешь! – вскричал Марк Тициний. – Ну, говори, что ты там опять затеял, но для начала ответь мне только на один вопрос… Когда я получу обещанные тобой деньги? По сути, я сделался соучастником многих твоих преступлений, но до сих пор не видел ни одного сестерция из твоей добычи…

– Клянусь Юпитером, ты получишь все, что я тебе обещал… и еще столько же, если поможешь мне. Пять тысяч сестерциев сегодня же ночью пришлю тебе с Магоном…

– Вот это другое дело, – обрадовался военный трибун. – Пять тысяч сестерциев! Ты не представляешь, до чего мне приятно это слышать… Но не слишком ли ты доверяешь этому африканскому отродью? У него на лбу написано, что он негодяй и мошенник. Не удерет ли он с моими денежками?

– Не беспокойся! Магон предан мне, как собака. Без меня он давно бы уже кормил на кресте воронье…

– Ты сказал, что нуждаешься в моей помощи. Я слушаю.

– Итак, в святилище Паликов я узнал, что рабы готовятся поднять восстание. Поначалу я особенно не верил, что произойдет что-нибудь серьезное, но вот уже шесть или семь дней ссыльный фрегеллиец Варий, глава заговора, свободно передвигается между Мазарой, Галикиями и Триокалой с несколькими сотнями беглых рабов. Они грабят виллы. Силы их растут с каждым днем…

– Обо всем этом я знаю, – прервал Марк Тициний брата. – Претор уже в Гераклее. Завтра он будет здесь, и с мятежом рабов будет покончено раз навсегда.

– Не будь так самоуверен, брат! – возразил Гадей. – Этот Варий заранее все предусмотрел. Он гораздо опаснее, чем вы все себе представляете. Он не только отважен, но умен и хитер. Я подослал к мятежникам своего Магона. Сегодня он вернулся ко мне и рассказал, что они заняли неприступную гору близ Триокалы и запаслись достаточным количеством провианта. Нерве придется очень долго сидеть под этой горой, прежде чем голод заставит мятежников сдаться. Но мне известно, что рабы на своем сборище договорились о том, что пока претор будет занят осадой вариева лагеря, остальные заговорщики поднимут мятежи в областях Сегесты, Мерганы и других местах. Можно не сомневаться в том, что так оно и будет…

– Но к чему ты клонишь? Что замышляешь? – спросил трибун.

– С Варием я уже познакомился, – продолжал Гадей, – причем уверил его, что готов присоединиться к восстанию. У фрегеллийца нет причин не доверять мне, потому что надо мной, как дамоклов меч, висит смертный приговор. Есть среди мятежников еще несколько человек, которые меня знают. Я в любое время могу пробраться в их лагерь и не сомневаюсь, что они примут меня как своего…

– Хочешь оказать мне еще одну услугу?

– Прости, брат, но на этот раз не столько тебе, сколько самому претору. Я надеюсь, он не будет против того, чтобы как можно скорее разделаться с мятежниками. Со своей стороны, я рассчитываю получить от него помилование…

– Помилование? Ты думаешь, что претор помилует Гадея, злодея, на совести которого столько грабежей и убийств?

– У него не будет другого выхода, уверяю тебя…

– А обо мне ты подумал? Каково будет мне, доброму квириту, признать, что я разыскал, наконец, своего родного братца, соединившего в одном лице злодея-разбойника Гадея в Сицилии и проклятого в Риме предателя-центуриона Гая Тициния, открыто перешедшего на сторону Югурты…

– Погоди, постой, брат! Я вовсе не хочу называть претору своего настоящего имени… напротив, я уже придумал для себя благозвучное италийское имя, которое буду носить после того, как стану добропорядочным сицилийцем. Никто и не вспомнит, что под этим новым именем скрывается Гадей или Гай Тициний. С прошлым будет покончено, уверяю тебя…

– От меня-то что требуется?

– Тебя я прошу быть посредником в этом деле.

– Уж не знаю, как отнесется претор к твоему предложению…

– Посмотрим, что он скажет, когда убедится, что лагерь Вария ему не по зубам…

– Я не отказываю тебе в своем содействии… но все это следует хорошенько обдумать.

– Конечно, брат! Я вовсе не склонен торопить события. Пусть претор сам решает, что для него полезно…

– Когда и где мы еще встретимся?

– На полпути между Триокалой и Алларой находится заезжий двор. Хозяина зовут Фокион. Послезавтра я жду тебя там…

– Хорошо, договорились…

– До встречи, брат! Пусть боги тебя охраняют…

Простившись друг с другом, братья поплыли в разные стороны.

Глава пятая

Поход Нервы. – Происки Гадея и Магона. – Бойня

К полудню следующего дня к Термам Селинунта подошел претор со своим отрядом.

Около шестисот пятидесяти пар солдатских башмаков поднимали пыль с дороги, которая от Терм Селинунта круто поворачивала на север, в сторону Триокалы. Претор решил двигаться к укрепленному лагерю повстанцев не останавливаясь. Он рассчитывал уже на следующий день сделать попытку взять его приступом и разом покончить с мятежом.

Тициний со своими тридцатью всадниками выехал из Терм навстречу Нерве и сообщил ему, что, по слухам, бунтовщики запаслись большим количеством съестных припасов, добытых ими в окрестностях Триокалы, и это позволит им выдержать долгую осаду. В ответ претор раздраженно заметил, что не намерен сидеть возле их лагеря более трех дней и возьмет его приступом, даже если для этого ему придется пожертвовать половиной своих солдат.

Тициний не стал его переубеждать. Еще утром он встретился с братом в заезжем дворе Фокиона. Тот рассказал, что Магон успел во второй раз побывать в лагере Вария. Финикиец донес, что мятежников около пятисот человек и все они полны решимости умереть, но не сдаваться врагам.

Вечером Нерва подошел к горе, занятой неприятелем, и, выслав дозоры, приказал солдатам ставить палатки и окапывать лагерь.

На рассвете нового дня претор попытался с ходу овладеть укреплением восставших, но приступ был легко отбит. Повстанцы забросали солдат, наступавших вверх по отлогому склону, камнями и самодельными дротиками с каменными наконечниками. Солдаты отступили в беспорядке. Десять человек из них были убиты и многие ранены.

Но Нерва, считая, что сицилийцы и греческие наемники действовали недостаточно решительно, снова погнал их всех в бой, оставив в резерве три римские центурии.

На этот раз солдаты под ураганным дождем камней, летевших с вершины горы, подступили почти к самому частоколу вражеского лагеря. Но все было напрасно. Беглые рабы, действуя кольями и рогатинами, выскочили на вал и сбили врагов с крутизны, вновь отстояв свой лагерь. Подобрав раненых и убитых, солдаты отошли, ропща на бунтовщиков и римского претора, заставившего их штурмовать это неприступное место. Потери осаждающих в этот день составили двадцать восемь человек убитыми и полсотни ранеными.

Нерва поздно вечером созвал в свою палатку всех командиров и в ответ на их заявления, что позиция, выбранная мятежниками, совершенно неприступна, упрямо твердил, что с мятежом необходимо покончить одним решительным ударом, иначе восстания начнутся повсеместно.

– Я преподам рабам такой урок, что все они будут дрожать только от одного моего имени, – грозился он, едва сдерживая закипавшую в нем ярость. – Только страхом я выбью из дерзких голов всякую мысль о мятеже.

– Дней через пять-шесть из Анкиры прибудут баллисты, – напомнил Нерве его советник и друг сенатор Тит Винний Альбинован. – Они разобьют ядрами частокол. Тогда-то мы без труда овладеем лагерем этого сброда…

– Через пять-шесть дней? – вскричал Нерва, топнув ногой. – И слышать не хочу об этом! У меня под началом более тысячи вооруженных до зубов бездельников! Для чего я их собрал? Жевать мой хлеб? Пусть трупами усеют эту проклятую гору, но чтобы завтра же эта горстка негодяев была изрублена в куски!..

Тициний, слушая претора, решил, что настала пора действовать.

Когда Нерва распустил военный совет, Тициний попросил у него разрешения остаться, чтобы поговорить с глазу на глаз.

– О чем разговор? – хмуро спросил претор, оставшись наедине с трибуном.

– Ты когда-нибудь слышал о разбойнике Гадее?

– Да, мой предшественник, покидая провинцию, сообщил мне, что заочно приговорил к смерти этого головореза. Но почему ты спрашиваешь?

У Тициния уже была заготовлена для претора правдоподобная история о его «случайном» знакомстве с разбойником.

– Позавчера я купался в море у Терм Селинунтских, – начал он рассказывать. – Ко мне подошел человек, поначалу представившийся тороговцем из Триокалы, которого по пути в Гераклею ограбили мятежники. Затем он повел разговор о том, что бунтовщики хорошо укрепились на горе с очень крутыми склонами, запаслись большим количеством съестных припасов и претору… то есть тебе, придется потратить много времени, прежде чем голод заставит их сдаться. Я ответил ему, что он запоздал со своим сообщением, так как мне уже все хорошо известно. Тогда он заговорил со мной без обиняков и представился не кем иным, как Гадеем. Пока я, оторопевший от столь неожиданного признания, с изумлением таращил на него глаза, Гадей заявил, что при его содействии с мятежом можно покончить в течение двух или трех дней…

– Вот как! И что он предлагает? – быстро спросил Нерва.

– Гадей хорошо знаком с Варием, предводителем бунтовщиков. Он начнет с ним переговоры, убеждая, что готов вместе со своими людьми присоединиться к восстанию. Гадей не сомневается в том, что мятежники ни в чем его не заподозрят, так как все знают, что над ним тяготеет смертный приговор. Он хочет пробраться к рабам в лагерь и в одну из ночей, сняв часовых, подать нам условленный сигнал. Остальное довершат мечи и копья твоих солдат…

– Это было бы превосходно! – вырвалось у претора.

– Но взамен он хочет, чтобы ты отменил вынесенный ему смертный приговор и объявил о полном прощении его прошлых преступлений.

Нерва почесал в затылке.

– Хорошенькое дело! Помиловать злодея, на совести которого столько погубленных жизней добропорядочных сицилийцев! Что обо мне будут говорить в провинции и в самом Риме?

– Если он поможет нам справиться с мятежом, его услуга будет того стоить.

– А не лучше ли заманить негодяя на переговоры, а потом отослать его голову тому сицилийцу, который обещал за нее два аттических таланта? А что? И мне будет пожива, да и тебе я помогу расплатиться с долгами. Я ведь знаю, что ты очень задолжал сиракузскому меняле Евсевию.

– Не пойму тебя… Разве два таланта равноценны уничтожению мятежа? – смутился Тициний, встревоженно взглянув на претора.

– Я пошутил… Ты, конечно, прав, и, возможно, я соглашусь на сговор с Гадеем. Скажи этому разбойнику, что как только мы с его помощью управимся с этим делом, я напишу указ о помиловании.

– Но Гадей поставил условием, что ты сначала дашь ему официальную клятву в том, что он будет прощен.

– Эта собака еще смеет ставить мне условия? – побагровел от гнева претор. – Ну, хорошо, – вдруг успокоившись, сказал он, – веди его ко мне. Но ты должен принять все необходимые меры на случай, если негодяй вздумает нас обмануть… Головой отвечаешь!

* * *

На следующий день свершилось: римский претор Публий Лициний Нерва дал официальную клятву явившемуся к нему сицилийскому разбойнику Гадею, что тот будет прощен за оказанную римской республике важную услугу в деле ликвидации рабского мятежа. Разумеется, Гадей утаил, что он еще является тем самым центурионом примипилов Гаем Тицинием, предавшим римлян под Сутулом, где он, подкупленный Югуртой, впустил нумидийцев в лагерь Авла Постумия Бестии, после чего римский командующий вынужден был капитулировать.

Диодор писал: «Был некто Гай Тициний, по прозвищу Гадей, который за два года перед тем был присужден к смерти, но избежал наказания. Он занялся грабежом в той местности и, убивая во время разбойничьих набегов многих свободных, не причинял никакого вреда рабам. В этом-то Гадее претор, подкупив его обещаниями на безнаказанность, и нашел помощника для выполнения своих планов».

После встречи с Гадеем претор созвал военный совет, пригласив на него всех центурионов и обоих советников. Марк Тициний изложил перед ними свой план: Гадей сегодня же проберется к бунтовщикам с радостной для них вестью о восстании рабов в области Гераклеи и в третью ночь вместе со своим подручным, без шума сняв часовых, впустит солдат в лагерь мятежников.

– В подтверждение сообщения о восстании под Гераклеей, – продолжал Тициний, уточняя подробности своего замысла, – пусть под утро из нашего лагеря в направлении Гераклеи выйдет колонна солдат численностью до двухсот или трехсот человек и двинется в сторону Гераклеи. Это должно окончательно убедить мятежников, что добрая для них весть, принесенная Гадеем, соответствует действительности. Пусть порадуются напоследок. С Гадеем я уже договорился. Он будет разыгрывать перед ними отважного героя, рвущегося в бой и попробует завтра же увлечь их за собой на вылазку. Пусть они нападут на наш лагерь, осыпая его своими камнями. Нам это большого вреда не принесет, зато Гадей развеет у мятежников возможные подозрения относительно себя… Как видите, план мой прост и рассчитан на предельно короткое время, – закончил трибун.

– По-моему, план хорош и не нуждается в каких-либо дополнениях, – важно заметил один из советников.

– Мне он тоже понравился своей определенностью, – сказал Нерва…

Итак, в наступившую ночь Гадей и сопровождавший его Магон поднялись в лагерь повстанцев. Их появления ждали с нетерпением, так как Магон, побывавший в лагере три дня назад, сообщил, что Гадей, узнав о восстании, решил покинуть свое убежище в горах и присоединиться к восставшим. Принесенная Гадеем весть о мнимом восстании под Гераклеей была встречена беглыми рабами всеобщим ликованием.

– К сожалению, я не знаю в точности, что там произошло, – вел свой рассказ Гадей, окруженный плотным кольцом слушателей, жадно ловивших каждое его слово. – Судя по слухам, восстание охватило сразу несколько имений. Мои люди узнали о нем от крестьян и пастухов. Тогда же мы узнали, что римский претор осадил вас неподалеку от Триокалы. Я отослал всадников обратно в горы, а сам отправился в заезжий двор Фокиона, где условился о встрече с Магоном…

– Я несколько раз бывал в этом заезжем дворе, – заметил Гай Анизий. – Он находится на полпути между Алларой и Триокалой.

– Надо полагать, – продолжал Гадей, – римскому претору, конечно, уже известно о случившемся, поэтому следует ожидать, что он немедленно отправит под Гераклею часть своих сил.

– В таком случае нам нельзя сидеть сложа руки! – воскликнул Герий Каннуний.

– Я предлагаю завтра же сделать вылазку и поближе познакомиться с этими увальнями, – сказал Маний Эгнаций.

– А что ты нам посоветуешь, Гадей? – спросил Варий, пытливо вглядываясь в лицо разбойника.

– Я поддерживаю мнение храброго Эгнация, но сначала необходимо выслать разведчиков, которые понаблюдали бы за римским лагерем. Если под Гераклеей действительно произошло что-то серьезное, претор обязательно пошлет туда часть своих солдат и, конечно, постарается сделать это ночью, чтобы мы об этом не узнали.

– Значит, Сальвий все-таки решился выступить несмотря ни на что, чтобы поддержать нас, – раздумчиво произнес Варий. – Старик оказался более решителен, чем я полагал.

В эту ночь в лагере почти никто не спал. Все пребывали в радостном возбуждении. Анизий с пятью разведчиками отправились в ночной дозор.

Незадолго до рассвета Анизий вернулся и сообщил, что во вторую стражу из лагеря претора, как и предполагал Гадей, выступил большой отряд численностью около двухсот пятидесяти греческих гоплитов.

Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что под Гераклеей действительно произошло восстание. Гадей окончательно вошел в роль неустрашимого храбреца и призывал к немедленной вылазке. Его энергично поддерживали Гатнон, Герий Каннуний и Маний Эгнаций.

Варий был категорически против вылазки.

– Я напоминаю вам, для чего мы здесь, – сердито говорил он, стараясь умерить воинственный пыл товарищей. – Нам необходимо как можно дольше держать претора под нашим укрепленным лагерем, чтобы Афинион под Сегестой, Дамаскид у Мерганы и Диоксен в области Анкиры могли собрать как можно больше сил. Двести пятьдесят римлян ушли из лагеря, но противник по-прежнему сильнее нас. Чем вы собираетесь разить врага? Деревянными кольями, обожженными на огне? Рогатинами, ножи которых разлетятся после первых же ударов? Сможете ли вы противостоять тяжелым мечам римлян, закованных в латы? Чем будете отбивать удары македонских копий, способных пронзать щиты вместе с доспехами? Нет, пока мы точно не узнаем, что происходит под Гераклеей, пока римский претор еще не схватился за голову, узнав, что по всей Сицилии начались мятежи, нам не следует предпринимать поспешных и опрометчивых действий.

Но Гатнон и Эгнаций продолжали настаивать на вылазке.

– Что ж, будь по-вашему, – сдался наконец фрегеллиец. – Только выступим не сегодня днем, а ночью, перед самым рассветом, когда начнут гаснуть звезды. На нашей стороне будет неожиданность, которая, как правило, приводит противника в замешательство.

Гадей не нашелся, что на это возразить, хотя предложение Вария нарушало задуманный план.

«Марк должен догадаться, что я по какой-то причине не смог ничего предпринять этой ночью», – подумал он, а вслух произнес почти с вызовом:

– Что до меня, то я готов драться хоть днем, хоть ночью.

В третью ночную стражу Варий поднял две сотни человек, которых он специально отобрал для вылазки. Они были вооружены лучше остальных. У всех были копья и щиты. Гадей, Каннуний, Анизий и еще двадцать человек имели мечи.

Стараясь не производить шума, повстанцы выбрались из укрепления и спустились к подножию горы. Тут они сразу же натолкнулись на затаившихся в темноте воинов Марка Тициния. Римский трибун ждал факельных сигналов, которые должны были подать Гадей и Магон с вершины горы. Но вместо этого ему и его солдатам пришлось вступить в бой, которого никто из них не ожидал.

В завязавшейся схватке мятежные рабы проявили больше присутствия духа, чем их противники. Греческих наемников вдруг обуял страх, и они обратились в бегство, бросая оружие. Толпа беглецов увлекла с собой и Тициния, оставившего на месте боя свой щит.

Повстанцы преследовали врага почти до самого лагеря, потом быстро отступили и вернулись к себе на гору, подобрав брошенные вражескими солдатами копья и щиты.

Когда шум брани донесся до преторского лагеря, Нерва, подумав, что Тициний согласно плану уже проник в лагерь неприятеля, приказал центурионам вести своих солдат на подмогу передовому отряду. Но вскоре выяснилось, что отряд Тициния попал в засаду и бежал, причем многие из его людей потеряли оружие.

До самого рассвета на вершине горы восставшие шумно радовались этой первой своей победе над врагом.

Претор, узнав о позорном бегстве наемников, пришел в неописуемую ярость, совершенно убежденный, что план по захвату лагеря мятежников сорван из-за одной их трусости. Он вызвал Тициния к себе в палатку и кричал, потрясая кулаками перед носом трибуна:

– Это и есть твой превосходный замысел, дерьмовый начальник презренных трусов! От одного крика этой сволочи вы пустились наутек, побросав оружие! Знаешь, чего вы все достойны после этого?

– Случилось непредвиденное. Видимо, Гадей не имел возможности действовать, как было условлено, – пытался оправдываться пристыженный Тициний.

– Пусть он провалится в Тартар, подлый разбойник! – заорал Нерва, совершенно выйдя из себя. – Этот негодяй так же ни на что не способен, как и ты, показавший всю свою никчемность еще в Сиракузах, когда не смог справиться с горсткой пиратов!..

Нерва созвал военную сходку и приказал привести восемьдесят участников ночного боя и позорного бегства, поставив их у всех на виду, без оружия и доспехов, в одних хитонах.

За проявленную трусость всех потерявших оружие он приказал высечь розгами перед строем и впредь выдавать им вместо полбы ячменное зерно.

После этого он собрал на совещание обоих советников, военного трибуна и всех центурионов. Марк Тициний, которому претор предоставил слово, выразил полную уверенность в том, что этой же ночью с мятежом будет покончено, если ему позволят претворить в жизнь столь тщательно разработанный им план.

– В чем я очень сомневаюсь, – язвительно отозвался Нерва.

Но под влиянием просьб советников и центурионов претор разрешил Тицинию сделать еще одну попытку проникнуть в лагерь бунтовщиков.

Трибун спешно стал готовить новый отряд, отбирая в него самых сильных и храбрых греческих гоплитов. Второй отряд, состоявший из одних римлян, должен был подняться на гору при первых же криках начавшегося сражения.

С наступлением темноты Тициний повел своих воинов к горе. Соблюдая строжайшую тишину и порядок, солдаты подошли к гряде скал, у которых затаился ночной дозор. Начальник его доложил трибуну, что в лагере мятежников еще довольно шумно: слышатся громкие голоса и даже песни.

– Будем ждать! – произнес Тициний, скрывая охватившее его волнение.

Он приказал дозорным не сводить глаз с вражеских укреплений и при появлении факельных огней немедленно доложить ему.

Ночь выдалась темной и душной. Голоса на вершине горы постепенно затихали. Время от времени было слышно, как перекликаются между собой часовые.

Тициний, вспоминая о том позоре, который он перенес накануне, когда стоял навытяжку перед претором, осыпавшим его площадной бранью, тяжело переживал случившееся. Сослуживцы из римлян всегда посмеивались над ним, считая его неудачником, который в свои сорок лет дослужился только до центуриона гастатов. Военное трибунство, назначенное ему претором, нисколько не подняло Тициния в их глазах: это звание в Риме при воинском наборе не имело никакого значения, так как правом командовать легионами обладали лишь трибуны, избранные в центуриатных комициях…

– Вижу огонь! – подал голос один из дозорных.

Тициний впился глазами в темноту. Ниже темнеющей на фоне звездного неба вершины горы, там, где рабы построили укрепление, мерцали два огонька, медленно описывавшие круги. Это был условный знак, подаваемый двумя зажженными факелами.

– Вперед! – скомандовал Тициний.

Солдаты во главе с трибуном двинулись вверх по склону горы.

Гадей и Магон сделали свое дело. Двух часовых, охранявших укрепление, они сняли без всякого шума. Потом наступил черед двух дозорных, расположившихся в четверти стадия ниже укрепления. Эти двое, как и часовые, не ожидали нападения с тыла и умерли без звука, заколотые кинжалами.

После этого Гадей и Магон зажгли два факела и стали подавать ими условные сигналы.

Вскоре они услышали лязг оружия, топот множества ног и чернеющие в темноте фигуры солдат, поднимавшихся к лагерному валу…

Многие из мятежников на нижней площадке лагеря приняли смерть, так и не проснувшись. Только около сотни из них, полусонных и почти безоружных, оказали сопротивление и все погибли под ударами тяжелых македонских копий. В их числе пали Дамон, Гай Анизий и Синнадон.

На верхней площадке бой длился до самого рассвета при свете догоравших костров. Отчаянные крики, лязг оружия эхом разносились в горах. Наемники потеряли здесь около пятидесяти человек. Кровавую бойню довершили подоспевшие римские легионеры.

Варий сражался плечом к плечу со своими соотечественниками Герием Каннунием и Титом Лампонием. Отражая удары наемников, он до самого конца выкрикивал свое имя и вызывал на бой римлян:

– Где вы, римляне?.. Подлые трусы!.. Прячетесь за спинами греков?.. Квинт Варий вызывает вас на смертный бой!.. Выходите, чтобы сразиться с последним защитником Фрегелл!

На его глазах пали Каннуний и Лампоний. Сам он, теряя силы, отбросил щит и бросился открытой грудью на вытянутые в его сторону острия копий греческих гоплитов.

Налитый геркулесовской силой Маний Эгнаций дорого отдавал свою жизнь, со страшной силой опуская свой меч на головы окружавших его наемников и римских солдат. Весь покрытый ранами, он рухнул на лежавшие перед ним трупы. Еще живой, истекая кровью, Эгнаций выполз из под ног дерущихся к краю обрыва и, оттолкнувшись от него локтями, соскользнул вниз с пятидесятифутовой высоты.

Немало других последовали его примеру, бросаясь со скалы головой вперед, чтобы вернее была смерть.

«Из мятежников одни были изрублены во время битвы, другие, боясь попасть в плен и подвергнуться наказанию, сами бросились вниз со скалы», – писал Диодор.

К рассвету все было кончено. Победители потеряли пятьдесят пять человек убитыми и вдвое больше ранеными. На вершине горы они оставили более трехсот бездыханных тел защитников лагеря. Пленных не было. Но претор после похорон павших греческих наемников (среди римлян были только раненые) приказал для устрашения распять на крестах вдоль дороги, ведущей из Триокалы в Гераклею, два десятка трупов беглых рабов.

По прибытии в Гераклею Нерва первым делом распустил всех солдат, за исключением легионеров своей когорты. Он считал, что весть о подавлении им дерзкого мятежа разнесется по Сицилии быстрее, чем кто-нибудь услышит о его начале, и послужит суровым предупреждением всем остальным рабам.

В Рим он отправил напыщенное послание о принятых им решительных мерах, предотвративших большую рабскую войну.

Глава шестая

Мемнон на Крите

«Амфитрита» вернулась в Новую Юнонию только на двенадцатый день после своей победной схватки у мыса Трогил, во время которой судно все-таки серьезно пострадало: из-за столкновения с вражеским кораблем либурна получила несколько пробоин и трещин в верхней носовой части правого борта. Но это был корабль особо прочной постройки, и последствия повреждений не стали для него разрушительными.

Блазиону пришлось сделать четырехдневную остановку в Лаконском заливе, у Гития, где пираты занялись починкой судна.

Раненые матросы получили необходимую медицинскую помощь от местных врачей, которые уже не раз пользовали пиратов, получая за это от них хорошее вознаграждение. Они тщательно промыли и сшили раны своим пациентам, уверяя, что ни одна из них не представляет угрозы для жизни.

От Гития «Амфитрита» все время шла при попутном ветре и на шестой день, обогнув западную оконечность Крита, вошла в Срединный залив.

Встречать Требация и героев-моряков высыпали все обитатели колонии.

Известие о том, что «Амфитрита» едва не погибла близ Сиракуз в неравном бою, но вышла из него победительницей, на один день опередило ее прибытие в Новую Юнонию. Эту весть, приукрашенную вымышленными подробностями, привезли с собой киликийские пираты, возвращавшиеся с добычей от берегов Италии. Сами они узнали о случившемся от пленных с захваченного ими в Сикульском проливе торгового корабля, который покинул сиракузскую гавань в тот самый день, когда «Амфитрита» потопила римскую бирему.

Матросов «Амфитриты» зазывали в таверны, угощая вином и закуской, чтобы послушать их хвастливые рассказы о морской схватке с римлянами. О прорате и погибших вместе с ним шести матросах почти не вспоминали. Как это обычно бывает, каждый старался выставить перед слушателями свои собственные подвиги.

Мемнон проводил Требация до самого его дома, по пути рассказав ему о своем намерении доставить из Гортины заказанное им оружие. По его просьбе Требаций предоставил ему в полное распоряжение трех своих рабов.

– Это хорошо, что ты не хочешь попусту терять время, – с одобрением сказал он. – А я завтра же дам тебе возможность выбрать на оружейных складах все, что посчитаешь нужным.

У Мемнона было предчувствие, что в Сицилии уже начались восстания. Он торопил главаря пиратов с выходом в море кораблей, предназначенных для охоты за римскими кибеями во исполнение «плана Клодия».

– Я обратил внимание, что двенадцать миапаронов уже приведены в порядок и готовы к спуску на воду. Было бы неразумно упустить время и не воспользоваться благоприятной погодой, которая установилась в последние дни.

– Пусть Блазион и его храбрецы несколько дней отдохнут на берегу, – сказал Требаций. – Они это заслужили. Передай им, что я распорядился всем им выдать тройное жалование. А тебе хочу напомнить еще раз: главным для нас является не доставка оружия сицилийским заговорщикам, а Клодий с его замыслом стоимостью в сорок миллионов сестерциев. Когда доберешься до Гераклеи, передашь ему от меня, что я согласен на тридцать процентов, которые он требует, хотя и двадцать процентов сделали бы его одним из первых богачей в Риме. Пусть подавится! Я не хочу больше терять драгоценное время, торгуясь с этим мошенником. В нашем распоряжении осталось всего шесть месяцев, пока в Сицилии хозяйничает Нерва. Если все пройдет гладко, этот год можно будет считать куда более урожайным, чем три минувших вместе взятых.

– Прошлым летом мы совсем неплохо ощипали Счастливую гавань Остии под самым носом у римлян, – с улыбкой заметил Мемнон.

– Не спорю… Но часть увезенных оттуда товаров до сих пор не распродана, а мне нужны живые деньги, чтобы оплатить строительство новых кораблей на верфях Киликии. Миапароны наши хороши только против торговых посудин, а я хочу обзавестись либурнийскими кораблями, такими, как «Амфитрита», которая, кстати сказать, очень хорошо показала себя в бою.

Напоследок Требаций сказал Мемнону:

– Если быть справедливым, Клодий стоит больше тридцати процентов. Поэтому хорошенько оберегай нашего публикана от всяких случайностей в такое тревожное время. Я имею в виду опасности, которые могут грозить ему от его собственных рабов. Вдруг они взбунтуются и прибьют его, как это делается в подобных случаях. Постарайся убедить римлянина перебраться из имения за спасительные стены Гераклеи.

Мемнон в тот же день, несмотря на усталость, отправился к развалинам Феста в сопровождении одного из трех рабов, предоставленных ему Требацием. Он решил забрать из своего тайника все остававшиеся там деньги. В прошлый раз он взял оттуда около двух талантов. Больше половины этой суммы Мемнон передал в задаток торговцу оружием из Гортины. Пятьсот драхм он оставил Ювентине, когда прибыл в Убежище, две с половиной тысячи драхм заплатил Видацилию за Леену и еще триста отдал Варию. Ему оставалось доплатить десять тысяч драхм торговцу оружием.

Двух рабов, снабдив их деньгами, которые ссудил ему знакомый меняла, обосновавшийся в Новой Юнонии, он послал в Гортину. Рабы должны были разыскать там торговца, который обещал Мемнону закупить для него оружие. Он поручил им также нанять повозки с мулами для перевозки груза в Новую Юнонию. Сам Мемнон рассчитывал прийти в Гортину к вечеру того же дня.

Когда-то, видимо, более тысячи лет назад, к берегу моря вела от Феста мощеная дорога, но от нее остались лишь едва приметные следы. В некоторых местах попадались еще тесаные камни, поставленные вдоль дороги специально для всадников, которые вскакивали с них на своих лошадей. Впрочем, от древних руин до морского побережья было совсем недалеко: весь путь можно было пройти скорым шагом за два-три часа.

Около полудня Мемнон и его спутник, пройдя пять миль берегом Электры, добрались до развалин Феста.

Поднявшись на холм, они вошли во дворец с полуразрушенными колоннами и, перешагивая через обломки камней, приблизились к тому месту, где под тяжелой гранитной плитой Мемнон хранил свои сокровища. С помощью раба александриец отодвинул плиту в сторону. Вдвоем они выгребли щебень из ямы, со дна которой подняли увесистый мешок из толстой воловьей кожи.

Этот тайник Мемнон устроил два года назад после удачных морских походов к берегам Греции и Малой Азии. Тогда он задался целью собрать необходимую сумму денег и затеряться с ними в одном из городов Крита или в Греции. Там он, следуя завету Эпикура, которого считал самым мудрым из философов, предполагал «жить незаметно». Время шло, удача долго сопутствовала ему, несмотря на многие опасные перипетии. Количество серебряных монет в его тайнике росло. Потом он попал в Рим презренным гладиатором, испив до дна чашу позора и отчаяния. Только встреча с Ювентиной, со своей первой и настоящей любовью, стала для него главной удачей в жизни. Он потерял ее и вновь нашел, но успел связать себя священной клятвой верности пиратскому сообществу. Вместе с этим роковым шагом и стремлением принять непосредственное участие в войне рабов против Рима жизнь его приобрела новый смысл. «Жить незаметно» не получилось, и деньги уже не имели для него былого значения…

Все монеты из тайника Мемнон рассыпал по двум кожаным сумкам, которые купил в торговой палатке перед выходом из крепости. В каждой из них уместилось примерно по одному таланту.

Через два часа Мемнон и раб вернулись в крепость.

В лавке менялы серебро было взвешено, и получилось чуть больше двух талантов. Мемнон подсчитал, что после того, как он полностью расплатится с торговцем оружия, у него останется около трех тысяч драхм. Эти деньги Мемнон решил взять с собой в Сицилию, обменяв их у ростовщика на золотые монеты, чтобы не обременять себя тяжестью серебра и иметь возможность носить все деньги в поясе.

Вернув меняле полученную от него ссуду, Мемнон в сопровождении Аркада (так звали раба Требация) отправился в Гортину.

Город находился в двенадцати милях к северу от моря. Это был один из самых значительных городов Крита. Гортинцы в случае войны могли выставить свыше трех тысяч воинов. Войско такой численности не мог собрать ни один из критских городов. Государственный порядок в Гортине во многом напоминал староспартанский, но был более демократичен. Общественные рабы-земледельцы, называвшиеся кларотами, имели больше прав, чем спартанские илоты. Они могли сдавать свой земельный надел в аренду и заниматься торговлей. Кроме того, господин, если он не имел свободнорожденных наследников, мог по завещанию передать клароту свое имущество, и тот становился полноправным гражданином. В отличие от спартанцев свободные граждане Гортины не делали взносов, чтобы принимать участие в общественных обедах, как это происходило в Спарте. Государство само заботилось о прокормлении мужчин, женщин и детей[67].

Когда Мемнон и Аркад подошли к городским воротам, уже стемнело. Двух рабов Требация он нашел в условленном месте. Это была знакомая ему ночлежка, в которой находили приют самые бедные путешественники. Рабы уже сделали свое дело, не только наняв повозки, но и позаботившись о погрузке на них оружия и доспехов.

Пока собирались погонщики мулов, а Мемнон договаривался с торговцем оружия о сумме неустойки за долгое хранение товара, прошло не так уж много времени. В два часа пополуночи двадцать груженых повозок, влекомых мулами, вместе с сопровождавшими их погонщиками двинулись из города.

На рассвете обоз прибыл в крепость.

Оставив рабов охранять груз, Мемнон отправился к Блазиону, который еще раньше любезно предоставил ему комнату в своем доме. Смертельно уставший, он мечтал только о том, чтобы где-нибудь преклонить голову.

У Мемнона, до того как он попал в плен к римлянам, был собственный небольшой домик с садом за пределами крепости, но его прошлым летом заняла вдова погибшего матроса, получившая на это разрешение конвента ввиду того, что прежний владелец дома, то есть Мемнон, пропал без вести. У вдовы было двое малолетних детей. Мемнон не стал оспаривать свое право на это жилище…

* * *

На следующий день Требаций, как он и обещал Мемнону, лично занялся обходом всех складов крепости, где могло храниться оружие. Сопровождавший его Мемнон отбирал в первую очередь мечи, копья, саррисы и щиты. Мечей, как он и предполагал, было немного. В их числе Мемнон нашел только две сотни испанских мечей, отнятых пиратами у римских солдат, с которыми им в разное время приходилось сражаться. Остальные мечи были греческими или македонскими. Они были легче и короче испанских. Из доспехов александриец решил взять с собой только латы, защищавшие грудь, и железные дорийские шлемы с широкими нащечниками – они были очень крепкими и надежно защищали голову. От поножей и наколенников он отказался как от лишнего груза.

На одном из складов он обнаружил несколько тюков с туниками и плащами, а на другом – двадцать связок легких дротиков. И одежду, и дротики Мемнон решил взять с собой.

Во вторую половину дня, когда александриец еще находился у кораблей, помогая матросам смолить днища миапаронов, крепить мачты и приводить в порядок снасти, к нему подошел раб Блазиона с приглашением на андрий, общественный обед, который, по критскому обычаю, моряки всегда устраивали в перерывах между совместными морскими походами.

Мемнон отправился в дом Блазиона. Там уже собрались все навархи и прораты кораблей, которые должны были принять участие в новом походе. Александрийца встретили шумными приветствиями. Хозяин дома как раз перед приходом александрийца расписывал перед гостями его беспримерную храбрость, проявленную в бою у Трогила.

Среди моряков, сидевших за столом, Мемнон увидел Мамерка Волузия. Тот взглянул на него со странным выражением лица.

Блазион, не знавший о вражде между ними, усадил Мемнона рядом с молодым латинянином, после чего объявил всем, что вместо павшего смертью храбрых Секста Музония Таврина он назначает проратом «Амфитриты» не менее достойного Мамерка Волузия, зарекомендовавшего себя опытным моряком. Все зааплодировали, а Мамерк, поднявшись с места, благодарил наварха, обещая исполнять свои обязанности не хуже, чем его доблестный предшественник.

Мемнон решил первым заговорить с Мамерком, подавив неприязнь к нему.

– Я рад, что ты оправился от полученной раны, – обратился он к нему подчеркнуто спокойным и миролюбивым тоном в самый разгар пиршества.

– Этим я обязан Умбрене, которая самоотверженно ухаживала за мной и не дала ране воспалиться, – хмуро ответил Мамерк, сделав ударение на словах «обязан Умбрене».

Он явно давал понять, что не чувствует себя в долгу перед Мемноном за проявленное им великодушие во время схватки на берегу Электры.

– Однако Вивенций умер, – помолчав, продолжал Мамерк, – и я должен предупредить тебя, что все мы, его друзья, поклялись отомстить за него.

– Это очень любезно с вашей стороны, – с ироническим презрением улыбнулся Мемнон. – Видимо, сама Фортуна вас троих сберегла, чтобы вы теперь имели возможность мстить мне за Вивенция. Это, конечно, она удержала мой меч, готовый пронзить троих негодяев, совершивших на меня разбойничье нападение.

Лицо Мамерка побагровело.

– Ты сколько угодно можешь пенять мне на мою неблагодарность, но я всегда буду стоять между тобой и Умбреной, так и знай, – с непримиримой враждебностью проговорил он сквозь зубы.

– Не мучай попусту себя и ее своей ревностью. Я признаю, что Умбрена самая красивая женщина в Новой Юнонии, но у меня есть другая, и я ее ни на кого не променяю.

– Хотелось бы этому верить, – произнес вполголоса Мамерк, бросив на александрийца взгляд, полный сомнения.

– Передай своим друзьям, пусть никто из них в следующий раз не ждет от меня пощады, – хмурясь, произнес Мемнон.

– Что ж, это будет с твоей стороны совершенно справедливо. Сам-то ты поступил опрометчиво, проявив неуместное здесь благородство.

– Да, мне следовало бы пожалеть об этом, но я уже не особенно опасаюсь своих врагов на Крите, потому что очень скоро навсегда покину этот неприветливый край.

– Навсегда? – оживился Мамерк. – Ты не шутишь?

– Нет, – коротко ответил Мемнон.

Мамерк опустил глаза и больше не проронил ни слова.

Пиршество вскоре превратилось в попойку, затянувшую трапезу до первой стражи ночи.

После того как гости разошлись, Мемнон подробно рассказал Блазиону, который после выпитого вина вполне способен был поддерживать серьезный разговор, о планах заговорщиков в Сицилии.

Блазион слушал его, делая время от времени одобрительные замечания.

– Можешь не сомневаться, что здесь, на Крите, встретят известие о восстании рабов с большим сочувствием, – говорил он. – Не только пираты, но и все критяне будут молиться за вас бессмертным богам.

– Стало быть, на Крите всерьез опасаются вторжения римлян? – спросил Мемнон.

– Все понимают, что только война с кимврами отвлекает Рим от дальнейших завоеваний. Крит – на очереди. Это ясно любому здешнему пастуху. Но если, помимо кимвров, против Рима поднимутся и сицилийские рабы, Крит еще долго будет свободным.

Блазион в знак особого расположения к гостю, учитывая его цветущий возраст, прислал ему на ночь одну из своих молодых рабынь. Это была рослая красавица с длинными стройными ногами, одетая в короткий хитон с глубоким вырезом на высокой и упругой груди. Но Мемнон обратил на ее прелести не больше внимания, чем если бы был каменным.

Выпроводить девушку было нельзя: это обидело бы хозяина дома. Он поцеловал ее, но тут же сказал извиняющимся тоном, что очень устал за весь этот сумасшедший день и думает только о том, чтобы поскорее забыться сном.

– Мне уйти? – неуверенно спросила она.

– Нет. Ложись рядом и спи спокойно.

Проснувшись на рассвете, он увидел, что девушка уже стоит возле кровати в препоясанном хитоне и поправляет на голове волосы.

– Ты спал, как убитый, – усмехаясь, сказала она. – Лишь под утро зашевелился и пробормотал что-то… кажется, это было имя женщины. Это из-за нее ты пренебрег мною? – с шутливой ревностью спросила девушка.

Мемнон с сонной улыбкой протер глаза.

– Ты права, красавица. Если бы ты знала, как я ее люблю. Только о ней и думаю. Не обижайся… и ничего не говори своему господину. Он меня неправильно поймет… то есть подумает, что я остался недоволен такой красивой девушкой, как ты, а я от всей души ему благодарен за его гостеприимство.

Глава седьмая

Снова Убежище. – Прогулки влюбленных

Во вторую половину таргелиона на всем восточном побережье Сицилии долго держалась ветреная погода. Над беспокойным морем сгущались тучи.

В бухте Улисса раскачивался на волнах небольшой грузовой корабль, готовый к выходу в море. Но Геренний, старый и опытный моряк, чутьем определил приближение большой бури и отложил поездку в Мессану, где он нашел покупателей на златотканые ковры и серебряную посуду.

Кроме товаров, приготовленных для продажи, в самом дальнем углу «пещеры циклопов» лежали сваленные в одну небольшую кучу книжные свитки. Здесь было собрание из нескольких десятков книг, в основном на греческом языке. Можно было только гадать, как эти книги попали к пиратам и почему невежественные эвпатриды моря сразу не выбросили их за борт как ненужный мусор, вместо того, чтобы брать на себя труд переносить их сюда. Видимо, среди морских разбойников время от времени появлялись люди образованные, знавшие цену этим свиткам, в числе которых были сочинения Эпикура, Платона и других философов.

Ювентина из чистого любопытства присутствовала при погрузке ценностей на корабль и обратила внимание на эти книги. Она попросила Геренния отдать их ей во временное пользование. Старик, относившийся к ней очень благожелательно, тут же объявил, что он все эти книги приносит ей в дар.

Для начала Ювентина отобрала для прочтения греческих историков – Геродота, Фукидида, Ксенофонта и Полибия. По утрам отрывки из этих книг Ювентина вслух читала Леене…

Видацилий в точности выполнил обещание, данное Мемнону, отправив Сирта и Леену в Катану на небольшом беспалубном корабле, владельцем которого был один из его знакомых.

От Катаны Сирт и Леена пешком пришли в Убежище.

Ювентина не ожидала увидеть их так скоро и несказанно обрадовалась их появлению.

От Сирта она узнала о схватке пиратской либурны с римским кораблем на виду у Сиракуз. Он рассказал ей, что сам видел, как объятая пламенем бирема исчезла под водой, а пираты благополучно ушли от преследования.

Рассказ Сирта заставил Ювентину взволноваться: она знала, что «Амфитрита» должна была доставить Мемнона в Гераклею. Ей оставалось только надеяться на то, что ее возлюбленный, благодаря своей ловкости и умению владеть оружием, вышел из боя живым и невредимым.

Леену она поселила в своей комнате, а Сирта поручила заботам Гераклеона, который нашел для неприхотливого африканца каморку на верхнем этаже усадебного дома.

Ювентина и Леена с первого же дня стали неразлучны. Их особенно сблизило то, что Ювентина стала учить немую девушку читать и писать. Леена была гречанкой и плохо понимала латынь, поэтому Ювентина решила обучать ее греческой грамоте.

– Когда научишься читать и писать, мы сможем по-настоящему беседовать друг с другом, – говорила она девушке. – Сегодня же пойдем к морю и там начнем наши занятия. Сначала будем чертить на песке буквы и запоминать их. Потом я научу тебя складывать из них слова. Уверяю тебя, это не так уж сложно. Не пройдет и месяца, как ты всему научишься…

Леена согласно и радостно кивала головой.

Занятия они проводили в бухте, соединяя там приятное с полезным: в перерывах между купанием ложились в тени прибрежных скал и чертили на песке буквы и цифры. Леена оказалась способной ученицей. У нее была прекрасная память. В течение немногих дней она запомнила все буквы греческого алфавита, после чего быстро научилась складывать из них простые слова.

Ювентина подолгу рассказывала Леене о Мемноне и о своей безумной любви к нему. Леена с жадным любопытством слушала о первых днях знакомства Ювентины со своим возлюбленным, о кровавых схватках гладиаторов, в которых участвовал Мемнон, о его выдающейся отваге, о дерзком побеге гладиаторов из Рима, о Минуции, поднявшем восстание рабов под Капуей…

О Мемноне Ювентина говорила с нежностью и печалью, жаловалась, что сердце ее измучено постоянным страхом за него.

– Он такой храбрый, всегда идет навстречу любым опасностям. Я так боюсь потерять его! Если это случится, я умру, я не смогу без него жить, – твердила она.

Однажды Леена написала на песке несколько слов, но потом, смутившись, быстро стерла рукой написанную фразу. Но Ювентина успела прочесть, и горькая улыбка тронула ее губы.

– Не спрашивай больше об этом, – с болью в голосе промолвила она. – Видно, так угодно богам. Я обречена не иметь детей… Что ж! Может быть, это и к лучшему. Дети – это привилегия свободных, а не таких, как я и он, преследуемых, гонимых, бессильных защитить себя и своих детей от рабства и позора…

Купаясь, они часто выплывали за пределы бухты, но однажды были очень напуганы, попав в струю сильного течения, едва не унесшего их в открытое море. Позднее Ювентина узнала, что течение возле бухты временами усиливается и меняет свое направление.

Бухта стала любимым их местом времяпрепровождения. Здесь они купались и «беседовали». Леена уже довольно бойко вычерчивала целые фразы, порой обнаруживая тонкие суждения и веселый юмор.

Мало-помалу Ювентина узнавала о прошлом Леены. Она была родом из Элиды. Отец ее был свободным пастухом. Леена в коротких предложениях, начертанных на песке, поведала о том, что отец запутался в долгах, и ему пришлось пожертвовать дочерью, чтобы спасти себя и семью от продажи в рабство. Он отдал ее меняле в счет неуплаченной части долга, а тот вскоре продал ее работорговцам, которые оказались страшными людьми. Негодяи специально калечили рабов и рабынь, отрезая им языки, чтобы дороже продать: такого рода «товар» пользовался особым спросом у богатых и знатных покупателей, нуждавшихся в безмолвных и безграмотных слугах, которых невозможно было использовать в суде как свидетелей. Случилось так, что корабль работорговцев на пути к Делосу подвергся нападению пиратов. Это были люди Требация. В качестве добычи Леена досталась одному из навархов и почти месяц прислуживала ему во время плавания. Этим навархом был Гай Видацилий, который в то время уже собирался обосноваться в Сиракузах. Он был старым приятелем Требация и без труда добился от него отставки, ссылаясь на плохое самочувствие и возраст. Немая девочка-рабыня стала его доверенной служанкой. Только ее он, не таясь, посвящал во многие свои тайны. Потому-то Видацилий с такой неохотой расстался с ней.

С появлением Сирта и Леены Ювентина получила возможность посещать Катану, куда они добирались втроем или пешком, или на повозке, запряженной мулами. Сирт неизменно сопровождал обеих красавиц, оберегая их от наглой и разнузданной городской черни.

Хорошо и со вкусом одетая, в сопровождении слуги и служанки Ювентина могла появляться в городе, не вызывая ни у кого даже тени каких-либо подозрений. Ее принимали за состоятельную замужнюю женщину. Сама она, когда ей приходилось отвечать на расспросы, называла себя приезжей из соседнего Абрикса. Несколько раз она побывала в театре, где ее заприметили городские щеголи из богатых семей. Они не один раз пытались заговорить с ней. Но Ювентина вела себя с молодыми волокитами очень сдержанно, с холодной неприступностью. Она всегда была начеку, зорко высматривая в городских толпах людей в тогах, среди которых могли быть те, кто мог бы опознать в ней беглую рабыню из Рима…

* * *

В восемнадцатый день таргелиона (2 июня) около восьмисот моряков Новой Юнонии, вознеся молитвы Юпитеру и Нептуну, спустили на воду «Амфитриту» и одиннадцать миапаронов. Корабли двинулись вдоль побережья, держа курс на запад.

Ближе к закату корабли оставили за собой скалистый берег Холодного мыса, западной оконечности Крита.

С последними лучами солнца, когда остров исчез из виду, матросы, благословляя Нептуна и Амфитриту, стали бросать в море глиняные килики, наполненные цветами, медом в сотах, ладаном и другими благовониями. Все это они взяли с собой на корабли с алтаря Нептуна. Каждый моряк обращался к великому богу и его божественной супруге со смиренной просьбой сохранить его во время долгого и опасного плавания.

Четыре дня корабли шли на всех парусах при попутном ветре. На пятый день задул резкий нот[68], заставивший мореплавателей убрать паруса и приналечь на весла. В течение последующих трех дней, часто сменяя друг друга, пираты усиленно работали веслами, пока не показалось восточное побережье Бруттия.

Устойчивый южный ветер отнес корабли к мысу Левкопетра. Но вскоре ветер поутих и переменился на восточный. Блазион приказал вновь поднять паруса. Под сильным креном корабли прошли мимо беспокойного пролива Харибды[69], и на закате дня (это был восьмой день плавания) пиратская эскадра пристала к сицилийскому берегу в трех милях южнее Тавромения. Так как в это время ветер совершенно утих, моряки не стали вытаскивать свои корабли на сушу, а оставили их на мелководье, бросив якоря.

Блазион больше всего опасался плавать, когда дули этессии[70], потому что именно тогда случались страшные бури, несшие гибель кораблям, оказавшимся в открытом море. С большей охотой он пускался в плавание зимой, с захода Плеяд и до солнцеворота, когда начинали дуть мягкие ветры, при которых можно было идти на веслах и пользоваться парусами.

Обучая Мемнона морскому делу с первых дней его появления в Новой Юнонии, Блазион постоянно напоминал ему о коварстве моря в периоды восходов Плеяд, Сириуса и Арктура.

Перед началом плавания старого моряка очень настораживало, что именно в первой декаде мая, когда восходили Плеяды, на море было подозрительно тихо. Он предсказывал, что в первой половине июня начнутся шквалы и бури. И не ошибся.

Ночь прошла спокойно. Утром поднялся довольно сильный южный ветер. Блазион приказал поднять якоря, и пиратская флотилия двинулась на юг вдоль побережья, преодолевая слабеющий нот, который к полудню сменился крепким либом[71].

Корабли уже миновали Абрикс, когда небо сплошь заволокло тучами, принесенными усиливавшимся с каждой минутой западным ветром. Это был переваливший через сицилийские горы горячий ветер со стороны ливийских пустынь.

Незадолго перед закатом эскадра достигла бухты Улисса.

Блазион, предчувствуя близость сильной бури, приказал матросам вытаскивать миапароны на песчаный берег в полумиле южнее бухты. Более тяжелая «Амфитрита» бросила якорь в бухте рядом с «Дельфином», небольшим грузовым кораблем Геренния, хозяина Убежища.

Мемнон одним из первых соскочил на берег с борта либурны и поспешил в усадьбу.

Геренний уже готовился к приему гостей. Его люди давно заметили приближающуюся пиратскую флотилию. О скором прибытии гостей с Крита Геренний был заранее предупрежден Требацием через Гераклеона, когда архипират посетил Убежище в последний раз. По приказу хозяина рабы расставляли в саду столы и скамьи, растягивали над ними крыши из парусины на случай дождя…

* * *

Под навесом у входа в дом стояли Ювентина и Леена.

Ювентина, увидев Мемнона, побледнела и молча протянула к нему руки.

Александриец подбежал к ней, торопливо обнял и тихо сказал:

– Здравствуй, родная. Сейчас здесь соберется много людей. Уйдем в крипту. Не хочу, чтобы нас видели вместе.

– Я тоже не хочу никого видеть, кроме тебя, – прошептала она.

Быстро сгущались сумерки.

За мысом, южнее бухты, матросы вытаскивали миапароны на песчаный берег и тут же начинали устанавливать свои палатки под обрывом: там меньше давал себя знать усиливавшийся западный ветер. Над изрытым волнами свинцовым морем ветер гнал низкие мрачные тучи. Сотрясались палатки, и, как тростник, гнулись мачты одиннадцати кораблей, выстроенных тесно в ряд вдоль берега, на который с громовым шумом обрушивались пенистые мутно-зеленые волны.

Во дворе усадьбы начали собираться навархи и прораты.

Геренний обнял Блазиона и пригласил гостей занимать места за расставленными в саду столами, у которых суетились рабы и рабыни…

Мемнон и Ювентина незаметно для всех покинули усадьбу и знакомой тропинкой спустились к морю.

Уже совсем стемнело. Гремел гром. Зигзаги молний то и дело озаряли бушевавшее море.

Прижимаясь к скалистому обрыву, Мемнон и Ювентина шли, осыпаемые солеными брызгами, которые долетали до них от разбивавшихся о берег волн.

Когда они пробрались в пещеру, Мемнон разыскал в темноте место, где еще в прошлый раз им были припрятаны завернутые в тряпицу огниво, кремень и сухой трут. Довольно долго он высекал огонь. Наконец трут загорелся. Сначала Мемнон зажег восковой факел, потом подлил масло в лампы, висевшие на канделябрах в темных углах пещеры, и засветил их.

В крипте еще оставались несколько толстых махровых ковров. Мемнон расстелил на полу один из них, потом привлек к себе Ювентину. Губы их слились…

Всю ночь бушевала непогода. Мемнон и Ювентина, тесно прижавшись друг к другу, негромко беседовали, прислушиваясь к доносившемуся до них яростному шуму ветра и грохоту прибоя.

Ювентина говорила о том, что после приезда Сирта и Леены она перестала чувствовать себя такой несчастной и одинокой, как это было в первые дни ее пребывания в Убежище.

– Я рад, что тебе здесь понравилось, – сказал Мемнон.

– Да, мне не на что жаловаться… Солнце, море… Хвала богам, Леена хоть немного отвлекает меня от дум о тебе. Знаешь, я учу ее греческой грамоте. Она очень способная. Мы целыми днями проводим время у моря и пишем на песке…

– Дай мне наглядеться на тебя, пока не погасли лампы… Как ты прекрасна!

– Я так боюсь, что когда-нибудь надоем тебе…

– Замолчи! Ты первая, единственная и вечная моя любовь…

– Если ты полюбишь другую, я умру…

– А я, если ты будешь меня сердить, съем тебя, как Полифем…

Они еще долго говорили друг другу милые глупости и уснули, счастливые…

* * *

Буря не утихала три дня.

Пираты были рады предоставленной им возможности хорошенько покутить на берегу, тем более что Геренний, не скупясь, открыл для них все свои винные погреба.

Мемнон и Ювентина старались быть подальше от буйной вольницы, дорожа каждым мгновением, проведенным вместе. Пирующие навархи и прораты только однажды видели их за общим столом. Красота Ювентины никого из них не оставила равнодушным. Все хором поздравляли Мемнона за удачный выбор жены.

Поздними вечерами влюбленные уходили в «пещеру циклопов», где царили тишина и покой. Крики веселившихся в усадьбе моряков сюда не долетали.

По утрам они приходили в конюшню и, взяв лошадей, совершали на них прогулки по окрестностям. У Геренния были четыре верховые лошади. Старик разрешил Мемнону и Ювентине брать их, когда им заблагорассудится.

Во время этих верховых прогулок Ювентина рассказала о том, что уже много раз ходила в город и трижды побывала в театре. Мемнон же с удивлением вспомнил, что в последний раз посетил театр только в Александрии. Это было шесть лет назад.

Сирт и Леена тоже постоянно исчезали куда-то, и, похоже, именно в эти дни между ними установились отношения более нежные, чем простая дружба.

Первым это заметил Мемнон.

– А что? По-моему, оба они очень подходят друг другу, – сказал он.

– Ты шутишь? – удивилась Ювентина. – Сирт… по-моему, он слишком стар для нее.

Мемнон посмотрел на нее с грустной улыбкой.

– Но ведь и я на целых десять лет старше тебя, – напомнил он.

– О чем ты говоришь, глупенький мой! Десять лет! Разве это большая разница? Именно такая дистанция в возрасте и должна быть между мужчиной и женщиной, – уверенно заявила она.

На четвертый день ветер начал стихать. Блазион приказал матросам прекратить попойки, так как намеревался вывести корабли в море уже следующим утром.

В тот день Мемнон и Ювентина побывали в окрестностях Абрикса и Ациса.

Местность возле Ациса очаровала их обилием зелени. Город полукольцом окружали великолепные виллы, виноградники и фруктовые сады.

Ацис был небольшим городком, но имел крепкие стены и высокие башни. Мемнон отнесся к этому чисто по-военному:

– Похож на сиракузский Эвриал. Его можно взять лишь измором, осадив с суши и с моря.

А Ювентина в это время смотрела на белую вершину Этны, от которой поднималась к небу длинная струя серого дыма.

– В Катане я слышала пророчество одного мага, который уверял, что в следующем году произойдет большое извержение, – говорила она, заслоняя рукой глаза от яркого солнца.

Мемнон рассказал Ювентине, что город Ацис получил свое название от имени местного пастуха, возлюбленного Галатеи, одной из пятидесяти нереид.

– Но судьба красавца Ациса была трагична. Его из ревности убил свирепый циклоп Полифем, случайно увидевший, как влюбленные ласкали друг друга. Сама Галатея едва спаслась от одноглазого великана, бросившись в море. Полифем же еще долго буйствовал на берегу, бросая ей вслед огромные камни… Вон, видишь эти черные скалы, торчащие из воды? Говорят, это те самые камни, которые швырял в море циклоп. Моряки до сих пор называют это место Скалами Циклопов…

На обратном пути Мемнон вспомнил о Варии. Он был уверен, что фрегеллиец очень скоро заявит о себе, возглавив мятеж на западе острова.

– Только бы мне удалось вовремя поспеть с оружием, до того, как против восставших выступит римский претор.

Ювентина, слушая его, украдкой вздохнула. Ее страшила мысль, что Мемнон, примкнув к восставшим, подвергнет себя смертельной опасности.

– Но ты ведь еще долго будешь связан делами в Гераклее? – тихо и с надеждой спросила она.

– Требаций обещал прислать мне замену, – не замечая ее тревоги, ответил Мемнон. – Думаю, к этому времени вся Сицилия окажется в руках восставших. Я уверен в этом…

В четвертую ночь их пребывания в Убежище на небо снова набежали тучи, шел сильный дождь, сверкали молнии, гремел гром.

В крипте было холоднее обычного, и влюбленные просыпались часто. Только под утро, накрывшись вторым толстым ковром, они согрелись и крепко уснули.

Их разбудил яркий луч солнца, прорезавший сумрак пещеры сквозь самое большое отверстие в ее стене со стороны моря и бивший им прямо в лица.

Они бысто оделись и выбрались наружу.

Небо расчистилось от туч. Перед воротами усадьбы Мемнон и Ювентина несколько раз поцеловались долгими и страстными поцелуями. Но сердцами их быстро овладевала печаль. Ясное утро и утихший ветер напомнили им о близкой разлуке.

– Я обязательно буду присылать тебе письма из Гераклеи, – пообещал Мемнон, сжимая подругу в объятиях.

– Разве это возможно? – вздохнув, спросила Ювентина.

– О, сицилийских письмоносцев можно назвать вездесущими. Они проникают в самые глухие места. Я им подробно расскажу, как найти Убежище, и ты получишь возможность отвечать на мои письма, пока я буду находиться в Гераклее…

Глава восьмая

Мемнон под Гераклеей. – Последняя встреча с Клодием. – Кузнец Эргамен. – Гита. – Схватка в ущелье

От бухты Улисса корабли Блазиона за два дня с двумя остановками на ночь покрыли расстояние в триста римских миль и на третий день, перед самым закатом, пристали к пустынному берегу у Скал Лестригонов, в трех или четырех милях от Гераклеи.

Пираты под руководством Мемнона к полуночи выгрузили на берег все оружие и снаряжение, хорошо замаскировав его в нескольких глубоких скальных расщелинах.

Когда взошла луна, эскадра продолжила свое плавание вдоль побережья. Ей предстояло, обогнув западную оконечность острова, выйти в Тирренское море. Именно там, по «плану Клодия», пираты должны были захватывать римские корабли с хлебными грузами, идущими в Остию из сицилийских гаваней.

Мемнон, не теряя времени, пошел прямиком от моря и еще задолго до рассвета выбрался на дорогу, тянущуюся вдоль побережья. Не останавливаясь, он зашагал в сторону Гераклеи.

При нем была гостевая табличка Клодия на имя Гая Цестия. Публикан, конечно же, предупредил управителя виллы. Мемнон мог рассчитывать, предъявив ему табличку, на хороший прием даже в случае отсутствия хозяина.

Усадьбу римлянина он нашел без труда. Первый же встречный пастух подробно рассказал ему, как к ней пройти. Владения Клодия простирались вдоль левого берега Галика, там, где через реку был перекинут большой свайный мост.

В роще Паликов Сальвий рассказывал Мемнону, что в свое время Клодий скупил у местных крестьян до трех тысяч югеров пахотной земли, на которой теперь трудились около семисот невольников. С тех пор он считался одним из самых крупных землевладельцев в области Гераклеи. По богатству он уступал только гераклейцу Серапиону, чья усадьба находилась по соседству, на правом берегу реки. В имении Серапиона работало свыше двух тысяч рабов. Сальвий и Терамен были из их числа.

В два часа пополудни Мемнон подошел к воротам усадьбы Клодия. Отсюда хорошо были видны река и крепкий деревянный мост, соединявший оба берега. Вдалеке, за холмами, покрытыми зеленью виноградников и оливковых рощ, возвышались стены Гераклеи.

Ворота усадьбы были распахнуты настежь. Александриец сразу обратил внимание на царившее во дворе оживление. Там было полно народа и слышалась латинская речь.

За оградой виллы, ближе к реке, выстроившись в шесть или семь рядов, чернели кожаные солдатские палатки. Возле них прогуливались вооруженные часовые. Мемнон без труда узнал в них римских легионеров. У каждой палатки были составлены в кружок длинные копья и грудами лежали на земле прямоугольные выгнутые щиты.

По числу палаток Мемнон определил, сколько легионеров разместилось в лагере. Он насчитал двадцать палаток. У римлян обычно каждая палатка вмещала десять солдат во главе с деканом.

«Их не менее двухсот, – подумал Мемнон. – И это, конечно же, легионеры преторской когорты».

Ему было известно, что из провинций, по приказу сената, были отозваны все римские отряды для участия в войне с кимврами. Только преторы провинций могли иметь своем распоряжении по нескольку центурий римских солдат для личной охраны. Их называли преторианцами.

«Но если претор начал объезд провинции по судебным округам, то он должен быть либо в Тиндариде, либо в Агригенте, а никак не в области Гераклеи», – снова подумал Мемнон, и его охватило нехорошее предчувствие.

У самых ворот он остановил пробегавшего мимо него раба и спросил, дома ли господин.

Раб ответил, что господин дома, но никого не принимает, потому что очень занят: у него остановился сам претор Сицилии.

– А, так это солдаты преторской когорты? – спросил Мемнон, занятый мыслями о том, связано ли появление претора в области Гераклеи с восстанием рабов или же тот прибыл сюда по какой-то другой причине.

– Ты очень сообразителен, – ответил раб, взглянув на него с пренебрежительной усмешкой.

– Не умничай и доложи господину, что прибыл Артемидор Лафирон по важному делу, – нахмурившись, приказал Мемнон. – А если заставишь меня долго ждать, я позабочусь о том, чтобы тебя сегодня же хорошенько высекли.

Раб молча повиновался и ушел в дом. Вскоре он вернулся, сказав, что господин приказал провести его к заднему крыльцу. Когда Мемнон и раб, завернув за угол дома, вышли к небольшому портику с четырьмя толстыми деревянными столбами, подпиравшими его двускатную крышу, из дверей показался Клодий, который был сильно пьян и с трудом держался на ногах.

Увидев Мемнона, он с радушием пьяницы обнял его и расцеловал.

– Дорогой мой глад… диатор! – икая, выговаривал публикан. – Я все это вре… время ждал, когда же ты… наконец, появишься… Где ты пропадал? А то ведь пора… давно пора заняться делами…

– В нашем распоряжении, по меньшей мере, еще дней пять или шесть, перед тем как в Гераклею доставят первую партию зерна, – отвечал Мемнон, мысленно прикидывая, способен ли римлянин серьезно обсуждать какие-нибудь дела будучи в таком состоянии.

– Эй, старуха! Что несешь? – крикнул Клодий пожилой рабыне, проходившей мимо с кувшином в руках.

– Это вино, мой господин, – отвечала рабыня. – Я несу его солдатам по приказу домоправителя.

– А ну-ка, дай сюда, – выхватил Клодий из ее рук кувшин и сделал несколько коротких глотков, чтобы унять икоту.

– Сегодня мне не до тебя, приятель, – оторвавшись от кувшина, сказал Клодий Мемнону. – Сам претор удостоил меня своим посещением… Вместе мы решили отпраздновать победу… Позавчера он, хвала богам, разделался с мятежниками…

– Разделался с мятежниками? – переспросил Мемнон, почувствовав неприятный холодок в груди. – О каких мятежниках ты говоришь?

– Как? Ты ничего не знаешь? – удивился Клодий.

– Я всего несколько часов назад сошел с корабля.

– Ну, тогда слушай… Дней пятнадцать назад некий Варий, ссыльный латинянин, подбил на восстание четыреста рабов в области Галикий. Они хотели соединиться со здешними смутьянами, но претор явился вовремя и уничтожил их всех от лысого до лысого. Будем надеяться, что он навсегда отучил рабов бунтовать… Что это с тобой? – спросил он, увидев, что бывший гладиатор изменился в лице.

– Да нет, ничего, – ответил Мемнон, быстро справившись с волнением. – Просто очень устал, хотелось бы отдохнуть с дороги.

– О, у меня в доме много свободных комнат!.. Эй, раб! Подойди сюда!..

Клодий едва успел распорядиться, чтобы раб отвел гостя в одну из пустующих комнат, как вдруг появился человек в тоге (видимо, домоправитель) и доложил:

– Господин, меня послал к тебе претор. Он хочет видеть тебя.

– Пошли, – буркнул Клодий.

Он оперся рукой на плечо домоправителя и, пошатываясь, двинулся вместе с ним по длинному андрону, ведущему в глубину дома.

Раб повел Мемнона следом и вскоре услужливо распахнул перед ним дверь небольшой комнаты.

Но Мемнон уже решил больше не задерживаться на вилле Клодия.

Известие о гибели Вария и его отряда потрясло его. В голове его мелькали предположения: «Выбрал неудачное место для защиты? Был неожиданно застигнут врагом на открытом месте? Хотя в это трудно поверить… Варий не мог позволить себе увлечься пустой надеждой одолеть римлян в правильном бою. Нет, нет, произошло что-то непредвиденное…».

Он вспомнил о своем разговоре с Сальвием в роще Паликов. Латинянин сказал ему тогда, чтобы он при случае навестил в усадьбе Серапиона кузнеца Эргамена, который был посвящен в заговор. Этот кузнец должен был проводить его к Каприонской горе, где нашли временное убежище Сальвий и его товарищи, бежавшие из имения.

– Далеко ли отсюда вилла Серапиона? – спросил Мемнон у раба.

– Она находится на правом берегу реки, почти у самой дороги, которая ведет из Гераклеи в Аллару.

– Как туда удобнее пройти?

– От главных ворот нашей усадьбы доберешься тропой до моста и переправишься по нему на другой берег Галика. Сразу за мостом от большой дороги ответвляется вправо небольшая, но хорошо проторенная дорога, которая приведет тебя прямо к воротам усадьбы Серапиона.

– Тебе неизвестно, сколько еще времени пробудет претор на вилле твоего господина? – спросил Мемнон.

– От солдат я слышал, что завтра на рассвете претор собирается выступить в Энну. Здесь ему больше нечего делать. Бунтовщики усмирены, и больше никто из рабов не осмелится поднять голову…

– Но где и когда произошло восстание? Твой господин сказал мне, что бунтовщики пришли из области Галикии…

– Ну да, то же самое и я слышал от солдат… Мятежников было около четырехсот. От Галикий они прошли к морю и потом двинулись берегом, минуя Пинтию и Селинунт. По слухам, мятежники намеревались подбить на восстание некоторых здешних рабов, с которыми у них еще раньше был тайный сговор. Однако римский претор опередил их, явившись под Гераклею не только со своими легионерами, но и с солдатами из Агригента. Мятежникам пришлось повернуть в сторону Триокалы. Где-то там они укрепились на какой-то горе, но претор с легкостью овладел их лагерем и всех перебил…

– Ты сказал, что претор привел с собой солдат из Агригента, но во дворе виллы, если я не ошибаюсь, одни римляне, – продолжал расспрашивать Мемнон, с болью в душе выслушав рассказ раба.

– Претор распустил по домам всех сицилийцев, оставив при себе лишь солдат своей когорты.

Мемнон, выведав у раба все, что ему было нужно, тотчас отправился в путь.

До реки было недалеко. Тропинкой от главных ворот усадьбы Мемнон прошел к мосту, по которому прогуливались охранявшие его солдаты.

Это были не римляне, а наемники из балканских греков, обычно составлявшие гарнизоны сицилийских городов. Это легко можно было определить по их греческому вооружению.

– Кто такой? – остановил Мемнона один из солдат, видимо, начальник охраны моста.

– Артемидор мое имя, – спокойно отвечал Мемнон. – Я вольноотпущенник римского всадника Публия Клодия.

– А, знаю… И куда направляешься?

– Иду по поручению патрона в усадьбу Серапиона, – немного помедлив, произнес Мемнон.

Солдат окинул его с головы до ног быстрым взглядом.

– Откуда у тебя этот прекрасный испанский меч? – поинтересовался он.

– Мне его дал на время мой патрон, – не моргнув глазом, солгал Мемнон. – Сам знаешь, на дорогах теперь неспокойно.

– Это верно, – согласился солдат и продолжил доверительным тоном: – Не обижайся, что я подвергаю тебя такому тщательному допросу. Хотя претор и покончил с мятежниками под Триокалой, здешние рабы, похоже, не успокоились. Десятки, а может быть, и сотни их находятся в бегах.

– И чем же это можно объяснить? – спросил Мемнон.

– Как тебе сказать… Еще до прихода претора с войском двое его уполномоченных, одним из которых, кстати, был твой патрон, стали с особым пристрастием проводить дознания среди рабов в гераклейской округе. В одном только имении Серапиона Клодий приказал распять пятерых заговорщиков. Это нагнало на рабов такого страху, что многие стали разбегаться. Нет сомнения в том, что все эти канальи замешаны в заговоре. Разумеется, нам, солдатам, прибавилось хлопот. Проагор поднял на ноги весь гарнизон Гераклеи… Ты умеешь читать по-гречески?

– Умею, – ответил Мемнон, несколько удивленный.

Солдат достал из-под панциря деревянную табличку, исписанную грифелем.

– Вот, посмотри, – протянул он табличку Мемнону. – Здесь имена особо опасных беглецов с описанием их примет… Поинтересуйся на всякий случай. Может быть, найдешь в этом списке кого-нибудь, кто тебе знаком.

Мемнон взял из рук солдата табличку, пробежал ее глазами и нашел в ней среди двух десятков имен разыскиваемых беглых рабов с кратким описанием их внешнего вида знакомые имена Сальвия и Терамена. Приметы их были даны довольно точно.

– Нет, ни одно из этих имен мне незнакомо, – сказал Мемнон, покачав головой и возвратив солдату табличку.

– Если встретишь какого-нибудь подозрительного, обязательно сообщи о нем солдатам ближайшего поста.

– А много ли таких постов?

– Они находятся на всех четырех больших дорогах. Кроме того, всю гераклейскую округу ежедневно прочесывают многочисленные дозоры.

Пожелав солдату успехов в службе, Мемнон перешел мост и через полчаса быстрой ходьбы добрался до усадьбы Серапиона.

Ворота усадьбы были закрыты.

На стук сначала откликнулся привратник, раб-фракиец, который отказался впустить незнакомого человека без разрешения управителя имения. Потом пришел управитель, оказавшийся таким же негостеприимным, как и привратник.

– Хочешь повидать Эргамена? – спросил управитель с подозрением в голосе. – Зачем он тебе?

– Видишь ли, я недавно вернулся из Рима, куда меня месяц назад послал мой господин и патрон Публий Клодий, сосед твоего господина, – начал сочинять Мемнон. – В Риме живет родной брат Эргамена, хороший мой знакомый… он, как и я, недавно стал отпущенником. Я передал ему привет от брата и привез от него кузнецу несколько золотых монет в подарок.

– Вот как! У Эргамена есть брат в Риме? – удивился виллик, открывая ворота. – Не знал я раньше… Хорошо! Иди вот по этой дорожке. Она приведет тебя прямо к кузнице… И скажи Эргамену, пусть вечером зайдет ко мне и получит срочное задание, – чуть помедлив, добавил он.

Мемнон пошел по указанной ему дорожке, убитой щебнем и галькой. Вскоре он добрался до убогого строения с двускатной крышей. Это и была кузница…

* * *

Эргамен, мрачного вида человек лет пятидесяти, наотрез отказался отвечать на какие бы то ни было вопросы, связанные с Сальвием, процедив сквозь зубы, что он не имеет ничего общего с этим бунтовщиком, из-за которого пострадали ни в чем не повинные люди. Во время разговора он почти не смотрел на александрийца, усердно раздувая мехом угли на очаге.

Кузнец явно не доверял нежданному гостю.

– Послушай, Эргамен, – сдержанно сказал Мемнон. – Сальвий ведь неспроста посоветовал мне, чтобы я обратился именно к тебе, а не к кому-нибудь другому. Поэтому я говорю с тобой совершенно откровенно и не боюсь, что ты донесешь на меня. Сальвий должен был подробно рассказать тебе обо мне. Итак, повторяю, мое имя Мемнон, и я прибыл по очень важному делу. Разве он не назвал тебе моего имени? Не сообщил, что я беглый гладиатор из Рима?

– Беглый гладиатор? Этого мне еще не хватало! Ничего не хочу больше слышать… и Сальвия твоего давно уже нет в имении, – с неплохо разыгранной злостью отвечал кузнец. – Старый мерзавец! Сначала подговаривал рабов против господина, а потом сбежал куда-то.

– Я знаю, что Сальвий, Терамен и их друзья скрываются на Каприонской горе, – терпеливо продолжал Мемнон. – Но я могу найти туда дорогу только с твоей помощью.

– Какое у тебя дело к Сальвию? – как бы смягчившись, спросил кузнец.

– Разве он ничего не говорил тебе?

– Я хочу это услышать от тебя! – вновь ожесточился кузнец.

– Хорошо. Я доставил с Крита оружие, которое обещал Варию и Сальвию. Этого достаточно, надеюсь?

Кузнец насупился.

– Так вот что вы затеяли! Сбиваете народ с толку! Мало вам тех, что поплатились жизнью за чужое безумие…

– Разразят тебя все громы и молнии Зевса Диктейского! – не выдержав, рассердился Мемнон. – Ты долго еще будешь ломать передо мной комедию?

– Быть излишне доверчивым, когда людей хватают по малейшему подозрению, согласись, неразумно, – вдруг сменил Эргамен враждебный тон на вполне дружелюбный. – Честно говоря, я не таким тебя представлял. Сальвий сказал мне, что придет беглый гладиатор, герой восстания Минуция. А тут является прилично одетый юноша с речью образованного эллина и…

– Ты должен мне помочь встретиться с Сальвием, – нетерпеливо прервал Мемнон кузнеца.

– В этом нет необходимости. Я приведу к тебе человека, и ты покажешь ему место, где спрятано оружие.

– Но ты понимаешь, что это должен быть очень надежный человек.

– Здесь много верных людей. Проклятый Серапион довел всех до такого отчаяния, что у многих чешутся руки, чтобы поскорее взяться за топоры и косы. Недавно по его приказу моего сына едва не засекли до смерти. А тут еще этот Клодий, римлянин, да поглотит Тартар его душу, нагрянул с солдатами из Гераклеи и от имени претора стал истязать рабов раскаленным железом, чтобы выведать что-нибудь о заговоре. Пятерых приказал распять. Подлый негодяй! Своих рабов он не трогал, а чужих ему было не жалко…

Последние слова сириец проговорил с ненавистью, исказившей его лицо.

– Вот что, Эргамен! Мне обязательно нужно встретиться с Сальвием и ни с кем другим. Он еще не знает, что римский претор, уверенный в том, что опасность восстания в этих краях миновала, распустил всех солдат-сицилийцев по домам. Претор остался только с одной своей когортой с численностью не более трехсот человек…

Кузнец бросил на Мемнона удивленный взгляд.

– И ты хочешь… – начал он, но Мемнон, не дав ему договорить, продолжал:

– Я узнал, что претор завтра отправляется в Энну. Надо воспользоваться благоприятным случаем. Я привез оружие, которым можно вооружить две тысячи человек…

У кузнеца загорелись глаза.

– Две тысячи! – воскликнул он. – Ты не шутишь?

– Нет, не шучу.

Мемнон помолчал, затем продолжил, словно говоря с самим собой:

– Варий погиб… Это был мой самый близкий друг, но я оплачу его в другой раз, когда восторжествует дело, за которое он отдал жизнь… Не могу понять, как могло произойти, что претору с такой быстротой и легкостью удалось одержать над ним победу? Не пойму… Варий всегда был осторожен и предусмотрителен. В последнюю нашу встречу он говорил мне, что не позволит врагу выманить себя из хорошо укрепленного лагеря. Он хотел надолго отвлечь внимание римлян, отбиваясь от них на какой-нибудь неприступной скале, чтобы дать возможность рабам в разных местах Сицилии хорошо подготовиться к войне…

– Семь дней назад к нам прискакал молодой всадник, – вспомнил Эргамен. – Он назвался Эвгенеем и говорил примерно то же, что и ты. Он сказал, что прибыл от Вария, который со дня на день должен был появиться со своим отрядом в окрестностях Гераклеи. По его словам, Варий хотел бы вместе с нашими людьми засесть на Каприонской горе. Но на следующий день к Гераклее подошел претор с большим отрядом солдат из Агригента. Всем нам пришлось затаиться…

– А этот всадник… Эвгеней? – спросил Мемнон.

– Узнав, что претор близко, он вскочил на коня и ускакал, чтобы предупредить Вария. А еще через четыре дня мы узнали о гибели Вария и всех, кто был с ним.

– Всего четыре дня, – с горечью произнес Мемнон и опустил голову.

– Никто толком не знает, что там произошло, – вздохнул Эргамен.

– Далеко ли до Каприонской горы? Успеем дойти туда до заката? – после недолгого молчания спросил Мемнон.

– Вполне. Я дам тебе надежного проводника.

– Разве не ты меня поведешь?

Эргамен покачал головой.

– К сожалению, из меня плохой проводник, – сказал он. – Два года назад я охромел… сломал ногу, сорвавшись со скалы. Подожди меня здесь, я скоро вернусь.

Он вышел из кузницы и, сильно припадая на одну ногу, заковылял через пустырь к рабской деревне.

Через полчаса он вернулся. Рядом с ним шла девочка-подросток двенадцати или тринадцати лет, худенькая, со смуглым лицом и большими испуганными глазами. Вся ее одежда состояла из одной набедренной повязки. У нее уже обозначились груди с припухшими тугими сосками. Стесняясь, она прикрывала их левой рукой. В правой она держала небольшую корзинку с лепешками и маслинами. Видимо, владелец имения отличался неимоверной жадностью и не хотел тратиться на одежду для своих невольников. Мемнон обратил внимание на то, что и голые плечи кузнеца покрывал сплошь залатанный трибон.

– Это Гита, – коротко представил девочку Эргамен. – Она уже не раз ходила на Каприон. Носила беглецам еду. Правда, обычно она делала это ночью. Выведет тебя туда самым коротким путем. Не так ли, Гита? – кузнец ласково погладил девочку по голове.

– Такая маленькая и такая смелая! – глядя на нее с улыбкой, проговорил Мемнон.

Гита исподлобья взглянула на него и, засмущавшись, потупила взор.

– Что ж, не будем терять времени, – сказал Мемнон. – Будь здоров, Эргамен! Надеюсь, еще увидимся… Пошли, Гита! Показывай дорогу! – обратился он к девочке.

* * *

Околицей рабской деревни они вышли на большую дорогу, вдоль которой стояли пять крестов с распятыми на них телами рабов. Судя по тому, что место казни не охранялось солдатами, все пятеро несчастных уже давно отмучились. Это были те самые рабы, которых Публий Клодий после сурового дознания осудил на смерть, обвинив в заговоре.

Гита смотрела на распятия глазами, полными слез, и шепотом произносила имена казненных. Мемнон шел молча, с болью в душе думая о том, что после гибели Вария и беспощадной расправы над здешними заговорщиками трудно будет поднять людей на борьбу в области Гераклеи.

Пройдя по дороге еще несколько стадиев, они свернули с нее в узкую долину полностью пересохшей речки, которая в зимнее время служила притоком Галика. По самому дну ее была протоптана тропа. Но Гита повела Мемнона не по этой тропе, а по бездорожью, прямо в сторону гор через чахлые заросли кустарника.

Стояла нестерпимая жара. Местность, по которой они шли, была совершенно безлюдна. Только Мемнон и Гита оживляли ее, торопливо передвигаясь по выжженному солнцем плоскогорью.

Через два часа быстрой ходьбы, когда солнце уже склонилось к вершинам гор, Мемнон, спеша за Гитой, которая с легкостью горной козочки стала спускаться в преградившее им путь тесное ущелье, вдруг оступился и больно подвернул левую ногу.

Он остановился, ощупывая лодыжку.

– Пустяк, конечно… но теперь я буду хромать так же, как Эргамен, – огорченно сказал он Гите, которая, поняв в чем дело, с беспокойством смотрела на него своими черными блестящими глазами. – Далеко ли еще? – спросил он.

– Вон Каприонская гора, – ответила девочка, показав рукой на вершину горы, поднимавшейся за ущельем примерно в двух милях от него.

Превозмогая боль в ноге, Мемнон стал спускаться в ущелье вслед за Гитой.

– Вот не повезло! – сокрушался он.

Они спустились на дно ущелья. Это было еще одно русло пересохшей реки, которая зимою была намного полноводнее первой и, подобно большинству многочисленных сицилийских рек, превращалась в непроходимый бурный поток, увлекавший за собой камни, песок, глину и передвигавший к морю большие валуны. Эти валуны разбросаны были то тут, то там по всему ущелью.

Мемнон и Гита сделали по ущелью не больше трехсот шагов, как вдруг услышали за спиной громкие крики, требовавшие остановиться.

Оглянувшись, они увидели по меньшей мере с десяток солдат в вооружении греческих наемников, стоявших на краю ущелья.

– Надо бежать, Гита, – сказал Мемнон.

И они побежали.

Но Мемнону мешала передвигаться сильная боль в ноге. Он обернулся и увидел, что солдаты уже начали спускаться в ущелье.

– Вот что, девочка, – на ходу обратился Мемнон к Гите, – Придется тебе бежать одной, а я… я попробую отвлечь их на себя.

Гита посмотрела на него со страхом и отчаянием.

– Не бойся за меня, – улыбнулся ей Мемнон. – Я заберусь на какую-нибудь скалу, что повыше, и там они меня не возьмут. Я ведь был гладиатором и научился как следует обращаться с мечом. А ты беги к Сальвию и его товарищам, скажи им, чтобы они поспешили ко мне на помощь. Обязательно назови им мое имя. Передай, что Мемнон, как и обещал, доставил оружие с Крита… Беги, Гита, не останавливайся!

Девочка молча повиновалась и побежала дальше, а Мемнон остановился и быстро обвел глазами щербатые выступы громоздившихся вокруг скал.

Он выбрал место, что поближе. Это была скала с широким уступом на высоте около восьми локтей. Над уступом поднимался островерхий утес немного выше человеческого роста. На этот уступ можно было взобраться без особого труда. Мемнон опытным взглядом определил все выгоды выбранной позиции для предстоящей схватки. Тот, кто хорошо владел оружием, мог рассчитывать обороняться здесь с большим или меньшим успехом даже от нескольких противников, разумеется, недолгое время.

Мемнон проковылял к скале и стал взбираться на уступ, подтягиваясь на руках и помогая себе коленями. Выступ скалы, на который он влез, представлял собой почти идеально ровную площадку. На ней александриец мог стоять, широко расставив ноги, и свободно размахивать мечом, не задевая им возвышавшийся позади утес, надежно защищавший спину. Этого было достаточно…

Мемнон вспомнил случай на Крите, когда его недруг Мамерк Волузий с тремя приятелями напали на него, возвращавшегося из Феста в крепость берегом Электры. Тогда он быстро сообразил, что в схватке с четырьмя нападающими его может спасти лишь более высокая позиция. Быстро взобравшись на ближайшую скалу, свисавшую над обрывистым берегом реки, он намотал на левую руку свой плащ, чтобы иметь хоть какую-то возможность парировать неожиданные удары обступивших его с трех сторон противников этим импровизированным щитом. И он вышел тогда победителем из неравной схватки. Трое из его врагов были серьезно ранены, а четвертый не отважился вступить с ним в единоборство, пустившись наутек…

Нынешнее его положение было намного опаснее. Теперь ему предстояло сражаться сразу с десятью или двенадцатью противниками. Но он надеялся, что продержится до того момента, когда Сальвий и его товарищи, предупрежденные Гитой, прибегут к нему на помощь.

В это время от гор уже надвигались длинные вечерние тени.

Вскоре показались солдаты. Они гуськом бежали по ущелью. В руках они держали копья и круглые щиты, а на их широких кожаных поясах висели короткие мечи в ножнах.

Мемнон насчитал четырнадцать человек, но с великим удовлетворением отметил про себя, что ни у одного из них нет лука и стрел.

– «Им не удастся подстрелить меня», – подумал он и, расправив плечи, встал во весь рост на краю площадки, чтобы солдаты сразу его заметили.

– А, вот он! – закричал солдат, бегущий впереди.

– А где девчонка? – запыхавшимся голосом спросил другой, видимо, старший дозора.

– Она здесь! – громко сказал Мемнон, желая отвлечь на себя все внимание солдат. – Испугалась вас и где-то спряталась, – без паузы продолжал он. – Как же ей, бедняжке, не перепугаться при виде таких грозных вояк! Ни дать ни взять – какие-то чудища, выросшие из зубьев дракона, с которыми пришлось драться Ясону в Колхиде… Чтоб вам всем в Тартар провалиться! Зачем вы за нами увязались? Чего вы хотите от нас? – прокричал солдатам Мемнон и принялся осыпать их такой оскорбительной площадной бранью, что те уже ни о чем больше не думали, как о мести.

Солдаты так и не заметили Гиту, которая в это время уже выбралась на другую сторону ущелья. Ее крошечная фигурка еще некоторое время мелькала между скалами и большими камнями, усыпавшими подножие горы.

Мемнон краем глаза наблюдал за ней и облегченно вздохнул, когда девочка исчезла в расщелине, поросшей густым кустарником.

– Спускайся вниз, бродяга!.. Слезай, тебе говорят, если не хочешь, чтобы мы разодрали твою шкуру! – орали солдаты.

– А вы попробуйте взять меня! – крикнул Мемнон, выхватывая из ножен меч. – А ну, смелее! Посмотрим, на что вы годны, фессалийские увальни!

Один из солдат с размаху бросил в него свое копье.

Мемнон, уклонившись, отбил его на лету ударом меча. Копье отлетело в сторону и упало на груду камней под скалой.

Наемники гурьбой полезли на скалу.

Мемнон, сорвав с себя плащ, быстро обернул им левую руку и приготовился к защите.

Первого солдата, показавшегося из-за края скалы, он сбросил вниз ударом ноги в лицо, двое других, получив по мощному пинку в грудь, тоже свалились с утеса. Четвертый успел подняться на площадку с мечом в руке. Несколько раз лязгнули скрещивающиеся клинки. Мемнон с первого же выпада вонзил в грудь противнику свой меч. Солдат коротко вскрикнул и, взмахнув руками, упал прямо у ног столпившихся под скалой товарищей.

– Один убит, трое изувечены – неплохое начало, – вслух подытожил Мемнон, прохаживаясь по площадке и поглядывая на небо, которое заметно потускнело, так как солнце уже почти скрылось за вершиной Каприонской горы.

– Негодяй! Разбойничье отродье! Мы доберемся до тебя!.. Изрубим на куски!.. Живьем изжарим! – взвыли под скалой озлобленные голоса.

Тело убитого товарища солдаты отнесли в сторону от скалы, уложив его на песок.

– А ну! Камнями его! – в бешенстве воскликнул один из солдат, погрозив Мемнону кулаком.

Это предложение понравилось всем остальным.

– Верно!..

– Забьем его, как собаку!

Солдаты стали подбирать камни, которые во множестве валялись по всему дну ущелья.

Каменный град заставил Мемнона упасть на площадку лицом вниз, но этим он мог уберечь себя лишь от прямых попаданий. Несколько камней, отлетев от гладкой поверхности нависавшего над скалой утеса, больно ранили его в спину. Мемнон прикрыл голову левой рукой с намотанным на нее плащом. Правую руку, сжимавшую меч, он сунул под себя.

Солдаты швыряли камни, сопровождая броски мстительными криками:

– Смотри-ка! Кажется, ему не очень нравится!..

– Получай, мерзавец!..

– Прими еще в подарок!..

Камни продолжали сыпаться довольно долго. Броски наемников становились точнее. Они приноровились попадать в одно и то же место у самой вершины утеса, под которым лежал александриец. Отлетая от этого места, камни все чаще попадали ему в спину. Стискивая зубы, он считал про себя обжигающие болью удары. Один камень достал его в правое бедро возле колена, другой попал в левую голень. Только голова, которую александриец прикрывал левой рукой, завернутой в плащ, была еще цела, хотя рядом с нею то и дело щелкали падающие камни.

Град камней прекратился, когда солдаты утомились. Посовещавшись между собой, они решились на второй приступ. При этом только десять из них смогли в нем участвовать, так как один был убит, а трое сильно расшиблись при падении со скалы.

Десять человек разом кинулись к утесу. Пятеро из них подставили спины пятерым своим товарищам, и те выросли перед Мемноном почти одновременно. Но он уже был на ногах и успел нанести короткие рубящие удары по трем дорийским шлемам, показавшимся из-за скалы. Четвертого врага, пытавшегося вскочить на выступ скалы, Мемнон отправил вниз сильнейшим ударом ноги в грудь. Пятый наемник не стал испытывать судьбу и спрыгнул сам, увидев блеснувший близко перед глазами остро отточенный испанский клинок.

Солдаты в ярости слали проклятия. Двое из них сильно пострадали: кроме ушибов при падении с утеса они получили оглушающие удары мечом по гребням шлемов. Товарищи кое-как привели их в чувство и, поддерживая под руки, отвели подальше от скалы, на которой, слегка пошатываясь, стоял александриец.

Скоро стало совсем темно. Мемнон, сдерживая стоны, опустился на площадку: только сейчас он по-настоящему ощутил пронизывавшую все его тело боль от полученных ран и ушибов. Он снова лег ничком, но солдаты больше не бросали в него камни. По отдельным словам, которые долетали до александрийца, можно было догадаться, что двое или трое солдат отправились в город за подмогой и носилками для убитого.

Спустя еще немного времени внизу вспыхнуло пламя – это солдаты развели костер…

Глава девятая

Каприонская гора

Прошло еще не больше получаса, как вдруг в ущелье послышался какой-то неясный шум, потом тяжелый топот ног, отчаянные крики и лязг железа…

Сальвий и его товарищи, узнав от Гиты, поднявшейся на вершину Каприонской горы, что Мемнон остался один против десятка наемников из Гераклеи, без промедления поспешили к нему на выручку. Их было тридцать семь человек. Они были вооружены охотничьими копьями, дубинами и рогатинами. Только Сальвий и Терамен имели мечи. Спустившись с горы в ущелье, беглые рабы очень скоро добрались до того места, где расположились солдаты, сидевшие у костра, и с ходу напали на них, действуя своими дубинами и рогатинами.

Не ожидавшие нападения наемники оказали слабое сопротивление. Трое из них полегли на месте, остальные бежали и скрылись, пользуясь темнотой ночи. После этого Сальвий и его друзья помогли Мемнону спуститься со скалы.

– Вряд ли я смогу идти без посторонней помощи, – сказал Мемнон, скрипя зубами от боли. – Ноги не держат.

Обе ноги его оцепенели от ушибов, словно налились свинцом. Каждое движение, даже глубокий вздох, причиняли ему сильную боль в израненной спине.

Сальвий велел товарищам соорудить для раненого носилки из брошенных солдатами щитов и копий.

Мемнон коротко рассказал Сальвию о своей стычке с солдатами.

– Один против четырнадцати! – воскликнул латинянин с восхищением.

– А сколько вас? – спросил Мемнон.

– Со вчерашненего дня уже тридцать семь.

– А много ли в имении Серапиона тех, кто готов взяться за оружие?

– Наберется человек восемьдесят.

– А в имении Клодия?

– Если не струсят, еще столько же.

– Струсят? Почему струсят?

– После того, что произошло у Триокалы, многие пали духом.

– Теперь у вас будет оружие. Я привез вам с Крита много копий, дротов, несколько сотен мечей, щиты и доспехи. Медлить больше нельзя. Завтра претор собирается покинуть область Гераклеи. К тому же он распустил по домам всех солдат-сицилийцев, оставив при себе только свою когорту… это не больше двухсот или трехсот человек. Вам остается только выждать несколько дней, после чего можно будет приниматься за дело…

* * *

Мемнона перенесли в лагерь на Каприонской горе, поручив его заботам Гиты и еще трех молодых женщин, беглых рабынь из имения Серапиона.

На следующий день посланный Сальвием на разведку этолиец Терамен узнал от окрестных козопасов, что претор и его солдаты покинули область Гераклеи, двинувшись по старой дороге, ведущей к Энне.

Сальвию не терпелось следующей же ночью перенести доставленное Мемноном оружие в лагерь, призвав на помощь рабов из имения Серапиона. Но Мемнон советовал не торопиться.

– Пусть претор уберется подальше, тогда можно будет заняться и перевозкой оружия, и возмущением рабов, не опасаясь, что каратели появятся здесь в самый разгар наших приготовлений.

Решено было подождать еще два дня. Терамен, пробравшийся ночью в усадьбу Серапиона, узнал от Эргамена, что претор действительно отправился в Энну. Известие об этом принес раб из имения Клодия.

На третий день, перед закатом, все мужчины, оставив на горе трех женщин и маленькую Гиту, покинули лагерь.

Мемнона несли на носилках.

Александриец лежал на животе, чувствуя себя совершенно разбитым и беспомощным. Тело было непослушным, словно окаменело. Спина и бедра были покрыты ушибленными ранами, каждое движение причиняло боль.

Отряд подошел к усадьбе Серапиона, когда уже была глубокая ночь.

Терамен перелез через ограду и открыл ворота. Лай собак разбудил сторожей (это были надсмотрщики из свободных), которые не стали оказывать сопротивления, отдав ночным гостям свои кинжалы и копья. Сальвий приказал запереть их на замок в эргастуле и хорошо стеречь. Туда же поместили перепуганного управителя с женой и двумя детьми, чтобы никто не имел возможности донести о бунте в Гераклею.

Довольно скоро возле кузницы Эргамена собралось больше сотни человек, настроенных очень решительно. Гудели сердитые голоса, требовавшие без промедления начать обход всех соседних поместий.

Но Сальвий быстро остудил горячие головы, пояснив, что в эту ночь предстоит лишь перевезти оружие из тайников, которые находятся у Скал Лестригонов, на Каприонскую гору, для чего нужны рабочие руки, повозки и мулы.

Большинство заговорщиков были латинянами. Пять лет назад их приговорили к продаже в рабство за участие в запрещенных Римом вакханалиях[72]. Сальвий был одним из них. Он был родом из латинской деревни близ старинной Ардеи, занимался гаруспицией и во время тайных оргиастических представлений в честь Вакха играл на флейте. На самом деле, вакханалии были лишь прикрытием настоящего заговора против Рима. Заговорщики хотели поднять восстание во время воинского набора среди латинян. Но римские следователи, как ни старались, так и не докопались до истины. Всех захваченных участников вакханалий приговорили к продаже в рабство за пределы Италии. Работорговцы увезли их в Сицилию. Там они стали рабами грека Серапиона. Так как в Сицилии поклонение Дионису не было ограничено такими строгими запретами, как в Италии, то рабы могли свободно собираться вместе во время празднования Вакханалий, или Дионисий. Ни гераклейские власти, ни их владелец Серапион не подозревали, что среди поклонников великого бога вина и виноделия зреет самый настоящий рабский заговор, и, пожалуй, не было во всей Сицилии более многочисленного и сплоченного сообщества рабов…

Сто двадцать шесть человек с десятью повозками, запряженными мулами, покинули имение и, перейдя по мосту через Галик, за два часа добрались берегом моря до открытого всем ветрам скалистого берега, который моряки называли Скалами Лестригонов.

Мемнон показал им места, где пираты устроили тайники с оружием. Рабы, разгребая завалы, извлекали из скальных расщелин оружие и доспехи, укладывая их на повозки. Но уместить на них удалось лишь третью часть всего, что находилось в тайниках. Поэтому Сальвий приказал снова замаскировать расщелины с оставшимся в них оружием, доспехами и одеждой.

Перед тем как тронуться в обратный путь, все вооружились и были готовы в любой момент принять бой.

– У меня нет уверенности в том, что какой-нибудь подлец из наших не донесет на нас в Гераклею, желая выслужиться и получить награду, – беспокоился Терамен.

Сальвий, хотя он рассчитывал в этот день обойтись без шума, тоже не исключал предательства: слишком много случайных людей было вовлечено в заговор или догадывалось о его существовании.

Незадолго до рассвета отряд с обозом отправился в обратный путь.

Все сто двадцать шесть человек преобразились, облачившись в первоклассные дорийские латы и шлемы (это было оружие, купленное Мемноном в Гортине). К широким кожаным поясам они прицепили ножны с мечами. В этом вооружении они выглядели как греческие наемники, находившиеся на службе во многих сицилийских городах для охраны общественного порядка.

Встречные путники воспринимали их именно в этом качестве. Никому из них и в голову не приходило, что это вооруженные рабы, поднявшие мятеж.

Терамен и еще несколько человек предлагали открыто разбить лагерь на левом берегу Галика, уверяя, что рабы Клодия немедленно к ним присоединятся: там немало было надежных и преданных общему делу людей.

Но Сальвий был против этого.

– Да поймите вы, что время пока работает на нас, – убеждал он товарищей. – Римский претор сейчас где-то на полпути к Энне и пока о нас ничего не знает. Пусть он и его телохранители заберутся в город, разомлеют в банях, расслабятся в попойках. Чем дольше римлянин будет оставаться в неведении о том, что происходит под Гераклеей, тем больше будет у нас времени для подготовки к решительной битве.

Услыхавший эти споры Мемнон, которого несли на носилках четверо рослых галатов, подозвал к себе Сальвия.

– Я предвижу, что очень скоро дело дойдет до драки, а мне крайне необходимо предупредить об опасности одного человека, за жизнь которого я поручился.

– Кто этот человек? – спросил Сальвий.

– Это Публий Клодий, близ угодий которого мы сейчас находимся.

– Ты беспокоишься за жизнь этого негодяя! – нахмурился латинянин. – Да знаешь ли ты, что в имении Серапиона он приказал распять пять человек, и один из них мой соотечественник? – с негодованием вскричал он, и глаза его сверкнули ненавистью.

– Поверь, я не испытываю к этому римлянину ничего, кроме презрения, – сказал Мемнон, – но он связан с Требацием чрезвычайно важным делом. Я обещал, что буду заботиться о его безопасности.

– Ты хочешь сказать, что римский всадник Клодий связан с пиратами? – усомнился латинянин.

– Для всех это тайна, но от тебя я не стану ничего скрывать. Клодий уже много лет заодно с моими критскими друзьями. Скоро он начнет при их содействии ворочать большими суммами казенных денег, но без него все пойдет прахом. Рассуди сам, какой черной неблагодарностью мы отплатим пиратам за полученное от них оружие, если допустим убийство Клодия его собственными рабами? Они его смертельно ненавидят и вряд ли пощадят, если взбунтуются.

– Хорошо, я обещаю предупредить всех, чтобы они не торопились свернуть шею этому мерзавцу, хотя непросто будет их в этом убедить…

– Нет, лучше поступим иначе.

– Что ты задумал?

– Пусть меня прямо сейчас отнесут к Клодию. Я уговорю его покинуть имение…

Сальвий не успел ответить, потому что в это время раздались крики:

– Солдаты!.. Наемники!..

Обоз остановился.

Рабы поспешно расхватывали с повозок щиты и дротики.

– Похоже, среди рабов Серапиона нашелся-таки доносчик, сообщивший о нас властям Гераклеи, – приподнявшись на носилках, сказал Мемнон.

– Ну, теперь-то нас не так легко взять! – воскликнул Сальвий, и лицо его исказилось яростью. – К оружию, товарищи!

Вскоре выяснилось, что путь рабам перед мостом через Галик преградила целая эномотия ощетинившихся копьями греческих наемников. Они стояли там, построившись тесной фалангой, как спартанцы у Фермопил.

Как отмечалось выше, большинство рабов, сопровождавших обоз, были латинянами. До продажи в рабство они служили во вспомогательных когортах римской армии, знали воинскую тактику и неплохо владели оружием. Перед тем как построиться в боевой порядок, они с разбега стали забрасывать наемников дротиками.

Поначалу фалангиты, выстроенные перед мостом в три шеренги, не давали расшатать свой строй. Огородившись щитами и выставив копья, солдаты решительно двинулись вперед, тесня сгрудившихся перед ними рабов, но те пользовались численным превосходством, к тому же имели в своем распоряжении большое количество дротиков. Это оружие решило исход боя.

Под градом дротиков строй наемников быстро рассыпался. Началось бегство. Около двух десятков убитых и раненых остались на дороге. Солдаты разбегались, бросая на ходу щиты и копья.

Шум схватки донесся до находившейся поблизости рабской деревни. Там жили рабы, принадлежавшие Публию Клодию. Слух о том, что восстали рабы из имения Серапиона, быстро облетел деревню. Не менее восьмидесяти человек примчались к месту уже закончившейся схватки, заклиная дать им оружие.

Сальвий больше не колебался, хотя считал выступление преждевременным. Жестокий разгром наемников из Гераклеи теперь не оставлял заговорщикам иного выбора, кроме немедленного восстания.

Рабы Клодия, заполучив в руки мечи и копья, с криками устремились к господской усадьбе.

Мемнон, оставленный всеми на носилках посреди дороги (те, кто нес его, тоже приняли участие в схватке у моста), превозмогая боль, поднялся на ноги.

Добравшись до одной из повозок, он вытащил из груды оружия копье с древком потолще и, опираясь на него, заковылял к толпе, окружившей Сальвия, чтобы напомнить латинянину о своей просьбе.

Но было уже поздно. Хотя Сальвий предупредил нескольких рабов Клодия, чтобы те доставили ему живым своего господина, они не успели помешать расправе над римлянином. Случилось так, что Клодий, покинутый своими телохранителями, предпринял отчаянную попытку верхом на коне проскочить сквозь толпу, разбившую ворота усадьбы. Но десятки рук стащили его с лошади и швырнули на землю. Рабы сначала немилосердно избивали его, потом закололи копьями. Отрубленную голову своего господина, насаженную на копье, убийцы выставили для всеобщего обозрения у ворот виллы.

Рабы из поместий Серапиона и Клодия десятками сходились в лагерь, разбитый по приказу Сальвия на левом берегу Галика.

Численность восставших в этот день увеличилась до трехсот восьмидесяти человек. Все они получили оружие и доспехи. Сальвий и Терамен наводили порядок в отряде. Сначала они приказали всем разделиться на группы по одиннадцать человек и самим выбрать себе десятников. Потом, объединяя по шесть десятков в одну эномотию, они разбили весь отряд на шесть эномотий, назначив над ними начальников из самых сильных и храбрых участников заговора. Сальвий по-латински называл эти отряды центуриями, но восставшие в большинстве своем теперь состояли из греков и сирийцев, привыкших к строю греческой или македонской фаланг, поэтому он посчитал разумным не насаждать в своем войске названия и порядки, принятые в римской армии и в войсках италийских союзников римлян.

То обстоятельство, что восстание возглавил гаруспик Сальвий, никого не удивляло. Хотя он был уже в годах и не обладал силой, необходимой воину, его без колебаний признали верховным предводителем. Имя его среди рабов во многих имениях под Гераклеей было хорошо известно.

Между тем схватка повстанцев с наемниками у Гераклейского моста раздута была слухами до размеров большого сражения. Среди жителей Гераклеи под влиянием этих слухов началась паника.

Проагор поднял на ноги весь гарнизон, приказав расставить стражу у въездных ворот и взять под усиленную охрану находившиеся в городе группы гладиаторов. Спешно собравшийся городской совет постановил немедленно послать конного гонца в Энну, чтобы сообщить претору о начале нового мятежа.

* * *

Гонец из Гераклеи, сменив лошадей на трех заезжих дворах, нагнал преторскую когорту, которая уже подходила к Энне.

Сообщение о новом восстании рабов поразило Нерву как гром среди ясного неба.

– Им мало одного урока! – разъярился он. – Ну, что ж! Я им преподам еще один. Я утоплю в крови все это скопище мерзавцев!

По прибытии в Энну Нерва призвал к себе проагора и велел ему поднять по тревоге всех солдат гарнизона. Их оказалось около трехсот пятидесяти: сто семьдесят наемников из Ахайи и еще сто восемьдесят хорошо вооруженных эннейских граждан, призванных охранять порядок в городе в связи со слухами о рабских заговорах, грозивших повсеместными восстаниями.

В Энне хорошо помнили события тридцатилетней давности, когда взбунтовавшиеся рабы, предводимые сирийцем Эвноем, учинили в городе беспощадную резню. Поэтому новые эннейские власти сразу после того, как консул Рупилий взял Энну и подавил восстание, издали указ, согласно которому все свободные граждане в случае угрозы рабского восстания обязывались по тревоге вооружаться и вступать в ряды ополчения.

Нерва приказал трибуну Марку Тицинию произвести экстренный набор солдат среди эннейцев и в соседнем Ассоре, а сам, присоединив к своей когорте всех наемников-ахейцев, спешно отправился в обратный путь.

В течение двух дней, проходя мимо римских и латинских колоний, претор призвал к присяге еще двести восемьдесят человек из римских и латинских граждан, так что под его началом было уже шестьсот пятьдесят воинов, и все они были хорошо вооружены.

Не доходя до Коркорианы, претор свернул с большой дороги и повел свой отряд по плохой горной дороге, которая вела к Коммициане, а оттуда к Цене. В этих двух римских колониях он намеревался пополнить свой отряд и после этого идти прямо к Каприонской горе с засевшими на ней мятежниками. Нерве уже сообщили не только об их местонахождении, но и о предводителе рабской шайки по имени Сальвий.

Между тем «предводитель рабской шайки», не теряя времени, на следующий же день после начала восстания переправил все оружие, спрятанное пиратами в тайниках у Скал Лестригонов на Каприонскую гору и, не слушая ничьих советов, распорядился свозить туда же съестные припасы из ближайших поместий. Латинянин твердил, что не даст себя вовлечь в открытый бой, пока не будет уверен в победе.

Хотя за три дня численность повстанцев возросла до пятисот пятидесяти человек и все они хорошо вооружились, Сальвий не удовлетворен был их выучкой и дисциплиной, а также тем, что он называл необходимой спайкой между солдатами, так как в отряд влились малознакомые, а то и вовсе незнакомые друг другу люди.

– Подождем, когда все мы станем одной дружной семьей и будем, как говорится, один за всех и все за одного, – говорил Сальвий, удерживая самых неистовых из своих ближайших сподвижников, которые подбивали его идти навстречу претору, освобождая по пути рабов из эргастулов.

– Не пройдет и двух дней, как мы соберем две тысячи человек, вооружим их оставшимся у нас оружием и сметем претора вместе с его когортой, как сухую листву, – заклинал Сальвия Терамен.

Но латинянин не дал увлечь себя этим соблазнительным планом. Когда до него стали доходить слухи о приближении римского претора, он приказал Терамену, чтобы тот собрал всех имеющихся всадников (их было около полусотни) и отправился на разведку.

– Постарайся своими глазами убедиться, какими силами располагает идущий против нас римский претор, – напутствовал он этолийца.

Терамен и его разведчики обнаружили противника немного дальше Цены. Он хорошо знал местность и догадался, что претор, немного отклонившись от прямого пути к Гераклее, двигался в эту колонию, основанную лет десять назад гражданами из Лация, с целью произвести в ней набор воинов.

Всадники Терамена скрытно приблизились к холму близ дороги, по которой двигалось преторское войско. Сам этолиец, взобравшись на вершину холма, насчитал около семисот хорошо вооруженных солдат.

Получив сведения о противнике, превосходившем по численности его отряд, Сальвий решил отступить на Каприонскую гору, а под Сегесту к Афиниону отправил надежного юношу, подробно объяснив ему, как и где найти киликийца.

– Передай ему, что лагерь наш находится в неприступном месте и что мы запаслись достаточным количеством провианта, чтобы выдержать длительную осаду, – напутствовал латинянин гонца. – Убеди его, что он может действовать смело, не опасаясь встречи с претором у себя под Сегестой, – добавил он.

Тем временем Нерва прямо от Цены, где он пополнил свой отряд тремястами хорошо вооруженных колонистов, пошел к Каприонской горе, имея в качестве проводников местных крестьян, охотно помогавших римлянину, потому что они были напуганы возможностью повторения ужасной рабской войны, о которой многие из них еще хорошо помнили.

В середине дня колонна воинов подошла к Галику. Река сильно обмелела за два последних месяца, в течение которых сицилийцы ни разу не видели дождя. Проводники показали претору брод. Переправившись через реку, отряд Нервы растянулся по дороге между Ценой и Алларой, медленно двигаясь под палящими лучами солнца.

Вместе с римлянами, ахейскими наемниками и колонистами-латинянами преторский отряд насчитывал семьсот восемьдесят человек. Перейдя через пересохшую речку Альбу, солдаты подошли к подножию Каприонской горы, и Нерва приказал строить здесь лагерь. На разведку он послал одного из своих центурионов с тридцатью критскими лучниками. Центурион вскоре вернулся, сообщив, что мятежники укрепились на вершине горы.

– Я приказал лучникам метать в них стрелы, а бунтовщики забросали нас камнями, – докладывал центурион. – У них совершенно неприступная позиция, еще лучше той, какая была у рабов под Триокалой. Взять их можно только измором, – уверенным тоном заверил он.

Задержка у этой горы обещала затянуться надолго. Претор с сожалением вспоминал о разбойнике Гадее, с помощью которого удалось покончить с первым мятежом в считанные дни. Где он теперь, этот головорез? Получив помилование, Гадей бесследно исчез. Если бы удалось его разыскать, можно было бы и на этот раз воспользоваться его услугами. Засевшим на горе беглым рабам вряд ли было известно о его предательстве. Тициний, находившийся с Гадеем в доверительных отношениях, мог бы помочь его найти. Поэтому Нерва отослал к трибуну в Энну гонца с распоряжением предпринять самые энергичные меры к розыску помилованного разбойника, в котором снова возникла нужда.

О том, что ему, возможно, придется заниматься восставшими рабами до окончания срока своих полномочий в Сицилии, Нерва не хотел и думать. Это было бы крушением всех его планов. Он рассчитывал «заработать» большую сумму денег во время объезда провинции по судебным округам. Именно во время таких объездов римские преторы составляли себе целые состояния за счет взяток и всякого рода подношений. На языке римских законов это называлось вымогательством, каравшимся изгнанием и конфискацией имущества, но Нерву не страшил закон, если его нарушение сулило барыш. За полгода своего наместничества он получил в виде взяток свыше четыресот тысяч сестерциев. Такие деньги могли привести в восторг какого-нибудь пролетария, мечтающего о всадническом достоинстве[73], но не его, сенатора, поставившего своей целью стать в один ряд с богатейшими нобилями, такими, как консуляр Метелл Нумидийский или его зять Луций Лукулл. Нерва ни на секунду не сомневался, что сами эти высокопоставленные, «безупречные во всех отношениях» люди и их знатные предки никогда не гнушались брать взятки или при всяком удобном случае присваивали казенные деньги.

Пока солдаты трудились над сооружением лагеря, Нерва укрылся в своей палатке и прилег отдохнуть, побежденный усталостью после многочасового перехода. Вскоре он крепко заснул и проснулся, когда солнце уже склонилось над горами.

Выглянув наружу, Нерва был приятно удивлен тем, что строительство лагеря почти завершено: со стороны горы выкопан был ров, насыпан вал, по гребню которого шел частокол из толстых жердей, переплетенных между собой ветками деревьев.

Однако вид Каприонской горы, которая показалась претору еще более высокой и неприступной, чем накануне, сразу испортил ему настроение. Этой походной жизни не видно было конца. Из-за восстания галикийских рабов он потерял впустую так много времени. И вот теперь новый мятеж, с которым вряд ли удастся справиться так же быстро, как с первым!

Внезапно мысли Нервы приняли другое направление: «А не бросить ли мне все эти хлопоты? Не поручить ли Тицинию, когда он явится с подкреплениями из Энны, вести эту проклятую войну, а самому заняться судебными делами сначала в Гераклее, а затем в Тиндариде? А что? Тициний может справиться с рабами не хуже меня. Он малый опытный, шесть лет участвовал в Нумидийской войне. Пусть приходит сюда с воинами из Энны и осаждает себе эту гору, а мне останется лишь рассылать письма с распоряжениями и спокойно заниматься своими делами».

Эта неожиданная идея претору очень понравилась. После ужина он созвал военный совет, приказав явиться к нему, кроме двух советников и центурионов, всех командиров наемников и колонистов.

Когда все собрались, Нерва объявил, что взять лагерь противника приступом не представляется возможным, и поэтому ничего не остается, как сидеть и ждать, когда у мятежников кончатся съестные припасы.

– Неужели мы не найдем способа выманить рабов из их убежища? – воскликнул советник претора Тит Винний Альбинован.

– Нет ничего проще, – пожав плечами, сказал Нерва. – Мы можем снять осаду, отступив в Гераклею. Тогда эти оборванцы не преминут покинуть гору, чтобы запасаться провиантом и подбивать других рабов к мятежу.

– И это будет правильно, – решительно заявил старший центурион. – Если они выползут наружу, у нас будет возможность напасть внезапно на этот неорганизованный сброд и уничтожить.

– Но не будет ли наше отступление воспринято мятежниками как проявление слабости или еще хуже – трусости? – возразил сенатор Гней Консидий Вер, еще один советник претора.

– Неужели нам не безразлично, что подумают о нас эти презренные крысы? – усмехнулся центурион.

– По мне лучше сразиться с ними в открытом поле, чем все лето жариться на солнце у этой горы, – проворчал советник Альбинован, обмахивавший платком свое полное и румяное лицо.

– Скоро должен подойти Марк Тициний с отрядом из Энны, – как бы размышляя, напомнил Нерва. – С прибытием трибуна наши силы удвоятся.

– Но вряд ли эннейцы будут нам здесь серьезной подмогой, – снова подал голос старший центурион. – Будь их даже вся тысяча, гора эта как была, так и останется неприступной.

– Я предлагаю отойти в Гераклею и ждать появления Тициния, – снова заговорил Альбинован. – Будем через небольшие промежутки времени посылать к нему гонцов с точными сведениями о противнике. Уверен, что через несколько дней мятежники осмелеют и покинут свое убежище. Если они выйдут на равнину, Тициний может отрезать беглым рабам путь отхода к горе. Тогда у нас появится прекрасная возможность атаковать их с двух сторон – со стороны Гераклеи и со стороны этой проклятой горы.

– Превосходный план, – поддержал советника старший центурион.

– План неплохой, – согласился Консидий Вер, – но не получится ли так, что мы сами предоставим рабам в эти немногие дни свободу действий, и, пользуясь этим, они умножат свои силы.

– В правильном строю тысяча солдат одолеет любое скопище варваров, вооруженных дубьем и рогатинами! – сказал старший центурион под одобрительный гул всех присутствующих. – Как говорится, чем гуще трава, тем легче косить.

– Итак, большинство из вас за то, чтобы отойти в Гераклею? – спросил Нерва, обращаясь ко всем членам совета.

– Я остаюсь при своем особом мнении, – заявил Консидий Вер, недовольно покосившись в сторону претора и своего коллеги Альбинована.

Но Нерва не принял во внимание опасений Консидия Вера. По его расчетам Марк Тициний должен был появиться со дня на день, и вряд ли за столь ничтожный промежуток времени численность мятежников могла возрасти настолько, чтобы с ними нельзя было управиться на открытом месте.

На следующий день, рано утром, он приказал трубить поход.

* * *

Сальвий и его товарищи на Каприонской горе, как только им стало известно, что претор увел свой отряд, поначалу были немало этому удивлены. Они заподозрили, что претор отступил, чтобы выманить их из лагеря и завлечь в какую-нибудь ловушку. Сальвий выслал разведчиков, и те вернулись с сообщением, что войско Нервы в полном составе отошло к стенам Гераклеи и занялось строительством нового лагеря у главных ворот города.

Мемнон советовал без промедления идти в ближайшие крупные поместья, освобождая в них колодников, клейменых – словом, всех тех, для кого рабство стало настоящим проклятием и невыносимой мукой.

Убедившись, что враг действительно отступил, Сальвий на следующий день повел свой отряд в долину Галика.

Мемнон остался на Каприоне вместе с несколькими другими ранеными, участниками схватки у Гераклейского моста. За ранеными ухаживали женщины из имения Серапиона. Их уже было в лагере не менее трех десятков, в их числе и малышка Гита.

С того дня, как израненного Мемнона принесли в каприонский лагерь, девочка ни на шаг не отходила от него, готовила ему еду, меняла повязки и прикладывала к воспаленным ушибленным ранам листья подорожника. Кузнец Эргамен где-то раздобыл для нее тунику, чтобы она могла прикрыть свою наготу. Гита очень обрадовалась подарку и уже не стеснялась Мемнона, когда делала ему перевязки.

Когда лагерь опустел, Мемнон стал думать о том, что многообещающий «план Клодия» в связи с гибелью римлянина рухнул и нет никакой другой возможности что-либо исправить, разве что предложить самому претору выгодную сделку в расчете на его алчность. Эта дерзкая мысль уже много раз приходила ему в голову.

«Требаций, конечно, будет очень недоволен мною за то, что я не уберег публикана, – размышлял Мемнон. – Но если мне удастся договориться с претором, это будет гениальный выход из скверного положения, в которое я угодил. Необходимо лишь обезопасить самого себя на случай, если Нерва окажется слишком щепетильным или не отважится принять участие в столь опасном для него предприятии. В этом деле мне мог бы помочь Блазион. Ему ничего не стоит неожиданно войти со своими кораблями в Байский залив и захватить на берегу парочку знатных потомков Квирина. Имея в заложниках какого-нибудь сенатора, можно без особого риска отправиться в Гераклею прямо к римскому претору».

– О чем ты так задумался? – спрашивала Гита, делая александрийцу очередную перевязку. – Римляне испугались и ушли. Наших теперь много. У них есть большие копья и острые мечи. Все благодарят тебя за то, что ты привез им много оружия… Говорят, что ты прибыл с острова Крит. Скажи, а он далеко, этот остров?

– Далеко, милая, – отвечал Мемнон, рассеянно слушая болтовню девочки.

– А как ты думаешь, удастся ли нашим победить римлян? – снова спросила Гита, закончив перевязку.

– Они победят, если будут храбро сражаться.

– О, если бы все они были такими же сильными и смелыми, как ты! – сказала девочка и, помолчав, еще раз спросила: – А почему ты так печален?

– К сожалению, у меня прибавилось забот, – со вздохом отозвался Мемнон,. – Вряд ли я смогу тебе все объяснить, пришлось бы очень долго рассказывать… Если бы ты знала, девочка, что я пережил за один только этот последний год! Я ведь не только беглый гладиатор, но еще и пират, связанный страшной клятвой со своими товарищами по морскому разбою… Ты же не осуждаешь меня за это?

– О, нет! Что ты! – почти испуганно сказала девочка. – Напротив… я тобой восхищаюсь, – тихо добавила она.

– Давно бы бросил это ремесло, но пока не могу, – продолжал Мемнон, как бы рассуждая вслух. – Приходится скитаться по морям и заниматься грабежами. Опасное и противное это дело. Особенно в этом году у меня было много неприятностей, но, сказать по справедливости, было и много хорошего… Вот, к примеру, ты, Гита, – улыбнулся он ей. – Разве это не удача для меня, что я встретил тебя? Без тебя я не выбрался бы живым из проклятого ущелья и никто, кроме тебя, так не ухаживал бы за мной.

Гита радостно вспыхнула. Темное некрасивое лицо ее преобразилось, сверкнули ровные белые зубы, повеселели большие грустные глаза…

* * *

На следующий день произошло еще одно событие. В окрестностях Анкиры вырвались из эргастулов свыше четырехсот рабов. Во главе их был македонянин Диоксен, один из участников совещания в роще Паликов. Вооружившись топорами, серпами, кольями и рогатинами, они гурьбой двинулись к Галику, где стоял лагерь Сальвия.

Отряд Диоксена встречали в лагере радостными криками и звоном оружия. Все люди храброго македонянина получили тяжелое вооружение, а сам он был провозглашен на военной сходке третьим стратегом после Сальвия и Терамена.

С прибытием Диоксена и его отряда численность восставших возросла до восьмисот человек. В течение трех последующих дней в лагерь Сальвия сбежалось еще около двухсот рабов, и он располагал уже тысячей воинов. Оружие, доставленное пиратами, равномерно распределялось между всеми участниками восстания. Почти все они были вооружены копьями и щитами. Триста семьдесят из них, самые сильные и хорошо владевшие оружием, имели дорийские мечи и латы. Они составили отборный отряд. Сальвий назвал их триариями. В римском войске во время сражения триарии занимали третью линию как самые опытные бойцы. Главнокомандующий использовал их в качестве резерва, посылая в бой для последнего решительного натиска. «Дело дошло до триариев», – говорили римляне в таких случаях.

До претора доходили слухи, что мятежники каким-то образом обзавелись настоящим оружием, щитами и доспехами, но он этому не верил: откуда им было взяться у рабов? Нерва так никогда и не узнал о том, что повстанцев снабдили оружием те самые пираты, с которыми он спустя немного дней связал себя тесными узами из-за своей ненасытной алчности.

Впоследствии Диодор, осуждая действия Нервы под Гераклеей, писал, что тот, «сбитый с толку чужими советами», отказался от осады Каприонской горы, и «тем самым содействовал росту восстания, так как мятежники всюду разглашали о его трусости».

На одиннадцатый день восстания Сальвий получил от восставших титул первого стратега и назначил своими ближайшими помощниками Терамена, Диоксена и Френтана, приступив вместе с ними к организации войска.

В этом деле задавали тон бывшие воины-наемники из Сирии. Они не признавали другого строя, кроме македонской фаланги. Сальвий и его близкий друг Френтан (он был италийцем из самнитов), знакомые с военными порядками римлян, считали их самыми лучшими, но оба согласились с мнением большинства, понимая, что строительство армии по римскому образцу потребует много времени, а также первоклассного оружия, без которого даже численное превосходство восставших не могло дать им никакого преимущества перед легионами римлян и когортами италийцев[74]. Но сам Френтан в своем отряде насаждал римские порядки и обучал своих солдат сражаться в манипулярном строю. Он считал, что в будущем, когда восставшие будут располагать достаточным количеством оружия и снаряжения, им все равно придется перестраивать свою армию по образцу римской.

В течение трех дней повстанцы обучались сражаться в строю фаланги, пользуясь саррисами, которые приходилось изготовлять самим, снимая наконечники с копий обычной длины и насаживая их на самодельные тридцатифутовые древки. Кузнец Эргамен собрал вокруг себя несколько десятков человек и стал обучать их своему ремеслу. В лагере появились первые походные наковальни, на которых кузнец и его подручные выковывали наконечники для копий и даже мечи.

Между тем Нерва, бездействовавший в Гераклее, получил послание от Тициния. Тот сообщал, что ведет к Гераклее шестьсот восемьдесят воинов, собранных в Энне. Претор послал к нему гонца с ответным письмом, в котором подробно изложил свой план действий. По этому плану Тициний должен был отрезать противнику путь отхода в его неприступный лагерь на Каприонской горе. Для этого ему предписывалось выйти к Галику выше того места, где расположились мятежники и, заняв удобную позицию, отражать все их попытки пробиться к горе до тех пор, пока претор со своим отрядом не нападет на мятежников со стороны Гераклеи.

Тициний получил это письмо на полпути между Агригентом и Гераклеей. Решив в точности выполнить приказ претора, Тициний повернул колонну своих воинов на дорогу, ведущую к Цене, откуда проводник обещал к вечеру довести его к реке.

Вперед трибун послал десять конных разведчиков, которые вернулись к нему, когда утомленные и страдающие от жажды эннейцы шли по дороге, соединяющей Цену и Аллару. Разведчики сообщили, что мятежники расположились лагерем на левом берегу Галика в четырех милях от Гераклеи.

День близился к концу, когда колонна эннейских гоплитов подошла к реке. Тициний выбрал для стоянки невысокий холм, возвышавшийся примерно в полумиле от берега реки. Поднявшись на его вершину, трибун приказал своим сопалатникам воткнуть в землю копье с привязанным к нему белым вымпелом – символом главного командования.

Здесь солдаты стали разбивать свои палатки и разжигать костры. Времени на сооружение лагерных укреплений уже не было. До наступления темноты оставалось не больше двух часов. Тициний приказал командирам эномотий пропустить обоз ближе к реке, чтобы погонщики могли напоить вьючных животных, и выставить сторожевые заслоны на подходах со стороны возможного появления неприятеля, в том числе и со стороны Каприонской горы. Оттуда тоже можно было ждать нападения, хотя римлянин не мог себе представить, чтобы бунтовщики со своими кольями, фурками и рогатинами отважились бы вступить в бой с его хорошо вооруженными воинами.

Пока солдаты устанавливали для него палатку, Тициний, заложив руки за спину, прохаживался взад и вперед по вершине холма, предаваясь своим размышлениям, далеким от скучной суеты уходящего дня.

Его распирало неведомое ему раньше честолюбие. Разве мог он, еще недавно всего лишь центурион гастатов, даже помыслить о такой чести где-нибудь в Нумидии или в Галлии – командовать настоящим войском численностью в шестьсот восемьдесят тяжеловооруженных воинов? Тициний вспомнил о несчастном Клодии, которому он в первую очередь обязан был своей удачей. Если бы Клодий не уговорил Нерву взять его с собой в Сицилию, пришлось бы ему отправиться в Галлию под началом Суллы, консульского легата, навстречу великим опасностям. Бедный Клодий! Кто мог подумать, что его постигнет злосчастная участь Актеона, растерзанного собственными собаками? Хотя чему удивляться? В этой проклятой Сицилии рабы сожрали господ больше, чем собаки! А ведь совсем недавно они вдвоем поминали Гнея Волкация и Габиния Сильвана, павших жертвой хитрости и коварства негодяя Минуция, возмутившего рабов под Капуей!.. И какой был богач! Какое имение! Сколько рабов! Едва ли половина их знала господина в лицо. И вот она, своенравная прихоть Фортуны! Теперь душа Клодия в царстве теней, а всем его богатством, конечно, завладеет вдова, эта сварливая и злобная толстуха, которую Клодий ненавидел. Он терпел возле себя эту жирную курицу только потому, что взял ее с богатым приданым. Интересно, кого она теперь подыщет себе в качестве своего опекуна? Найдет, наверное, какого-нибудь дурака-пьяницу, которого, если он вздумает требовать слишком многого, она в любое время способна спровадить к Орку, приказав своим рабам перерезать ему глотку, а труп выбросить на Эсквилинское поле…

Потом мысли Тициния перенеслись к брату, который заработал у претора помилование кровью одураченных им рабов-мятежников и, перед тем как исчезнуть, сделал, кажется, единственное за всю свою никчемную жизнь благое дело: помог-таки ему, своему брату, выпутаться из долгов, которые он наделал за время пребывания в Сиракузах. Часть денег, полученных от Гадея, Тициний сразу пустил в рост, открыв счет у аргентария в Гераклее. Отныне он мог вздохнуть спокойно и не заискивать перед своими заимодавцами-центурионами. И все же в душе Тициний не испытывал полного удовлетворения. Он ловил себя на мысли, что завидует брату. Никаких забот теперь у этого беспутного малого! Полностью реабилитирован, забрался в какой-нибудь захолустный городишко под вымышленным именем, приобрел имение на добытые грабежом деньги, хотя… хотя возможно и другое: вряд ли он угомонился и порвал связи со своими друзьями-разбойниками. В самом деле! Зачем ему бросать столь привычное и прибыльное занятие? Надо будет разыскать брата сразу после того, как закончится вся эта заваруха с восставшими рабами. Нельзя выпускать его из виду. Надо его найти и при случае еще раз напомнить о предательстве, совершенном им в Нумидии. В конце концов, разве это будет несправедливо по отношению к тому, кто опозорил род Тициниев? Разве из-за его гнусного преступления заслуженный и уважаемый когда-то всеми центурион Марк Тициний не подвергался унижению и оскорблениям? Разве не бросали ему прямо в лицо на римских улицах, что и он сам, и его брат вместе со всеми их родственниками – одна шайка предателей, всегда готовых за деньги продаться врагам отечества? И он вместе с дядьями и племянниками вынужден был все это сносить! А разве сыновья и родственники Авла Постумия Альбина, изгнанного из Рима вместе с братом, бывшим консулом, не грозили ему местью за преступление, которого он не совершал? Вот пусть теперь братец и расплачивается с ним за все причиненное ему зло…

Но тут мысли Тициния были прерваны шумом и криками, донесшимися со стороны реки.

– Мятежники!.. Мятежники!.. – кричали десятки и сотни голосов.

К Тицинию подбежал командир первой эномотии.

– Неприятель подходит со стороны Гераклеи, – запыхавшись, доложил он и протянул руку в сторону холмов, окаймлявших долину реки. – Смотри, вон они!

Тициний и сам уже видел на вершинах ближайших холмов, окаймлявших речную долину, щетинившиеся копьями толпы воинов, которые, как муравьи, сползали к самому берегу реки и сливались в боевые колонны.

Помня о приказе претора, Тициний приказал командирам эномотий построить солдат на склоне холма, решив до наступления темноты сдерживать натиск плохо вооруженной и неорганизованной толпы мятежников, а на следующий день, дождавшись подхода основных сил во главе с Нервой, ударить по врагу с превосходной позиции. Солнце вот-вот должно было скрыться за горами, и опытный трибун понимал, что, если даже произойдет ночное сражение, выиграет тот, в чьих рядах будет больше порядка.

Одному из своих вестовых Тициний приказал сесть на коня и окольными дорогами мчаться в Гераклею с сообщением, что противник предпринял попытку пробиться к Каприонской горе. Это должно было побудить претора к немедленному выступлению из города, чтобы на рассвете ударить по врагу с тыла, как и было предусмотрено планом.

Несмотря на суматоху, вызванную неожиданным появлением неприятеля, эннейцы быстро выстроились в боевой порядок.

Тициний, проезжая вдоль фронта верхом на коне, обращался к воинам со словами ободрения.

– Доблестные граждане Энны! Этот сброд ничего не смыслит в военном деле! – выкрикивал он. – Близится ночь. Скоро совсем стемнеет. Поэтому стойте на месте и разите своими копьями этих варваров, если они осмелятся напасть на вас. Только безумцы ищут сражения в темноте ночи. Если они нападут – тем хуже для них. Помните, что это всего лишь вооруженная чем попало толпа. Очень скоро все они разбегутся под вашими ударами. Сегодня у нас не будет времени их преследовать, а завтра на рассвете к нам на помощь придет претор из Гераклеи и нападет на мятежников с тыла. Тогда и мы перейдем в наступление…

Чтобы придать больше мужества и уверенности своим солдатам, Марк Тициний на виду у всех слез с коня и велел подать ему щит.

Тем временем мятежники продолжали наступать, и крики их становились все явственнее. Строй их был изломан по фронту, что свидетельствовало о недостаточной выучке бойцов, но они превосходили эннейцев численностью и к тому же многие из них вооружены были отнюдь не «чем попало», а настоящими копьями, саррисами и щитами. Это сразу вызвало беспокойство у эннейских гоплитов. Тем не менее, они отвечали врагу стуком копий о щиты и громким боевым кличем, возбуждая в себе мужество. И прежде чем противники сошлись, над речной долиной стоял сплошной гул от криков и грохота оружия.

Фаланга эннейцев, ощетинившись копьями и не двигаясь с места, как ей было приказано, ожидала нападения врага на склоне холма. Надо отдать должное опытности Марка Тициния, позицию он занял превосходную.

Грозная лавина повстанцев, достигнув подножия холма, поползла вверх по его склону и вскоре сошлась с изготовившейся к бою фалангой. Раздался вопль многих сотен голосов, гулким эхом прокатившийся по окрестностям. Копья и саррисы вонзались в щиты, из общего шума прорывались пронзительные крики раненых.

Натиск беглых рабов был неодолим – они лезли вперед, как безумные. На смену раненым и убитым в первых рядах из глубины строя выступали новые бойцы, с яростью бросавшиеся в бой.

Не прошло и четверти часа, как эннейцы попятились.

Солнце уже скрылось за гребнями гор. Мгла быстро сгущалась. В этот момент эннейцы не выдержали и обратились в бегство.

Марку Тицинию пришлось пожалеть о коне, которого он отослал в обоз перед началом сражения. Он храбро бился на левом фланге, пронзив своим мечом трех мятежников. Когда же началось бегство, Тициний побежал вместе со всеми, бросив щит. Но он успел пробежать всего несколько десятков шагов: тяжелый удар в голову свалил его на землю, и он лишился чувств…

Как писал Диодор, «отряд Марка Тициния обратился в бегство. Много из его людей было убито, остальные, побросав оружие, с трудом спаслись».

Глава десятая

Торжество восставших. – Претор Сицилии и беглый гладиатор. – Приватное соглашение

Весть о победе восставших при Галике быстро распространилась по всему юго-западному побережью Сицилии.

Это уже была настоящая победа без всяких прикрас и преувеличений. В числе пленных оказался римский военный трибун Марк Тициний, которого помнили многие рабы, посетившие Сиракузы с мечтой получить свободу по сенатскому постановлению. Восставшие торжествовали. Они захватили богатый обоз эннейцев, походные палатки и съестные припасы.

Отовсюду в лагерь Сальвия стекались рабы. В течение четырех дней после победы он вооружил не менее восьмисот человек, и поток желающих вступить в его войско не прекращался.

Диодор писал: «Мятежники, имея в своем распоряжении такую вооруженную силу, еще смелее принялись за дело, и уже все рабы стали носиться с мыслью о восстании. С каждым днем поднимались новые массы рабов, и число их росло настолько быстро, что в течение немногих дней дошло до шести тысяч».

В эти же дни пришла долгожданная весть о восстании Афиниона в области Сегесты. Ее привез молодой сириец Эвгеней, с которым Сальвий и Терамен познакомились в роще Паликов и потом, когда Варий поднял восстание, еще раз встретились на Каприонской горе, куда его послал фрегеллиец, чтобы скоординировать с гераклейскими заговорщиками свои дальнейшие действия.

Сириец привел с собой в лагерь Сальвия одиннадцать всадников. Все они были из отряда Вария, погибшего под Триокалой…

Прибытие Эвгенея совпало с военной сходкой, которую объявил Сальвий, перед тем как выступить в поход против латинской колонии Цена, которая, как ему стало известно, осталась без защитников, ибо претор увел из нее почти всех мужчин, способных носить оружие. Сальвий хотел овладеть этим богатым городом, рассчитывая найти в нем оружие, одежду и обувь для своих воинов, многие из которых были босы, а наготу прикрывали ветхими лоскутными одеялами или одними набедренными повязками.

Пока вокруг стратегия собирался вооруженный люд, Эвгеней рассказывал обступившим его Сальвию, Терамену, Диоксену и другим командирам о своей встрече с Афинионом под Сегестой. Известие о гибели Вария и его отряда поколебали в киликийце решимость действовать немедленно. Афинион говорил, что в данной ситуации следует выждать, когда все успокоится и многое прояснится. Восстание под Гераклеей явилось для него радостной и неожиданной вестью. Он некоторое время не верил слухам: слишком невероятным казалось ему, что почти сразу же после уничтожения римлянами отряда Вария под Триокалой рабы осмелятся взяться за оружие в окрестностях соседней Гераклеи.

– Хотя товарищи торопили его с началом выступления, – рассказывал Эвгеней, – киликиец медлил и говорил всем, что никак не может получить на это разрешение богов. По ночам он уединялся на одном из холмов и погружался в созерцание звездного неба. В течение нескольких дней он повторял нам: «Звезды молчат». Надо сказать, среди тамошних рабов и даже свободных Афинион приобрел известность своими предсказаниями, которые он делал благодаря каким-то тайным знакам, которые получал, разглядывая звезды. И вот однажды он созвал всех рабов имения и торжественно заявил, что боги явили свое великое знамение, предсказав ему власть над всей Сицилией и побудив действовать немедленно…

– Так и сказал? – быстро спросил Сальвий и многозначительно переглянулся с Тераменом.

– Я слышал это собственными ушами, – ответил Эвгеней и продолжил: – После этого он отобрал в свой отряд двести человек самых сильных, а к остальным обратился с речью, повторив предсказание богов, сделанное ему посредством звезд…

– О его предсказаниях ты расскажешь нам после, – перебил Сальвий молодого сирийца, видя, что толпа вокруг стратегия растет на глазах. – Ты лучше скажи, какие действия предпринял Афинион после того, как возглавил восстание, и что он думает делать дальше?

– Прежде всего, киликиец взял за правило набирать в свое войско только самых сильных, остальным он наказывает не разорять господские имения и беречь находящееся в них имущество и животных как свою собственность, ибо все это, по его словам, отныне принадлежит им самим, а не господам, для которых в новом царстве всеобщего равенства не будет места, и все они будут изгнаны из Сицилии.

Из толпы воинов, обступивших стратегий, раздались возгласы:

– Вот это правильно!..

– К Эребу всех паразитов!..

– Молодец Афинион!..

– Сколько же людей в его войске? – снова спросил Сальвий.

– Когда я и мои товарищи готовились к отъезду, Афинион собрал вокруг себя не менее тысячи воинов.

Толпа вновь радостно зашумела. Эвгеней продолжал:

– Прощаясь с нами, Афинион сказал, что собирается овладеть Эмпорием Сегесты, где находится много складов морских торговцев. Там он надеется одеть, обуть и вооружить своих воинов. И конечно же, – широко улыбнувшись, сказал молодой сириец, – он просил меня передать всем вам огромный дружеский привет и пожелание дальнейших успехов в борьбе с нашими заклятыми врагами.

В это время к стратегию, прихрамывая, подошел Мемнон.

Еще утром, сердечно простившись с Гитой, он покинул Каприонскую гору. Гита уговаривала его остаться еще на несколько дней, особенно беспокоясь за глубокую рану на спине, которая плохо заживала. Однако Мемнон, который узнал от повстанцев, доставлявших раненых в каприонский лагерь, что в плен захвачен римский трибун, решил осуществить свой дерзновенный план: завязать переговоры с претором, используя пленного трибуна как заложника.

Когда Мемнон пришел на стратегий, то увидел там много знакомых лиц – это были рабы из имения Серапиона, с которыми он восемь дней провел на Каприонской горе. Все они с уважением расступались перед ним. Он слышал обращенные к нему отовсюду приветствия:

– Будь здоров, Мемнон!.. Добро пожаловать!.. Да будут благосклонны к тебе боги Олимпа!

– Вот человек, который всегда приносит вместе с собой удачу! – воскликнул Сальвий, завидев александрийца.

– Как себя чувствуешь, герой? – обнимая его, спросил Терамен.

– Рад видеть тебя, Мемнон! – крепко пожал ему руку кузнец Эргамен. – Как твои раны? Говорят, наша Гита повеселела с тех пор, как стала ухаживать за тобой, – сказал он, шутливо подмигнув.

– Жаль мне ее, – ответил Мемнон и, достав из пояса несколько золотых монет, протянул их кузнецу. – Вот, возьми. Передашь ей, когда увидишь. Сам я не хотел этого делать – боялся обидеть. А от тебя она возьмет деньги, да и ей, наверное, будет приятно, что я с благодарностью вспомнил о ней.

– Хорошо, я обязательно передам, – принимая деньги, сказал Эргамен. – Пусть купит себе новое платьице и украшения… Ну, а ты? Не поторопился ли спуститься с Каприона?

– Нет, я уже вполне здоров. К тому же у меня есть одно неотложное дело…

В это время Терамен подвел к александрийцу Эвгенея.

– Представляю тебе этого достойного юношу! – сказал этолиец. – Варий послал его с десятком всадников к Афиниону, и вот он вернулся…

– Варий обещал, но так и не успел меня познакомить с тобой, когда мы были в роще Паликов, – сказал Эвгеней, протягивая руку александрийцу. – Он всегда говорил о тебе как о своем близком друге и человеке выдающейся отваги. Под влиянием его рассказов о тебе и я, и многие другие прониклись к тебе безграничным уважением.

– Благодарю тебя, юноша, – отвечая ему рукопожатием, сказал Мемнон. – Кажется, я догадываюсь, кто ты. Варий мне рассказывал о тебе и твоем друге… Ты Эвгеней, не так ли?

– Да, это я… А дорогие моему сердцу брат Дамон и друг Маний Эгнаций… все они погибли вместе с Варием и остальными товарищами под Триокалой, – ответил Эвгеней и опустил голову, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

В это время Сальвий, поднявшись на грубо сколоченный помост перед площадью для военных сходок, обратился к собравшимся воинам с сообщением о восстании близ Сегесты, которое возглавил храбрый киликиец Афинион.

Весть эта была встречена оглушительным криком радости и бряцаньем оружия.

– Теперь мы не одиноки, – продолжал латинянин. – Пройдет еще немного времени, и две армии восставших, объединившись, покончат и с римским претором, и со всеми пиявками, сосавшими нашу кровь. Они думали, что вечно будут благоденствовать на этой земле под защитой римлян. Их время прошло. Теперь мы сами будем здесь господами. Однако я не склонен к благодушию. Пока что враг не уничтожен и все еще силен. Что же нам нужно, чтобы укрепить свое положение? Прежде всего, нам необходимо овладеть каким-нибудь хорошо укрепленным городом, в котором мы сможем укрыться в случае неудачного сражения и собираться там с силами, чтобы затем снова пойти на врага. Всегда рассчитывать только на победу – это легкомысленное ребячество. Немного позднее я назову вам город, который я наметил для этой цели. А пока, братья мои, разорим Цену, этот оплот римского господства в здешних местах. Римляне вывели сюда свою колонию, отняв у местных жителей треть лучших земель. Так сделаем доброе дело. Вернем землю тем, кому она принадлежит по праву, пусть это будут свободные сицилийцы или рабы, если они захотят ее обрабатывать. Итак, готовьтесь! Завтра выступаем в поход.

После сходки Мемнон подошел к Сальвию.

– Мне нужно серьезно поговорить с тобой, – сказал он.

– Слушаю тебя.

– Я узнал, что в плену у тебя римский трибун…

– Почему он тебя заинтересовал?

– Для меня очень важно, чтобы ты сохранил этого римлянина в качестве заложника.

– В качестве заложника? – переспросил Сальвий. – Но на кого ты хочешь его обменять?

– Я хочу, чтобы ты обменял его на меня, если в этом будет необходимость.

– Обменять на тебя? – с изумлением воскликнул Сальвий.

– Мне крайне необходимо побывать в Гераклее. Может так случиться, что там я попаду в лапы римлян, поэтому я должен быть уверен, что пленный римский трибун будет залогом моей безопасности.

– О чем разговор, дорогой мой Мемнон! За тебя я не пожалел бы и тысячи пленных римских трибунов…

– Но это не все. Что если я попрошу тебя по возвращении из Гераклеи отпустить трибуна без всякого выкупа?.. Можешь считать это платой за оружие, которое я доставил с Крита.

– Я не из любопытных, но мне вдруг захотелось, чтобы ты рассказал обо всем подробнее.

– Я уже говорил, что от тебя у меня никогда не будет секретов, – сказал Мемнон, – но все должно остаться между нами…

– Надейся на меня.

– Ты ведь знаешь, как меня огорчила смерть Клодия, – начал Мемнон.

– Опять этот Клодий! Тебе следовало бы немного пораньше обратиться ко мне, и этот проклятый публикан был бы жив.

– Ты прав. Во всем случившемся виноват я один. Я должен был предусмотреть, какая опасность ему угрожает в случае восстания рабов. Но не ожидал, что все произойдет так быстро.

Мемнон во всех подробностях рассказал Сальвию о «плане Клодия».

Сальвий слушал его внимательно.

– Если я правильно понял, – заговорил он, когда александриец умолк, – смерть Клодия вынуждает тебя отправиться в Гераклею, чтобы убедить претора вместе с пиратами грабить корабли с хлебными грузами? Признаться, твоя затея мне не очень нравится, потому что я не могу представить себе римского магистрата, который согласился бы стать сообщником пиратов…

– Признаю, что это похоже на безумие, но надо попробовать. Как говорят, с попыткой в Трою вошли аргивяне, – невесело улыбнулся Мемнон и, помолчав, добавил: – Только бы наш трибун был здоров и не ускользнул из-под стражи. Если это произойдет, мне не выбраться живым из Гераклеи.

– Не беспокойся, я обо всем позабочусь. Для верности я прямо сейчас прикажу наложить на него оковы и приставлю к нему надежную охрану…

* * *

Гераклея в эти дни походила на военный лагерь. Все граждане, способные носить оружие, были призваны в ополчение. Город жил в ожидании осады. Въездные ворота охранялись отрядами наемников. На крепостных башнях стояли часовые, готовые дать сигнал тревоги при первом же появлении врага. Но мятежники, расположившиеся лагерем в пойме Галика примерно в четырех римских милях от города, вели себя спокойно и даже не пытались приблизиться к нему. По слухам, они были заняты изготовлением оружия…

Публий Лициний Нерва остановился в доме гераклейского проагора и проводил время в полном бездействии.

Разгром отряда Тициния поверг его в уныние. О судьбе самого трибуна ничего не было известно. Советники побуждали претора объявить воинский набор в восточных областях провинции и обратиться за помощью к бруттийским и луканским общинам. Претор и сам понимал, что огонь восстания теперь не удастся погасить в течение короткого времени.

В последний день скирофориона (15 июля) Нерва собрал советников и центурионов преторской когорты, объявив им о своем намерении отбыть в Тавромений, поближе к Италии, где он рассчитывал произвести набор солдат среди бруттийцев и луканцев. Италийцев он считал солдатами стойкими и храбрыми, не в пример греческим наемникам и сицилийцам. Оба советника и все центурионы были такого же мнения.

Вызвав к себе навархов, Нерва приказал им готовить корабли к выходу в море.

Преторской когорте он назначил сбор в гавани на рассвете следующего дня.

Незадолго до заката слуга доложил Нерве, что некий молодой человек просит его принять по важному делу.

– Хорошо. Пусть войдет, – немного подумав, разрешил Нерва.

Слуга привел в комнату претора рослого юношу лет двадцати восьми-тридцати.

Нерва, взглянув на него, оторопел от изумления. У него была очень цепкая память. Он вспомнил кишащий зрителями римский Форум и отчаянный гладиаторский бой за день до своего отъезда в Сицилию. Нерва был страстным любителем гладиаторских зрелищ. Он сразу узнал главного победителя на памятных «югуртинских играх».

– Вот так штука! – воскликнул Нерва. – Клянусь всеми богами Согласия! Ведь ты гладиатор! Ну конечно! Я тебя узнал! Это же ты поверг Эзернина во время январских игр в Риме? Постой!.. Запамятовал твое имя.

– Мемнон, – подсказал молодой человек.

– Точно, Мемнон, – хлопнул себя по ляжке претор. – Ну и что же? – спросил он после минуты молчания, насмешливо сощурив глаза. – Пришел ко мне похвастаться тем, что получил деревянный меч?

– Нет, – сдержанно улыбнулся Мемнон. – У меня не хватило терпения ждать этого торжественного момента, и я позаботился о себе сам – ушел, так и не попрощавшись со своим любезным ланистой Аврелием.

– Понятно, – усмехнулся Нерва, и лицо его приняло обычное брюзгливое выражение. – Стало быть, ты беглец из гладиаторской школы Аврелия? Интересно, по какому такому делу явился ко мне беглый гладиатор?

– Мне нужно поговорить с тобой наедине, – сказал Мемнон, покосившись на слугу.

– Выйди! – немного помедлив, обратился Нерва к слуге.

Тот поклонился и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

– Во-первых, позволь сообщить тебе приятную новость, – начал Мемнон. – Твой военный трибун Марк Тициний жив и невредим, но он в плену.

– Ах, вот оно что! Теперь понимаю! Ты пришел ко мне, чтобы договориться о сумме выкупа за моего злополучного трибуна? – спросил Нерва, откинувшись на спинку кресла.

– Напротив, я хочу передать его тебе без всякого выкупа.

– Без выкупа? Что-то я не пойму… Разве ты не посланец мятежников?

– Нет, я пришел к тебе от Гая Требация Тибура с деловым предложением. Можешь считать, что трибун Тициний находится в его руках.

– Ты явился ко мне от Требация Тибура? – протянул с удивлением Нерва. – И этот головорез, погубивший столько римских сенаторов, осмеливается лезть ко мне с каким-то деловым предложением! Да он в своем ли уме? У римского претора не может быть никаких дел с пиратами!

– Если позволишь, я изложу суть его предложения, – спокойно произнес Мемнон.

– Ну, что ж! Посмотрим, что там задумал твой архипират. Выкладывай! Только покороче!

– Ты, конечно, уже знаешь, какая беда приключилась с римским всадником Публием Клодием?

– Да, жаль беднягу! Он был моим большим приятелем, и, клянусь Юпитером Капитолийским, за это гнусное злодейство я прикажу распять всех его рабов, когда они попадут мне в руки… Но почему ты напоминаешь мне о Клодии? Говори без загадок, гладиатор! У меня нет времени их решать.

Мемнон стал рассказывать претору о том, в каких тесных отношениях с пиратами, причем уже давно, находился Клодий и сколько высокопоставленных римлян попало в руки Требация по его наводке. Он в точности перечислил их имена.

– Кстати, – продолжал он, – в конце прошлого года Клодий побывал в провинции Африка, и не без его участия пираты подстерегли и захватили корабль претора провинции Луция Беллиена, за которым римские изгнанники-гракхианцы давно уже вели охоту, чтобы отомстить за Летория, убитого им на Сублицийском мосту. Как ты уже, наверное, слышал, Требаций приказал утопить претора в море…

– И я должен верить в причастность к этому злодейству уважаемого и достойного римского всадника Публия Клодия? – насупился Нерва.

– Клодий когда-то был очень беден и стал богатым человеком только благодаря своим друзьям с Крита. Но он стал бы в десять раз богаче, если бы успел осуществить свой последний замысел…

– Ты сказал «в десять раз богаче»? – заинтересованно спросил Нерва. – Полагаю, это твое преувеличение. Я очень хорошо знаю, что Клодий был одним из самых богатых сицилийских откупщиков, и для него стать богаче в десять раз означало бы превзойти в богатстве самого принцепса сената Эмилия Скавра.

– Я нисколько не преувеличиваю, и ты поймешь это, если выслушаешь меня.

И Мемнон во всех подробностях рассказал Нерве о «плане Клодия».

Нерва слушал внимательно, не перебивая рассказчика.

Когда Мемнон умолк, Нерва сказал:

– Я не верю ни одному твоему слову. Кроме того, Публия Клодия больше нет, и я не понимаю, о чем тут толковать.

– Клодий мертв, но остался его превосходный замысел стоимостью в сорок миллионов сестерциев, – напомнил Мемнон.

– Ах, вот оно что!.. Так твой архипират решил, что претор Сицилии послужит ему прекрасной заменой, не так ли? – воскликнул Нерва, изображая на своем лице праведное негодование. – Да не свихнулись ли вы там все, пиратские отродья? Ты явился ко мне с этим дерзким предложением, рассчитывая на то, что захваченный в плен военный трибун будет достаточным ручательством твоей безопасности? А что если я поступлю, как истинный римлянин, и плюну на трибуна, попавшего в постыдный плен к мятежным рабам? Что если я прикажу заковать тебя в цепи и после пыток распять на кресте? Что ты на это скажешь, мой наглейший и бесстрашнейший гладиатор?

– Что тут скажешь? – пожав плечами, невозмутимо ответил Мемнон. – Распяв меня, ты поступишь в духе римских обычаев и присущей вам, римлянам, спеси, но вопреки здравому смыслу. Полно, зачем тебе это? Нет, Публий Лициний, я особенно не беспокоился за свою голову, когда шел к тебе. Я рассчитывал не только на твою стесненность в деньгах, о чем я хорошо наслышан, но и на твое благоразумие. Ты не похож на человека, который способен погубить своего военного трибуна, а заодно и безвестного беглого гладиатора из-за одной лишь оскорбленной римской гордыни. Скажу откровенно, сейчас я думаю не о том, как бы мне выбраться живым из Гераклеи, а только о том, как мне поскорее убедить тебя принять предложение Требация, которое сулит тебе баснословную выгоду. Подумай сам! Ты без всякого риска для себя получаешь свои тридцать процентов из тех сорока миллионов сестерциев, которые присланы тебе сенатом на закупку зерна в Сицилии. А ведь это свыше четырехсот пятидесяти талантов!

Говоря это, Мемнон внимательно следил за тем, какое впечатление произведет на римского претора каждое сказанное им слово, и особо отметил про себя, что глаза Нервы вспыхнули алчным огнем, когда он услышал, какую сумму составит его доля в опасном предприятии.

– Наглость твоя не имеет границ, – сказал Нерва, заерзав в кресле. – Но меня разбирает любопытство: что ты еще скажешь римскому претору, чтобы склонить его к столь неслыханному преступлению?

– Положение в Сицилии становится все более угрожающим, – продолжал Мемнон бесстрастным тоном. – Под Гераклеей хозяйничают мятежники во главе с Сальвием, под Сегестой собирает тысячные толпы рабов киликиец Афинион. Война уже началась. Она, может быть, будет еще страшнее той, что потрясала Сицилию тридцать лет назад. Ты и сам понимаешь, что тебе не управиться с рабами до конца срока твоих полномочий, и по возвращении в Рим тебя могут ждать большие неприятности. Ты ведь не только за взятку нарушил постановление сената, толкнув рабов к мятежам. Ты своей нераспорядительностью позволил разгореться пламени настоящей войны во вверенной тебе провинции. Этих двух обвинений будет достаточно, чтобы тебя привлекли к судебной ответственности. Вот когда тебе понадобятся огромные суммы, благодаря которым ты сможешь найти для себя лучших адвокатов, подкупить судей, закрыть рот любому опасному свидетелю, а злейших врагов превратить в своих предстателей[75]! Да зачем я все это говорю тебе? Ты и сам все прекрасно понимаешь! Вспомни о принцепсе сената Марке Эмилии Скавре, про которого в Риме до сих пор говорят совершенно открыто, что он нажил свое огромное состояние на одних взятках, полученных от Югурты. Но кто осмелился обвинить его в чем-либо даже во время суровых судебных процессов по закону Мамилия Лиметана? Говорят, не так давно народный трибун Гней Домиций Агенобарб привлек было его к суду, но Скавр получил оправдательный приговор. И кто бы сомневался в том, что судебная коллегия сделала это не за деньги принцепса.

– Признаться, ты меня искушаешь! – проговорил Нерва, бросив на беглого гладиатора любопытный взгляд. – И откуда у тебя, варвара, столько осведомленности о наших римских делах? Кстати, говоришь ты не хуже любого судебного оратора. Слушая тебя, я представил себе своего недруга Марка Антония, который, возможно, – да не допустят этого бессмертные боги! – с еще большим красноречием будет бросать мне в лицо такие же обвинения, что и ты.

– Я давно уже вращаюсь среди бывших твоих сограждан, которых злая судьба заставила заниматься морским разбоем, и они, поверь, в курсе всего того, что происходит в Риме.

– Говорят, у Требация повсюду, даже в Риме, есть осведомители. Это правда? – живо поинтересовался Нерва.

– О, можешь в этом не сомневаться!

Оба умолкли. Нерва надолго погрузился в свои размышления. Мемнон терпеливо ждал. Наконец претор заговорил:

– Я не могу дать тебе окончательного ответа, пока не посоветуюсь… со своими друзьями.

– В таком деле лучше ни с кем не советоваться, а самому принять решение, – возразил Мемнон. – В нашем приватном соглашении лишние свидетели не нужны. Достаточно одного-двух верных отпущенников или клиентов.

– Ты мне даже нравишься, гладиатор… молод, а сколько в тебе ума, сколько хитрости! – сказал Нерва, глядя на него почти с восхищением, и, помолчав, продолжил деловым тоном: – Насколько я понял из твоих слов, по замыслу Клодия Гераклея должна стать основной перевалочной базой зерна, которое будет туда доставляться вашими людьми.

– Совершенно верно. Если ты примешь наше предложение, тебе следует оставить в Гераклее своего верного человека, достаточно грамотного, чтобы составлять счетные книги. Главное условие соглашения – никакого обмана, строгий учет и честный расчет.

– Если я дам согласие на предложение Требация, таким же непременным условием должно являться то, что закупленное мною зерно будет беспрепятственно доставляться в Рим.

– Ни один корабль с зерном, отправленный в Рим из Гераклеи, не подвергнется нападению. Можешь быть в этом совершенно уверен.

– А киликийцы, исаврийцы и прочие ваши конкуренты? – спросил Нерва.

– Они будут своевременно предупреждены и не станут нам мешать.

– А что будет с матросами и гребцами с захваченных пиратами судов? – снова спросил Нерва.

– Требаций уже договорился с киликийскими работорговцами, которым наши люди будут сбывать этот товар по самой низкой цене… Жаль несчастных, но что поделаешь? Не нами устроен этот несправедливый мир, в котором крупная рыба пожирает мелкую.

– Хорошо, – в раздумье произнес Нерва. – Завтра ты явишься ко мне за окончательным ответом. Что же касается моего трибуна…

– Обещаю в ближайшие несколько дней доставить его в Гераклею, – поспешил ответить Мемнон.

– Я хочу, чтобы Тициний остался в убеждении, что он выкуплен из плена за немалые деньги и, разумеется, обязан этим только мне. У меня большая нужда в преданных людях. Пусть думает, что я ничего не пожалел, чтобы вытащить его из беды. Он может понадобиться в нашем деле.

– Постараюсь сделать все, чтобы оставить его в этом убеждении.

* * *

Мемнон ушел от претора со смешанным чувством торжества и не очень большой уверенности в том, что Нерва действительно пойдет на преступление, за которое в случае разоблачения ему грозила бы в Риме кара куда более серьезная, чем просто изгнание за пределы Италии. Настораживало то, что он даже не стал торговаться из-за процентов. Конечно, от этого беспринципного субъекта можно было ожидать чего угодно. Но Мемнон интуитивно чувствовал, что его расчет на жадность и корыстолюбие римлянина полностью себя оправдал. О том, как отнесется Требаций к замене публикана на самого претора Сицилии, Мемнон почти не думал. Вероятнее всего, он будет этим даже доволен. В отличие от Клодия Нерва обладал несравнимо большими возможностями. Главное, в его полном распоряжении были деньги, присланные ему из Рима на закупку сицилийского зерна. Если претор не струсит, дело пойдет без особых помех.

Нерва же после ухода пиратского посланника долго раздумывал, потом призвал к себе своего отпущенника Аристарха и без обиняков рассказал ему обо всем.

Это предприятие показалось Аристарху слишком рискованным. Старик явно заробел.

– Дело-то опасное, – промолвил он.

– Что тебя беспокоит?

– Если все раскроется… – начал отпущенник, но Нерва его перебил:

– Клянусь Юпитером Императором! Только избавь меня от бабьих причитаний! «Если все раскроется»! Никакого «если» не должно быть! Я уже принял решение. Ты только представь себе, какие деньги сами плывут к нам в руки! Это не какой-нибудь проагор Центурип, который может выложить не больше десяти тысяч драхм за то, что не поставил статуи в палестре по условию завещания! Неужели не понимаешь, что речь идет о четырехстах пятидесяти аттических талантах? Это же больше одиннадцати с половиной миллионов сестерциев!..

– От такой суммы любая голова закружится! – прошептал Аристарх.

– Гладиатор прав! – продолжал Нерва, прохаживаясь по комнате. – Возможно, по возвращении в Рим мне придется держать ответ за то, что произошло в Сицилии во время моего управления. Я имею в виду нарушенное мною постановление сената и этот проклятый мятеж рабов. Обвинители найдутся. Я нажил себе врагов не только в Сицилии, но и в Риме. Не исключено, что меня лишат «воды и огня». Печальный исход – тут ничего другого не скажешь. Но, по крайней мере, я буду, находясь в изгнании, купаться в роскоши, обосновавшись в какой-нибудь провинции, да и твоя старость, мой Аристарх, будет обеспечена. Следует подумать также о твоем сыне, которого уже пора выводить в люди… И в конце концов – пропади он пропадом этот Рим! Лучше уж в Массилии или в Афинах вести жизнь, полную удовольствий, чем прозябать в Риме, подсчитывать доходы и превышающие их долги, со страхом думая о завтрашнем дне… Нет, решено! Завтра на рассвете я отплываю в Тавромений. Там я постараюсь собрать настоящее войско, и, может быть, мне еще удастся навести здесь порядок до окончания срока моих полномочий. А ты оставайся здесь, в Гераклее. С завтрашнего дня будешь иметь дело с одним весьма приятным на вид молодым человеком, в котором очень трудно распознать закоренелого пирата и головореза. Будь с ним настороже! Похоже, этот ловкач способен и коршуну на лету когти обрезать. Со мной будешь держать связь только через Марка Тициния…

– Тициния? – переспросил Аристарх в растерянности. – Но ведь он, как я слышал…

– Тициний в плену у мятежников. Я уже договорился о его выкупе. Сумма, признаться, немалая, но кто его выручит, кроме меня. Вы все думаете, что я жаден и трясусь над каждым сестерцием. Но я никаких денег не пожалею, если нужно оказать помощь верному мне человеку, попавшему в беду…

В отличие от патрона у Аристарха выбора не было. Ему пришлось повиноваться и делать то, что приказано.

Мемнон же, переночевав в гостинице, утром следующего дня, как и условился с Нервой, вновь пришел в дом гераклейского проагора.

В портике дома александрийца поджидал раб-домоправитель, который провел его в ту самую комнату, в какой накануне происходил разговор между ним и претором.

Мемнон думал, что продолжит переговоры с Нервой, но ошибся. Вместо претора его принял старик-отпущенник, назвавшийся Аристархом, который сообщил ему, что Нерва и все солдаты его когорты с рассветом отплыли на кораблях в Тавромений, а он, Аристарх, оставлен в Гераклее как доверенный человек претора.

Только теперь Мемнон окончательно уверился в том, что его затея, поначалу ему самому казавшаяся почти невыполнимой, увенчалась блестящим успехом.

Старый отпущенник Нервы оказался человеком умным и проницательным – все понимал с полуслова. Он сообщил, что порожние грузовые суда и деньги за первую партию зерна прибудут в Гераклею примерно через десять дней. Со своей стороны, Мемнон согласился с тем, что все издержки по разгрузке и позгрузке судов возьмут на себя пираты. Он уже просчитал, что расходы на рабочую силу будут не так уж велики, если сами пираты будут трудиться не покладая рук вместе с рабами, которых можно будет нанять у богатых горожан…

Мемнон задержался в Гераклее до двадцатого дня гекатомбеона (5 августа). Он дождался, когда в гавань прибыла первая кибея с зерном, захваченная флотилией Блазиона. Пираты привели ее поздно ночью, и сразу же началась перегрузка зерна из кибеи на порожние суда, прибывшие по приказу претора из Мессаны. Мемнон лично руководил всеми работами и был свидетелем потопления кибеи, этого большого и тихоходного грузового корабля. В следующую ночь после разгрузки кибеи матросы с «Амфитриты» и нескольких других пиратских кораблей отвели ее на две мили от берега, прорубили в ней днище, после чего она тихо опустилась на морское дно.

А вскоре после этого в Гераклею прибыл оправившийся после болезни Гай Цестий. Мемнон с чувством большого облегчения сдал ему все «дела», тепло распрощался с Аристархом, к которому привык и даже привязался как к умнейшему собеседнику, и покинул город на легком быстроходном корабле, следовавшем в Финикийский Порт. Он высадился на берег близ Камарины. Оттуда, купив хорошего молодого скакуна, он верхом отправился под осажденную Сальвием Моргантину.

В поясе у него после покупки коня оставалось еще около сотни золотых монет, включая те деньги, которые он получил после первого расчета за доставленное Блазионом в Гераклею зерно. Старый пират с щедростью расплатился и с ним, и со всеми участниками первого похода к берегам Италии. В Новую Юнонию он отправил около тридцати пяти талантов. Доля сицилийского претора составила свыше одиннадцати талантов.

Забегая вперед, отметим, что это превосходно организованное совместное предприятие критских пиратов и претора Сицилии продолжало успешно действовать почти до конца года. Тайну этого дела вряд ли удалось бы раскрыть даже самым дотошным римским следователям. Нерва прекратил свое сотрудничество с эвпатридами моря не раньше, чем все сорок миллионов сестерциев, присланных ему из Рима, были «потрачены» на закупку зерна, регулярно поставляемого Блазионом в Гераклею, и честно поделены согласно договоренности между двумя заинтересованными сторонами.

Публий Лициний Нерва, «заработавший» на этом деле свыше четырехсот талантов и ставший одним из самых богатых римлян, в течение нескольких лет после своего сицилийского наместничества жил под страхом суда за вымогательство, а также за бесталанное ведение войны с рабами, но ему повезло самым невероятным образом: из-за развернувшихся в то время грозных событий, связанных с кимврской войной, мятежом рабов в Сицилии и принявшим огромные размеры морским разбоем, все о нем просто забыли.

Что касается морского разбоя, то в римском сенате возросшая дерзость пиратов, перехватывавших даже хлебные грузы, вызывала лишь бессильное негодование. Несмотря на то, что в начале осени кимвры двинулись в Испанию и угроза их вторжения в Италию в этом году миновала, у Рима не хватало ни кораблей, ни солдат для ведения серьезной борьбы с пиратством. Римский флот был занят переброской войск в Испанию и перевозкой грузов к устью Родана, где Марий начал строительство большого лагеря, чтобы именно здесь, на самом удобном пути из Галлии в Италию, преградить путь северным варварам. Даже претору Лукуллу, который прямым назначением сената получил в управление объятую восстаниями Сицилию, выделен был всего один легион: почти все остальные римские войска находились в Галлии. Хотя предвыборные призывы Марка Антония к большому походу против пиратов и находили сочувствие в народе, особенно в среде всаднического сословия, войну с ними сенат считал делом преждевременным.

Глава одиннадцатая

Вести о кимврах и тевтонах. – Сальвий в Цене. – Осада Моргантины. – Приезд Мемнона. – Волнующая встреча и одиссея друзей-гладиаторов

Все лето Рим был охвачен тревожным ожиданием. В сведениях, которые получал в эти дни римский сенат, утешительного было мало. В Нарбоннской Галлии наблюдались грозные передвижения вооруженных масс кимвров, амбронов, тигуринцев и тектосагов. Города арвернов и соседних с ними племен за отказ присоединиться к германо-галльскому союзу подвергались осаде. Вместе с тем доходили слухи о том, что варвары готовятся к новому походу.

Только ближе к осени вся Италия могла облегченно вздохнуть, так как стало ясно, что вторжения не будет. Германцы, основательно опустошившие Нарбоннскую провинцию, стали массами переправляться на правый берег Родана. К ним присоединялись полчища, возвращавшиеся из разоренных областей арвернов и рутенов. Кимвры не пошли на Рим. Собравшись воедино, они двинулись к Пиренеям.

Известие о походе кимвров в Испанию подтвердило мнение тех, кто полагал, что кимвры вторгнутся в Италию не раньше, чем вновь соединятся с не уступавшими им по численности тевтонами, которые в это время, по сообщениям из Галлии и Германии, осели в землях белгов и призывали к совместной борьбе с римлянами родственные племена, жившие по ту сторону Рена[76]. На этот призыв благожелательно откликнулись только марзы[77]. Сигамбры, тенктеры и прочие племена, жившие за Реном, колебались, боясь могущества римлян и тех галльских племен, которые и ранее были враждебны германцам.

С большой радостью восприняли в Риме весть об успехе консульского легата Луция Корнелия Суллы, одержавшего победу над тектосагами и пленившего их вождя Копилла. Действия Суллы поистине достойны были удивления и похвал. С величайшей смелостью он вторгся во враждебную страну, где едва успели остыть костры на гигантских стоянках кимвров, и в короткий срок привел к покорности все племена, обитавшие по нижнему течению Родана.

За эту победу, учитывая то, что в плен был взят сам Копилл, наиболее преданный союзник кимвров, Сулла вполне мог бы рассчитывать на триумф, будь все это совершено под его ауспициями. Но он был всего лишь легатом консула Мария.

Оптиматы превозносили Суллу за этот подвиг, считая, что из среды знати выдвинулся наконец достойный соперник Мария. В народе, однако, авторитет арпинца ничуть не пошатнулся. Римские граждане по-прежнему связывали с ним спасение и благополучие страны.

Испанский поход кимвров породил среди многих римлян надежду, что варвары вообще не собираются больше воевать с римлянами, решив обосноваться за Пиренеями. Другие высказывались более осторожно и, похоже, были правы. По их мнению, кимвры пошли в Испанию, рассчитывая приобрести союзников среди тамошних народов, зная об их ненависти к римлянам. Однако испанцы, то и дело поднимавшие восстания против римского владычества, с неменьшей враждебностью встретили и кимвров. Еще не покоренные римлянами кельтиберы[78] вступили с пришельцами в битву и обратили их в бегство. Но, скорее всего, это была лишь случайная стычка, раздутая молвой до размеров большого сражения. Кимвры и в Испании оставались непобедимой силой. При их появлении жители в панике оставляли свои села и укрывались за спасительными стенами хорошо укрепленных городов.

Между тем из Сицилии в Рим продолжали поступать тревожные сообщения. Публий Лициний Нерва доносил сенату, что восставшие рабы в большом числе сосредоточились в областях Гераклеи и Лилибея, а сам он с малыми силами находится в Тавромении, собирая там войска. Он просил сенат дать ему право набора солдат в Бруттии и Лукании, заверяя, что, собрав необходимое количество воинов, он быстро покончит с «беспорядками» в вверенной ему провинции.

Просьба Нервы была удовлетворена, и тот немедленно отправил в упомянутые области Италии своих советников Луция Консидия Вера и Тита Винния Альбинована набирать когорты союзников. Одновременно он вооружил восемьсот бывших рабов, освобожденных им согласно сенатскому постановлению. Оружие для них прислали из тех сицилийских городов, которым Нерва приказал поставлять ему продовольствие и военное снаряжение, но освободил от обязанности посылать для войны с рабами своих солдат.

В самом сенате знали больше, чем из скупых посланий претора Сицилии. Сенаторы получали от своих вольноотпущенников, находившихся в Сицилии[79], самые достоверные сведения об истинном положении дел в провинции. Наконец и квестор Фабриций Руг сообщил из Лилибея, что мятежники во главе с Афинионом овладели Эмпорием Сегесты, разграбив там богатейшие склады с товарами и захватив хранилища с зерном. Он просил у сената разрешения от своего имени обратиться за помощью к царям Мавретании[80] и Нумидии.

В это время на юго-западе острова десятитысячная армия Сальвия, захватив латинскую колонию Цена, в течение многих дней находилась в этой области в полном бездействии, потому что «старик», как называли повстанцы своего предводителя, серьезно занемог, страдая желудком, и пленный врач лечил его различными снадобьями из целебных трав.

В середине гекатомбеона Сальвий почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы приступить к своим обязанностям главнокомандующего.

Построившееся на равнине под Ценой войско повстанцев с большим энтузиазмом приветствовало своего первого стратега, который появился перед ними верхом на коне, в доспехах и с мечом на перевязи. Выглядел он здоровым и бодрым, но болезнь желудка, симптомы которой у него начались уже давно, осенью следующего года свела его в могилу.

По афинскому и македонскому образцам все десятитысячное войско восставших было разделено на десять таксид по тысяче воинов в каждой. Их возглавляли самые отважные из близких друзей Сальвия. Таксида делилась на четыре лоха под командованием лохагов, избранных самими воинами. В свою очередь, каждый лох делился на четыре эномотии, состоявшие из шестидесяти бойцов. Но боевое построение было не греческим, а македонским, в шестнадцать рядов, причем воины шести первых рядов имели копья обычной длины и полное боевое снаряжение, остальные десять рядов составляли саррисофоры, вооруженные одними саррисами – копьями большой длины, которые они держали обеими руками. Ни щитов, ни мечей они не имели. Такая македонская фаланга при лобовом ударе могла смести любое войско, даже римское, если оно находилось под неумелым командованием, но римляне хорошо знали уязвимость македонского строя. В трех македонских и в трех сирийских войнах боевой строй и тактика римлян показали свое неоспоримое преимущество. Сальвий все это хорошо знал, но вынужден был согласиться со своими ближайшими помощниками, справедливо указывавшими на то, что вооружение повстанцев по качеству уступает вооружению римлян и их италийских союзников. Они считали, что при недостатке мечей и панцирей армия с копьями и саррисами будет успешнее противостоять врагу, сражаясь тесно сомкнутой македонской фалангой. Только самнит Френтан, участник заальпийского похода Марка Фульвия Флакка и горячий поклонник римского боевого строя, разбил свой полуторатысячный отряд на центурии и манипулы, заверяя, что очень скоро у него будет настоящий легион, не уступающий по своей мощи римскому.

После своего выздоровления Сальвий стал жестче, чем прежде.

Он сразу увидел, что в войске за время вынужденного безделья в Цене совершенно упала дисциплина. Лагерь, разбитый по его приказу в неполной миле от города, целыми днями почти пустовал, зато в самом городе от рассвета до заката царили веселье и пьяный разгул. В этих повседневных оргиях участвовали и женщины – одни поневоле, другие добровольно. Терамен с виноватым видом докладывал Сальвию, что многие из этих женщин были насильно захвачены в Цене, но есть среди них беглые рабыни или просто распутные девицы из свободного сословия.

– День ото дня их становится все больше, – добавил он.

– Ну нет! – воскликнул Сальвий. – Так дальше не пойдет!

На созванном им военном совете латинянин потребовал от командиров, чтобы они лучше следили за соблюдением дисциплины среди подчиненных им воинов. Особо злостных анархистов он приказал отсылать прямо к нему.

– Пусть знают все, что я не потерплю разнузданности в своем войске. Те, кому не нравится дисциплина, пусть убираются на все четыре стороны. Отныне всякий, кто не выполнит приказ или ослушается своего командира, будет подвергнут наказанию палками и навсегда изгнан из армии. Не для того я клялся страшной клятвой перед источниками божественных Паликов, чтобы потом стать во главе бабников и пьяниц, которые будут уничтожены в первом же серьезном бою.

Когда на следующий день Сальвий построил войско на равнине неподалеку от Цены, чтобы произвести смотр, из рядов повстанцев послышались крики, призывавшие его вести их на соседнюю Аллару. Крики эти вскоре были поддержаны всеми воинами и многими командирами, хорошо знавшими, что этот город, находившийся на полпути между Гераклеей и Триокалой, имеет старые непрочные стены и представляет собой легкую добычу.

Однако Сальвий быстро охладил их пыл, заявив, что он не намерен растрачивать время и силы на пустяки.

– Я вижу, вы уже вошли во вкус после того, как вдоволь насладились городской роскошью. Но это никуда не годится. Сам Ганнибал убедился, к чему приводит пребывание в городах, когда он оставил свое войско на зимовку в Капуе. После этого его солдат сразу как будто подменили. Весной победители римлян при Каннах, изнеженные и расслабленные, выступили в поход в обнимку с девками, забыли о дисциплине, растеряли былую доблесть и стали терпеть поражение за поражением. Вы этого хотите? Не успели вооружиться дрекольем – и давай гулять и бражничать? Нет уж! Спать, пить, пировать с девками, ходить в бани и бездельничать – это значит с самого начала все загубить. Не стоило тогда и браться за оружие! Если вы хотите сражаться и побеждать римлян, думайте только о том, как лучше вооружиться, как укрепить свои тела в воинских упражнениях. Ищите железо и медь для изготовления мечей и саррис! Плетите щиты из виноградных лоз, покрывая их шкурами животных! Учитесь метать дротики и пользоваться пращой! Не пристало доблестным воинам заниматься любовью с девками в походных палатках и тащить в лагерь всякое барахло, без которого не могут обойтись избалованные роскошью женщины или похожие на них городские щеголи! – ворчливо, по-стариковски, увещевал он притихших солдат, проезжая перед строем.

Вечером он вновь собрал командиров и объявил о походе на восток, к Терейским горам.

– О цели похода я пока умолчу из соображений военной тайны, – начал он. – До поры до времени никто не узнает о моем замысле, иначе половина обола[81] ему цена. И вот что еще я хочу сказать. Римский претор, по последним сведениям, находится в Тавромении, собирая против нас войско. Говорят, к нему через пролив переправляются италийцы из Бруттия и Лукании. Сицилийцы уже показали себя в бою. Они не хотят сражаться с нами, рискуя жизнью за чужие интересы. Мне думается, что бруттийцы и луканцы, хотя они слывут храбрыми воинами, будут сражаться не лучше, чем сицилийцы. А чтобы они еще больше думали о собственной безопасности, я решил объявить во всеуслышание, что мои воины не будут убивать никого из сицилийцев и италийцев, если те бросят оружие. Мы воюем не с ними, а с римлянами. Пусть каждый из вас доведет до сведения воинов мой приказ, а они, в свою очередь, пусть разглашают об этом во время похода.

Потом стало известно, что Сальвий понадеялся на моргантинских заговорщиков, которых он вместе с Варием и Тераменом посетил еще до собрания в роще Паликов. Когда слух об успехе восставших под Гераклеей дошел до Моргантины, они прислали к Сальвию своего человека, который поклялся, что его товарищи откроют ворота, как только восставшие подступят к городу.

Сальвий несколько раз бывал в Моргантине, стоявшей на горе и представлявшей сильную крепость. Овладев Моргантиной, он мог угрожать даже Сиракузам. Латинянин без колебаний принял решение воспользоваться приглашением моргантинских заговорщиков. При этом он хотел появиться перед городом неожиданно и начать его осаду в обстановке, когда жители будут охвачены паникой.

Десятитысячная армия восставших, совершив пять дневных переходов, остановилась лагерем на одном из перевалов Терейских гор у небольшого города под названием Эрика. Распространился слух, что «старик» решил обосноваться именно здесь, взяв этот городок приступом. Сальвий в течение двух дней, пока воины отдыхали, расположившись лагерем на берегу обмелевшей речки, не опровергал и не поддерживал этот слух. Но восставших не привлекали теснота и безлюдье этой горной местности. Они выражали свое недовольство, считая, что в Сицилии много богатых и хорошо укрепленных городов в густонаселенных областях.

Сальвий положил конец возникшему ропоту, приказав утром третьего дня сниматься с лагеря. На этот раз он открыто объявил, что ведет войско к Моргантине. Вечером того же дня восставшие, пройдя трудной горной дорогой не менее двенадцати римских миль, достигли окрестностей этого города.

Моргантина была расположена на перекрестке дорог, соединявших Сиракузы с крупными городами восточной и центральной Сицилии. Город был опоясан высокими и крепкими стенами. По преданию, он был основан племенем моргетов, обитавшим раньше в Бруттии. Моргеты переправились через пролив на сицилийский берег и, двинувшись на юг, в глубину острова, облюбовали для своего поселения это возвышенное место, дав ему свое имя. Считалось, что Моргантина была древнее Сиракуз, а греческие колонисты, положившие начало ее городской цивилизации, захватили ее спустя двадцать лет после того, как был основан Агригент. С течением времени город достиг определенного процветания, пока его не разрушили восставшие сикулы под предводительством Дукетия. После этого он целых сто лет находился в запустении и начал возрождаться только при Тимолеонте[82]. Современные археологические раскопки показали, что в то время Моргантина имела стены протяженностью более тридцати трех стадиев. В период правления Агафокла и Гиерона Старшего моргантинцы построили много публичных зданий, включая театр, пританей, гимнасий, а чуть позднее – общественные бани. Во время Второй Пунической войны Моргантина, по примеру Сиракуз, заключила союз с карфагенянами. За это по окончании войны римляне подвергли город суровой каре, отдав его под власть испанского наемника Мерика, благодаря предательству которого Марцелл овладел Сиракузами. Треть земель моргантинцев по указу римского сената получил испанец Беллиген в награду за то, что уговорил Мерика перейти на сторону римлян. Управляемый жадным и подлым временщиком город быстро пришел в упадок. Только после его смерти Моргантина получила возможность немного благоустроиться, но за тридцать лет до описываемых событий ее снова постигло несчастье: она была захвачена восставшими рабами, превратившими ее в свой важный опорный пункт. Осажденные римлянами, повстанцы отчаянно защищались. Консулу Луцию Кальпурнию Пизону Фруги удалось взять город лишь благодаря предательству.

Опустошенная жестокой войной Моргантина с трудом возвращалась к жизни. Свободных жителей в городе оставалось немного, но они весьма быстро обзаводились рабами. Ко времени описываемых событий в среднем на каждого свободного гражданина Моргантины приходилось пять рабов.

Если бы несвободная часть населения города поддержала восставших, участь его была бы решена. Но объятый страхом проагор Моргантины с общего согласия не менее перепуганных граждан опубликовал декрет о том, что те из рабов, которые добровольно вступят в ополчение и отстоят город, получат свободу. В это же время подступившие к городским стенам повстанцы громкими гриками призывали своих собратьев по рабству стать товарищами по оружию в совместной борьбе против угнетателей. Однако на эти призывы никто из рабов Моргантины не откликнулся: они предпочли получить свободу от своих «законных» господ и толпами вливались в отряды защитников города.

Сальвий приказал готовиться к приступу. Повстанцы занялись сооружением лестниц, осадных башен и навесов с таранами. Нашлись и мастера, под руководством которых воины приступили к изготовлению онагров и катапульт.

Город был обложен со всех сторон. Главный лагерь был разбит у дороги, ведущей в Леонтины. Еще один лагерь, поменьше, охранял дорогу на Акры и Сиракузы. Им начальствовал Терамен. Третий лагерь во главе с Диоксеном расположился к югу от осажденного города, отрезая его от дорог, тянущихся к Гелору, Финикийскому Порту, Эдиссе и другим приморским городам. Конные дозоры днем и ночью разъезжали по окрестностям, останавливая обозы местных крестьян, пытавшихся провезти в город свой товар.

В один из первых дней осады Моргантины в лагере восставших появился Мемнон.

Сальвий, Терамен и все те, с кем он познакомился в лагере на Каприонской горе, встретили его с искренним радушием. Терамен подарил ему превосходный чешуйчатый панцирь, добытый им в Цене. Френтан пригласил его к себе в сопалатники и настойчиво уговаривал возглавить одну из когорт будущего легиона, который он намеревался полностью сформировать в течение ближайшего времени.

С Сальвием александриец имел долгую беседу. Он подробно рассказал ему о своей большой удаче – тайном соглашении с претором Сицилии относительно претворения в жизнь «плана Клодия».

Сальвий дивился всему услышанному и, смеясь, говорил:

– Если все римские преторы после Нервы будут такими же продажными, можно будет не беспокоиться о судьбе нашего восстания: нам останется только покупать у Рима его полководцев, – весело шутил он.

Потом Сальвий перевел разговор на другую тему.

– Несколько дней назад, – сказал он, – к нам прибыл известный тебе Гадей, который, по его словам, побывал у Афиниона под Лилибеем и привез не очень приятные для нас вести… Не буду останавливаться на всех подробностях. Если коротко, Гадей сообщил, что киликиец, завидуя нашим успехам, возложил на себя диадему и заявил, ссылаясь на повеление звезд, что ему суждено царствовать в Сицилии и что он намерен подчинить своей власти все действующие на острове отряды восставших…

– Но это невероятно, – нахмурился Мемнон. – Я видел и слушал Афиниона на совещании в роще Паликов. Он произвел на меня впечатление человека разумного и преданного общему делу. Не знаю, что наговорил тебе Гадей, но, по-моему, это очень не похоже на киликийца и…

– Настолько не похоже, – прервал Сальвий, – что я приказал Гадею, а также Терамену, который присутствовал при моем разговоре с ним, чтобы они никому не рассказывали про эти странные метаморфозы, происходящие с киликийцем. Нельзя допустить, чтобы о них узнали простые воины. Это может вызвать среди них брожение, нежелательные толки, которые в будущем могут затруднить объединение всех сил восставших…

– А Гадей? Он здесь, в лагере? – спросил Мемнон.

– Нет, он уехал в тот же день, сказав, что по поручению Афиниона должен встретиться с несколькими верными людьми в области Анкиры.

– На твоем месте я обязательно проверил бы информацию, которую ты получил от Гадея.

– Ты сам можешь проверить ее, если тебя больше не задерживают другие дела.

– Я? – удивился Мемнон. – Но… каким образом?

– Хочу поручить тебе важное дело. Возглавишь посольство, которое я собираюсь отправить к Афиниону под Лилибей. Киликиец тебя знает и, кажется, неплохо к тебе относится. Поговоришь с ним и дружески посоветуешь, что не стоит ему во вред общему делу соперничать с нами. Постарайся убедить его, чтобы он отказался от царской диадемы и подчинился мне, как верховному вождю всех восставших в Сицилии.

– Что ж, я готов. У меня есть что сказать Афиниону, если Гадей не солгал…

– Мы еще поговорим обо всем перед твоим отъездом, – сказал Сальвий, – а пока нам нужно подумать о подготовке отряда, который ты поведешь к Лилибею… Ты еще незнаком с моим начальником конницы? – спросил он.

– Нет.

– Его зовут Мисаген. Он нумидиец, сражался на стороне Югурты, три года назад попал в плен к римлянам, которые продали его одному богатому сицилийцу. Храбрец и ловкий наездник. У бывшего своего господина исполнял обязанности старшего пастуха. Ему мы обязаны конницей. Он и его товарищи-пастухи пригнали в наш лагерь несколько табунов. Еще не все кони объезжены, но Мисаген обещает, что в течение тридцати дней у нас будет не меньше тысячи всадников… Завтра же отправляйся к нему. Он поможет тебе отобрать из своего отряда двести всадников, подходящих для этой поездки. Они должны быть молоды, статны, хорошо одеты и вооружены. Негоже будет, если мы пошлем к Афиниону каких-нибудь оборванцев…

Сальвий умолк и после небольшой паузы сказал, бросив на Мемнона вопросительный взгляд:

– Кажется, ты сдружился с Френтаном?

– Да. Я понакомился с ним еще на Каприонской горе. Прекрасный человек. Сегодня он предложил мне стать его сопалатником, и я согласился.

– Он опередил меня. То же и я хотел предложить тебе.

– У Френтана я займусь делом, которое мне по нраву. Буду помогать ему в обучении его легиона.

– Это хорошо. Ты храбрый воин, из тебя выйдет стоящий командир.

– Мне не приходилось еще командовать. В победном сражении под Капуей я находился в отряде телохранителей Минуция и участвовал в незначительной стычке с римлянами простым воином.

– Зато в сражении у Казилина ты увлек за собой двести человек и ворвался вместе с ними в город. Об этом мне с восхищением рассказывал Варий…

При упоминании о погибшем друге Мемнон вздохнул и понурился.

– По пути к Лилибею постарайся разыскать место его гибели, – тихо сказал Сальвий. – Я слышал, что тела павших по-прежнему лежат непогребенными…

Мемнон поднял голову.

– Я обязательно найду это место. Варий и его товарищи первыми подняли знамя восстания. Мы должны предать погребению их останки. Там, где они погибли, после торжества нашего дела мы обязательно воздвигнем памятник.

* * *

Вечером Мемнон ужинал в палатке Френтана, который рассказал ему о последних новостях и по очереди охарактеризовал всех старших командиров, выдвинувшихся после памятного сражения при Галике. Самыми выдающимися из стратегов он считал Терамена и Диоксена.

– Кузнеца Эргамена Сальвий назначил начальником обозных рабочих, – продолжал самнит. – Храбрец Аминандр начальствует большим отрядом греков и фракийцев. Среди моих командиров особенно хороши Алгальс и Лукцей… Силы наши растут, но меня беспокоит Афинион. По слухам, он собрал большое войско и, осадив Лилибей, поспешил провозгласить себя царем. Боюсь, между ним и Сальвием возникнут разногласия…

Мемнон сообщил Френтану о поручении Сальвия и о своих подозрениях относительно Гадея.

– Но зачем Гадею понадобилось чернить Афиниона перед нашим стариком? – внимательно выслушав его, спросил Френтан.

– Если выяснится, что он солгал о стремлении Афиниона распространить свою царскую власть на всех восставших в Сицилии и о его решимости добиваться этого даже силой оружия, тогда возникает простой вопрос: кому это нужно? Ответ однозначный: это выгодно римлянам и сицилийцам, которые очень хотят, чтобы в нашей среде вспыхнула междоусобица.

– Стало быть, ты подозреваешь, что Гадей умышленно подослан к нам Нервой? – задумчиво произнес Френтан. – Ты допускаешь, что римский претор отменил тяготеющий над ним смертный приговор и этим привлек его на свою сторону?

– А почему бы и нет? Римляне, особенно такие, как Нерва, способны договариваться с кем угодно, если это в их интересах. Хотя и нехорошо так думать о Гадее, ничего еще толком не зная, но я стал очень подозрителен с того дня, как пять тысяч моих товарищей погибли под Казилином из-за подлого предательства…

Мемнон помолчал и продолжил:

– А Варий? У меня до сих пор не укладывается в голове, как могли римляне с легкостью взять его лагерь… Кроме того, мне вспомнилось, как Требаций и я попали в засаду под Сиракузами. Гадей был в роще Паликов той памятной ночью. Конечно, он мог не знать, что среди заговорщиков находится предводитель пиратов, за голову которого римляне назначили награду, но я совершенно уверен, что кто-то донес о нем претору в Сиракузы.

– Не мучай себя догадками, – сказал Френтан. – Будем надеяться, что многое прояснится, когда ты встретишься с Афинионом…

На следующий день Сальвий устроил очередной смотр своим войскам, которые выстроились на равнине в полумиле от Моргантины.

Бойцов в полном тяжелом вооружении насчитывалось не менее четырех тысяч. Еще две тысячи имели оружие велитов, но вполне способны были участвовать в ближнем рукопашном бою. Остальные шесть тысяч вооружены были рогатинами, фурками, косами и обожженными на огне кольями.

Обходя ряды воинов, Сальвий особенно много слов потратил на то, чтобы побудить их к самостоятельному изготовлению копий и щитов.

– Придет время, и у нас будет много настоящего оружия, которое мы отнимем у неприятеля, но сейчас в этом деле никто нам не поможет, кроме нас самих, – повторял он.

Одновременно он призывал их регулярно упражняться с оружием в строю македонской фаланги, говоря, что Александр Великий благодаря этому строю завоевал все народы до самой Индии. Перед тем как распустить воинов, Сальвий напомнил им о том, что римский претор собирает войско в Тавромении и повторил свой приказ не убивать никого из сицилийцев и италийцев, если они бросят оружие, пояснив, что так они с еще большей неохотой будут сражаться.

Этот приказ вождя восставших быстро распространился далеко вокруг и достиг десятитысячного преторского войска, которое уже двигалось от Тавромения по дорогам Леонтинской равнины. Известие о приближении врага привезли Сальвию конные разведчики, совершавшие смелые рекогносцировки до самой реки Симет.

После сорокадневного пребывания в Тавромении претор, произведя набор солдат, выступил из города, имея под своим началом пять тысяч сицилийцев, собранных по чрезвычайному набору на севере провинции, и три тысячи италийцев, переправленных на кораблях советниками Консидием Вером и Альбинованом с бруттийского берега. Кроме того, Нерва вооружил восемьсот вифинцев и каппадокийцев, недавних рабов, отпущенных на свободу по сенатскому постановлению. Под Катаной он присоединил к своему войску более полутора тысяч критских, фессалийских, акарнанских и прочих наемников, которых привел освобожденный из плена военный трибун Марк Тициний, собравший этих солдат в Гераклее, Эдиссе, Гелоре и в других приморских городах.

Для Мемнона второй день его пребывания под Моргантиной ознаменовался неожиданным и радостным для него событием. Перед самым закатом он повел на водопой своего коня. Неподалеку от лагеря в живописной низине протекал небольшой ручей. Александриец спустился к нему, напоил Селевка (так он назвал коня) и, стреножив его, пустил на луг, а сам расстелил на траве плащ и прилег на него, наслаждаясь царящей вокруг тишиной после лагерного шума.

Мысли его были о Ювентине. Его первое письмо, которое он отправил ей из Гераклеи, она, видимо, уже получила. В Гераклее он разыскал письмоносцев, щедро им заплатив за доставку письма. Чтобы письмоносцам проще было отыскать виллу Геренния, Мемнон нарисовал для них на куске пергамента более или менее точную карту окрестностей Катаны и обозначил местонахождение виллы. После этого у него стало спокойнее на душе. Сам он планировал отправиться в Убежище в начале осени, уверенный в том, что восставшие к этому времени будут полными хозяевами острова…

Внезапно он услышал неподалеку громкие голоса и смех. Мемнон поднял голову и увидел в двух сотнях шагов от себя группу из четырех человек, которые подошли к ручью и стали снимать с себя плащи и туники. Это были рослые и великолепно сложенные молодые люди. У всех четверых были сильно отпущены волосы и бороды. Сбросив с себя одежду, они бросились в воду ручья, оглашая долину веселыми криками и хохотом.

До Мемнона долетали обрывки фраз купальщиков, и голоса их показались ему знакомыми. Он прислушался. Один из голосов прозвучал вполне отчетливо и напомнил ему голос жизнерадостного тарентинца Сатира. В голове у него сверкнула мысль: «А что если?..».

Он вскочил на ноги и скорым шагом двинулся берегом ручья в сторону плескавшихся в воде молодых людей, ускоряя шаги и повторяя про себя: «Не может быть!.. Нет! Этого не может быть!». До купальщиков оставалось не более полусотни шагов, и у Мемнона, не спускавшего с них глаз, сильно забилось сердце. Он узнал всех четверых. Это были незабываемые и дорогие его сердцу друзья-гладиаторы, которых он считал погибшими в злосчастной битве под Казилином.

С криком радости он со всех ног бросился к ним, называя каждого по имени:

– Сатир!.. Астианакс!.. Багиен!.. Думнориг!

– Возможно ли? – закричал Сатир, глядя на Мемнона глазами, широко раскрытыми от изумления. – Смотрите! Да ведь это же Мемнон!..

Астианакс, Багиен и Думнориг, узнав александрийца, завопили с восторгом:

– О! Бессмертные боги!.. Это Мемнон!.. Мемнон!

Выбравшись на берег, все четверо набросились на бежавшего им навстречу друга и повалили его в густую траву.

– Задушите! – смеясь и плача от радости, кричал Мемнон.

– Это какое-то чудо! – крепко обнимая его, неиствовал Багиен.

– Уколите меня кинжалом! Я же сплю. Это просто сон! – ликующе выкрикивал Астианакс, целуя александрийца в обе щеки.

– Нет! Лучше я подергаю вас за ваши хохлы! – схватив за волосы Думнорига и Сатира, кричал Мемнон.

Друзья еще долго терзали его в объятиях и не могли прийти в себя от радостного возбуждения…

* * *

Друзья-гладиаторы привели Мемнона в ту часть главного лагеря, где разместились беглые рабы, которые прибыли накануне и еще не были распределены по отрядам. Здесь они развели костер и стали рассказывать о своих скитаниях после резни под Казилином.

– Когда стало ясно, что римляне ворвались в лагерь, Ириней приказал всем нам садиться на коней и пробиваться к главным воротам, – начал Сатир. – Много наших погибло, и вместе с ними бедный Сигимер, да упокоится его душа в царстве теней. На перекидном мосту через ров мы разметали римлян и, продолжая их рубить направо и налево, соединились вскоре с когортой спартанца Клеомена. Его люди вырвались из лагеря через левые боковые ворота, обращенные к Аппиевой дороге. Клеомену удалось далеко прогнать стоявших перед ним римлян, но вскоре им на помощь подошел большой отряд, ударивший нам в тыл, и началась резня. Ириней, увидев, что по дороге со стороны Капуи появилась новая вооруженная толпа, повел нас на прорыв. Разогнав коней во весь опор, мы промчались по дороге, осыпаемые со всех сторон дротиками. Ириней и вместе с ним еще несколько человек рухнули на дорогу вместе с конями. Нас оставалось всего двадцать человек, когда мы, свернув с Аппиевой дороги, поскакали в сторону Тифатской горы. Миновав старый наш лагерь, мы направились в горы и остановились в каком-то глухом ущелье. Там мы прятались весь день, советуясь, что нам делать дальше, и под вечер решили идти в область Калатии, чтобы оттуда пробраться в Кавдинские горы…

Сатир замолчал и стал подбрасывать сучья в огонь.

– Оставаться в Кампании было опасно, – продолжил рассказ Думнориг. – Мы двинулись на юг, добрались до Апулии. У Сатира в поясе было зашито несколько серебряных монет. Пока были деньги, мы останавливались в заезжих дворах, чтобы утолить голод. Потом занялись грабежами на больших дорогах. В этом деле кони были нам большим подспорьем. Мы имели возможность не задерживаться подолгу на одном месте, быстро передвигаясь из одной области в другую. В самом начале лета из Апулии мы перебрались в Луканию. Во время нескольких удачных набегов каждый из нас обзавелся деньгами. Среди нас было семь человек свободных. Это были молодые крестьяне из Самния, примкнувшие к Минуцию в надежде на добычу. Они заявили нам, что возвращаются домой. Мы их не удерживали. Нас осталось тринадцать человек. Некоторое время мы вели себя тихо и свободно передвигались по Лукании и Апулии под видом обычных путешественников. Сатир и еще один из нас, родившийся в Италии и хорошо говоривший по-латыни, представлялись в заезжих дворах гражданами из Сабинской земли, а все остальные изображали из себя их рабов и вольноотпущенников. Города объезжали стороной. В хорошую погоду предпочитали ночевать под открытым небом. Когда деньги кончились, мы снова принялись за разбой. Из Апулии мы перебрались в Луканию, но там очень скоро наши подвиги переполошили местных жителей, и они устроили на нас настоящую охоту. Мы решили вернуться в Апулию и по пути туда чуть не попали в засаду. К счастью, встречный путник (он был из местных рабов) предупредил нас об опасности, но мы все равно были обнаружены. За нами началась погоня. Поначалу нам удалось оторваться от преследователей (их было не меньше полусотни), но наши кони были измучены, а луканцы меняли своих лошадей в каждом заезжем дворе. Чтобы замести следы, мы решили разделиться на четыре группы, договорившись встретиться в лесу у Луканского озера, где еще раньше у нас была стоянка с припрятанным запасом зерна. Так мы остались вчетвером. Сатир, который, как ты знаешь, раньше служил у письмоносцев, исходив вдоль и поперек почти всю Италию, хорошо знал окрестные места. Он привел нас к ручью, по которому мы, не оставляя следов, благополучно добрались до озера. Но товарищи наши так и не появились в условленном месте. Ожидая их, мы провели в лесу три дня, потом рискнули идти на север, чтобы выйти к какому-нибудь приморскому городу и, продав лошадей, отправиться морем в Грецию. В одном селении мы остановились на ночлег, и там до нас дошли первые слухи о мятежах рабов в Сицилии. Мы немного воспрянули духом и стали уже размышлять о том, не переправиться ли нам на остров, чтобы примкнуть к восставшим. Но мы еще толком не знали, насколько серьезно там все происходящее. Неожиданно судьба свела нас с луканскими пастухами, гнавшими большое стадо на апулийские пастбища. Они нуждались в помощниках. Старший пастух посулил нам неплохую плату, если мы присоединимся к ним. Нас соблазнила возможность заработать немного денег. Нужно было сменить потрепанную одежду, словом, привести себя в порядок, чтобы не походить на бродяг-оборванцев, когда нам придется путешествовать к Сицилии…

– А что? Мы неплохо провели время в Апулии, – перебил товарища Астианакс, подвешивая над огнем костра медный котелок с водой.

– Еще бы! – сказал Багиен, подмигнув Мемнону. – Этот баловень Ардуины, или, точнее, италийской Венеры, покорил сердце одной из самых хорошеньких апулийских пастушек и очень огорчился, когда ему пришлось с ней расстаться.

– Старшина пастухов, как потом выяснилось, ничего не собирался нам платить, – продолжил рассказ Сатир. – Моему вранью о том, что я бедный сабинянин, продавший за долги свое имение и оставшийся без средств к существованию с тремя рабами-галлами, он с самого начала не поверил. Когда мы потребовали расчет, он с наглостью заявил, что денег у него нет, и посоветовал нам убираться подобру-поздорову, иначе он позовет пастухов, которые нас свяжут и выдадут властям как разбойников…

– Мерзавец говорил это, разъезжая перед нами верхом на лошади, в то время как мы вот так же, как теперь, разводили костер, чтобы приготовить себе ужин, – подхватил Астианакс. – Остальные пастухи были в сговоре со старшиной и стояли толпой неподалеку, готовые в любой момент наброситься на нас…

– Но не успели, потому что мы оказались проворнее, сдернув старшину с коня и пригрозив сбежавшимся на его вопли пастухам, что перережем ему глотку, если не получим заработанные денежки, – снова вмешался Астианакс, весело ухмыляясь.

– Мы поступили так же, как в заезжем дворе близ Формий, когда взяли в заложники хозяина двора, – заметил Багиен.

– Старшину мы отпустили невредимым, только отобрали у него коня, а пастухи, следовавшие за нами в отдалении, хотя и пытались потом нас догнать, вскоре отстали, – добавил Астианакс.

– Короче говоря, мы поняли, что настала пора уносить из Италии ноги, или, точнее, копыта наших лошадей, отъевшихся на апулийских пастбищах, – продолжал рассказывать Сатир. – Мы направились в Бруттий и там вскоре узнали, что восстание в Сицилии разгорелось не на шутку. Как говорили в городских тавернах, рабы уже разбили римского претора под Гераклеей, и дела его стали совсем плохи. Посоветовавшись, мы продали своих лошадей и хорошо приоделись, чтобы выглядеть свободнорожденными гражданами. Только свои бороды, отпущенные во время пребывания в Апулии, мы решили оставить, опасаясь, что без них кто-нибудь из римлян распознает в нас знаменитых бойцов ланисты Аврелия. В Локрах Эпизефирийских мы устроились на корабль, следовавший в Каллиполь. В тот же день, поздно вечером, прибыли в гавань Каллиполя и сошли с корабля на сицилийскую землю. Сначала пошли по дороге, которая тянулась вдоль берега моря, но от встречных путников нам стало известно, что под Тавромением стоит лагерь римского претора, который собирает войско для похода против мятежников, осадивших Моргантину, а по всей округе разъезжают конные отряды в поисках беглых рабов. Чтобы избежать встречи с карателями, мы сочли за благо свернуть на плохо наезженную дорогу, ведущую в сторону горы Этны…

– Поскорее бы схватиться с ними! – воскликнул ожесточенно Багиен. – У меня руки зудят.

В это время к сидевшим у костра подъехал всадник.

– Кто из вас Мемнон? – спросил он.

– Я, – ответил александриец.

– Сальвий зовет тебя принять участие в военном совете.

Глава двенадцатая

Сражение под Моргантиной. – Сальвий Трифон

На закате прискакал в лагерь начальник конницы Мисаген, которого Сальвий еще накануне послал на разведку в сторону Леонтин, откуда он ожидал появления войска претора, который уже много дней собирал солдат в Тавромении.

Мисаген сообщил о подходе к Леонтинам по меньшей мере десяти тысяч солдат из сицилийцев и италиков.

– Если претор выступит от Леонтин завтра на рассвете, то в час пополудни он уже будет здесь, – предупредил он.

– Ну что ж, это хорошо, – сказал Сальвий. – А то мы уже стосковались по этому взяточнику… Так ты говоришь, что у него не меньше десяти тысяч войска? – обратился он к Мисагену.

– Я послал вперед нескольких всадников, чтобы они получше рассмотрели, сколько солдат и как они вооружены, – сказал Мисаген. – Они вернулись и сообщили, что видели врагов на подходе к реке, насчитав восемь когорт италийцев и еще больше сицилийцев.

Сальвий созвал на совет стратегов и всех прочих командиров, не забыв и о Мемноне, хотя тот еще не вступил в командование над двумя сотнями всадников, которых Сальвий собирался отправить к Афиниону под Лилибей.

– Где дадим сражение римскому претору? – спросил латинянин, обращаясь к собравшимся. – Двинемся ему навстречу или будем ждать нападения здесь, под Моргантиной?

Терамен, а за ним и Диоксен высказались за то, чтобы сражаться у Моргантины и в случае неудачи отступить в укрепленные лагеря, где можно будет привести в порядок расстроенные части, и снова двинуться на врага.

– А что ты посоветуешь нам, храбрый Мемнон? – обратился Сальвий к александрийцу, который скромно помалкивал, стоя среди командиров, возглавлявших крупные отряды.

Вопрос был для Мемнона неожиданным, но он тут же изложил свое мнение относительно предстоящего сражения.

– Я сейчас вспомнил о том, как под Капуей Минуций разгромил римлян, которые допустили оплошность, бросившись на нас вверх по холму. Надо сказать, Минуций показал себя тогда превосходным военачальником. Лукулл располагал пятью тысячами хорошо вооруженных воинов. У Минуция же было всего три с половиной тысячи бойцов, из которых только треть имела оружие, пригодное для серьезного боя. И все же он одержал победу, потому что построил свое войско перед битвой на склоне высокого холма. Выгоды позиции сказались в самом начале сражения. Наши легковооруженные получили возможность в полной мере использовать метательное оружие. Они обрушили на наступавших тесным строем врагов град камней и дротиков через головы стоящих впереди товарищей в тяжелом вооружении. Поэтому римляне понесли большие потери еще до того, как сошлись с нашими основными силами…

– Но что же ты предлагаешь? – нетерпеливо спросил Диоксен.

– Следуя примеру Минуция, мы можем встретить врага на склоне горы между главным лагерем и обращенными к северу воротами Моргантины.

– А как же наш лагерь? – удивленно воскликнул Френтан. – Ты предлагаешь отдать его врагу вместе со всем обозом?

– Придется всем этим пожертвовать. Лагерь можно будет оставить с боем, чтобы создать у претора впечатление, что его появление явилось для нас полной неожиданностью. Тогда нам легче будет навязать сражение римлянину, воодушевленному первоначальной удачей, на выгодной для нас позиции. Если одолеем врага, вернем и лагерь, и обоз. Если же нас постигнет неудача, укроемся в лагерях Терамена и Диоксена.

– Ты, наверное, забыл сказать о том, что в тылу у нас окажется Моргантина, и осажденные в любой момент могут сделать вылазку и ударить нам в тыл, – напомнил Терамен, внимательно слушавший александрийца.

– Моргантинские обыватели и их рабы плохо вооружены и обучены для того, чтобы сражаться на открытом месте, – спокойно сказал Мемнон. – Думаю, одного отряда в тысячу человек из двенадцати тысяч, которыми мы располагаем, будет достаточно, чтобы отразить их нападение, если они отважатся на вылазку.

Предложение Мемнона показалось большинству командиров слишком рискованным. Согласны с ним были лишь Диоксен, Аминандр и Френтан.

Последнее слово осталось за Сальвием, который неожиданно для всех одобрил план александрийца.

– Мемнон прав, – сказал он. – Он предлагает перехитрить самонадеянного претора, заставив его принять сражение на выгодной для нас позиции, какой является склон горы под Моргантиной. Даже если претор не решится напасть на нас сразу после захвата нашего главного лагеря, мы будем оставаться на месте, располагая двумя укрепленными лагерями у себя в тылу, куда в случае надобности отступим.

Приняв решение, Сальвий распустил совет.

Он ожидал, что претор, выступив с рассветом от Леонтин, подойдет к Моргантине не раньше пятого часа следующего дня. Поэтому латинянин отдал приказ всем отрядам занять свои позиции рано утром в час первой дневной стражи.

Но ни Сальвий, ни его командиры не знали, что Нерва, разбивший накануне свой лагерь у Леонтин, поднял своих солдат во вторую стражу ночи и ускоренным маршем, без обоза, повел их к Моргантине с целью напасть на мятежников в рассветный час, поразив их своим неожиданным появлением.

К счастью для восставших, Сальвий, страдавший в эту ночь бессонницей, приказал незадолго до рассвета разбудить Мисагена и послал его на разведку в сторону Леонтин.

Мисаген и его конники вернулись, когда уже начало светать. Он сообщил, что вражеское войско приближается к Моргантине, находясь всего в двух милях от главного лагеря.

Сальвий, возблагодарив богов и за свою бессонницу, и за внушенную ими мысль провести ночную разведку, тотчас приказал трубить подъем во всех трех лагерях. Терамену, Диоксену, Аминандру и Френтану он приказал поспешить с выводом солдат на исходные позиции.

В главном лагере он оставил около двух тысяч всадников во главе с Мисагеном, приказав нумидийцу как можно дольше задерживать врага, осыпая его из-за частокола всеми видами метательного оружия, после чего, не вступая с римлянами в ближний бой, быстро отступить двумя отрядами на оба крыла построенной для боя фаланги.

Конники Мисагена, спешившись, едва успели занять позиции у частокола по обе стороны задних ворот лагеря, как на дороге показалось преторское войско, которое быстро сменило походный порядок на боевой и без крика двинулось в наступление. Только когда до лагеря оставалось не более трехсот шагов, взревели трубы, и солдаты претора, издав воинственный клич, устремились вперед, держа копья наперевес.

Диодор писал: «Претор, придя ночным маршем на помощь городу и имея с собою почти десять тысяч воинов из италийцев и сицилийцев, застал мятежников, занятых осадой. Он напал на их лагерь в то время, когда лишь небольшое количество воинов охраняло его, большое количество пленных женщин и другой разнообразной добычи».

Ров перед лагерным валом был неглубок, а частокол редок. Только в некоторых местах подступы к лагерю преграждали срубленные и обращенные кронами к неприятелю большие деревья с заостренными ветвями.

Солдаты претора, несмотря на сыпавшиеся из-за частокола лагеря камни и дротики, преодолели ров и полезли на вал, прикрываясь щитами. Критские и акарнанские стрелки из луков почти без промаха разили стрелами тех из повстанцев, которые выскакивали из-за укрытий, чтобы завязать с наступавшими ближний бой.

Мисаген, увидев, что враг продолжает неудержимо двигаться вперед, приказал своим воинам садиться на коней. Выехав из лагеря через главные ворота, обращенные к Моргантине, всадники разделились на два отряда и отъехали на фланги строившегося на склоне горы войска восставших.

Претор Нерва был доволен пылом своих солдат. Подъехав к лагерному валу на своей боевой колеснице, он напутствовал их криками:

– Вперед, храбрецы! Никакой пощады этим разбойникам! В плен берите только тех, кто бросит оружие и встанет на колени! Остальных рубите в куски!

Первыми ворвались в лагерь луканцы и бруттийцы. Добив копьями нескольких раненых мятежников, они разбежались по всему лагерю в поисках врага, но, к удивлению своему, никого не обнаружили, кроме сбившихся в одну большую толпу молодых женщин, визжавших от страха. Это были пленницы и беглые рабыни, которые большею частью добровольно следовали за войском восставших от самой Цены.

В это время Сальвий и его командиры уже закончили построение своих бойцов на склоне горы, причем около тысячи двухсот воинов во главе с Френтаном заняли позицию, стоя лицом к въездным воротам города, обращенным в сторону Леонтин. Они должны были отразить нападение горожан, если бы те решились на вылазку.

В центре расположились три тысячи воинов Терамена. Они были вооружены лучше всех тем оружием, которое доставили пираты с Крита. Около двух тысяч повстанцев, имевших на вооружении лишь заостренные колья и деревянные палицы, обитые кусками меди и железа, расположились на левом фланге, который защищали всадники под командованием Мисагена и Мемнона. Еще около трех тысяч человек растянулись цепью позади строя тяжеловооруженных. Они имели большой запас камней и дротиков с заостренными каменными наконечниками, которыми должны были забрасывать врага через головы товарищей, стоявших ниже по склону горы. Правый фланг занимал Диоксен с четырьмя тысячами бойцов, построенных в десять рядов. Вооружены они были копьями и саррисами. К ним присоединились также всадники, отступившие из лагеря.

Между тем Нерва разослал приказ всем командирам, чтобы они, не останавливаясь в захваченном лагере, выводили солдат на равнину и выстраивали их для решительной битвы. Однако выполнить этот приказ оказалось непросто. В лагере, кроме женщин, солдаты претора нашли богатую добычу и увлеклись грабежом.

Командиры довольно долго наводили порядок среди своих подчиненных. Прошло не менее часа, прежде чем солдаты прекратили грабеж и, покинув лагерь, выстроились в виду города для нового наступления.

Претор рассчитывал на то, что в разгар битвы осажденные моргантинцы сделают вылазку, бросившись на мятежников с тыла. На стенах города давно уже заметили успешные действия претора, первым же ударом выбившего рабов из их лагеря. Оттуда неслись приветственные крики, обращенные к претору и его воинам.

– Не пройдет и четверти часа, как весь этот сброд превратится в объятую ужасом толпу беглецов! – воскликнул Нерва, обращаясь к окружавшим его советникам и акцензам.

– Но надо признать, что позицию они выбрали весьма удобную, – обеспокоенно заметил Консидий Вер, указывая на занятый пехотой противника склон горы. – У меня создается впечатление, что они уже давно поджидают нас здесь. Уж не ловушка ли это?

– Что за вздор ты несешь, Луций Консидий! – возмутился претор. – О какой ловушке говоришь? Лагерь мною взят. Враг бежал и вряд ли окажет нам серьезное сопротивление, имея у себя в тылу Моргантину, защитники которой не замедлят выступить нам на помощь. В конце концов, для чего мы сюда пришли? Гадать о стратегемах, которыми хотят удивить нас эти безмозглые варвары, или одним ударом раз и навсегда покончить с позором рабского мятежа? Мои воины уже почувствовали вкус крови. Смотрите, они только и ждут моего приказа к наступлению. Вперед! Только вперед! Приказываю немедленно наступать! – с силой выкрикнул Нерва.

Под рев труб преторское войско густыми колоннами двинулось вверх по склону горы.

Сражение началось и закончилось так, как предсказал Мемнон на военном совете.

Тяжеловооруженные противники еще не успели сойтись друг с другом, как на головы поднимавшихся вверх по склону горы сицилийцев и италийцев посыпался град камней и дротиков, которые летели через сомкнутый строй фаланги восставших и разили наступавших почти без промаха. Фронт преторских солдат заколебался и замедлил движение. Сальвий, внимательно следивший за всеми действиями врага, приказал трубить наступление, и вскоре оба войска сошлись, оглашая окрестности дикими воплями.

Наступая вниз по склону восставшие сразу стали теснить врага. Не прошло и четверти часа, как они заставили его отступить к подножию горы по всему фронту.

Первым заколебался центр преторского войска. Не в силах сдержать бешеного напора фаланги Терамена, италийские когорты продолжали отступать. Вслед за ними попятились сицилийцы и греческие наемники, сражавшиеся на флангах.

Наконец все преторское воинство, бросая щиты и копья, обратилось в бегство. Многие сицилийцы и италийцы вдруг вспомнили о том, что вождь восставших приказал не убивать тех из них, кто бросит оружие, и сдавались в плен целыми толпами.

Как писал Диодор, «мятежники… благодаря стремительности удара с более высоких позиций тотчас одержали верх».

Вскоре все пространство между городскими стенами и главным лагерем восставших было усеяно грудами оружия и трупами тех, кто пытался оказать сопротивление.

Вид панического бегства преторских солдат заставил проагора Моргантины отказаться от намерения сделать вылазку, чтобы напасть на мятежников с тыла.

Марк Тициний, сражавшийся в центре и пылавший местью к беглым рабам за пережитый у них в плену позор, на этот раз не был столь самонадеян и разил врага, не слезая с доброго апулийского скакуна. Когда же началось бегство, он повернул коня вспять и, разогнав его во весь опор, проскакал не менее десяти миль по дороге в Менен, хотя никто за ним не гнался.

Хуже пришлось претору, который соскочил со своей колесницы, пересел на коня и вместе со своими ликторами, двумя советниками и тридцатью всадниками охраны едва ушел от преследоватаелей из отряда Мемнона. Но александриец, вовремя заметив грозившую претору опасность, пустил во весь опор своего Селевка, обогнал своих всадников и задержал их под тем предлогом, что необходимо беречь лошадей для предстоящей поездки в лагерь Афиниона.

Участвовавший в преследовании Эвгеней был не на шутку рассержен поступком Мемнона. Остальные всадники, вынужденные подчиниться приказу своего командира, тоже гневались на него и недоумевали, почему их остановили в тот момент, когда добыча уже была в их руках.

Победителям оставалось довольствоваться захваченной преторской колесницей, которую они с торжеством доставили своему вождю.

Слух о том, что по вине Мемнона был упущен римский претор, быстро распространился среди восставших, и многие бранили его за это. Только Сальвий, когда ему рассказали о случившемся, воспринял это известие спокойно. Ему одному была известна причина, заставившая Мемнона так поступить. Но, разумеется, и он был крайне раздосадован, что претора не захватили живым. Если бы это случилось, торжество победителей было бы неописуемым.

Отданный Сальвием приказ не убивать никого из врагов, бросивших оружие, спас жизни многим солдатам претора. Сами восставшие понесли ничтожные потери, поэтому особой жажды крови не испытывали.

Диодор писал по этому поводу: «Благодаря человеколюбивому приказанию Сальвия италийцев и сицилийцев погибло в битве не более шестисот, а взято в плен было около четырех тысяч».

По приказу Сальвия все пленные были собраны в одном месте, и он обратился к ним с краткой речью:

– Вы правильно поступили, бросив оружие и тем самым сохранив свои жизни. Ради чего вам сражаться и умирать? Ради славы и могущества Рима? Ради тех, кто отнял у вас свободу? Ради посылаемых к вам из года в год алчных и надменных преторов, которые с высоких помостов, окруженные ликторами и солдатами, вершат несправедливые суды, по своему произволу обрушивая на ваши спины розги, а на шеи – топор?.. Конечно, плен всегда сопряжен с позором и отчаянием. Римляне в таких случаях поступают просто – отводят пленников на рабские рынки и там продают. Для нас, поднявших знамя борьбы за святое дело свободы, такое недопустимо. Но что же нам делать? Распустить вас всех по домам – значит вновь пополнить ряды побежденных нами врагов, ибо римский претор не преминет вернуть вас в строй и снова заставит сражаться против нас. Впрочем, если посмотреть с другой стороны, ну что вы за вояки! Только бегаете хорошо, на ходу бросая щиты. Поэтому я назначаю выкупом за каждого из вас полное вооружение греческого гоплита или тяжелое вооружение италика. Итак, пишите письма вашим родственникам. Пусть они помогут вам вернуться к родным очагам.

Тем временем в лагере восставших царило ликование. Велики были радость и душевный подъем вчерашних рабов, обративших в бегство самого претора Сицилии и отомстивших ему, наконец, за его подлость и продажность.

Эта блестящая победа доставила повстанцам много неповрежденного оружия. Сальвий приказал снимать доспехи с убитых и пленных, подбирать мечи, копья и щиты, брошенные врагом во время бегства. Собранное оружие воины сносили в обоз, складывая его на повозки. Его учетом занимался Эргамен, начальник обозных рабочих. Ему же Сальвий поручил охрану пленных, отдав под его начало четыреста пеших воинов и сотню всадников.

Сальвия чествовали как выдающегося полководца и требовали провозгласить его царем всех восставших Сицилии. Терамен, Диоксен, Френтан и другие старшие командиры настойчиво побуждали Сальвия принять царский титул. Они напоминали ему о том, что Афинион уже возложил на себя диадему.

– Да уж этот киликиец задаст нам еще хлопот, – сердито говорил Сальвий на военном совете. – Наслушался я его речей в Сиракузах, а сам он начитался разных небылиц в книгах этих дураков Эвгемера и Платона. Первый грезил какой-то Панхеей, другой – Атлантидой. Был еще Ямбул, тоже вравший про некий остров, где царит всеобщее благоденствие. Теперь вот появился Афинион, этот новый Аристоник, решивший претворить в жизнь россказни Ямбула и всех нас сделать гелиополитами. Только он не видит того, что руки у людей приспособлены лишь к себе загребать. Кто успел ухватить, тот и благоденствует! Поэтому я так думаю: проще нам будет у богачей все отнять и поделить между всеми по совести и справедливости. Вот тогда все и будут довольны. Ну, а кто добро свое спустит на девок и попойки, пусть потом сам на себя и пеняет…

На военном совете решено было продолжать осаду Моргантины.

Мемнон, уже составивший отряд из двухсот отборных всадников, готов был отправиться с ними в путь, но Сальвий сказал ему, что придется немного повременить.

– Негоже мне, первому стратегу, приказывать царю, чтобы он явился ко мне и делал то, что я ему прикажу, – ворчливо добавил он, думая о предстоящей коронации.

– Я думаю, Афинион поймет, что поторопился венчать себя диадемой, – сказал Мемнон.

– Ты уж постарайся убедить его в этом. Если у тебя это получится, ты окажешь еще одну неоценимую услугу нашему общему делу.

– Клянусь Юпитером! Афинион должен был сознавать, что, объявив себя царем, он тем самым разъединяет силы восставших! – воскликнул Френтан.

– Видимо, захватив и разграбив беззащитный городишко, каким является Эмпорий Сегесты, он вообразил себе, что заслужил этим пальмовую ветвь первенства, – с усмешкой сказал Терамен. – Хорош, нечего сказать!

– Пусть Мемнон расскажет ему, как мы вчера гнали претора и его войско по дороге в Леонтину и сколько захватили пленных, пока он занимался грабежами, – подхватил Диоксен.

Через два дня после торжественных похорон воинов, павших в сражении, состоялась коронация Сальвия.

Восставшие построились десятью густыми колоннами на равнине перед Моргантиной. Их громовые клики доносились до защитников города, стоявших на стенах и молча наблюдавших, как победители чествуют своего вождя.

Сальвий проезжал перед строем воинов, стоя на отбитой у римского претора боевой колеснице, запряженной четверкой лошадей. Двое ликторов держали лошадей под уздцы. Перед колесницей по два человека в ряд шли еще двадцать четыре ликтора. На плечах они держали фасции с воткнутыми в них топорами.

Ветер развевал на предводителе мятежных рабов пурпурные одежды. На голове у него была белая повязка, заменявшая царскую диадему.

Сирийцы, составлявшие добрую треть войска, громко требовали, чтобы царь принял от них имя Трифона.

Выступивший из их рядов воин пояснил Сальвию, что это имя должно послужить хорошим предзнаменованием для всего восстания, потому что некогда вождь восставших жителей Антиохии Трифон Диодот, свергнувший жестокого Деметрия Никатора, царствовал в течение ряда лет и умер своей смертью.

Сальвий, остановившись перед рядами сирийцев, обратился к ним с краткой речью, сказав, что он принимает это славное имя, после чего вся равнина огласилась восторженными криками:

– Трифон!.. Да здравствует Трифон!.. Слава царю Сальвию Трифону!

По случаю своей коронации Сальвий объявил трехдневное празднество и благодарственные молебствия в честь богов Паликов, которые (в этом и он сам, и никто другой не сомневался) даровали восставшим славную победу.

Глава тринадцатая

Миссия Мемнона. – На месте гибели Вария. –

Под осажденным Лилибеем. – Звездочет

В предпоследний день боэдромиона (14 августа) двести всадников во главе с Мемноном покинули лагерь под Моргантиной. Это был отборный отряд, посланный Сальвием под Лилибей, осажденный Афинионом.

Сопровождавшему александрийца Эвгенею царь восставших рабов приказал быть неотлучно рядом с Мемноном при всех его переговорах с киликийцем. Эвгеней тоже был хорошо знаком с Афинионом, так как в начале лета провел вместе с ним первые дни восстания, начавшегося под Сегестой. К тому же молодой сириец знал точное местонахождение холма, на котором нашли свое последнее пристанище Варий и его товарищи.

Своих друзей-гладиаторов Мемнон, как и обещал, взял с собой. По его просьбе начальник конницы Мисаген приказал выдать бывшим гладиаторам четырех объезженных молодых скакунов. Потом все вместе друзья отправились в войсковой обоз, где заведовавший им Эргамен выбрал для них доспехи и чепраки для лошадей. Мемнон настоял, чтобы все четверо красиво подстриглись и сбрили свои сильно отпущенные бороды. Они подчинились, весело посмеиваясь. Только Сатир оставил прежнюю свою небольшую щеголскую бородку.

Он и всем остальным конникам приказал привести в порядок не только оружие, но и одежду, лично проследив, чтобы все металлические части доспехов были вычищены до блеска, а поношенные плащи и туники заменены на новые.

– Сальвий приказал мне обратить особое внимание на ваш внешний вид, – говорил Мемнон, объезжая ряды всадников во время смотра. – Он так и сказал мне в напутствие: «Все должны выглядеть воинственными, статными и красивыми молодцами». Бойцы Афиниона поднимут нас на смех, если мы явимся перед ними небритыми и нечесанными оборванцами.

Отряд поскакал по дороге, ведущей к Эрике, чтобы от нее выехать к морю западнее Камарины и продолжить путь по хорошей дороге вдоль побережья. Мемнон выбрал эту удобную дорогу, совершенно уверенный в том, что движению его большого и хорошо вооруженного отряда никто не осмелится помешать.

Выйдя к морю у Месопотамия, конники проследовали мимо Гелы, Калвизианы, Халиса, Фалария и Плинт, делая двухчасовые остановки для отдыха лошадей через каждые двадцать миль. Поступая таким образом, Мемнон и его всадники к концу первого дня похода достигли области Дедалия, переночевав под открытым небом возле небольшой деревни.

На рассвете следующего дня Мемнон поднял своих всадников, и отряд рысью двинулся по дороге, ведущей мимо Агригента и Цены к Алларе. Миновав эти три города, всадники выехали на дорогу, соединявшую Гераклею с Триокалой.

В два часа пополудни Эвгеней привел конников к брошенному римскому лагерю у подножия скалистого холма, на вершине которого видны были остатки разрушенных укреплений. Это был лагерь, в котором Варий и его товарищи отбивались от солдат римского претора.

– Не могу понять, как римлянам удалось взять такое неприступное место, – тихо сказал Эвгеней.

– Я думаю о том же, – свозь зубы отозвался Мемнон.

У дороги, тянувшейся мимо горы в сторону Триокалы, всадники увидели два десятка крестов с распятыми телами, которые уже превратились в высушенные солнцем скелеты.

Мемнон приказал всадникам спешиться и, соскочив с коня, быстро зашагал вверх по склону холма. За ним последовали Эвгеней, Сатир, Думнориг, Багиен, Астианакс и еще несколько десятков человек. Остальные всадники расположились в бывшем римском лагере.

Вершина холма со стороны дороги была укреплена земляным валом и тянувшейся по его гребню стеной, сложенной из скальных обломков. Мемнон внимательно осмотрел пролегавший под стеной глубокий ров и не нашел следов приступа, ожесточенной борьбы, которой должен был сопровождаться захват римлянами этого вполне надежного укрепления, – не было видно даже обломков лестниц или виней[83]. На дне рва лежали шесть или семь человеческих скелетов. В одном месте через ров был перекинут бревенчатый мост. По этому мосту – в этом не было никаких сомнений – римляне беспрепятственно проникли в укрепленный лагерь. Видимо, беспечность часовых или предательство стали причиной гибели осажденных.

Нижняя площадка лагеря была усеяна иссохшими человеческими скелетами. Повсюду были разбросаны обломки копий, рогатины с заржавленными ножами и продырявленные самодельные щиты, сплетенные из ивовых прутьев и обтянутые шкурами животных.

Эвгеней обводил останки товарищей глазами, полными слез. Никого из них он не мог опознать. Время, солнце, дожди, звери и птицы сделали свое дело: от тел погибших остались только кости с полуистлевшими клочками одежды.

Мемнон медленно продвигался в сторону верхней площадки, осторожно переступая через скелеты и вглядываясь в оголенные черепа с пустыми глазными впадинами и оскаленными зубами. Он надеялся разыскать Вария среди останков погибших.

Эвгеней вдруг замер на месте и протянул руку по направлению к лежащему на спине скелету, в груди которого торчал дротик.

– Дамон, – прошептал он и закрыл лицо рукой.

Он узнал брата по густым длинным волосам, перетянутым через лоб повязкой. Лицо же его было до костей обглодано зверями и исклевано птицами.

Эвгеней опустился на колени перед дорогими останками.

– Здравствуй, милый брат… и прощай, – чуть слышно промолвил он.

Мемнон поднялся на верхнюю площадку и остановился, потрясенный открывшейся его взору страшной картиной: здесь трупы были навалены грудами, свидетельствуя об особенно яростном сражении.

В этом нагромождении истлевших тел, разбитых щитов, сломанных копий и рогатин Мемнон так и не смог распознать останки Вария. Он приказал соорудить на верхней площадке большой погребальный костер и сложить на него все кости, собранные в лагере. Трупы распятых на крестах у дороги и обнаруженные под отвесной скалой с западной стороны горы около полусотни скелетов с разбитыми черепами и переломанными костями тоже были перенесены к месту погребения.

Сатир предположил, что останки погибших, найденные под скалой, принадлежат несчастным, которые попали в руки римлян живыми, а потом были сброшены вниз по приказу претора: такой казни, вместо распятия на крестах, римляне часто подвергали пленников еще в первую войну с сицилийскими рабами. Позднее стало известно, что последние защитники укрепленного лагеря сами бросились со скалы, не желая сдаваться врагу.

Мемнон собрал воинов на верхней площадке и перед тем, как поджечь костер, произнес краткую речь, воздав посмертную хвалу Квинту Варию и всем его соратникам, ставшим героическими застрельщиками борьбы за святое дело свободы.

Высушенные под жарким сицилийским солнцем кости дотла сгорели в погребальном пламени. Когда костер догорел, поверх горки пепла, оставшейся на его месте, всадники насыпали холм из земли и камней.

После похорон Эвгеней повел Мемнона на самую вершину холма, с которой видна была Триокала. Эвгеней сказал Мемнону, что Варий намеревался, после того как у него соберется войско в несколько тысяч человек, овладеть этим городом, превратив его в неприступную крепость.

– Взять Триокалу не составит большого труда, – продолжал молодой сириец. – Население города немногочисленно, а древние стены во многих местах обрушены. Когда Сальвий собирался идти к Моргантине, я говорил ему об этом, но он посчитал Триокалу заурядной крепостцой, не заслуживающей внимания. Он хотел поразить воображение всех сицилийцев взятием большого и хорошо укрепленного города.

На ночь отряд разместился в брошенном римском лагере. Всадники соорудили коновязи, накормили и напоили лошадей, разожгли костры и сами подкрепились той провизией, которую прихватили с собой в дорогу. Мемнон приказал расставить несколько часовых. Спали все на голой земле, завернувшись в плащи и подложив под головы щиты.

Утром, наскоро позавтракав, всадники продолжили путь.

В полдень отряд доскакал до окрестностей Мазары и здесь встретился с сотней всадников из войска Афиниона. Начальником отряда оказался эпиреец Ликорт, с которым Эвгеней познакомился под Сегестой. Встреча воинов двух отрядов сопровождалась всеобщей радостью и ликованием. Выяснилось, что Ликорт по приказу Афиниона отправился под Моргантину, чтобы договориться с Сальвием о совместных действиях против римского претора. О том, что Сальвий наголову разгромил преторское войско, ни Ликорт, ни Афинион еще не знали.

Мемнон посоветовал Ликорту вернуться вместе с ним под Лилибей. Он рассказал ему о своей весьма деликатной миссии и добавил, что пока нет ясности в отношениях между двумя вождями восстания, Ликорту не следует начинать какие-либо переговоры с Сальвием. Эпиреец с этим согласился и тотчас послал гонца к Афиниону с сообщением о прибытии «посольства царя Сальвия Трифона».

Ликорт предложил Мемнону и Эвгенею дать несколько часов отдыха всадникам и лошадям, а самим отобедать в находившемся поблизости заезжем дворе.

– Пусть Афинион получит время обдумать, что ему сказать посланцам новоиспеченного царя, – добродушно подмигнув обоим, пояснил Ликорт.

Мемнон тотчас отдал приказ своему отряду разнуздывать лошадей.

Заезжий двор находился в нескольких стадиях от того места, где встретились и расположились на отдых оба отряда. Прискакав туда, Ликорт, Мемнон и Эвгеней заказали себе обед и разговорились, сообщая друг другу новости.

Подробный рассказ Мемнона о разгроме под Моргантиной десятитысячного войска претора Ликорт выслушал, не скрывая восхищения и радости. Вместе с тем он высказал опасение, что убедить Афиниона сменить царский титул на звание первого стратега будет непросто, потому что все войско под Лилибеем находится под впечатлением звездного предсказания киликийца о том, что боги возвестили ему царствование над всей Сицилией.

По словам Ликорта, Афинион объявил, что намерен в будущем своем царстве установить коммунистические порядки, объявив землю общей собственностью и сохранив рабство только как меру наказания за преступления, причем на определенный срок. Объезжая все большие поместья вокруг Сегесты, киликиец лично отбирал в свое войско только тех из рабов, кто возрастом, телосложением и силой годился для военной службы. Остальных он отсылал обратно в имения, убеждая их работать там сообща и заботиться о хозяйстве как о своем собственном, оберегая в нем имущество и животных. Со своей стороны, он обещал им защиту от посягательств господ из Сегесты.

Когда под его началом собралось пятитысячное войско, он двинул его на Эмпорий Сегесты. Римский квестор выступил против него из Лилибея с тысячей ополченцев и наемников, но, узнав о подавляющем численном превосходстве восставших, испугался и повернул обратно в город. Сегестинский Эмпорий был взят повстанцами без какого-либо сопротивления. Там были сосредоточены зернохранилища, склады с различными товарами, и все это попало в руки Афиниона и его воинов.

Но киликийца эта добыча не очень обрадовала: он рассчитывал найти здесь склады с оружием, но их в Эмпории не оказалось. Восставшие довольствовались тем, что сбрасывали с себя свои жалкие лохмотья, облачаясь в дорогие хитоны и плащи, устилали свои палатки великолепными коврами. В отдельных случаях захваченное добро обменивалось на мечи, копья, щиты и воинские доспехи у местных жителей, которые, кроме боевого оружия, доставляли в лагерь повстанцев заступы, дерновины, топоры, рогатины, складные палатки и ручные мельницы – короче говоря, все, что могло пригодиться в походной жизни.

Афинион подобный обмен всячески поощрял. Обывателей нисколько не смущало, что они приобретают товары, добытые грабежом, и заодно усиливают мятежников во вред своим городам, где из-за нарушения снабжения уже подскочили цены на продукты питания. В Эмпории Афинион пробыл десять дней, обучая воинов ходить в строю фаланги, смыкать и размыкать ряды. В этом ему помогали люди, опытные в военном деле, особенно ахеец Скопад, сириец Дамаскид, иллириец Тевтат и галл Браней, возглавившие четыре больших отряда, на которые Афинион разделил свое войско.

После разграбления Эмпория Афинион пошел к Термам Сегесты, но там он не нашел никакой другой добычи, кроме множества распутных женщин свободного сословия и молодых рабынь из лупанаров, которые, к неудовольствию киликийца, тут же наводнили его лагерь. С этим злом он ничего не мог поделать, да и сам не устоял, поселив у себя в палатке двух хорошеньких девиц. Численность его войска за время пребывания в Термах Сегесты возросла до десяти тысяч. С этими силами Афинион двинулся к Лилибею.

– Но надо сказать, – продолжал Ликорт, – вид этого города, опоясанного мощными стенами и к тому же снабжаемого по морю всем необходимым, поколебал в нем решимость осаждать его. С первых же дней Афинион заговорил о необходимости захватить город поменьше, но обязательно приморский, чтобы иметь возможность создать свой собственный флот.

– А что ты можешь сказать о Гадее? – как бы невзначай спросил Мемнон Ликорта. – Говорят, он какое-то время был вместе с Афинионом.

– Гадей? – удивленно переспросил Ликорт. – Я много слышал о нем, но в нашем лагере он не появлялся.

– Может быть, он посетил Афиниона тайно ото всех? – предположил Мемнон.

– Нет, – твердо сказал Ликорт. – Я неотлучно был рядом с Афинионом с первого дня восстания. Нет, я знал бы об этом… Но почему ты спрашиваешь?

– У меня большие подозрения против него, – нахмурившись, сказал Мемнон. – Хотя римляне заочно приговорили его к смерти, мне все время кажется, что он каким-то образом связан с претором Нервой и по его наущению хочет посеять раздоры среди восставших. Если Гадей не встречался с Афинионом, то почему при встрече с Сальвием он сообщил ему, что навестил киликийца под Лилибеем и беседовал с ним?

– Повторяю, этого не может быть, – отрицательно покачал головой Ликорт.

После беседы с эпирейцем Мемнон почувствовал некоторое облегчение. Теперь он знал наверное, что Гадей не встречался с Афинионом и солгал Сальвию о враждебном отношении к нему киликийца с явной целью вбить клин между ними. Это подтвердило его подозрения относительно того, что Гадей предатель, подкупленный претором. Теперь можно было ожидать, что переговоры с Афинионом пройдут в более благоприятной обстановке, чем он предполагал вначале.

Мысленно он уже приготовился к разговору с киликийцем. Прежде всего, он собирался указать ему, что армия Сальвия численно превосходит его войско и к тому же успела одержать две блестящие победы над римлянами. Кроме того, он хотел напомнить ему о благородном его соотечественнике Клеоне[84], который тридцать два года назад признал верховную власть сирийца Эвноя, хотя сам поначалу тоже провозгласил себя царем, собрав большую армию.

В области Мазары всадники Мемнона и Ликорта пробыли не более трех часов и потом все вместе отправились в путь по удобной дороге, тянувшейся вдоль побережья. За два часа они проскакали шестнадцать римских миль, пока не показался город с раскинувшимися под его стенами тремя лагерями восставших.

В главном лагере, занимавшем пространство по обе стороны дороги, соединявшей Лилибей и Галикии, многие уже знали, что к ним едут посланцы от Сальвия.

Когда всадники во главе с Мемноном и Эвгенеем остановились и спешились перед лагерными воротами, сбежавшиеся отовсюду воины встречали их с бьющим через край восторгом.

Вскоре и сам Афинион, высокий, красивый, с диадемой на голове, в наброшенном поверх расшитой пальмовыми узорами туники пурпурном плаще, вышел из ворот лагеря навстречу прибывшим. Прежде всего он обнял Мемнона и Эвгенея, а потом обратился с краткой речью к многотысячной толпе воинов, объявив о славной победе, одержанной три дня назад Сальвием и его храбрыми товарищами над римским претором под Моргантиной.

Весть о победе воины встретили радостным громовым кличем и грохотом оружия.

Затем Афинион, призвав своих воинов «принять конников достославного царя Сальвия Трифона с подобающим гостеприимством», повел Мемнона и Эвгенея в свою палатку, которая стояла на северном берегу мыса Лилибеон[85]. По пути туда он расспрашивал их о сражении под Моргантиной, интересуясь малейшими подробностями, и особенно поразился большому количеству захваченных пленных.

Афиниону очень понравился хитроумный приказ Сальвия не убивать врагов, бросивших оружие. Он тут же пустился в рассуждения о том, что в дальнейшем следует так же поступать в отношении сицилийцев и даже италийцев, чтобы вызвать у римлян недоверие к ним. Он сказал также, что в будущем он намерен держать в осаде города, но не с целью их захвата, а для того, чтобы принудить их обменивать на хлеб изделия ремесленников, в первую очередь, оружие, доспехи, медные и железные каски, словом, все, что необходимо для воинов.

Название мыса и расположенного на его южной стороне города Лилибея было финикийским и переводилось как «обращенный к Ливии». В Первую Пуническую войну Лилибей был одним из главных опорных пунктов карфагенян и сдался римлянам по окончании войны. С той поры из Рима ежегодно присылали в город специально избираемого квестора, который являлся помощником претора Сицилии.

Появление десятитысячного войска Афиниона под Лилибеем было неожиданным и для его жителей, и для квестора Фабриция Руга, не предполагавшего, что мятежники осмелятся на осаду столь хорошо укрепленного города.

Квестор был малоопытен в делах войны и назначил префектом гарнизона одного из своих клиентов, участника нескольких войн, дослужившегося до чина центуриона примипилов. Этот сорокапятилетний служака, охромевший после ранения, полученного в сражении при Цирте в Нумидии, вернувшись в Рим, запутался в долгах и разорился. Он упросил патрона взять его с собой в провинцию, чтобы там поправить свои дела в должности сборщика налогов и квадруплатора[86].

Бывший центурион энергично взялся за порученное ему дело, сколотив двухтысячное ополчение из жителей города и посоветовав квестору обратиться за помощью к Бокху, царю Мавретании. Фабрицию совет понравился, и он послал гонца с письмами не только к мавретанскому царю Бокху, но и к Гауде, ставшему царем Нумидии после Югурты. Он просил обоих царей прислать в Лилибей пехотинцев и всадников для борьбы с мятежными рабами.

Уже больше тридцати дней Афинион держал город в осаде, но ему с самого начала стало ясно, что взять его вряд ли удастся. Слишком мощными были его стены, построенные еще карфагенянами во времена двух войн, которые они вели с Римом. К тому же и население Лилибея было многочисленным, а с моря город получал хорошее снабжение, так как корабли беспрепятственно заходили в его гавань.

На примете у киликийца был другой приморский город, находившийся по соседству с Лилибеем. Это была Мотия, стены которой за долгие годы мирного существования сильно обветшали, да и население ее не отличалось большой воинственностью. В городе этом численно преобладала бесправная и ко всему равнодушная чернь. Можно было ожидать, что Мотию будет ревностно защищать только зажиточная часть населения.

Афинион рассчитывал захватить не только город, но и корабли, находившиеся в гавани. В голове звездочета зрели грандиозные планы. Кроме сухопутного войска он хотел создать морской флот путем захвата кораблей во всех сицилийских гаванях и, похоже, не сомневался в верности сделанных им самим предсказаний о своем великом будущем.

Большой и роскошный шатер Афиниона стоял на обрывистом берегу моря. Хорошо видный издалека, он красиво выделялся на фоне бескрайней морской синевы. Киликиец специально заказал его местным шорникам во время пребывания в Эмпории Сегесты. Соратники не осуждали приверженность своего вождя к великолепию и пышности личного обихода, а также содержание им двух любовниц. Многие повстанцы были восточного происхождения и не видели в этом ничего предосудительного. По их мнению, человек, объявивший во всеуслышание, что боги возвестили ему о единоличной власти над всей Сицилией, многое мог себе позволить.

Ближе к морю, на песчаной отмели, была растянута еще одна палатка, сшитая из плотной ткани. Возле нее, лежа на цветастых коврах, нежились под солнцем после купания две обнаженные девушки, которых Афинион взял с собой из Терм Сегесты. Это и были наложницы киликийца. Завидев Афиниона и двух сопровождавших его незнакомых молодых людей, девушки поспешно вскочили и скрылись в своей палатке.

Перед царским шатром была обширная площадка – стратегий, на котором Афинион совещался со своими военачальниками.

Киликиец пригласил гостей в шатер и усадил за широкий четырехугольный стол. Спустя немного времени в шатер впорхнули две хорошенькие девушки в длинных хитонах. Одна из них держала в руках большое серебряное блюдо с тушеным мясом, приправленным тонко нарезанными овощами, а другая – роскошный золоченый поднос, на котором стояли кувшин с вином и три кубка из электра. Девушки разместили все принесеннное на столе и, грациозно поклонившись, вышли из шатра.

– Эти милашки скрашивают мне однообразие лагерной жизни, – небрежным тоном произнес Афинион, заметив промелькнувшие на лицах гостей усмешки.

Он взял в руки кувшин и наполнил вином кубки.

– Совершим возлияние в честь всех великих богов, даровавших нам победу над римлянами, и выпьем за нашу встречу! – сказал Афинион.

– В честь богов! За встречу! – повторили Мемнон и Эвгеней.

Все трое осушили свои кубки и принялись за еду.

Из рассказов Эвгенея Мемнон уже знал, что Афинион был из так называемых «свободных киликийцев», как называли жителей восточных областей Киликии, особенно враждебных римлянам. Именно из них в первую очередь киликийские архипираты составляли команды для своих кораблей. Но Афинион никогда не был пиратом. По словам Эвгенея, киликиец как-то сказал ему, что раннюю юность он провел в Тарсе[87], где ему часто приходилось слушать ученых мужей.

Вообще он более походил на образованного эллина, чем на восточного варвара. На греческом языке он говорил безукоризненно. Только золотые серьги в ушах напоминали о его восточном происхождении.

О том, как он попал в рабство, ходили разные слухи. Сам киликиец не любил рассказывать о себе. Известно было только то, что в Сицилию его привезли с Делоса. Он попал к богачам из Сегесты, братьям Фрасибулу и Андрогею, которые поначалу использовали его в качестве телохранителя во время своих путешествий, потом сделали управляющим загородного имения.

Афиниону должность управляющего пришлась по душе. С рабами имения он быстро поладил, а те, почувствовав в нем человека не только сильного, но и справедливого, подчинялись ему с охотой. Именно тогда киликиец обнаружил свое искусство составлять гороскопы и делать предсказания по звездам. Относился он к этому делу со всей серьезностью. На гадание и следовавшее за ним предсказание у него обычно уходило два или три дня, причем многие замечали, что киликиец больше времени уделяет не составлению гороскопов, а простому созерцанию ночного звездного неба. Взявшись за предсказание, он искал уединения где-нибудь вблизи храма или алтаря и наблюдал там за падением звезд. Предсказания звездочета были всегда туманны и двусмысленны, как и у всех оракулов. Многие считали его шарлатаном. Но один случай принес Афиниону известность.

Однажды он предупредил приятеля своих господ воздержаться от намечаемого им морского путешествия, но тот не послушался и погиб во время кораблекрушения. Фрасиллу и Андрогею, своим господам, Афинион составил гороскопы и предсказал, что оба они благополучно доживут до глубокой старости, хотя по меньшей мере один раз испытают страх за свою жизнь.

Когда разнеслась весть о сенатском постановлении, Афинион совершил поездку в Сиракузы, хотя киликийцы не подпадали под этот указ и ему нечего было рассчитывать на освобождение. В Сиракузах он встретился с Квинтом Варием и сплотившейся вокруг него группой заговорщиков, тогда еще только замышлявших восстание с целью изгнания римлян из Сицилии и установления на острове государства справедливости.

Среди заговорщиков Афинион был, пожалуй, наиболее образованным после Вария. На тайных совещаниях он любил пофилософствовать, по-своему развивая политические идеи, заимствованные им из «Законов» Платона[88]. Сам он считал себя сторонником законодательства Гипподама из Милета[89], предлагавшего своим согражданам достигнуть равенства путем создания трех равноправных сословий – воинов, крестьян и ремесленников.

Варий относился к нему с уважением. Как-то киликиец во время очередной тайной сходки пустился в рассуждения о том, что если восставшие одержат победу, необходимо, чтобы рабы-земледельцы, объединенные в коммуны, содержали и самих себя, и войско восставших, а излишки сельских продуктов обменивали бы у городов на оружие, одежду и орудия труда. Варий спросил его: «Ты, значит, сторонник коммунистического пользования землей?». Афинион ответил, что земля не может находиться в частной собственности, потому что она принадлежит всем как источник жизни всего существующего и произрастающего на ней. «Все должны иметь равное право пользоваться ее плодами, за исключением паразитов, которых следует повсеместно изгонять!» – с пафосом воскликнул он. Варий тогда произнес, обращаясь ко всем заговорщикам, пророческие слова: «Когда-нибудь нам еще придется вспомнить обо всем сказанном этим молодым человеком».

В самом начале поднятого им восстания под Сегестой двух его господ едва не растерзали рабы. Но Афинион спас их, отпустив невредимыми в Сегесту.

– Сами боги пожелали, чтобы я лично исполнил собственное предсказание о том, что хотя бы один раз в жизни вы оба окажетесь на краю гибели. Судите сами, милейшие, что с вами сталось бы, не окажись я сегодня рядом, – сказал он им напоследок.

С отрядом всадников он объездил все поместья сегестинской округи и, выступая там перед радостно приветствовавшими его рабами и рабынями, говорил им:

– Здесь, на месте этих господских усадеб, вы будете работать сообща себе во благо. Вы и сами будете жить, не испытывая нужды, и нас, защитников ваших, обеспечивать необходимыми жизненными припасами. Придет время, когда всех господ, этих пиявок, сосущих нашу кровь, мы прогоним из Сицилии и навсегда покончим с рабством.

В области Сегесты среди рабов Афинион пользовался исключительной популярностью. Его идея о создании сельских коммун повсюду находила поддержку.

За трапезой Мемнон и Эвгеней осторожно заговорили с Афинионом на щекотливую тему, убеждая его подчиниться власти Сальвия Трифона, который лично от себя предлагал ему должность первого стратега. Афинион ответил, что сам он всегда готов сменить царскую диадему на плащ полководца, но последнее слово будет за его соратниками.

Под конец разговора Эвгеней, вспомнив о Триокале, предложил киликийцу занять этот город, уверяя, что жители его не осмелятся оказать сопротивление.

– Почему ты так уверен в этом? – заинтересовано спросил Афинион.

– Беглецы из Триокалы рассказывали, что городская стража там насчитывает немногим более трех сотен наемников, а господа трусливы и не умеют обращаться с оружием, – ответил Эвгеней.

– А рабы? – снова спросил Афинион. – Не получится ли с Триокалой то же самое, что и с Моргантиной. Ты ведь сам рассказывал, что Сальвий очень надеялся на моргантинских рабов, но едва лишь господа пообещали рабам свободу, если они помогут им отделаться от осады, как все они встали на защиту города.

– Я как раз собирался об этом сказать, если бы ты позволил мне договорить до конца. Дело в том, что в самой Триокале рабов мало, а сельские рабы люто ненавидят своих господ. Многие из них давно убежали к Сальвию.

– Лето на исходе, – в раздумье сказал Афинион, – а у нас нет еще укрепленного места, где мы могли бы обосноваться и по-настоящему готовиться к войне с римлянами. Если завтра на военном совете мне удастся убедить командиров подчиниться Сальвию и заодно снять осаду Лилибея, я поведу войско к Триокале.

Утром следующего дня Афинион собрал на стратегии всех старших командиров. Собрание было бурным. Многие высказывались против того, чтобы Афинион безоговорочно уступил власть Сальвию, настаивая на равноправном союзе с ним.

Особенно негодовал Дамаскид, который был категорически против исключительного верховенства Сальвия и, обращаясь к Афиниону, кричал:

– Вспомни о своем предсказании! Ты говорил всем нам, что боги возвестили тебе царствование над Сицилией! И что же теперь? Ты отказываешься от своих слов? Или неправильно истолковал полученное предсказание?

– Да не введет никого из вас в заблуждение мое предсказание, – невозмутимо ответил Афинион. – Даже если ныне я откажусь от диадемы ради общего нашего дела, это еще не значит, что мое предсказание не исполнится в будущем.

Такой ответ заставил многих призадуматься.

Ликорт высказался за объединение, но под властью двух царей, как было когда-то в Спарте. Его мнение разделял ахеец Скопад.

Киликиец, выслушав мнения всех присутствующих, сказал:

– В войне, которую мы начали, только один человек должен обладать верховной властью. Мы еще очень слабы, у нас нет оружия, нет обученного войска, и мы не выстоим в войне с римлянами, если не объединимся под властью одного. Итак, я за подчинение царю Сальвию Трифону, потому что за ним убедительное преимущество: во-первых, у него более многочисленная по сравнению с нашей армия, а во-вторых – две внушительные победы над римлянами. Свою диадему я отдам на хранение в храм особо почитаемой в этих местах богини Танит. Пусть она будет свидетельницей перед всеми остальными богами, что Афинион не домогался единоличной власти во вред общему делу.

Сказав это, Афинион распустил военный совет и в тот же день приказал созвать сходку воинов. В три часа пополудни на берегу моря перед стратегием собрались по меньшей мере девять тысяч повстанцев, и Афинион обратился к ним с речью:

– Вы уже знаете, воины, о моем решении признать верховную власть царя Сальвия Трифона. Лишним будет говорить, что я сделал это, чтобы сохранить единство всех восставших Сицилии. Поступи я иначе – и враги наши восторжествовали бы. Они и теперь еще полны надежд, что между Сальвием и Афинионом вот-вот вспыхнет междоусобная борьба за власть. Но мы не доставим им такой радости. Нет, мы объединимся, умножив свои силы. Нынешнее положение таково, что римляне, обычно скорые на расправу, когда рабы или бедняки, измученные нуждой и горькой несправедливостью, поднимаются на своих угнетателей, сами оказались в очень затруднительном положении. Вы все знаете, что осенью минувшего года римские легионы наголову были разбиты кимврами. Римляне потеряли свыше восьмидесяти тысяч солдат! В настоящее время они вынуждены держать в Галлии все свои силы и вряд ли соберут достаточное количество воинов, чтобы двинуть их в Сицилию. Война римлян с кимврами продолжается, и это надолго. Может быть, когда-нибудь мы обратимся к германцам с предложением заключить с нами союз. А почему бы и нет? Кимвры и примкнувшие к ним галлы нападут на римлян с севера, а мы, переправившись через Сикульский пролив, будем наступать на Рим с юга, присоединяя тысячи и тысячи рабов, стонущих в цепях по всей Италии. Уже и знамения неба предвещают гибель Риму и народу римскому, малому по своей численности, но возомнившему себя владыкой всего мира. У нас, поднявшихся на борьбу за свободу, появилась возможность изменить наше положение. Так что же нам делать в столь благоприятно сложившейся для нас ситуации? Во-первых, хорошо вооружиться. Во-вторых, каждый день упражняться с оружием и научиться держать военный строй. В-третьих, регулярно обеспечивать себя провиантом, что является особенно важным делом. Если мы не будем в состоянии сделать это, нечего и думать о войне с римлянами. Я говорил раньше и еще раз повторяю: пора нам хорошенько подумать, как себя вести с теми, кто нас кормит. Я имею в виду свободных крестьян-хлебопашцев, а также наших братьев по несчастью, которые, разогнав своих господ, остались хозяевами в их латифундиях. Вы знаете, что я принимаю в свое войско только самых сильных и пригодных для военной службы, а остальных оставляю в имениях, призывая их беречь в них припасы, заботиться о находящихся в них животных и сообща вести хозяйство. Они мало пригодны к военной службе, но они могут трудиться на полях и снабжать нашу армию всем необходимым. Если мы, не задумываясь о будущем, будем разорять их хозяйства, то в конце концов останемся ни с чем и превратимся в шайку презренных полуголодных разбойников – без веры, без чести, без всякой надежды победить врага, который, пользуясь нашим варварским безумием, очень скоро одержит над нами победу. Я призываю и прошу вас, особенно тех, кто в безумном озлоблении стремится только к тому, чтобы грабить и разрушать, бережнее относится к труженикам полей и самим вставать на их защиту от всякого рода насильников и грабителей. И еще я хочу вам сказать следующее. Бессмертные боги наградили меня даром пророчества, возвещая мне о будущем посредством звезд. Минувшей ночью я получил от них предупреждение, что нас постигнет несчастье, если мы немедленно не снимем осаду Лилибея. Признаться, я и сам давно понял, что совершил ошибку, вознамерившись взять этот большой и хорошо укрепленный город. Я хотел, овладев им, получить возможность создать флот, с помощью которого можно было бы надежнее охранять берега будущего царства Свободы. Но, видно, не пришло еще время. Боги советуют мне соизмерять свои желания со своими силами и возможностями, отступив в глубину острова, и там искать подходящее укрепленное место. Я остановил свой выбор на Триокале, которая находится в четырехстах пятидесяти олимпийских стадиев отсюда. Этот город укреплен самой природой, так как стоит на высокой скалистой горе. Кроме того, в его окрестностях бьют многочисленные родники, а сама местность покрыта оливковыми рощами, виноградниками и пшеничными полями, что обеспечит нас всевозможными жизненными припасами. Решение мое бесповоротно. Готовьтесь к походу! Выступаем нынешней же ночью с соблюдением тишины, чтобы наш уход был для лилибейцев полной неожиданностью.

Глава четырнадцатая

Отступление от Лилибея. – Экспедиция Гомона. – Ночная стычка. – Захват мавретанских кораблей. – Капитуляция Триокалы

Мемнон и его всадники в этот день вместе со всеми готовились к выступлению в поход. Эвгеней был в прекрасном расположении духа от сознания того, что Афинион внял его уговорам идти на Триокалу, хотя накануне киликиец еще колебался и говорил, что ему нужен приморский город. Мемнон, беседуя у костра с друзьями-гладиаторами, делился с ними своими впечатлениями о встрече с Афинионом и особенно о его речи на военной сходке.

Думноригу понравилось, что Афинион правильно оценил угрозу Риму со стороны кимвров.

– Об этом мы слышали еще от Минуция, – заметил Багиен.

– Только Минуций, говоря о кимврах, больше всего был озабочен тем, как спасти от них Рим с помощью восставших рабов, – возразил Думнориг. – Он и слышать не хотел о каком бы то ни было союзе с кимврами. Он мечтал вернуться в Рим третьим его основателем[90] во главе армии, составленной из беглых рабов и свободных италийцев, пообещав им римское гражданство.

– Сельские рабы в Сицилии целиком и полностью за нас, – сказал Мемнон, задумчиво глядя на огонь костра. – Но ни один город не перейдет на нашу сторону. А нам не хватает настоящего оружия и снаряжения. Все это изготавливается в оружейных мастерских, которые сосредоточены в городах. Афинион сказал мне, что будет заставлять осажденные им города поставлять ему оружие в обмен на хлеб. А что? По-моему, это очень разумно…

– А мне по душе его слова о коммунистическом устройстве в Сицилии, – заявил Эвгеней. – Вы слышали? Афинион хочет установить равенство на сицилийской земле. А города мы со временем подчиним себе силой.

– Ну, сам-то Афинион с его страстью к царской роскоши мало походит на коммуниста, – с иронической усмешкой заметил Сатир, любовно протирая ветошью лезвие своего испанского меча. – Вы видели его роскошный шатер на берегу моря? А его красавиц-наложниц? Право, у него недурной вкус…

– Такая коммуна и мне по душе! – со смехом воскликнул Астианакс.

В это время к костру подскакал верхом на коне Ликорт.

– Конница выступает в первую стражу, – предупредил он, обращаясь к Мемнону. – Ты и твои всадники будете замыкающими.

– Мы готовы, – ответил Мемнон.

Порядок выступления из лагеря назначил сам Афинион.

В первую стражу ночи двинулась конница во главе с Ликортом, направившись по дороге, ведущей к Мазаре. К ним присоединился конный отряд Мемнона. Следом за всадниками Тевтат вывел из лагеря свой отряд, насчитывавший более трех тысяч воинов. Другой отряд численностью в четыре с половиной тысячи человек возглавляли Скопад и Браней. Они снялись с лагеря во вторую стражу ночи. Последним готовился к выступлению Дамаскид со своими тремя тысячами воинов. Его лагерь стоял отдельно, на северном берегу залива…

* * *

Большая мавретанская эскадра во главе с царским стратегом Гомоном незадолго до заката появилась вблизи острова Апониан, отстоявшего от Лилибея примерно на восемь римских миль.

Бокх, царь Мавретании, по настоятельной просьбе квестора Фабриция Руга решил оказать помощь осажденному Лилибею. Он давно искал случая как-нибудь выслужиться перед римлянами, чтобы загладить свою вину перед ними за участие в войне на стороне Югурты.

На двадцати семи однопалубных и двухпалубных кораблях Гомон вез на помощь осажденным тысячу двести отборных воинов из племени маврусиев.

Гомону очень не хотелось задерживаться на Апониане. Погода портилась. До Лилибея было не так далеко, а усиливавшийся ветер был попутным. Кормчий передового корабля, на котором находился Гомон, заявил, что, если ветер не переменится, корабли успеют еще до наступления темноты войти в лилибейскую гавань. Гомон принял решение продолжить плавание.

Эскадра миновала остров, но вскоре сильный обратный ветер заставил мореплавателей отклониться от курса. Ветер и волнение на море усиливались. Гомон, не на шутку встревоженный, отказался от намерения идти в Лилибей, приказав править прямо к сицилийскому берегу.

Ветер отогнал эскадру к северу от Лилибея. Корабли пристали к берегу, когда было уже совсем темно. Матросы, гребцы и солдаты соединенными усилиями вытаскивали суда на песчаную отмель. Все кормчие, не раз плававшие в этих местах, в один голос заверили мавретанского стратега, что Лилибей находится не более чем в тридцати олимпийских стадиях от места высадки. Это было не так далеко, и Гомон задумал пройти в город под покровом ночной темноты, пусть даже с боем. Дожидаться рассвета было рискованно. Непогода могла помешать эскадре выйти в море, а противник, обнаружив отряд, непременно напал бы на него, прижал к берегу и уничтожил, имея большой перевес в силах.

Все воины вымокли в морской воде, пока вытаскивали на берег корабли, но осторожный Гомон запретил им разводить костры. Поблизости могли рыскать конные дозоры мятежников.

С сотней человек Гомон пошел на разведку по дороге, которая тянулась вдоль побережья.

Примерно через полтора часа разведчики вышли к заливу и разглядели на противоположной его стороне мерцающие в темноте многочисленные огни костров. Это был лагерь мятежников. Гомон определил по карте, что он находится на северном берегу Лилибейского мыса. Огни соседнего лагеря мерцали в нескольких стадиях южнее залива. Стратег решил провести всех своих маврусийцев через пространство между двумя лагерями, где на пути могли встретиться лишь отдельные сторожевые посты противника. Гомон не сомневался, что ночная темнота и вызванное его внезапным появлением замешательство врагов позволят ему без особых помех добраться до главных въездных ворот города. Там его уже с нетерпением ждали, так как еще за день до того, как эскадра покинула гавань Русаддира, стратег послал вперед быстроходное вестовое судно. Гомон был уверен, что в Лилибее уже предупреждены о его скором прибытии.

Вернувшись из разведки к кораблям, мавретанский стратег построил своих воинов в походный порядок и предупредил, что во время движения они должны соблюдать полную тишину и быть готовыми перестроиться по его приказу в боевой порядок при подходе к осажденному беглыми рабами городу.

Для охраны кораблей Гомон оставил отряд численностью в двести пятьдесят воинов. Командиру этого отряда он приказал на следующий же день, если позволит погода, вывести корабли в море и идти в Лилибей.

Остальных воинов Гомон повел берегом моря к мысу.

Примерно в третью стражу ночи отряд Гомона, насчитывающий девятьсот пятьдесят воинов, скрытно подошел к лагерю мятежников.

Остановив солдат, Гомон отправил вперед нескольких разведчиков, которые вскоре вернулись и сообщили, что мятежники, стараясь не производить шума, покидают лагерь на северном берегу мыса, выходя на большую дорогу, ведущую от города в юго-восточном направлении.

Долго не раздумывая, Гомон приказал маврусийцам сменить походный порядок на боевой, построив их в тридцать рядов. Он повел отряд прямо к городу. Храбрый и опытный стратег не сомневался, что в столкновении с ничего не подозревающим противником он без труда прорвется к Лилибею, так как его воины наступали в сомкнутом боевом строю против вражеской колонны, двигавшейся в походном порядке.

Гомон рассчитал верно. Его фаланга с ходу напала на врага (это был трехтысячный отряд Дамаскида) и легко пробила себе дорогу к городу.

Неожиданное нападение, отчаянные вопли и звон оружия, раздавшиеся в тишине ночи, привели воинов Дамаскида в полное замешательство. В схватке на дороге убито и ранено было не меньше сотни человек.

Не останавливаясь, маврусийцы прошли мимо лагерного вала в сторону города. Примерно через час, когда уже рассвело, Гомон и его солдаты вступали в город под радостные приветствия жителей, которых охватывал еще больший восторг при виде брошенных мятежниками стоянок с еще дымившимися на них кострами.

На рассвете слух о ночной схватке, в которой отряд Дамаскида потерял убитыми около сорока человек и еще больше ранеными, облетел все войско восставших. Головная колонна его уже удалилась от города на шесть или семь миль. Афинион, узнав о случившемся, помчался обратно к Лилибею во главе трехсот всадников. Он поначалу думал, что лилибейцы сделали вылазку. В это время воины Дамаскида подбирали тела убитых. Сириец был мрачнее грозовой тучи и жаждал мести. Афинион же, примчавшись к месту происшествия и выяснив, что потери не столь велики, не склонен был придавать большого значения ночному столкновению. Ободрив Дамаскида, киликиец приказал ему после похорон павших продолжить движениеие к Триокале. Сам он и его всадники тотчас отправились в обратный путь вслед за ушедшими вперед основными силами войска, передовые отряды которого уже достигли области Галикий.

«По этому случаю, – писал впоследствии Диодор, – мятежники изумлялись предсказанию Афиниона, сделанному посредством гадания по звездам».

Если помнит читатель, киликиец в своей речи на сходке воинов заявил, что боги приказывают ему немедленно снять осаду, так как задержка под Лилибеем принесет осаждающим несчастье. Восставшие теперь вспоминали, что именно Дамаскид больше всех противился решению Афиниона снять осаду и с запозданием выступил из своего лагеря, за что и был наказан богами.

Тем временем лилибейцы радовались, что отделались от осады и связанных с нею лишений. В городе царило праздничное оживление. Особенно славили в этот день Гомона и его воинов. Вскоре, однако, пришла весть, которая повергла мавретанского стратега в отчаяние: все его корабли, оставленные на пустынном берегу между Лилибеем и Мотией, попали в руки мятежников.

Случилось так, что один из мавретанцев, раненый в ночной стычке, отстал от своих и был схвачен всадниками Дамаскида, прочесывающими местность вблизи Лилибея. От перепуганного пленника, немного изъяснявшегося по-гречески, стало известно, что совсем неподалеку, близ Мотии, находятся мавретанские корабли, вытащенные на берег.

Дамаскид загорелся желанием отплатить мавретанцам за свое ночное поражение захватом этих кораблей. Пленному мавретанцу он пообещал сохранить жизнь, если тот проведет его отряд к месту их стоянки. Пленник без раздумий согласился стать проводником, и Дамаскид двинулся к побережью во главе восьмисот отборных бойцов. Остальные свои силы (более двух тысяч воинов) он расположил в виду города на случай, если мавретанцы совместно с лилибейцами отважатся сделать вылазку.

Дамаскиду удалось осуществить свое предприятие без потерь. Двести пятьдесят мавретанцев, оставленных Гомоном для охраны кораблей, сначала готовы были оказать сопротивление, но, убедившись в подавляющем численном перевесе противника, выслали парламентеров и сдались, выговорив себе жизнь и свободу.

Кормчих, гребцов и матросов с захваченных кораблей Дамаскид тоже обещал отпустить, но с условием, что все они подготовят себе замену из его воинов, то есть обучат их работать веслами и управляться с парусами. Для службы на кораблях сириец отрядил нужное количество людей, в основном добровольцев.

Начальником эскадры он назначил родосца Катрея, одного из своих близких друзей. Катрею было тридцать пять лет, и до того, как попасть в рабство, он много лет служил гребцом и матросом на различных кораблях. Своим несчастьем Катрей обязан был киликийским пиратам, захватившим корабль, на котором он занимал должность месонавта, командуя гребцами. Всех попавших в плен матросов и гребцов пираты отвезли на Делос, продав их оптом местным работорговцам.

Афинион, узнав о потрясающей удаче Дамаскида, несказанно обрадовался. Теперь он мог осадить любой приморский город, угрожая ему и с суши, и с моря. Немного поразмыслив, киликиец отправил к сирийцу гонца с приказом расположиться со своими людьми вблизи Мотии, обещая в скором времени прислать ему подкрепления.

Дамаскид в точности выполнил все распоряжения Афиниона. Похоронив павших товарищей на месте боя у Лилибейского мыса, около тысячи воинов сириец выделил для охраны захваченных кораблей, остальных повел к Мотии. В окрестностях города повстанцы заняли и стали укреплять высокий холм. Через несколько дней к городу подошел трехтысячный отряд Скопада. Власти Мотии были оповещены, что в случае добровольной сдачи жизнь и имущество жителей будут сохранены. Но город отказался капитулировать и приготовился к защите.

Афинион же на третий день похода вступил в область Триокалы с войском, насчитывавшим около семи тысяч человек. Из областей Галикий и Энтеллы, мимо которых проходили восставшие, к ним примкнули не менее восьмисот рабов. Это были в основном те, что содержались в эргастулах под охраной надсмотрщиков. Выпущенные из тюрем, они без колебаний вливались в отряды своих освободителей.

Местность вокруг города радовала взор: повсюду пышная зелень фруктовых садов и виноградников, оливковые рощи, покрывавшие склоны окрестных холмов, и обширные поля. Хорошие урожаи зерновых жители Триокалы собирали даже в засушливое летнее время. Местность вокруг Триокалы изобиловала многочисленными источниками, земля здесь славилась плодородием. В соседних областях, расположенных ближе центру острова, только зимой и ранней весной желтели поля пшеницы, а летом и осенью вся растительность никла под палящими лучами солнца.

Неожиданное появление восставших повергло жителей Триокалы в неописуемый ужас. Триста пятьдесят фессалийских наемников, составлявших ее гарнизон, заявили проагору, что они не пойдут на верную смерть против столь многочисленного врага, если обыватели, включая рабов, все как один не встанут на защиту города с оружием в руках. Но на это не приходилось рассчитывать. Свободные жители Триокалы были малочисленны, к тому же невоинственны, равнодушны и ленивы. На нескольких оружейных складах хранилось много старого оружия, покрытого толстым слоем ржавчины, но умеющих владеть им среди охваченных паникой обывателей почти никого не оказалось. Древние стены города во многих местах были обрушены и последние сто лет никому в голову не приходило отстраивать их заново. Трудившиеся на полях рабы жили в деревнях своей обособленной жизнью под присмотром наемных надсмотрщиков. Они редко поднимались в город и были враждебно настроены по отношению к своим господам.

Чтобы выиграть время, проагор отправил на переговоры к вождю восставших двух членов городского совета, которые вскоре вернулись, передав проагору и своим оцепеневшим от страха коллегам слова Афиниона: «Времени вам на раздумье – до завтрашнего утра. И помните, что сдавшийся город принадлежит полководцу и его командирам, а взятый с бою – солдатам. Если сдадитесь, сохраните жизнь и имущество. Кроме того, свободные могут покинуть город, взяв с собой и тех своих рабов, которые пожелают уйти вместе с ними».

Условия сдачи, предложенные Афинионом, были мягкими и вполне приемлемыми. Проагор Триокалы с согласия членов совета и собравшихся на площади горожан сам отправился к Афиниону, держа в руках ветку оливы, перевитую красными шерстяными нитями, в знак полной покорности.

Самые зажиточные триокальцы первыми воспользовались разрешением оставить город, и в течение двух последующих дней можно было видеть вереницы повозок, тележек и носилок, сопровождаемых толпами мужчин, женщин и детей, которые двигались по дорогам, ведущим в Аллару, Гераклею и другие соседние города. Никто из восставших не причинял им вреда. Афинион даже приказал Ликорту разделить конницу на десять отрядов, с тем чтобы они охраняли дороги от местных разбойников, действовавших под видом беглых рабов.

– Нужно показать всем сицилийцам, что с нами можно иметь дело, что мы держим свои обещания, – напутствовал он всадников. – Помните, что римляне грозят городам всякими карами за какие-либо сношения с нами. И все же сицилийцы будут, пусть тайно, вести с нами переговоры, если увидят, что мы строго соблюдаем договоренности.

Киликиец уже тогда начал строить свои планы взаимоотношений с сицилийскими городами. В дальнейшем он не стремился к их захвату. Для него важнее было заставить города платить дань или поставлять ему в обмен на хлеб и другую сельскохозяйственную продукцию оружие, одежду и прочие изделия ремесленного производства. Он мечтал о хлебной монополии. Добиваться ее он решил путем повсеместного насаждения сельских коммун, созданных на месте крупных поместий.

В Триокале после ухода из города подавляющего большинства состоятельных людей (это была лишь треть всех свободных горожан) остались одни бедняки, которым некуда было идти. Кое-кто из них даже присоединился к восставшим. Афинион объявил оставленные владельцами усадьбы общей собственностью работавших в них рабов, обложив их десятинным налогом, а брошенные в черте города дома приказал использовать как зернохранилища. Всем воинам он приказал остановиться лагерем в неполной миле от городских стен. Еще раньше он огласил приказ царя Трифона, в котором тот не разрешал солдатам покидать лагерь и становиться на постой в домах жителей городов и деревень.

Тем временем из области Сегесты поступили сообщения о том, что продовольственные отряды города силой захватывают зерно из загородных имений и произошло уже несколько кровавых стычек между ними и охранявшими коммуны вооруженными отрядами повстанцев.

Афинион послал к Сегесте три тысячи воинов во главе с Тевтатом. С остальными тремя тысячами отборных бойцов и отрядом всадников он остался под Триокалой.

Часть четвертая

ВРЕМЯ ЗАТИШЬЯ

Глава первая

Отступление от Моргантины. – Сальвий Трифон в области паликенов. – Объединение в Триокале

Боевые действия в Сицилии после поражения Нервы под Моргантиной прекратились. Претор с пятью тысячами солдат заперся в Энне и больше не помышлял о продолжении войны, занявшись устройством своих личных дел.

Сальвий Трифон еще в течение двух месяцев осаждал Моргантину, не теряя надежды взять ее до наступления зимы. Численность его армии за это время значительно возросла. Но Сальвий больше был озабочен не ростом численности восставших, а их военной подготовкой. Хотя сам он раньше никогда не бывал на войне, это вовсе не означало, что он плохо разбирался в военных делах. Латинянин умело подбирал командиров, обращая внимание не только на их храбрость и грубую силу, но и на исполнительность. От них он требовал ежедневно выводить воинов на учения даже в ущерб осадным работам.

К исходу метагитниона[91] были построены четыре осадные башни с таранами, засыпаны рвы у крепостных стен, изготовлены баллисты, катапульты, винеи и лестницы.

Восставшие испытывали недостаток в лошадях и мулах. Кроме того, несколько захваченных ими стад рогатого скота были съедены в первый же месяц осады. Сальвий, оставив под Моргантиной отряды Френтана и Аминандра, приказал Терамену, Диоксену и Мисагену прочесать со своими воинами территорию вокруг Менена, Имахары, Палики и других мест с целью заготовить необходимое количество провианта и пригнать как можно больше лошадей и скота.

«При этих рекогносцировках, – писал Диодор, – рабы запаслись большим количеством животных, в том числе лошадей, и в короткое время обзавелись более чем двумя тысячами всадников. Пехотинцев у них было не меньше двадцати тысяч, вполне подготовленных благодаря воинским упражнениям».

В начале сентября вернулись Мемнон и Эвгеней со своими двумястами всадниками. Они привезли с собой радостную для всех весть о том, что Афинион безоговорочно признал верховную власть Сальвия Трифона и торжественно снял со своей головы царскую диадему, приказав отнести ее на хранение в храм богини Танит близ Лилибея.

Сальвий призвал Мемнона и Эвгенея к себе, с интересом выслушав их рассказы о состоянии войска Афиниона, о его военачальниках, о ночном переполохе под Лилибеем и захвате восставшими около тридцати мавретанских кораблей. Сообщение о капитуляции Триокалы не произвело на него особого впечатления.

– Я мог бы взять ее еще в июне, но мне рассказывали, что это заурядный городишко с земледельческим населением, – пренебрежительно заметил он.

– Моргантина пока неприступна, – сказал Мемнон. – Стоит ли тратить на нее силы и время? Не лучше ли оставить ее и уйти в Триокалу, хорошо укрепленную самой природой…

– Я тоже так думаю, – сказал Эвгеней.

Сальвий в задумчивости поскреб ногтями подбородок.

– Посмотрим! – неопределенно сказал он. – Ну, а что Афинион? Какие у него планы? Чем он вообще занимается? Сидит в Триокале?

– Плохого же ты мнения о нем, – улыбнулся Мемнон. – Нет, он полон энергии и, по-моему, знает что делает. Он избрал своей тактикой осаду городов, но не с целью овладеть ими, а заставить их обменивать оружие на хлеб…

– Вот как! – заинтересовался Сальвий. – Он всерьез рассчитывает, что ему удастся таким способом заставить города поставлять ему оружие?

– Сегеста уже почти месяц в осаде. Пройдет еще два-три месяца, и голод заставит сегестинцев принять его условия. Киликиец, как и ты, считает, что сами города восставшим не нужны, причем хвалил тебя за твое высказывание о том, что пребывание в них ведет к бездельничанью и всему, что с этим связано, – изнеженности и распутству.

Эвгеней покосился в сторону александрийца с некоторым недоумением: сам он ничего такого от Афиниона не слышал.

Мемнон, конечно, покривил душой, приписывая киликийцу этот лестный для Сальвия отзыв о нем. На самом деле ничего подобного Афинион ему не говорил. Но Мемнону очень хотелось, чтобы вожди восстания испытывали друг к другу как можно большую взаимную приязнь и доверие.

– Очень надеюсь на то, что мы с ним поладим, – с довольным видом сказал Сальвий. – Ну, а вы? – спросил он, обращаясь к Мемнону и Эвгенею. – Что намерены делать?

– Я хочу, как и прежде, командовать отрядом в коннице Мисагена, – ответил Эвгеней.

– А я вернусь к Френтану и, как обещал, буду вместе с ним заниматься обучением его легиона, – сказал Мемнон.

– Я хотел предложить тебе принять командование над двумя тысячами новичков, прибывших в лагерь за то время, пока ты отсутствовал, – заговорил Сальвий, обращаясь к александрийцу.

– А почему бы тебе не передать их Френтану? – предложил Мемнон. – У него уже вполне обученный легион по римскому образцу. Кроме того, он запасся большим количеством оружия и снаряжения. Пусть готовит второй легион, а я некоторое время спустя приму участие в этом деле.

Сальвий бросил на него вопросительный взгляд.

– Ты сказал «некоторое время спустя». Как это понимать?

– У меня есть кое-какие дела на восточном побережье.

– Твои критские друзья никак не могут оставить тебя в покое, – усмехнувшись, произнес латинянин.

– Я не задержусь там надолго, – сказал Мемнон, а про себя подумал: «Знал бы Сальвий, что я собрался на свидание с любимой женщиной…».

* * *

Осада Моргантины продолжалась. В один из последних дней метагитниона, или в первой половине сентября по римскому календарю, восставшие пошли на приступ. Осажденные оказывали яростное сопротивление. Плечом к плечу со свободными жителями Моргантины бились их рабы, которым была обещана свобода. В конце концов, повстанцы отступили, потеряв около шестисот человек убитыми и ранеными. Все осадные башни с таранами защитники города подожгли или разрушили каменными ядрами, выпущенными из метательных машин.

Спустя шесть дней после этого Сальвий, созвав на совет всех старших командиров, объявил им о своем решении снять осаду и отвести армию на зимовку в Триокалу, которую отбил для него Афинион.

– Но прежде я намерен посетить священный участок божественных Паликов, воздвигнуть им алтарь и почтить их торжественным жертвоприношением в благодарность за покровительство нашему справедливому делу.

В наступившее утро следующего дня войско восставших, насчитывавшее не менее двадцати двух тысяч человек, двинулось в сторону Леонтинской равнины и после двух дневных переходов остановилось громадным лагерем в трех милях от города паликенов.

Местные жители восприняли приход мятежных рабов без особой боязни и тревоги. Им уже было известно, что царь восставших решил возблагодарить богов Паликов за победу над римским претором. Повстанцы вели себя на удивление очень дисциплинированно: никаких бесчинств, случаев насилия или погромов не было.

Первым делом Сальвий решил воздвигнуть братьям Паликам новый большой алтарь, выбрав для этой цели живописное место на равнине, к востоку от священных серных источников, возле которых шесть месяцев назад заговорщики дали друг другу клятвы верности в борьбе за дело свободы.

В течение двух дней тысячи воинов снесли к месту сооружения алтаря необходимое количество камней и прочих материалов. Еще два дня ушло на его строительство. Воздвигнутый алтарь поражал своими огромными размерами.

Освящение его проводилось по всем правилам. Правда, верховный жрец Паликов, боявшийся мести восставших за свой донос претору о заговоре рабов, сказался больным и не выходил за пределы города, послав на освящение алтаря своего помощника и прочих священнослужителей, обычно совершавших необходимые обряды и жертвоприношения.

В тринадцатый день боэдромиона (28 сентября), ближе к вечеру, войско Сальвия Трифона заняло равнину под Паликой, кольцом окружив воздвигнутый алтарь.

Готовясь к жертвоприношению, священнослужители в темно-серых одеяниях совершали омовение рук.

Пока жрец стоял, молитвенно сложив руки на груди, юноши в серых передниках подводили к алтарю жертвенных быков черной масти с позолоченными рогами, а многочисленные служители святилища Паликов осыпали животных ячменной мукой и солью. Головы животных опускали вниз, как это полагалось, когда жертва предназначалась подземным богам, затем убивали их ударом молота в лоб и, если это требовалось, добивали топором. Тут же с них сдирали шкуры, отсекали бедра, вынимали внутренности, обрезали жир и все это складывали на костер, сооруженный на алтаре.

Рев животных заглушали пронзительные крики стоявших возле алтаря женщин, присутствие которых полагалось по греческому обряду. Сальвий заблаговременно позаботился нанять этих женщин в окрестных деревнях за щедрую плату.

Забрызганный кровью жертвенник мальчики поливали вином из священных золотых и серебряных сосудов, принесенных священнослужителями из храма Аполлона, стоявшего неподалеку от въездных ворот города.

Как только с жертвами было покончено, жрец, держа в каждой руке по горящему факелу, поднялся по лестнице алтаря к жертвеннику и зажег костер под восторженный громовой крик собравшихся воинов.

От жертвенника к небу поднимался густой серый дым.

Остатки жертв помощники жреца рубили на куски, которые потом надевались на длинные вертела и жарились на огне в особых жаровнях. Приготовленные таким образом куски мяса складывались на бронзовые блюда, и мальчики разносили их собравшимся, чтобы каждый мог вкусить от жертвы, как бы разделяя трапезу с богами.

По окончании жертвоприношения на алтарь братьев Паликов поднялся сам Сальвий Трифон и, как писал Диодор, «посвятил им одну из пурпурных одежд в качестве дара за победу». Священнослужители унесли это пурпурное одеяние в город, где находилась сокровищница богов Паликов. Туда же Сальвий приказал отнести ларец с золотыми и серебряными монетами. Это был особый дар божественным героям-близнецам.

Ночью, как того требовал обычай, начался пир под открытым небом. Все участники торжества угощались пирогами, смазанными медом, и, совершая возлияния в честь братьев Паликов, пили вино. Пир закончился глубокой ночью факельными шествиями и пением старинного священного гимна в честь божественных близнецов, который исполняли у алтаря сто целомудренных девушек-паликенок, собранных по приказу царя восставших по окрестным деревням.

* * *

Претор Лициний Нерва в это время находился в Энне, где он производил воинский набор и возвращал в строй разбежавшихся после сражения под Моргантиной сицилийских и италийских солдат. У него уже собралось свыше пяти тысяч пеших воинов и восемьсот всадников. Этого, разумеется, было слишком мало, чтобы противостоять двум большим армиям мятежников общей численностью свыше тридцати тысяч человек.

Впрочем, Нерва меньше всего думал о продолжении войны. У него уже не было никакой надежды победоносно ее завершить, так как срок его полномочий в Сицилии близился к концу.

Из Рима до Нервы дошло сообщение, что в преемники ему прямым указанием сената назначен Луций Лициний Лукулл. Этот спесивый нобиль всегда смотрел на него свысока. Но Нерве очень хотелось заручиться расположением Лукулла, чтобы иметь в его лице благожелательного свидетеля на будущем судебном процессе: он готовился к самому худшему и не сомневался в том, что вспыхнувшая в его наместничество рабская война, поводом к которой послужил его отказ выполнять постановление сената, будет главным основанием для его обвинителей. Поэтому Нерва отослал Лукуллу письмо, в котором изобразил себя честным поборником государственных интересов, со всей откровенностью признав, что до конца года он будет не в состоянии покончить с мятежом, имея в своем распоряжении лишь малочисленное провинциальное войско, боеспособность которого оставляет желать много лучшего.

«Силы мятежников выросли до тридцати тысяч, – писал Нерва Лукуллу. – Выступить сейчас против них с малым числом сицилийцев – это все равно, что идти с розгой на ретиария. Лучше будет, если ты, Лукулл, по прибытии в Сицилию получишь нетронутыми собранные мною отряды, присоединив их к тому войску, которое сам приведешь из Италии. Я уверен, что ты с твоим опытом и доблестью быстро наведешь порядок в провинции».

Это почти подобострастное послание, как и рассчитывал Нерва, польстило самолюбию Лукулла. В ответном своем письме он благодарил его за действия, способствующие благоприятному исходу общего дела.

Получив известие о снятии мятежниками осады Моргантины, Нерва обрадовался. Это событие должно было смягчить впечатление, произведенное в Риме его недавним сокрушительным поражением. Он немедленно отправил письмо в сенат с сообщением, что благодаря принятым им мерам город освобожден от жестокой осады.

Несколькими днями позднее Нерва получил письмо от проагора Моргантины. Проагор тревожился относительно того, что рабов в городе охватила настоящая эйфория в связи с изданным им декретом об освобождении рабов.

Проагор писал: «Мы ужаснулись тому, что столь огромное количество рабов получит свободу. Нет никаких сомнений, что они после этого станут требовать для себя прав свободных граждан нашего города. Свободная чернь у нас всегда была малочисленна и никогда не имела никакого значения. Ныне положение может измениться к худшему, если ты не вмешаешься в это дело и не положишь конец притязаниям рабов».

Нерва долго не раздумывал. Мздоимец сразу почуял добычу и немедленно выехал в Моргантину в сопровождении отряда из четырехсот отборных всадников – половины всей своей конницы. Прибыв в город, он вызвал к себе проагора и прямо назвал ему сумму, за которую он согласен отменить декрет об освобождении рабов.

– Сто пятьдесят тысяч драхм! – с плохо скрытым ужасом пролепетал бедный проагор.

– Ну да, сто пятьдесят тысяч драхм, – невозмутимо повторил Нерва. – Столько же монет в денариях или шестьсот тысяч в сестерциях. Другими словами, почти двадцать три аттических таланта… Чему ты так удивляешься? – спросил он. – Это же пустячная сумма. Не думаю, что для свободных граждан города она будет столь уж обременительна… Сколько их, к примеру? – снова спросил он. – Я спрашиваю, сколько свободных граждан насчитывает славный город Моргантина?

– Около трех тысяч, – с унылым видом отвечал проагор.

– Вот видишь! – обрадовался Нерва. – Это же всего пятьдесят денариев на гражданина. Я-то думал, что вас гораздо меньше… А между тем, – продолжал он, – каждый моргантинец владеет в среднем пятью или шестью рабами. Полно, мой друг! Пусть каждый из них подсчитает убытки, если придется освобождать рабов согласно твоему декрету! Клянусь Юпитером, я сам удивляюсь своей скромности!

Проагор не осмелился на это что-либо возразить, и уже на следующий день граждане Моргантины безропотно собрали нужную сумму. Получив взятку, Нерва издал эдикт, содержание которого было кратким и несколько странным в своей основной формулировке: «Обещание, данное рабам, незаконно, так как оно было вынужденным».

В Моргантине Нерва не задержался больше двух дней. Вечером третьего дня он возвратился в Энну.

Диодор писал, что претор, отменив обещание свободы, данное рабам Моргантины их господами, «добился лишь того, что большинство городских рабов дезертировало к мятежникам».

Моргантинские рабы убегали в лагерь восставших скорее от возмущения и обиды, чем из каких-либо других побуждений. Вообще же процент городских рабов, примкнувших к восстанию, был невелик. Эти прислужники в домах своих господ, в глубине души сочувствовавшие своим собратьям по рабству, взявшимся за оружие, все же считали свое положение более или менее терпимым и в большинстве своем предпочитали оставаться даже в осажденных городах, где им приходилось испытывать нужду и голод…

Во второй половине октября войско Сальвия Трифона, пополненное беглецами из восточных областей и перебежчиками из Моргантины, после двадцатитрехдневного пребывания под Паликой в полном составе двинулось на запад.

Близилась зима, и царь восставших решил, наконец, обосноваться в Триокале, которой овладел его первый стратег.

В это время Афинион находился под Мотией, обложив ее с суши и с моря. Он решил во что бы то ни стало взять этот город, превратив его в морскую базу восставших. Захваченные Дамаскидом двадцать семь мавретанских кораблей весьма активно дейсвовали на море, перехватывая грузовые суда с продовольствием, которое посылали осажденным Лилибей и другие приморские города. Матросы и гребцы на кораблях были вполне подготовлены. Дамаскид выполнил обещание, данное мавретанским кормчим, матросам и гребцам: отпустил их всех на свободу после того, как они обучили нужное количество его людей своему делу. Падение Мотии ожидалось в ближайшие дни. Власти города не успели позаботиться о том, чтобы запастись на случай осады съестными припасами. Они никак не ожидали, что в распоряжении беглых рабов окажется такое большое количество кораблей и город окажется отрезанным от всего остального мира.

С получением известия о том, что Сальвий приближается с войском к Триокале, Афинион оставил Дамаскида и Скопада под Мотией, а сам поспешил навстречу латинянину во главе тысячи воинов и двухсот всадников.

По пути к нему присоединился отряд Ликорта, который со своими всадниками возвращался из областей Мерганы и Скиртеи, где эпиреец освободил из эргастулов около тысячи рабов и теперь вел их с собой. Эти несчастные шли босиком или в деревянных сандалиях. Тела они прикрывали лоскутными одеялами.

Нагнавший Афиниона гонец от Тевтата сообщил, что Сегеста полностью отрезана от снабжения, а из сегестинских коммун уже отправлены в Триокалу первые обозы с зерном и мукой. Гонец также передал, что попытка Тевтата завязать переговоры с властями Сегесты не увенчалась успехом. Город, припасы которого подходили к концу, жил надеждой на скорую помощь со стороны римского претора, собирающего войско в Энне.

Афинион отправил Тевтату письмо, в котором писал: «Если Сегеста отзовется наконец на твое предложение обменять зерно на оружие и одежду, то тебе следует передать часть одежды и обуви работникам коммун. Тогда они с большей охотой будут снабжать нас провиантом. В будущем нам предстоит так же, как и Сегесту, осаждать другие города, заставляя их производить для нас все необходимое».

Сальвий подошел к Триокале на один день раньше Афиниона и, осмотрев городские укрепления, наметил место для сооружения царского дворца, стратегия и площади для народных собраний. Мешавшие этому старые общественные строения и торговые ряды он приказал снести.

На следующий день войско Сальвия Трифона выстроилось на равнине для торжественной встречи Афиниона и его воинов, приближавшихся к городу со стороны Энтеллы. Когда появился Афинион во главе своего трехтысячного отряда и оба вождя обнялись перед строем воинов, громовой ликующий крик разнесся по окрестностям.

Этот день Сальвий объявил праздничным, назвав его днем Единения и назначив в честь Двенадцати богов согласия «божьи трапезы» и военные игры.

Глава вторая

Происшествие под Ассором

В девятнадцатый день метагитниона, или в канун сентябрьских нон по римскому календарю (4 сентября), около полудня, по пыльной дороге от Энны в сторону Ассора ехал на резвом скакуне хорошо одетый молодой всадник.

По виду это был зажиточный сицилиец. Он обращал на себя внимание своим добрым вороным конем, стоившим немалых денег. На среднем пальце левой руки красовался массивный золотой перстень с большим смарагдом. Щеки молодого человека были чисто выбриты, а на голове поверх тщательно завитых русых волос красовалась вышитая сложными цветными узорами небольшая островерхая шапочка.

Молодой всадник был хорошо вооружен: через правое плечо его была перекинута широкая кожаная перевязь с висевшим на ней иберийским мечом в ножнах, а поверх пурпурной туники сверкал на солнце дорогой чешуйчатый панцирь.

В этом изысканно одетом всаднике трудно было узнать Мемнона, который в течение последних трех месяцев вел походную жизнь и терпел связанные с ней лишения: не считая описанной выше схватки с гераклейскими наемниками, жестоко побившими его камнями, он многими ночами спал на голой земле и порой целыми днями не слезал с коня.

После своего активного участия в самой гуще событий, которые происходили на западе Сицилии и, вне всякого сомнения, должны были занять не последнее место в истории, он наконец позволил себе с чувством исполненного долга покинуть армию восставших и отправиться к своей юной жене. Но в тот самый день, когда он собирался выехать из лагеря под Моргантиной, к нему явился Гай Цестий, сообщивший, что старик Аристарх, доверенное лицо римского претора, внезапно умер от апоплексического удара. Необходимо было срочно сообщить об этом Нерве, чтобы тот прислал в Гераклею кого-нибудь из своих людей. По мнению Цестия, только Мемнон, единственный представитель пиратов, кого претор знает в лицо, может вести с ним переговоры.

– Передай ему, что наши люди в ближайшие дни доставят в Гераклею еще одну большую партию зерна, – сказал Цестий. – Пусть поторопится с присылкой грузовых кораблей и денег.

Претор в это время находился в Энне. Мемнон, хотя ему и очень не хотелось, скрепя сердце согласился съездить туда.

Путешествие в Энну не казалось ему безопасным. Римский претор мог в любое время прекратить всякие сношения с пиратами, испугавшись тяжести совершаемого им преступления, за которое ему в Риме грозило куда более суровое наказание, чем «лишение воды и огня». В этом случае он непременно стал бы избавляться от свидетелей, а Мемнон, пожалуй, был для него самым опасным. Так думал александриец, хотя, как показали дальнейшие события, Лициний Нерва больше думал о деньгах, чем о возможном разоблачении своей жульнической сделки с пиратами.

Цестий, помимо всего прочего, сообщил, что к нему в Гераклею прибыл человек от Требация со специальным (разумеется, устным) посланием для Мемнона: архипират, во-первых, благодарил Мемнона за удачные переговоры с римским претором, а во-вторых, хотел бы через него предложить Сальвию расплатиться с пиратами за доставленное ему оружие частью того зерна, которое захватил Афинион в Эмпории Сегесты. Со своей стороны, Требаций выражал готовность и в дальнейшем присылать Сальвию оружие в обмен на захваченную восставшими добычу. Было совершенно ясно, что предводитель пиратов не выпускает из своего поля зрения все происходящее в Сицилии и прекрасно обо всем осведомлен.

От Моргантины до Энны Мемнон добрался за два дня, проведя одну ночь под открытым небом в двух милях от неизвестного ему небольшого городка, опоясанного крепкой стеной.

Погода стояла хорошая, теплая. Въезжать в этот незнакомый городок Мемнону не хотелось. Поэтому он привязал коня к дереву и, завернувшись в плащ, спокойно проспал до утра в густой сухой траве. На рассвете он продолжил путь, не сворачивая с большой дороги, и поздно вечером прибыл в Энну. Оставив коня в заезжем дворе, он поднялся в город.

Задерживаться здесь более одного дня Мемнон не рассчитывал, но все же заказал комнату на ночь в самой дорогой гостинице, расположенной неподалеку от известной всей Сицилии эннейской достопримечательности: это был величественный храм Деметры, перед которым на открытой площадке стояли две громадные статуи – Деметры и Триптолема. В тот же день он пришел в резиденцию претора Сицилии, который вместе с прислугой занимал добрую половину дворца местного олигарха.

Когда Нерве доложили о прибытии Мемнона, он принял его незамедлительно. Разговор между ними длился недолго. Вместо умершего Аристарха распорядителем поставляемого пиратами зерна в Гераклею Нерва тут же назначил военного трибуна Марка Тициния, который после своего освобождения из плена стал самым надежным доверенным лицом претора.

Мемнон попытался выхлопотать у Нервы тессеру[92] преторского гонца, которая обеспечила бы ему свободу передвижения по всей Сицилии, но получил категорический отказ. Римский претор не желал оставлять никаких следов своей преступной связи с пиратами.

Александрийцу пришлось самому позаботиться о своей безопасности, перед тем как отправиться в далекое путешествие к восточному побережью. Свирепый указ претора уже обошел всю Сицилию. Энна полнилась слухами о пытках и казнях пойманных беглых рабов в Тиндариде, Навлохе, Абацене и других городах. Чтобы избежать подобной участи, Мемнон решил придать себе вид свободного гражданина вне всяких подозрений. Пояс его был набит драхмами и денариями, и у него была возможность изменить свой облик, преобразившись в богатого путешественника. Ему и раньше приходилось изображать из себя представителя «блистательного сословия», как в Сицилии называли обычно римских всадников или богатых провинциалов. Изысканно одетый, он при появлении в любом городе производил на всех благоприятное впечатление как своей внешностью, так и эллинской обходительностью.

Мемнон не поскупился, истратив на вышитую узорами тунику, щегольские башмаки с позолоченными пряжками, а также на дорогой чепрак и сбрую для своего Селевка около восьми тысяч драхм. Золотой перстень со смарагдом ему подарил на память Афинион, перед тем как они расстались в Триокале. Теперь этот перстень пришелся весьма кстати и хорошо смотрелся на указательном пальце левой руки. Эннейский цирюльник привел в надлежащий порядок его волосы, подвергнув их горячей завивке. Это был последний штрих, который должен был придать внешнему облику беглого гладиатора и пирата достойнейший вид состоятельного молодого человека, почти заправского городского щеголя.

Только после этого Мемнон покинул Энну, решив ехать в Катану старинной дорогой через Ассор, Агирий и Центурипы. Он рассчитал, что расстояние в четыреста тридцать стадиев он преодолеет за неполных два дня.

На полпути между Энной и Ассором Мемнон различил далеко впереди себя движущуюся точку. Он пустил коня во весь опор и через полчаса нагнал всадника, вооруженного мечом и небольшим круглым щитом. Поверх туники на нем был кольчужный панцирь.

Услышав позади себя конский топот, всадник обернулся и на полном ходу развернул коня, всем видом своим показывая, что готов дать решительный отпор любому противнику.

Всадник был уже немолод. На вид ему было лет шестьдесят, и возраст, похоже, давал о себе знать. Путешествие под палящими лучами солнца сильно его разморило. По лицу его струился пот. Он тяжело дышал. Но, судя по широким плечам и мускулистым рукам, незнакомец был очень силен.

Поравнявшись с ним, Мемнон поприветствовал его и назвался ставшим уже привычным для себя именем – Артемидором Лафироном. Он тут же рассказал, что еще в начале года прибыл в Сицилию из Брундизия по своим торговым делам и заодно навестил в Панорме родного дядю, а теперь возвращается в Абрикс, где его ждет молодая жена.

– Дядюшка мой богат и очень стар, – непринужденно сочинял Мемнон свой рассказ. – В Сицилии у него не осталось близких родственников, зато в Греции проживают несколько внучатых племянников, которых он в глаза не видел. Что касается меня, то я приезжаю к нему уже в третий раз. Уж очень мне хочется, чтобы он не обошел меня в своем завещании, – с доверительной улыбкой сообщил он.

Выслушав учтивую речь, всадник немного успокоился, но по лицу его было видно, что он совсем не рад случайному спутнику.

Он заговорил с явной неохотой:

– Мое имя Лонгарен Телемнаст. Еду из Энтеллы в Катану. Там у меня дом, гостиница, которая дает неплохой доход, и превосходное загородное поместье. А в своем имении близ Энтеллы мне больше нечего делать. Усадьба разграблена, а все рабы переметнулись к мятежникам, провалиться им всем в Тартар!

– Ты сказал, что твое имение находится в области Энтеллы? – спросил Мемнон, изображая на лице сочувствие. – Кажется, там действуют шайки Афиниона Киликийца.

– Точно так. Надо признать, очень хитрая бестия этот киликийский варвар: прикинулся звездочетом, предсказывающим будущее, и многим глупцам из рабов вбил в головы, что создаст в Сицилии какое-то коммунистическое царство. Сбежали к нему даже мои слуги, всегда сопровождавшие меня в путешествиях. Чего им не хватало! Дурачье! Вспомнят еще, как им хорошо жилось у меня, перед тем как римляне пригвоздят их к кресту.

– Я слышал, что Энтелла осаждена бунтовщиками, – заметил Мемнон, чтобы только поддержать разговор.

– Нет еще, – хмуро отвечал Лонгарен. – Но всеми поместьями в окрестностях города завладели рабы. Афинион подбивает их не подчиняться ни господам, ни городским властям. Я решил не дожидаться, когда положение изменится к худшему, и отправился домой, бросив свое энтеллийское хозяйство на волю судьбы… Ты уж прости, что я поглядываю на тебя с подозрением, – помолчав, продолжал Телемнаст. – Клянусь Зевсом Олимпийским, ничего не могу с собой поделать с тех пор, как моего шурина ограбили и убили в дороге разбойники, предводимые Гадеем. Ты, наверное, слышал об этом выродке?

– Еще бы! – оживившись, сказал Мемнон. – Я знавал одного достойного человека… он тоже потерял родственника, кажется, двоюродного брата, которого убили Гадей и его головорезы. Он жаждал отомстить Гадею и распространил объявления по городам Сицилии, обещая за его голову награду в два таланта…

– Постой! – с удивлением спросил Лонгарен. – Как имя твоего знакомого?

– Я случайно встретился с ним в прошлом году в Сиракузах, – отвечал Мемнон, на этот раз ничего не выдумывая. – Мы несколько дней жили с ним вместе в одной гостинице, ожидая, когда успокоится море. Он приглашал меня погостить у него в Леонтинах, но, к сожалению, я не располагал временем, чтобы воспользоваться его любезным приглашением… Он назвал себя Дионом, сыном Гераклия.

– Это же двоюродный брат моего несчастного шурина! – воскликнул Лонгарен. – Замечательный человек, к тому же очень богат, – заметил он.

– Ты сказал, что едешь в Катану и у тебя там есть гостиница? – помолчав, спросил Мемнон. – Я как раз хотел немного отдохнуть в этом городе вместе со своей женой, которую оставил в Абриксе. Есть ли в твоей гостинице приличные комнаты?

– О, лучше моей гостиницы ты не найдешь в Катане! – с гордостью сказал Лонгарен. – И прислуга у меня отменная – опрятные юноши и девушки.

– Я был бы тебе очень признателен, если бы ты приберег для нас хорошую комнату в твоей гостинице. Сразу по прибытии в Абрикс я заберу оттуда жену и отправлюсь с ней в Катану. Мы не заставим себя долго ждать.

– Приготовлю для вас самую лучшую из комнат с перестилем, обращенным в сторону моря. Каждое утро будете вместе любоваться, как поднимается из-за моря с перстами пурпурными Эос…

За разговором путники не заметили, как проехали несколько миль и вскоре увидели стены и башни Ассора с блестевшей вблизи города рекой под названием Хрис. Эта река, как было известно, считалась божеством. Жители Ассора еще в древности построили храм, посвященный богу Хрису. Он стоял у самой дороги, обращенный фронтоном в сторону реки.

Перед главными въездными воротами было очень оживленно. По обе стороны дороги стояли груженые повозки, запряженные мулами и лошадьми. Вокруг них суетились люди, собиравшиеся в путь. Ближе к воротам была расположена большая летняя харчевня под крышей из парусины, растянутой на восьми деревянных столбах. Немного поодаль от нее прямо под открытым небом дымилась кухня, у которой хлопотали повора.

Харчевня была полна посетителей. Это были крестьяне, торговцы и рабы-погонщики. Они сидели за небольшими столиками и с аппетитом ели вареную полбу и ветчину, запивая еду вином из глиняных кружек.

– Я вижу, твоя лошадь измучена не меньше, чем моя, – сказал Лонгарен Мемнону. – Предлагаю дать им отдых и самим хорошенько подкрепиться, а затем присоединимся к этому обозу. Рядом с ним мы будем чувствовать себя в большей безопасности. Посмотри, какие крепкие погонщики! Молодец к молодцу! И у каждого под рукой меч или палица. Такие не дадут себя в обиду. В Энне меня предупредили, что на дорогах очень неспокойно…

– Неужели и здесь бесчинствуют мятежники? – спросил Мемнон, зорко поглядывая вокруг.

– Нет, здесь распоясались местные разбойники из свободной черни, которым очень хочется, чтобы их принимали за беглых рабов: на них теперь можно списать любое преступление.

Оставив лошадей у коновязи, Мемнон и Лонгарен зашли под крышу харчевни. Они сели за свободный столик и, подозвав слугу, потребовали обед.

Немного погодя со стороны моста показались два всадника. Они не спеша проехали мимо обоза и направили своих лошадей прямо к харчевне.

Мемнон был всегда настороже и обращал внимание на любую мелочь. Он тут же отметил про себя, что всадники не разнуздали лошадей у коновязи и уселись за столик перед самым входом в харчевню. Видимо, они не собирались здесь долго задерживаться и остановились, чтобы утолить жажду несколькими глотками вина.

Один из прибывших, судя по внешности, был финикийцем или евреем. Мемнону показалось, что он где-то видел эти заурядные черты: почти нависавший над толстыми губами длинный крючковатый нос и плоский лоб, выдававший умственную ограниченность. Это его насторожило. Он напряг память и через минуту вспомнил совершенно точно: этого финикийца он видел четыре месяца назад во время ночного собрания заговорщиков в роще Паликов. Это насторожило его еще больше.

Спутником финикийца был человек лет тридцати пяти, высокого роста, с большим горбатым носом и пронзительным, как у хищной птицы, взглядом. Этого лица Мемнон явно никогда раньше не видел, но на всякий случай особо запечатлел его в своей памяти.

Собравшиеся под крышей харчевни торговцы и крестьяне громко обсуждали свои дела и делились новостями.

– Клянусь всеми богами! Нынешний претор Сицилии только и делает, что нарушает законы. Разве Центурипы не освобождены от повинностей? Почему Нерва облагает нас поборами? И почему проагор Центурип с такой готовностью подчинился его решению оплачивать долги Мессаны?..

– Претор запугал его, пригрозив судом за то, что он не выполнил какие-то обязательства при получении наследства!..

– Ну да! Он не поставил мраморных статуй в палестре по отцовскому завещанию…

– Подождите, скоро римляне начнут выжимать из нас последние соки, требуя жертв на алтарь победы в войне против кимвров…

– Да не допустят этого великие боги! Мало нам того, что мы несем убытки от бегства собственных рабов…

– Претор собирает войско в Энне. Будем надеяться, что на этот раз он покончит с мятежом…

– Не надейтесь на это! После своего поражения под Моргантиной он располагает всего пятью или шестью тысячами солдат и никогда не отважится выступить против мятежников, численность которых превышает тридцать тысяч…

– Какая досада, клянусь Олимпийцем! Афинион подчинился Трифону, а мы все так надеялись, что между ними начнется борьба за первенство и с этой безумной войной будет легко покончено…

– Да, теперь мятежники удвоили свои силы, соединившись в Триокале. Пока толстяк Нерва бездействует, силы их растут…

– Говорят, войско их вполне подготовлено…

– Еще бы! Говорят, этот Трифон, суровый старик, каждый день заставляет их заниматься воинскими упражнениями…

– А из Рима сообщают, что городскому претору Луцию Лукуллу без всякой жеребьевки Сицилию назначили в управление, но он не может собрать достаточного количества воинов, потому что все силы римлян направлены в Галлию и Испанию…

– О, Лукулл имеет опыт борьбы с мятежными рабами. Этой весной он уничтожил многотысячную шайку рабов под Капуей…

– Одним богам известно, когда все это кончится! Боюсь, война эта затянется надолго, как это было в прошлую смуту.

– Да не допустят этого боги!

– Я тогда был мальчишкой, но хорошо помню, что творилось в моем родном Тавромении…

– Кимвры – вот что связывает руки римлянам…

– Говорят, варвары уже перешли Пиренеи и пытаются привлечь к себе враждебных Риму иберийцев. Если в союзе с ними кимвры пойдут в Италию, сицилийские рабы преисполнятся еще большей дерзости…

– Представить страшно, что будет с нами, если Трифон и Афинион станут владыками Сицилии…

– О! Лучше нашему острову погибнуть от огней Этны, чем быть во власти рабов и варваров!

Из других разговоров в харчевне Мемнон заключил, что крестьяне и торговцы отправляются с обозом в Агирий и Центурипы, чтобы закупить там зерно для последующей отправки его в Мессану.

Когда Мемнон и Лонгарен покончили с обедом, обоз уже пришел в движение, потянувшись в сторону моста через Хрис.

Мемнон искоса поглядывал в сторону финикийца и его товарища, которые продолжали сидеть за своим столом, изредка обмениваясь словами и прихлебывая вино из кружек.

Внезапно оба встали и направились к своим лошадям. Через минуту, вскочив на коней, они рысью поскакали вслед за обозом, медленно двигавшимся к реке.

Мемнон проследил глазами, как оба всадника обогнали повозки и переехали мост, пустив своих лошадей во весь опор по пыльной дороге.

– Я вижу, ты тоже обратил внимание на этих двоих, – обратился к Мемнону Лонгарен, кивнув головой в сторону удалявшихся всадников.

– Странно, что они появились со стороны Агирия, а потом отправились обратно, – раздумчиво произнес Мемнон.

– То есть ты хочешь сказать, что они должны были бы продолжить путь к Энне или в другой какой город?

– Вот именно.

– Но может быть, это люди праздные и просто совершали прогулку верхом из соседнего Агирия. Между ним и Ассором не больше семи римских миль.

– Может быть, – согласился Мемнон.

* * *

Мнимый Артемидор Лафирон и Лонгарен Телемнаст поехали в хвосте обоза, который сопровождали несколько десятков человек, имевших оружие, – у одних были мечи и кованые палицы, другие несли на плечах копья.

Обоз двигался медленно. За час он удалился от Ассора менее чем на двадцать стадиев. До Агирия оставалось больше четырех римских миль. Немилосердно палило солнце. Мемнон и Лонгарен уже не рады были, что поехали вместе с обозом.

– Ты как хочешь, мой друг, а я наперед решил проделать путь от Агирия до Центурип, послав к Орку все опасности, – сказал Мемнон, краем плаща вытирая струившийся по лицу пот.

В этот момент из-за скалистого холма, возвышавшегося в двух стадиях от дороги, с гиканьем и свистом вылетели всадники.

– Разбойники!.. Разбойники! – раздались тревожные и предупреждающие крики, но в этих криках было больше готовности дать отпор нападавшим, чем страха и паники.

Лица разбойников были скрыты под масками, изображавшими мифических чудовищ. Они неслись на своих конях, размахивая мечами.

– Ну вот! – спокойно произнес Мемнон. – Кажется, теперь все ясно… Те двое, на которых мы с тобой обратили внимание в харчевне, были соглядатаями разбойников. Ты готов драться, мой друг? – обратился он к Лонгарену.

– Клянусь громовержцем! Я не намерен показывать спину этой сволочи! – багровея от ярости, вскричал тот и выхватил из ножен свой крепкий дорийский меч.

– Приятно иметь дело с таким храбрым человеком, как ты, – с удовлетворением произнес Мемнон и повернулся к обозникам, которые тоже спешно вооружались, доставая припрятанные в повозках копья, рогатины и даже щиты.

– Смелее, ребята! – крикнул он им. – Этих головорезов не больше тридцати! Крепче держите в руках ваши копья, и мы легко с ними разделаемся!

Сказав это, он пустил своего Селевка во весь опор вдоль дороги с остановившимся на ней обозом, устремившись навстречу всаднику в мертвенно-серой маске, похожей на маску этрусского бога Харуна, под которой скрывал свое лицо служитель цирка или амфитеатра, в обязанности которого входило убирать с арены убитых гладиаторов. Размахивая мечом, тот свирепым голосом кричал:

– Прочь с дороги! Прочь, если хотите жить!

В этот момент к нему подскакал Мемнон, сдерживая за повод разгоряченного Селевка. Лязгнули скрестившиеся мечи. Схватка была короткой. «Харун» вдруг поник головой и свалился с коня, получив глубокую колотую рану в грудь. Мемнон победно и грозно поднял над головой свой испанский клинок с окровавленным острием.

Тем временем Лонгарен сошелся с другим разбойником, лицо которого было скрыто под маской какого-то фантасмагорического страшилища. Лонгарен дрался храбро, но ему не хватало умения владеть оружием. Он отразил своим маленьким крепким щитом несколько рубящих ударов противника, однако пропустил два прямых колющих удара в грудь. Если бы не его надежный кольчужный панцирь, исход поединка был бы для него плачевным.

Мемнон, покончив со своим противником, развернул коня и поскакал на помощь приятелю. Не останавливаясь, он точным ударом меча раскроил череп разбойнику в страшной маске и понесся вдоль дороги, намечая новую жертву среди всадников, круживших на своих конях рядом с повозками, которые дружно защищали обозники, вооруженные копьями и рогатинами.

Разбойники явно не ожидали встретить столь жестокий отпор. Они уже потеряли двух человек убитыми. Их главарь в черной маске, скрывавшей нижнюю часть лица, закричал резким голосом:

– Задайте же этим двоим! Изрубите их в куски!

Но Мемнон и Лонгарен сами наскочили на вражеских всадников и, нанося яростные удары направо и налево, произвели среди них сильное замешательство. Воодушевленные их отвагой обозники тоже перешли от обороны к нападению. Они бросились на разбойников с копьями и рогатинами наперевес так стремительно, что те повернули вспять, причем трое из них были сбиты с коней на землю.

– Наша победа! – торжествующе закричал Лонгарен, и обозники подхватили его клич, потрясая оружием:

– Победа!

Разбойники, отступив от дороги на почтительное расстояние, больше уже не осмеливались продолжать схватку со столь решительно настроенными людьми. Их оставалось всего двадцать пять человек, а рабов-обозников вместе с их господами было не меньше сорока, и все они имели копья, рогатины, мечи или палицы.

Всадник в черной маске напрасно уговаривал своих сотоварищей снова напасть на обоз. Они что-то кричали, показывая предводителю на свои продырявленные копьями щиты и полученные в схватке ранения.

– Они думали, что мы разбежимся, как зайцы, от одного их вида! – яростно выкрикнул один из торговцев, сжимавший в руках короткое копье.

– Пусть попробуют еще раз сунуться! – зарычал стоявший рядом с ним раб-каппадокиец, размахивая в воздухе тяжелой палицей.

Еще немного посовещавшись, разбойники повернули коней и поскакали прочь от большой дороги, обманувшей их ожидания. Вскоре они скрылись за ближайшими холмами.

Из пятерых поверженных на землю разбойников трое были убиты на месте, еще один уже испускал дух, корчась в агонии. Другой получил глубокое ранение копьем в бедро и, стоя на коленях, зажимал обеими руками рану, из которой обильно вытекала кровь.

Раненый, когда с него сорвали маску, стал жалобно молить о пощаде окружившую его толпу:

– Я всего лишь несчастный раб, выполнявший приказ своего господина… Умоляю, не убивайте!..

– Узнаешь ли, друг мой, эту пунийскую рожу? – воскликнул Лонгарен, обращаясь к Мемнону, который тоже узнал финикийца.

– Прикончить негодяя! – вскричал один из рабов-обозников, потрясая своим копьем.

– Нет, лучше доставим его в Агирий и сдадим властям, – остановил его стоявший рядом торговец. – Пусть расскажет под пыткой, что это за молодцы в масках разъезжают по здешним дорогам. Судя по всему, это не беглые рабы, а мерзавцы из свободных. Мятежники не стали бы скрывать свои лица…

– Для начала нам самим следует его допросить, – соскочив с коня и передав поводья одному их обозников, сказал Мемнон.

Он подошел к финикийцу и приставил к его груди острие своего меча.

– У тебя перебита важная кровеносная артерия, – сказал он. – Пройдет совсем немного времени, и ты истечешь кровью. Вряд ли тебя живым довезут до Агирия. Но я обещаю, что тебе перетянут рану повязкой и остановят кровотечение, если будешь честно отвечать на мои вопросы. Если же начнешь морочить нам головы пустыми россказнями, то, клянусь небом и преисподней, я сам проткну тебя насквозь вот этим мечом!

– Ради всех милосердных богов, не убивайте… Я все расскажу… Умоляю, перевяжите мне рану… Будьте милостивы… не оставляйте меня истекать кровью. Я расскажу все, что знаю…

– Снимите с него хитон, разорвите его на полосы и хорошенько перетяните ему бедро выше раны, чтобы остановить кровь, – обратился Мемнон к двум стоявшим рядом рабам.

Рабы повиновались, и, когда финикийцу наложили тугую повязку на окровавленное бедро, Мемнон снова приставил меч к его груди.

– А теперь отвечай, кто ты и кто твой главарь?

– И не вздумай нам врать! – крикнул Лонгарен, пнув пленника ногой в бок.

– Я все расскажу, – простонал финикиец. – Имя мое Магон… я родом из Тира.

– А главарь? Имя главаря? – спросил Мемнон.

Пленнику очень не хотелось отвечать на этот вопрос, но укол в грудь острием меча заставил его заговорить:

– Я все скажу… Гадей его имя.

– Гадей! – ахнула от неожиданности толпа обозников, услыхавших имя знаменитого разбойника.

– Я так и знал, – сквозь зубы произнес Мемнон.

– Так это он был с тобой в харчевне у Ассора? – спросил Лонгарен у Магона.

– Да, это был он, – выдавил из себя тот и опустил голову.

– Прекрасно! Теперь мы знаем в лицо этого негодяя! – торжествующе воскликнул Лонгарен, обращаясь к Мемнону.

– Но почему Гадей напал на нас? Чем хотел поживиться? – спросил у финикийца один из крестьян.

– Он разузнал, что обоз направляется в Центурипы для закупки зерна. Он заметил на повозках корзины для перевозки денег.

Толпа обозников возмущенно загудела.

– Гадей – это не имя, а разбойничья кличка, – сказал Мемнон, перемещая острие меча от груди к горлу финикийца. – Как его настоящее имя?

– Тициний… Гай Тициний его настоящее имя, – торопливо сказал Магон, решив поведать обо всем без утайки в надежде спасти свою жизнь. – Я все расскажу… Он родной брат Марка Тициния, военного трибуна при преторе Нерве…

Толпа снова зашумела.

– А, так он римлянин! – продолжал допрашивать Мемнон. – Не мямли, выкладывай все начистоту! Я прикончу тебя, если увижу, что ты знаешь больше, чем говоришь. Как Гадей появился в Сицилии? А его брат, римский трибун? Он тоже в одной шайке с ним?

– Гадей… то есть Гай Тициний… раньше он служил в войске консула Спурия Постумия Альбина, во время войны с Югуртой, – продолжал Магон слабым голосом. – Он был в чине центуриона-примипила. Когда Спурий Альбин покинул Нумидию, чтобы председательствовать на центуриатных комициях в Риме, его брат Авл Постумий, которому он передал командование легионами, повел войско к городу Сутулу, где по полученным им сведениям находился сам Югурта. Авл Постумий двинулся туда, соблазнившись возможностью легкого успеха. Югурта же притворным отступлением заманил римлян в безводную пустыню и там окружил несметными силами. Постумий приказал солдатам строить лагерь, но ночью Тициний, получивший от Югурты взятку, впустил нумидийцев в лагерь через квесторские ворота. Среди римлян началась паника. Они бежали из лагеря и на открытом месте сдались Югурте. Таким вот образом Гай Тициний перешел на сторону Югурты, а тот, наградив его золотом, поручил ему командовать всеми перебежчиками из римской армии…

– Откуда тебе все это известно? – прервав пленника, спросил Мемнон. – Не может быть, чтобы Гадей сам разглашал о своем предательстве.

– В то время я неотлучно был рядом с ним. Я всегда был преданным его рабом и всюду следовал за ним, а теперь… – Магон злобно скрипнул зубами. – Как он мог бросить меня? – со слезами в голосе крикнул он. – Оставил умирать, как собаку!.. Но по закону я не могу отвечать за преступления господина! Какие бы злодейства я ни совершал, все это делалось мною по его приказу…

– Прекрати свое нытье! Продолжай!

– Когда Марий покончил с Югуртой, я сопровождал Тициния в его бегстве к мавретанскому царю Бокху, но мы еще не знали, что тот обещал римлянам хватать и выдавать им всех перебежчиков. К счастью, нам вовремя стало об этом известно. В Утике нам удалось сесть на торговый корабль, следовавший в Сицилию. Мы высадились в Лилибее, а потом некоторое время жили в Панорме. Там он и начал сколачивать свою шайку…

– А что ты делал пять месяцев назад в святилище Паликов? – глядя пленнику прямо в глаза, перебил Мемнон.

Магон вздрогнул и с изумлением уставился на него. Глаза его расширились. Видимо, финикиец, хотя и с трудом, узнал в молодом щеголе с завитыми волосами одного из участников памятного собрания заговорщиков в роще Паликов.

– Что же ты замолчал? – нахмурился Мемнон. – Ты ведь был там вместе с Гадеем, не так ли? Только сам он, конечно, старался никому не показываться на глаза. Разве не так?

– Да, это так, – ответил Магон.

– Ну, и что же вы делали в роще Паликов?

– Гадей узнал, что рабы хотят устроить там совещание и договориться о восстании… Видят боги, я тогда не знал, что у него на уме! – вскричал Магон, в страхе косясь на Мемнона. – А он через знакомых рабов сблизился с главными заговорщиками и обещал им свое содействие. Они ему легко поверили, так как всем было известно, что он заочно приговорен к смертной казни…

Финикиец замолчал и низко опустил голову, как бы задумавшись.

– Выкладывай все, раз уж начал! – приказал Мемнон. – Расскажи, например, о Марке Тицинии, римском военном трибуне. Ты ведь не зря упомянул о нем. Ты сказал, что Марк Тициний – родной брат Гадея. Они часто встречались?

Магон вздрогнул и поднял голову.

– Да, они стали встречаться с тех пор, как Марк Тициний прибыл в Сицилию в составе преторской когорты Лициния Нервы…

– Только не говори, что Гадей, разузнав о заговоре рабов, ничего не сообщил брату, – перебил Мемнон финикийца.

– Нет, он не сообщил ему о заговоре. Напротив, Гадей очень хотел, чтобы рабы восстали. Но он сообщил брату о другом…

– О чем же?

– Он узнал, что среди заговорщиков находится критский архипират Требаций, который не только подстрекал рабов смелее браться за дело, но и обещал доставить им оружие…

– О! Теперь понятно, почему римский претор ничего не может поделать с мятежниками, которых пираты вооружили до зубов! – воскликнул один из обозников.

– Когда он узнал об этом, то сказал мне, что за голову Требация римский сенат обещает награду в двадцать талантов, – продолжал Магон. – Сам Требаций, беседуя с заговорщиками, проговорился, что он должен той же ночью вернуться в Сиракузы. У Гадея на тот момент было всего четыре всадника, включая меня. Но он загорелся желанием во что бы то ни стало перехватить архипирата в пути, а если это не удастся, мчаться в Сиракузы и предупредить своего брата, военного трибуна Марка Тициния, что пираты находятся в одной из сиракузских гаваней, поджидая там Требация, который вот-вот должен появиться…

– И что же? Удалось римскому трибуну захватить архипирата? – с едва заметной усмешкой спросил Мемнон.

– Нет. Требаций и его телохранитель успели благополучно добраться до своего корабля, стоявшего на якоре в Трогильской гавани, после чего пираты с боем прорвались в открытое море.

– Понятно, – сказал Мемнон. – Но ты еще говорил, что Гадей сошелся с рабами-заговорщиками и очень желал им успеха. Он хотел принять участие в восстании?

– Он не собирался присоединяться к мятежникам. Он преследовал другую цель…

– И что же он задумал? Почему ты замолчал?

– Гадею вдруг пришла в голову мысль выхлопотать у претора помилование, – сдерживая стон, снова заговорил Магон, но его прервал Лонгарен, воскликнувший:

– На совести у Гадея десятки убитых сицилийцев! На что он мог рассчитывать, этот подлый злодей? Ни один римский претор, уважающий законы, не простил бы негодяя, руки которого обагрены кровью стольких невинных людей.

– Претор помиловал Гадея, учитывая важность услуги, которую он ему оказал, – сказал Магон.

– Какой услуги? – спросил Лонгарен.

– Гадей догадывался, что рабы вскоре возьмутся за оружие, и долго ждать ему не пришлось. Близ Галикий возмутились несколько сотен рабов во главе с Варием. Они двинулись в область Гераклеи, где к ним должны были присоединиться тамошние рабы, посвященные в заговор. Однако претор, вовремя предупрежденный о планах заговорщиков, быстро собрал большой отряд и двинулся навстречу мятежникам. Варий не успел дойти до Гераклеи. Претор пришел туда первым, и мятежникам пришлось повернуть от побережья в горы. Они укрепились на высокой скале близ Триокалы и запаслись провиантом. Претор попытался приступом овладеть их лагерем, но успеха не имел. Этим и воспользовался Гадей. Он хорошо знал, как важно претору быстро покончить с бунтовщиками. При посредничестве своего брата он пообещал претору, что поможет ему захватить лагерь мятежников в обмен на помилование. Претор дал согласие. Гадей отправился в лагерь Вария, приказав и мне следовать за ним…

– А, так значит, и ты принимал участие в этом деле? – спросил Мемнон, и лицо его потемнело от ненависти.

– Я всего лишь раб и делал то, что мне приказывали, – простонал Магон.

Меч дрогнул в руке Мемнона: он едва удержал себя от искушения убить финикийца на месте. Теперь он знал, как погиб Варий, доверившийся предателю Гадею…

– Да что с ним говорить? – воскликнул один из обозников. – Отвезем его в Агирий. Пусть им там займутся палачи.

Изнемогающего Магона обозники усадили на одну из повозок, а трупы остальных разбойников так и оставили лежать у обочины дороги.

Позднее Лонгарен и Мемнон узнали, что финикиец, потерявший много крови, через несколько дней испустил дух в агирийской тюрьме.

Когда обоз тронулся, Лонгарен обратился к Мемнону:

– Прости мне мое любопытство, Артемидор, но должен признаться, что меня несколько озадачил твой разговор с этим негодяем… Я понял так, что ты видел его в священной роще Паликов, где происходило собрание рабов-заговорщиков и… Впрочем, если не хочешь, ничего не говори, – добавил он, бросив на своего спутника странный взгляд.

– Неужели ты заподозрил, что у меня могло быть что-то общее со сбродом рабов, замышляющих изменить своим господам? – ответил Мемнон, изображая на своем лице удивленное негодование. – Ну да, пять месяцев назад я действительно был в Палике… Разве тебе не приходилось там бывать? – спросил он.

– Я приезжал туда трижды, чтобы клятвами скрепить очень важные торговые сделки.

– С такой же целью и я прибыл тогда в Палику. Мне нужно было договориться с одним леонтинцем о поставке партии зерна в Брундизий, где я состою в товариществе хлебных торговцев…

И Мемнон принялся рассказывать Лонгарену о том, как он стал «невольным свидетелем заговора рабов», в большом числе собравшихся у священных источников.

– Память у меня превосходная, – продолжал Мемнон, заканчивая свой на ходу сочиненный рассказ. – Многих из собравшихся там я запомнил в лицо, в том числе и гнусную физиономию этого финикийца. По правде сказать, я тогда не особенно вникал в происходящее и не придал ему никакого значения. Разве мог я предположить, что кучка презренных рабов развяжет настоящую войну в Сицилии?..

Лонгарен слушал внимательно. По выражению его лица Мемнон заключил, что вполне удовлетворил любопытство приятеля и отвел от себя возникшие у него подозрения.

Глава третья

Гостеприимство Лонгарена. – Осень в Катане

Лонгарен после схватки с разбойниками проникся к Мемнону безграничным уважением. Он с восхищением говорил ему, что первый раз в жизни увидел человека, который с таким искусством владеет оружием. Сам он был чрезвычайно горд тем, что ему довелось впервые за свою жизнь принять участие в настоящем бою.

Всю дорогу Лонгарен был оживлен и необычайно разговорчив. Мемнону, чтобы поддерживать с ним беседу, приходилось сочинять о себе всякие небылицы, так как спутник очень интересовался его коммерческими делами и даже обещал познакомить его со своими друзьями из деловых кругов.

Мемнон и Лонгарен не стали задерживаться в Агирии. По прибытии туда они наскоро перекусили в таверне и поскакали дальше – в Центурипы. На закате они добрались до города и заночевали там в приличном доходном доме.

На следующий день приятели продолжили свой путь. Мемнон снова завел разговор о гостинице, но Лонгарен теперь и слышать не хотел, чтобы его новый друг жил в гостинице.

– Нет, дорогой мой Артемидор, – обнимая его, заявил Лонгарен. – Теперь мы с тобой побратимы, товарищи по оружию, вместе бившиеся против общего врага. Я надеюсь, что ты не откажешься обменяться со мной гостевыми табличками. Отныне мой дом – это твой дом. Что касается твоей поездки в Абрикс, где ты оставил скучать свою супругу, то у меня есть прекрасный двадцативесельный лемб[93]. Настоящий «Арго». На нем ты в один день доберешься до Абрикса и вернешься обратно.

В полдень они уже были в Катане. Дом Лонгарена находился в центральной части города и представлял собой роскошный особняк с двумя перистилями. В нем было по меньшей мере двенадцать роскошно обставленных комнат. Лонгарен познакомил алекандрийца со своей женой и всеми родственниками, которых он пригласил на торжественный пир по случаю своего благополучного возвращения из опасного путешествия.

За столом Лонгарен немного преувеличенно описывал происшествие под Ассором, расхваливая силу и храбрость друга своего Артемидора Лафирона, не забыв упомянуть и о своей собственной доблести, проявленной в схватке с разбойниками. Он даже приказал слугам принести и показать гостям свой щит, получивший во время боя заметные вмятины от ударов меча разбойника, с которым он вступил в схватку.

Поздним вечером Лонгарен повел Мемнона в гавань, чтобы показать ему свой лемб. Мемнон осмотрел судно и нашел, что оно в отличном состоянии. Тип этого корабля был очень распространен в приморских городах. Лембы отличались легкостью и быстротой хода. Пиратские миапароны их не догоняли, поэтому всякий, кому приходилось совершать плавание вблизи побережья, отдавал предпочтение именно лембу. Мемнон договорился с Лонгареном, что на рассвете судно будет готово к плаванию.

Ранним утром следующего дня Мемнон, не попрощавшись со своим гостеприимцем (тот крепко спал), отправился в гавань и поднялся на корабль. Вскоре собрались гребцы и матросы. Последним явился кормчий, и судно, подняв якорь, вышло в море.

Когда город скрылся из виду, Мемнон сказал кормчему, чтобы тот пристал к берегу у мыса, не доходя до бухты Улисса. Он объяснил, что его жена, возможно, находится в загородном имении на полпути между Катаной и Абриксом.

Кормчий согласился без возражений.

– Если она там, нас не придется долго ждать, – пообещал ему Мемнон, когда лемб уткнулся носом в прибрежный песок у мыса, ограждавшего с юга бухту Улисса.

Соскочив с корабля на берег, он быстрыми шагами пошел прямиком через мыс и вскоре добрался до бухты. С высокого скалистого берега он увидел плывущую в бухте женщину. Это была Ювентина. Она плыла к противоположному берегу бухты, на котором поджидала ее другая купальщица. Мемнон не сразу признал в ней Леену. Девушка стояла на круглой скале, прельщая взор красотой своего обнаженного юного тела. В последний раз Мемнон видел ее два года назад, когда ему пришлось заночевать в гостинице Видацилия. Тогда Леена была нескладным тринадцатилетним подростком. Теперь она стала привлекательной девушкой с довольно большими и упругими грудями, почти не вязавшимися со всей ее тонкой и хрупкой фигурой. Эту несчастную немую считали гречанкой, но для гречанки она была слишком смуглой. В сравнении с Ювентиной, отличавшейся правильным сложением и редкой для солнечного юга белизной кожи, она походила на одну из длинноногих эфиопских девушек, каких Мемнон часто видел на рабских рынках.

Александриец поспешил отступить за ближайший утес. Ему не хотелось смущать обнаженных красавиц своим внезапным появлением, и он решил подождать, когда они оденутся.

Ювентина, плавно изгибая в воде свое прекрасное стройное тело и стараясь не замочить волосы, завязанные узлом на затылке, подплыла к берегу, ухватившись за налипшие на скалу водоросли. Подтянувшись на руках, она взобралась на скалу. Леена подала Ювентине руку и помогла ей спуститься на прогретую солнцем песчаную полоску берега, начинавшуюся за нагромождением скал.

Обе девушки улеглись на песок, издали напоминая двух юных нереид, вынырнувших из морских глубин, чтобы понежится на солнце. Ювентина что-то оживленно рассказывала подруге, а та в ответ энергично кивала головой и одновременно жестикулировала. Потом Леена, склонив голову, стала быстро чертить пальцем на песке. Мемнон вспомнил, что Ювентина научила немую девушку читать и писать.

Подперев рукой подбородок, Ювентина следила за движением пальца девушки и, прочитав написаное, коротко рассмеялась…

Внезапно налетел довольно сильный ветер с моря. Купальщицы вскочили на ноги и бросились к тому месту, где лежала их одежда. Они поспели вовремя, не дав ветру унести в воду их туники и шляпы.

– Погода портится, Леена! – донесся до Мемнона мелодичный голосок Ювентины. – Пора возвращаться!

Леена что-то написала пальцем на песке и жестом пригласила Ювентину взглянуть. Ювентина прочла и с печальным вздохом сказала:

– Что-то мне не хочется. Но ты и Сирт можете прогуляться.

Только когда девушки набросили на себя свои хитоны, Мемнон вышел из-за скалы и громко позвал:

– Ювентина!

– Мемнон! – увидев его, воскликнула Ювентина и радостно всплеснула руками.

Они побежали берегом бухты навстречу друг другу. Возле тропинки, поднимавшейся к усадьбе, Мемнон легко подхватил подругу на руки и горячо поцеловал ее в губы.

– Вот мы и снова вместе, голубка моя! – с нежностью сказал он.

Ювентина крепко обвила его шею руками, не в силах вымолвить ни слова. Мимо них, скромно опустив глаза, проскользнула Леена и побежала вверх по тропинке. Влюбленные даже не заметили ее исчезновения. Не выпуская Ювентину из рук, Мемнон страстно целовал ее лицо, плечи и едва прикрытую хитоном грудь. Она же гладила и целовала завитые кудри на его голове.

– Тебя не узнать, мой Аполлон! Ты такой красивый! – смеясь и плача от радости, говорила она.

Они целовались, пока не утомили друг друга.

Мемнон, поставив Ювентину на ноги, спросил:

– Ты получила два моих письма?

– Да, милый, – отвечала она. – Кстати, у меня есть приятная новость… Наш Сирт поступил на службу письмоносцем откупщиков в Катане. Теперь он может свободно передвигаться по всей Сицилии, имея при себе медную тессеру товарищества откупщиков.

Мемнон обнял ее за талию и еще раз поцеловал.

– Я знаю, ты очень рисковал все это время, – печально сказала она, положив ему голову на грудь.

– Я делал все, чтобы выполнить данное тебе обещание быть хитрее лиса…

– Лгунишка! Наверное, ни разу не вспомнил обо мне… о том, что я все время умираю от страха за тебя, – с нежным упреком проговорила она.

– Я всегда думаю о тебе, любимая, – тихо сказал Мемнон и, помолчав, спросил: – Геренний в усадьбе?

– Нет, он и все рабы несколько дней назад отправились в Мессану, забрав почти все товары из крипты.

– А Сирт?

– Он только вчера вернулся из поездки в Мессану и решил отдохнуть несколько дней, после чего отправится развозить письма по городам южного побережья.

– Я прибыл за тобой, – сказал Мемнон. – Корабль дожидается нас за мысом. Сегодня же мы будем в Катане. В пути я познакомился с одним хорошим человеком. Потом расскажу, как мы с ним подружились. Узнав о том, что я вместе со своей любимой женой намереваюсь провести в Катане остаток года, он любезно предложил остановиться в его доме.

Лицо Ювентины озарилось радостью.

– Остаток года? О, боги! Неужели больше трех месяцев мы будем вместе? – прошептала она.

Не разжимая объятий, он заговорил с ней нежным убаюкивающим тоном, словно с ребенком:

– Будем вместе до тех пор, пока не станет известно, что римляне переправляются через пролив. Ты, наверное, уже слышала… Претор Лукулл идет на смену Нерве со своим войском. Только тогда я тебя покину… ненадолго, пока мы не управимся с врагом. Нерва уже получил сполна. Он теперь боится и нос показать из-за городских стен. Что касается Лукулла, то мы уже видели, чего он стоит в открытом бою. Под Капуей он бежал от нас без оглядки вместе со своими хвалеными легионерами.

Ювентина подняла голову и спросила:

– Ты сказал, что нас ждет корабль?

– Да, он здесь, за мысом. Отправляйся в усадьбу и возьми с собой свои платья, украшения. Деньги не бери. У меня в поясе не меньше сотни золотых. Этого нам надолго хватит… Беги, милая!

Они еще раз поцеловались, и Ювентина быстро пошла вверх по тропинке.

– Приведи с собой Сирта! Мне нужно кое-что сказать ему! – крикнул ей вдогонку Мемнон.

Оставшись один на берегу, он с удовлетворением подумал о том, что честно заслужил отдых. И Требаций, и Сальвий должны были быть довольны им, особенно Требаций. Гай Цестий говорил ему в Гераклее, что Требаций обрадовался новому повороту дела и не выказал ни малейших признаков печали, узнав о смерти Клодия. «С претором его план будет выполнен куда успешнее, чем с самим Клодием», – передал Цестий доподлинные слова архипирата.

Мемнон надеялся, что в эту зиму у Требация не будет повода беспокоить его новыми поручениями, и это позволит ему и Ювентине не разлучаться до появления первых слухов о приближении армии Лукулла. У него и в мыслях не было уклониться от участия в решительной битве за Сицилию. Он чувствовал необыкновенный прилив сил. Ему словно передалась энергия Афиниона, верившего в успешный для восставших исход войны и коммунистического переустройства этой страны, которая словно создана была для того, чтобы стать истинной царицей Внутреннего моря. Ради этого стоило идти на любой риск и не жалеть сил.

Он вспомнил о своем последнем разговоре с Афинионом. Киликиец радовался захвату мавретанских кораблей, которые, по его замыслу, должны были стать основой будущего флота восставших. Он сразу же решил использовать их при осаде Мотии с ее удобной гаванью. Этот город должен был пасть очень скоро, так как не успел в достаточной мере заготовить съестных припасов.

Афинион почти по-детски верил в свое высокое предназначение, навеянное ему магическими знаками звездного неба и составленными им самим гороскопами. Как астролог, он гордился собственными предсказаниями, которые постоянно сбывались и доставили ему известность среди рабов и даже многих свободных. Он был весьма начитан. Без всякого сомнения, ему приходилось держать в руках сочинения Платона. Киликиец не раз цитировал некоторые извлечения из его «Законов» и чисто в платоновском духе высказывался о том, что только силой можно заставить весь род людской жить по законам справедливости. То, что он предлагал и предпринимал сам, казалось простым и вполне достижимым. В области Сегесты ему удалось организовать несколько десятков сельских общин. Рабы и рабыни в господских поместьях, привыкшие к совместному труду, легко воспринимали его коммунистические идеи. Да и кого из этих несчастных не привлек бы свободный труд без надсмотрщиков и их плетей? Все они клятвенно обещали Афиниону, что будут поддерживать порядок в имениях, работать в поле и снабжать его войско провиантом.

Киликиец обладал особым даром убеждать и воспламенять людей. Мемнону вспомнились слова, произнесенные им в Триокале перед сходкой воинов и вызвавшие у них бьющее через край ликование: «Сицилия должна стать светочем надежды для угнетенных всего остального мира, погрязшего в насилиях, преступлениях, пороках и разврате. Мы разделим граждан нашего государства на воинов, крестьян и ремесленников, обеспечив всем равенство перед справедливыми законами. Римлянам, богачам и прочим паразитам не будет места на сицилийской земле! Железной метлой мы выметем их за пределы острова!..».

На тропинке показались Ювентина и Леена. За ними шел Сирт, несший узел с вещами Ювентины. Когда все трое спустились на берег бухты, Мемнон пожал африканцу руку и заговорил с ним без предисловий:

– Я похищаю у вас вашу госпожу и надеюсь, что надолго… Как только вернется Геренний, обязательно передашь ему, что мои подозрения относительно Гадея полностью подтвердились. Скажешь ему, что Гадей – родной брат римского военного трибуна Марка Тициния. Его настоящее имя – Гай Тициний. Пусть Требаций знает, что это Гадей пытался подстроить ему ловушку в Сиракузах, сообщив о нем своему брату-трибуну. Передай это Гереннию слово в слово. Ты все запомнил? – спросил Мемнон.

– Да, передам все в точности, – ответил Сирт.

– Но это еще не все, – продолжал Мемнон, сурово сдвинув брови. – Гадей своим предательством погубил Вария и его товарищей, получив за это помилование от римского претора. При мысли, что этот негодяй еще ходит по земле и наслаждается жизнью, меня охватывает ярость. Я не успокоюсь до тех пор, пока не узнаю, что эта гадина раздавлена. Предатель не должен уйти от возмездия. Можно заманить его в какую-нибудь ловушку через посредничество Гая Цестия, у которого сейчас общие дела с Марком Тицинием в Гераклее. Например, Цестий как бы невзначай может проболтаться римлянину о том, что он знает место на побережье острова, где пираты хранят свои сокровища, а потом даст уговорить себя завладеть ими. Я уверен, что алчность заставит обоих братьев заглотнуть эту наживку. Останется только устроить им засаду.

– Я все понял, Мемнон, не сомневайся. Передам Гереннию каждое сказанное тобой слово.

– Прощай, Сирт! Если будет необходимость, найдешь меня и Ювентину в Катане, в доме Лонгарена Телемнаста на улице Судовщиков… Прощай, Леена! – ласково потрепал Мемнон по плечу девушку, опечаленную предстоящей разлукой со своей госпожой.

– Не скучай, милая, – обняв и поцеловав Леену, сказала Ювентина…

* * *

Во время двухчасовой прогулки на лембе Ювентина сияла от счастья и не сводила с Мемнона глаз, полных обожания, а он нашептывал ей, что в Катане будет исполнять любые ее желания и прихоти.

– Посмотрим! – смеялась Ювентина, подставляя лицо теплому сентябрьскому ветру.

В Катану они прибыли незадолго до заката.

В доме Лонгарена их встретили с большим радушием и почетом. Хозяин дома был поражен красотой и молодостью жены своего друга. Он отвел супружеской паре две просторные смежные комнаты, одна из которых была спальней, а в другую слуги регулярно приносили завтрак и ужин. Обедали они вместе с хозяином дома, его женой и двумя взрослыми сыновьями.

На следующий день после своего приезда в Катану Ювентина рассказала Мемнону, что отправила четвертое письмо Марку Лабиену, подробно описав в нем обо всем происходящем в Сицилии.

– Ты правильно делаешь, поддерживая с ним переписку, – сказал Мемнон. – Через Лабиена мы будем вовремя получать сведения о том, что происходит в Риме и особенно в Галлии.

Он на минуту задумался, потом продолжил:

– Боюсь, что кимврам не удастся увлечь за собой испанские племена. Говорят, что испанцы повсюду оказывают им упорное сопротивление, а кельтиберы даже обратили их в бегство. О тевтонах вообще ничего не слышно. Они словно затерялись в дремучих галльских лесах… А что пишет Лабиен о планах римлян в отношении Сицилии? – спросил он.

– Он сообщил, что претор Лукулл, получивший в управление Сицилию, уже производит воинские наборы среди марруцинов, апулийцев и луканцев, а также приглашает на службу римлян и латинян старших возрастов, чтобы составить из них еще один легион, помимо того, который ему назначил сенат.

– Сальвий и Афинион тоже не теряют даром времени. За зиму они планируют подготовить сорокатысячное войско. К сожалению, оно будет обучаться по македонскому образцу…

– Но почему они отказываются от боевого порядка римлян? – удивилась Ювентина. – Ведь римский строй доказал свое преимущество перед македонской фалангой. Или я ошибаюсь?

– Восставшим не хватает оружия, – стал объяснять Мемнон. – Что толку в том, что они будут вступать в сражение, построенные легионами? Римляне сильны своими испанскими мечами, железными латами и касками, а наши бойцы в лучшем случае вооружены лишь копьями и саррисами, которые страшны лишь в македонском строю. Наши мечи плохого качества. Они выкованы из мягкого железа и не выдерживают сильных ударов. Под Моргантиной я сам видел, как многие из наших пехотинцев после битвы выравнивали о колено свои погнувшиеся мечи, выкованные в походных кузницах. Когда мы будем вооружены так же хорошо, как и римляне, можно будет организовать всю армию по римскому образцу…

Первые дни пребывания в Катане были для них временем ни с чем не сравнимого блаженства.

Весь сентябрь жителей восточного побережья баловала прекрасная погода. В конце месяца стало известно, что претор вернулся в Сиракузы, приведя с собой из Энны свое пятитысячное войско. О восставших рабах ничего нового слышно не было. Они по-прежнему держали в осаде пять или шесть городов в западной части острова.

Гостеприимный Лонгарен не знал, как угодить своим гостям. Он предоставил им в полное распоряжение свою загородную виллу. Она была расположена в полумиле от города и представляла собой настоящий дворец с перистилями, парками и богатой картинной галереей. В этой огромной усадьбе можно было разместить целое племя. В конюшнях содержались великолепные верховые лошади. Но всего в полутора стадиях от этого великолепия портили вид уродливые жилища рабов и мрачные эргастулы для тех из них, кто нуждался в исправлении. Лонгарен Телемнаст был образцовым хозяином и ничем не отличался от других сицилийских рабовладельцев.

Мемнон сдержал слово, которое дал любимой подруге как бы в шутку. Он действительно предупреждал малейшие ее желания, делая это с великим удовольствием. Никогда он не видел ее такой безмятежно счастливой. В то же время он заметил перемену в ее характере. Она стала более уверенной в себе и более чувственной. Здесь, на солнечном берегу моря, она не только удивительно похорошела – в ней по-настоящему проснулась женщина. И от этого красота ее волновала его с еще большей силой…

Лонгарен один раз в пять или шесть дней устраивал для своего семейства прогулки на лембе, неизменно приглашая и молодых супругов принять в них участие. Но Мемнону и Ювентине больше нравилась езда на лошадях по окрестностям города. Иногда они совершали далекие путешествия, добираясь до самых крутых склонов Этны.

Несколько раз они побывали в театре, но он очень скоро им наскучил. Постановщики явно шли на поводу у любителей вульгарных комедий, авторами которых были бездарные местные сочинители.

Прогулки верхом они совершали почти ежедневно, объездив вдоль и поперек всю область Катаны до самой Леонтинской равнины.

Однажды рано утром они выехали к морю с северной стороны города. Ювентина оживилась: место ей было знакомо, потому что отсюда она, сопровождаемая Лееной и Сиртом, нередко возвращалась пешком из города в Убежище.

Она показала Мемнону узкую тропинку, извивающуюся по холмистой равнине от обрушившейся городской стены в сторону большой дороги, которая тянулась вдоль берега моря. От Убежища это был самый короткий путь в Катану. По словам Ювентины, в грудах камней, ближе к морю, можно было найти более или менее удобные проходы в город.

Мемнон, подъехав поближе к развалинам стены и башни, внимательно ознакомился с характером и степенью их разрушений. Застывший здесь много лет назад лавовый поток на протяжении около полумили почти вплотную примыкал к основанию стены, а неподалеку от моря громадная куча пористых камней, тоже вулканического происхождения, смешалась с камнями и кирпичами обрушившейся крепостной башни. Жители Катаны протоптали через эти развалины множество тропинок, которые вели из города на окрестные поля и огороды.

– Прав был кормчий с «Прекрасного Главка», – раздумчиво произнес Мемнон. – Отсюда город можно легко взять даже малыми силами.

– Ты продолжаешь строить планы когда-нибудь захватить этот город, мой безжалостный полководец? – шутливо спросила Ювентина.

Мемнон усмехнулся.

– А почему бы и нет? В будущем Катану можно будет превратить в стоянку для флота. Афинион уже осадил Мотию и в конце концов возьмет ее. В его распоряжении уже есть двадцать шесть кораблей. Со временем он удвоит, утроит число кораблей, и тогда можно будет двинуть их к Сикульскому проливу и, переправившись на берег Бруттия, начать наступление на Рим с юга, в то время как кимвры будут наступать с севера.

Ювентина вздохнула.

– Варвары принесут с собой невежество и презрение ко всей этой красоте, – сказала она и повела рукой в сторону города с белеющими сквозь утреннюю дымку величественными колоннами многочисленных храмов, портиков общественных зданий и роскошных домов богачей.

– Конечно, с появлением кимвров в Италии для нее начнутся не лучшие времена, – согласился Мемнон. – Но Сальвий и Афинион намерены заключить союз с варварами, когда те пойдут на Рим. Этот союз позволит нам предотвратить вторжение кимвров в Сицилию, и она, будем надеяться, получит благоприятные условия для своего процветания…

В один из последних дней октября приехал Сирт. Он передал Мемнону письмо от Блазиона, который сообщал, что шесть дней назад в проливе его флотилия подверглась нападению кораблей береговой охраны. Бой был неудачен для пиратов. Один из миапаронов был пущен ко дну, причем все сорок шесть человек команды вместе с навархом попали в плен.

Блазион писал: «Пленных отправили в Сиракузы. Сегодня я узнал, что все они брошены в каменоломни. В их числе Мамерк Волузий и Требеллий, который, как ты знаешь, дорог мне, как сын. Тебе, конечно, известно, что такое сиракузские каменоломни. Невозможно представить себе тюрьму, которая в такой степени исключала бы возможность побега, была бы так хорошо ограждена со всех сторон и столь надежна. Дружбой нашей заклинаю тебя: поезжай в Сиракузы, обратись с предложением к претору освободить наших людей. Ты единственный из всех нас, кто может стать посредником в этом деле. Ты уже дважды встречался с римлянином. Пообещай ему, что за освобождение пленников он получит пятнадцать талантов. Если запросит больше, соглашайся. За эту услугу буду благодарен тебе вечно».

Мемнон, помрачнев, протянул письмо Ювентине.

Она прочла и побледнела.

– О, боги! Разве они не понимают, что это опасно для тебя? – сдавленным от волнения голосом проговорила она. – Они прекрасно знают, как ты рискуешь, встречаясь с этим коварным римлянином без заложников? Сколько еще можно испытывать судьбу? А вдруг Нерва начнет убирать свидетелей?

Мемнон пытался ее успокоить.

– Я прекрасно изучил Нерву. Срок его полномочий подходит к концу, а из сорока миллионов сестерциев, присланных ему из Рима на закупку зерна, еще не все потрачено. Он не станет ссориться с пиратами, пока еще есть возможность поживиться с их помощью.

Он на минуту задумался, потом сказал:

– Блазиону я многим обязан. Он всегда был очень расположен ко мне, особенно тогда, когда я больше всего нуждался в его покровительстве и поддержке. Отказать старику в его просьбе – значит отплатить ему черной неблагодарностью. Ничего не поделаешь, придется ехать, – закончил он, почти с робостью взглянув на Ювентину.

– Я поеду с тобой! – решительно сказала она.

– Нет, Ювентина. Это исключено. В таких делах я привык действовать один… Не беспокойся за меня. Я быстро обернусь, вот увидишь.

– А если претор прикажет схватить тебя? – чуть не плача, воскликнула Ювентина.

– Повторяю, это ему ни к чему, – сказал Мемнон. – Он должен будет отпустить пленных, вернее, устроить им побег. Это в его интересах. Пока что он крепко повязан с нами…

Глава четвертая

Ювентина в дни Тесмофорий. – Тревожное ожидание. – Встреча с Пангеем и его важное сообщение

На следующий день Мемнон отправился в путь. Ювентина с великой печалью проводила его в гавань. Никогда еще, расставаясь с ним, она так не боялась за него. Эта поездка к римскому претору была такого рода опасностью, против которой бессильны были и присущая Мемнону осторожность, и его сила, и умение владеть оружием.

– Я вернусь, любимая, – сказал он ей на прощание.

Корабль, на который устроился Мемнон, отплыл в два часа пополудни, чтобы до заката прибыть в Ксифонию. Оттуда он на следующий день безостановочно должен был идти до самых Сиракуз.

Ювентина долго стояла у причала, с болью в сердце провожая взлядом удалявшееся судно.

Лонгарену Мемнон сказал перед отъездом, что у него срочное дело в Сиракузах, и просил его позволить Ювентине пожить у него до конца боэдромиона. К этому сроку александриец рассчитывал вернуться из поездки.

– Дорогой Артемидор! – отвечал Лонгарен. – И ты, и твоя прекрасная жена всегда желанные гости в моем доме! Пусть живет у меня столько, сколько нужно!

Для Ювентины начались дни мучительного ожидания. Сирт, видя ее состояние, перед своим отъездом в Абрикс, откуда он должен был забрать письма откупщиков, пообещал ей, что обязательно совершит поездку в Сиракузы и, разузнав все о Мемноне, незамедлительно вернется обратно в Катану.

Верный слуга сдержал свое обещание. Через два дня он прибыл с двумя большими сумками, набитыми свитками папирусов, которые новоиспеченный письмоносец должен был развезти по крупным городам восточного и южного побережья.

– Но, разумеется, прежде всего я отправлюсь в Сиракузы, – сказал он Ювентине. – Завтра к вечеру я доберусь туда, не жалея коня.

Сирт не стал терять времени на отдых и тотчас отправился в путь.

На следующий день в Катане началось празднество Тесмофорий[94].

С утра перед храмом Деметры Законодательницы стали собираться толпы женщин, одетых в темные платья, чтобы совершить траурный обряд, называвшийся Нисхождением.

В празднике принимали участие одни замужние женщины. Точно так же и доступ в храм Деметры Законодательницы имели только женщины. Мужчинам вход в него был строго воспрещен. Любая женщина считала кощунственным даже расспросы мужчин о внешнем виде статуи Деметры, стоявшей в храме. Поэтому никто из мужчин не мог толком сказать, существует ли она вообще. Тесмофории справлялись по всей Сицилии. Это был праздник священного поминовения Персефоны, любимой дочери Деметры. Как считалось во всем греческом мире, именно в Сицилии Персефона была похищена Аидом. Пожалуй, не было на острове ни одного города, в котором великой богине плодородия и ее прекрасной дочери не поклонялись бы с таким благочестием. Первый день празднества назывался «днем нисхождения и восхождения». Сначала он сопровождался траурными обрядами, которыми отмечалось нисхождение любимой дочери Деметры в подземный мир, а во вторую половину дня всеобщей радостью и приветствиями в честь ее возвращения из царства мертвых. Весь следующий день участницы празднества проводили время возле храма Деметры Законодательницы, соблюдая строгий пост. Третий день назывался «днем Деметры Каллигении», то есть «днем Деметры, производящей на свет прекрасные плоды». В этот день участницы Тесмофорий устраивали шествие, направлявшееся из города к «пропастям Деметры и Персефоны». Это были пещеры и склепы, в которых, по преданию, обитали охранявшие их змеи. Возглавляли шествие женщины, называвшиеся канефорами. Каждая из них несла на голове корзину со священными дарами: кусками специально приготовленной свинины, лепешками и сосновыми ветками. Женщины торжественно бросали их в «пропасти». Таким образом, совершалось своеобразное жертвоприношение Деметре. После трехдневного ритуального очищения женщины, называвшиеся «извлекательницами», спускались в эти пещеры и, отпугивая воображаемых змей хлопаньем в ладоши, разыскивали и поднимали наверх испортившиеся останки мяса и лепешек. Тот, кому удавалось завладеть куском подгнившего мяса или лепешкой, во время посева смешивал все это с семенным зерном, после чего мог не сомневаться в хорошем урожае.

Мрачному началу Тесмофорий соответствовало затянутое тучами небо. В полдень заморосил дождь. Казалось, само небо плакало, провожая несчастную Персефону в царство Аида.

Ювентина с утра не выходила из дома. Бледная и печальная, она смотрела из окна на проходившее по улице траурное шествие женщин, и ее суеверное сердце сжималось от предчувствия беды.

С того времени, как Мемнон отправился в Сиракузы, прошло уже четыре дня. Он обещал по приезде туда прислать ей кого-нибудь из рабов Видацилия с сообщением, что с ним все благополучно. Но никто не приехал, и это ее пугало.

Ко второй половине дня тучи понемногу рассеялись, проглянуло солнце, и улицы города вдруг оживились шумным весельем. Женщины сменили траурные одежды на светлые праздничные платья и высыпали на улицы, ликующими криками приветствуя возвращение Персефоны из безрадостного царства теней в объятия любящей матери Деметры. Эта часть празднества называлась Восхождением.

Незадолго перед закатом Ювентина накинула на плечи гиматий и вышла из дома одна, хотя один из рабов Лонгарена услужливо предложил сопровождать ее во время прогулки.

– Благодарю, Алтемен! Я совсем ненадолго, пройдусь до гавани и обратно.

Мемнон обещал вернуться морем, поэтому Ювентину постоянно тянуло в гавань, где она подолгу наблюдала за приходящими в порт кораблями.

Выйдя на набережную, она спустилась к самым причалам, у которых покачивались на волнах небольшие грузовые суда, а за ними высились тяжелые триремы и квадриремы. Здесь всегда толпился народ и можно было узнать новости.

Внезапно ее окликнул удивленный возглас:

– Ювентина!

Она невольно вздрогнула, но не обернулась.

Голос был очень знакомым, и через несколько секунд в голове ее сверкнуло: «Это же Пангей!».

– Ювентина! – тихо повторил тот же голос у нее за спиной.

Она обернулась и не сразу узнала Пангея, потому что голову его украшала большая тиара с закрывавшей почти все его лицо длинной бахромой. Он был похож на торговца, прибывшего из далекой восточной страны. Когда-то молодое, почти женственное, лицо его было обрамлено небольшой бородой, не придававшей ему, впрочем, большой мужественности.

– Здравствуй, Пангей! – произнесла Ювентина со спокойной улыбкой, словно виделась с ним накануне.

– Я уже в третий раз посещаю Сицилию не только по своим делам, но и в надежде разыскать тебя, – сказал Пангей, с радостным волнением вглядываясь в ее лицо. – На этот раз мне повезло.

Он робко взял ее руку и поцеловал.

– Ты стала еще прекраснее, чем прежде! – со вздохом промолвил он.

– А я, наверное, никогда не смогу привыкнуть к твоей щегольской бородке, – улыбнулась Ювентина. – Без нее ты был куда привлекательней.

– Ты же знаешь… Даже в Греции я опасаюсь встречи с римлянами, которые могут меня узнать.

– Давно ли ты в Катане? – спросила она.

– Только что ступил на сицилийский берег. Я прибыл сюда прямо из Афин. Мой корабль стоит на якоре в гавани… К сожалению, его отсюда не видно за этими громадными квадриремами, чтобы я мог им похвастаться. Превосходное судно недавней постройки. Я его приобрел четыре месяца назад и уже совершил на нем три дальних плавания. Занимаюсь торговлей предметами роскоши и дорогими тканями.

– Стало быть, ты теперь живешь в Афинах? – поинтересовалась Ювентина.

– Не совсем… Я поселился в пригороде, арендовав небольшую виллу… Не хочу привлекать к себе внимание. Всегда помню, что, по сути, я беглый раб. В Афинах я на положении метека. Дела мои идут хорошо, и больше всего на свете я опасаюсь зависти людей, а не богов. Для всех я понтийский купец. Большую часть своих денег пустил в рост. На рынке в Афинах я купил фракийца, с которым мы вскоре очень подружились. Он стал мне скорее преданным другом, чем слугой. Я сделал его своим отпущенником, и теперь мы вместе с ним занимаемся делами.

– Я очень рада, Пангей, что мои страхи не сбылись и тебе благополучно удалось покинуть Италию…

– О, ты была совершенно права, когда предупредила меня о грозящей опасности. Только ты немножко ошиблась. Оказывается, угроза исходила не от сыщиков претора Лукулла. Как мне удалось выяснить, меня преследовали Аполлоний и еще один… имени его мне так и не удалось узнать. Знаю только, что он вольноотпущенник Метелла Нумидийского. Оба они мчались за мной по следу до самого Брундизия. К сожалению, я узнал также, что стал нечаянным виновником смерти Неэры и Синона… Ее и Синона убили эти два негодяя, преследовавшие меня…

– Неэра умерла? – воскликнула Ювентина, пораженная этим известием.

– В тот самый день, когда мы с тобой встретились в Аквах Синуэсских, – с тяжелым вздохом выговорил Пангей: – Неэра и Синон погибли из-за меня, точнее, из-за тех денег, которые прислал мне Минуций из лагеря под Капуей. Аполлоний и отпущенник Метелла пытали их, расспрашивая обо мне, после чего убили…

– Но откуда ты знаешь? – с печалью в голосе спросила Ювентина. – О Неэре я спрашивала Марка Лабиена в своих письмах к нему, но ни он, ни его отец ничего не слышали о ней с тех пор, как она вместе с Минуцием уехала из Рима.

– Я обо всем узнал от Амадока… так зовут моего отпущенника-фракийца. Два месяца назад я привез на корабле в Остию товары из Афин и послал Амадока в Рим, для того чтобы он встретился с Секстом Лабиеном, который клятвенно обещал Минуцию, что в случае его смерти отпустит на свободу всех принадлежавших ему рабов городской фамилии. Хотя я не собирался возвращаться в Рим, мне хотелось всегда иметь при себе вольную… так, на всякий случай. Надо сказать, Секст Лабиен честно исполнил завещание Минуция и выдал Амадоку папирус, в котором подтвердил последнюю волю моего господина. От старика Амадок узнал, что, кроме меня, Геродора и предателя Аполлония, никого из рабов Минуция не осталось в живых – все погибли… одни в сражении, другие на арене амфитеатра в Капуе. Тебе известно, что молодой Лабиен спас Геродора, выпросив для него помилование у претора Лукулла?

– Да, он написал мне об этом в своем письме. Сейчас Геродор вместе со своим благодетелем находится в Галлии, в лагере Мария.

– Кстати, твое имя тоже числится в списке, который Минуций оставил Сексту Лабиену, – помолчав, сказал Пангей.

Губы Ювентины дрогнули в печальной усмешке.

– В Риме долго еще будут помнить о том, как дерзкая рабыня помогла пятерым ученикам ланисты Аврелия бежать из его тюрьмы. У римлян подобное преступление никогда не оставалось безнаказанным. К тому же родственники казненнного Минуцием Волкация… они тоже не оставили бы меня в покое. Они-то хорошо помнят, что деньги за его рабыню так и не были выплачены Минуцием. Объявись я в Риме – они сразу предъявили бы на меня свои права как на свою собственность. Поэтому я не нуждаюсь ни в вольной, ни в покровительстве кого-либо из римлян.

Пангей снова вздохнул.

– Ты права. Дорога в Рим для тебя закрыта… точно так же, как и для меня. К тому же, пока живы эти негодяи, убившие Неэру и Синона, никто в Риме не должен знать обо мне. Но я позабочусь о том, чтобы они не ушли от возмездия!..

Пангей на минуту умолк, и на лице его появилось мстительное выражение.

– В Остии я едва не столкнулся с Аполлонием, – снова заговорил он. – К счастью, он меня не узнал из-за бороды и восточного головного убора, скрывавшего мое лицо. В этот момент Амадок был рядом со мной, и я поручил ему проследить, где обосновался предатель. Поначалу у меня возникла мысль нанять убийцу, чтобы тот прикончил негодяя в каком-нибудь глухом переулке. Никаких бы денег не пожалел… Но мой Амадок узнал больше того, что я ему велел сделать. Он узнал, что Аполлоний обитает в доходном доме на Субуре. Как-то он зашел в таверну и увидел там предателя-акарнанца, беседовавшего за одним столом с каким-то малым. Амадок присел за соседний столик и подслушал их разговор, из которого ему вскоре стало ясно, что именно они вдвоем убили Неэру и Синона. Они говорили на греческом языке, не опасаясь, что кто-нибудь из находившихся в таверне квиритов понимает по-гречески. Но Амадок наполовину эллин. Он не упустил ни одного слова из их беседы. К сожалению, имя второго убийцы осталось неизвестным. Амадок узнал лишь, что он отпущенник Метелла Нумидийского… Впрочем, не будем больше говорить на эту тему. Главное, что мы, наконец, встретились, и я очень надеюсь на то, что со времени нашей последней встречи в Аквах Синуэсских многое изменилось.

Пангей посмотрел на нее нежно и многозначительно.

– Что ты имеешь в виду? – рассеянно отозвалась Ювентина, на которую известие о жестоком конце бедной эфиопки произвело тяжелое впечатление.

– Ты не догадываешься?.. Мое предложение, сделанное тебе в Аквах Синуэсских, остается в силе. Я, как и тогда, хочу предложить тебе уехать вместе со мной в Грецию, в Афины.

– Ах, Пангей! Мы же еще в прошлый раз договорились…

Молодой человек поспешно перебил:

– Мы ни о чем не договаривались… ты сказала только, что у тебя своя дорога. Но, может быть…

– Ничего не изменилось, Пангей, уверяю тебя.

– Не понимаю… не понимаю тебя. Я хочу вырвать тебя из того опасного положения, в котором ты оказалась. Неужели тебе не надоела эта жизнь вечной беглянки, скиталицы, преследуемой постоянным страхом. А я… я предлагаю тебе жизнь вполне спокойную, достойную и даже роскошную… Скажи мне, что тебя удерживает? Почему ты так упорствуешь? Или… или я так уж неприятен тебе?

Ювентина грустно улыбнулась.

– Неужели тебе в голову никогда не приходила мысль, что я люблю другого? – мягко спросила она.

Пангей бросил на нее недоверчивый взгляд.

– Я не раз думал об этом, но… ведь тогда, в Аквах Синуэсских… разве у тебя кто-нибудь был тогда? Раньше я думал, что это был Минуций, но тогда его уже не было в живых…

– Между мною и Минуцием никогда ничего не было. Если ты не забыл, я появилась в его доме, когда он дал обет целомудрия Диане Тифатской и строго соблюдал его. К тому же, я хорошо это знаю, по-настоящему он любил только одну Никтимену.

– Но тогда кто он, этот счастливец? Неужели Лабиен?

Ювентина покачала головой:

– Этого я не могу тебе сказать… Да и зачем тебе знать?

– До тех пор, пока ты не скажешь мне, кто он, я не могу тебе поверить, – с жаром заговорил Пангей. – Я подозреваю, что существует какая-то другая причина, которая не позволяет нам быть вместе… Ради всех богов, назови мне хотя бы его имя!

– Нет, это невозможно! – начиная сердиться, сказала Ювентина. – Это моя тайна, и пусть она останется со мной! Разве у тебя нет своих тайн, которые ты предпочитаешь хранить, чтобы не навредить себе или своим ближним?..

– Я никогда и ничего от тебя не скрывал, – с уверенностью произнес молодой человек, но, подумав немного, добавил: – Есть, правда, у меня одно очень серьезное дело, о котором знаем лишь я и Амадок, но вряд ли оно покажется тебе интересным.

– Не пытайся разжечь мое любопытство, – улыбнулась Ювентина. – Я все равно ничего тебе не скажу в обмен на твои секреты. Человеку, которого я безумно люблю, постоянно грозит опасность, поэтому даже имени его я не назову ни тебе, ни кому-либо другому. Даже под пыткой.

– Хочешь, я скажу, с какой целью я прибыл в Сицилию?

– Ты уже говорил… как я поняла, по торговым делам.

– О, нет! Повторяю, тебе это будет неинтересно, но я хочу, чтобы ты убедилась в том, что от тебя у меня нет тайн… Может быть, после этого ты будешь ко мне относиться с большим доверием… Так вот, слушай! Я недорассказал тебе о том, что еще узнал Амадок из подслушанной им беседы Аполлония и отпущенника Метелла в римской таверне. Они говорили о том, что Луций Лициний Лукулл, хорошо осведомленный обо всем, что происходит в Сицилии, решил отправить в Триокалу своих лазутчиков, чтобы они постарались натравить одну часть мятежников на другую…

– И каким же образом? – сразу насторожившись, быстро спросила Ювентина.

– Как известно, Трифон и Афинион не очень ладят друг с другом. Хотя Афинион признал власть Трифона, оба они являются соперниками. Именно это обстоятельство решил использовать Лукулл с помощью Аполлония и прочих своих отпущенников и клиентов, которых он, перед тем как выступить с войском из Рима, отправил в Триокалу под видом беглых рабов…

– Отправил? – переспросила Ювентина, слушавшая Пангея с большим вниманием. – Значит, они уже на пути к Сицилии?

– Думаю, они уже в самой Триокале. А я, чтобы отомстить Аполлонию за Минуция, за Неэру и Синона, за себя и всех тех, кого он предал, хочу предупредить Трифона и Афиниона о кознях Лукулла. Я хочу помочь им схватить Аполлония. Меня снедает желание полюбоваться, как этот негодяй будет плясать на дыбе или вопить под пыткой ракаленным железом!..

– Но как они собираются рассорить Трифона и Афиниона? – снова спросила Ювентина.

– Кажется, они хотят инсценировать нападение на Трифона, с тем чтобы подозрение пало на Афиниона.

– Коварный план… совсем в духе римлян, – задумчиво произнесла Ювентина.

В это время стало темнеть.

– Пора прощаться, Пангей, – спохватилась Ювентина.

– Ты позволишь мне проводить тебя?

– Нет. Лучше поторопись на свой корабль. Лодочники не любят, когда их беспокоят ночью… Прощай! Да сохранят тебя боги!

Глава пятая

Приготовления Лукулла в Риме. – Эрида в Триокале. – Сиракузские каменоломни. – В лагере Френтана. – В царском дворце. – Друзья-гладиаторы и римские лазутчики

Поздней осенью в Риме под председательством консула Гая Флавия Фимбрии были проведены центуриатные комиции. Гай Марий, находившийся с войском в Нарбоннской Галлии, заочно был избран консулом на следующий год (в третий раз). Его коллегой стал Луций Аврелий Орест, сторонник оптиматов.

На преторских выборах неожиданно для всех одержал победу Гай Сервилий Авгур. Его считали «новым человеком», но Сервилий неустанно доказывал в своих речах на народных сходках, что один из его далеких предков занимал экстроординарную должность претора Сардинии. Его поддерживали сторонники Мария, потому что, кроме него, все соискатели преторской должности были из знати, энергично поддерживаемые Метеллом Нумидийским, Луцием Лукуллом и принцепсом сената Марком Скавром.

Выборы курульных эдилов принесли победу сторонникам знати: ими стали Луций Лициний Красс и Квинт Муций Сцевола.

Одновременно в сенате заговорили об отмене жеребьевки при распределении провинций между городскими преторами, срок полномочий которых подошел к концу. Сенаторы считали, что войну против мятежных рабов в Сицилии должен вести более опытный в военном деле Лукулл, а не Гай Меммий, хороший оратор, но плохой командир. Против этого безуспешно протестовал Метелл Нумидийский, не желавший, чтобы его зять возглавил трудный и непредсказуемый сицилийский поход, тем более что из трех легионов, стоявших под Римом, новому претору Сицилии предназначался всего лишь один. Метелл считал, что с такими силами невозможно добиться успеха в охваченной восстаниями провинции. Малейшая оплошка Лукулла повлекла бы за собой новую волну негодования против партии оптиматов. Метелл ратовал за жеребьевку между преторами, указывая сенаторам, что они в очередной раз нарушают древние установления предков, и втайне надеялся, что претором Сицилии станет Гай Меммий, ставленник популяров. Он был убежден в том, что тот потерпит полную неудачу в войне с рабами, а это в свою очередь заставит сторонников Сатурнина хоть немного прикусить языки в плебейских собраниях. Метеллу невыносимы были их заносчивые речи о неспособности знати как в государственных, так и в военных делах.

Но сенат был непреклонен в своем решении. Специальное постановление об отмене жеребьевки при распределении провинций между преторами было принято, и Лукуллу пришлось заняться приготовлениями к походу. Претор Меммий, на словах сожалевший, что ему не довелось проявить свои воинские способности в Сицилии, был вполне удовлетворен назначением ему «спокойной» провинции (это были Сардиния и Корсика). Лукулл же, хотя ему очень льстило, когда самые выдающиеся люди называли его «испытанным военачальником», хорошо помнил, каким трудным и неблагодарным делом было подавление им восстания рабов в Кампании. В сущности, он быстро покончил с мятежом только благодаря предательству, но этот успех не принес ему почестей. Он жаловался Метеллу, что даже война с царьком какого-нибудь жалкого галльского племени больше отвечала бы достоинству и величию Рима, чем сопряженная с большими трудностями и опасностями борьба с беглыми рабами. Метелл был полностью с ним согласен.

Сенат предоставил Лукуллу право набора вспомогательных отрядов среди марруцинов, апулийцев и луканцев. Но Лукулл потребовал, чтобы ему не чинили препятствий в призыве добровольцев из числа римских пролетариев и латинских граждан. Сенат счел это требование справедливым. Желающих отправиться в Сицилию добровольцев оказалось немало. В преддверии войны с кимврами многие римляне и латиняне предпочитали участие в войне с беглыми рабами. Она казалась им менее опасной.

При выборе легата Лукулл настоял на том, чтобы сенат утвердил в этой должности военного трибуна Гнея Клептия, который зарекомендовал себя храбрым командиром при подавлении восстания рабов в Кампании. Клептий не был сенатором, к тому же все знали, что он побывал в плену у восставших рабов под Капуей и даже проведен был ими «под ярмом», но в сенате пошли навстречу желанию Лукулла.

Сам Клептий был бесконечно благодарен Лукуллу за это назначение. Хотя никто в Риме не напоминал ему о том позоре, который ему пришлось испытать, сам он переживал случившееся как большое несчастье. Старый воин считал, что он навек обесчещен. Неожиданное предложение Лукулла последовать за ним в Сицилию в качестве легата он воспринял не только как великое благодеяние с его стороны, но и как признание своего боевого опыта.

Клептию был поручен набор солдат в Лукании. Из шести военных трибунов легиона двоих Лукулл отправил собирать вспомогательные войска среди марруцинов и апулийцев. Сам он еще до окончания своей городской претуры занялся вербовкой добровольцев в самом Риме и Лации. Метелл Нумидийский помог зятю большой суммой денег и предоставил в его распоряжение оружие и доспехи, привезенные им из Нумидии в качестве военной добычи.

За два месяца до начала нового года Лукулл составил из добровольцев четыре когорты полного состава. Добровольцам обещано было повышенное жалование. Лукулл рассчитывал еще до выступления в поход сформировать из них второй легион. Судя по сообщениям легата и военных трибунов, производивших набор союзнических когорт, претор Сицилии мог рассчитывать по меньшей мере на шесть или семь тысяч воинов вспомогательных войск.

В это же время благоприятные вести из Сицилии внушили Лукуллу большую надежду на то, что войну с рабами он закончит быстро, еще до окончания своих полномочий в должности наместника провинции. Во-первых, он получил весьма любезное письмо от Публия Лициния Нервы. Тот сообщал, что специально для Лукулла собрал около пяти тысяч сицилийских воинов и греческих наемников. Но особенно обрадовал Лукулла слух о том, что в Триокале вспыхнула вражда между Трифоном и Афинионом и что «царь» восставших, обвинив своего «первого стратега» в организации нападения на него, заключил его под стражу. Только Лукулл и Метелл знали почти наверняка, что к начавшимся раздорам среди восставших причастны засланные к ним под видом беглых рабов Деметрий, Аполлоний и еще около трех десятков надежных людей из числа клиентов и вольноотпущенников Лукулла, тех самых, которые оказали ему важные услуги во время мятежа рабов под предводительством Минуция. Этот слух вскоре был подтвержден письмом, присланным претору от Деметрия. Тот сообщал, что ему удалось подстроить «неудавшееся покушение» на Трифона. Расчет на то, что подозрение падет на соперника царя мятежников, то есть на Афиниона, поспешившего в самом начале восстания объявить себя царем, а потом отказавшегося от диадемы только под давлением обстоятельств, вполне себя оправдал. Деметрий сообщал, что в войсках беглых рабов, сосредоточенных под Триокалой, происходят волнения, и ожидается неминуемый раскол между сторонниками Трифона и Афиниона.

В Триокале, действительно, начались раздоры.

Нападение на Сальвия произошло в четырнадцатый день пианепсиона (29 октября), когда он со своими ликторами следовал для отдыха на одну из вилл, находившуюся в окрестностях Триокалы. Не менее тридцати конных лучников, скрывавших лица под масками, внезапно преградили дорогу царю и его телохранителям, осыпав их градом стрел. Четыре ликтора из свиты Сальвия были ранены, но сам он не пострадал. Нападавшие тотчас же ускакали по дороге, ведущей в Аллару. Кое-кто из близкого окружения Сальвия подсказал ему, что эти стрелки, скорее всего, из лагеря галла Бранея, который в это время уже третий месяц держал в осаде Аллару со своими тремя тысячами воинов. Браней был близким другом Афиниона и к тому же не раз открыто высказывался, что истинным вождем восставших должен быть молодой и энергичный Афинион, а не старый и немощный Сальвий. Подозрения против Афиниона усилились настолько, что Сальвий отправил к киликийцу гонца с повелением немедленно явиться в Триокалу по чрезвычайно важному делу.

Афинион в это время руководил осадой Сегесты и уже вел переговоры с властями города, убеждая их согласиться с его требованиями. Сегеста четвертый месяц была обложена восставшими со всех сторон и начавшийся в ней голод заставил осажденных пойти на переговоры с киликийцем. Условия, которые предлагал Афинион, были вполне приемлемыми. Сегестинцы должны были в обмен на хлеб и другие продукты питания поставлять восставшим оружие и воинское снаряжение. Афинион даже предлагал проагору Сегесты безвозмездно снабжать оружейных мастеров города железом и медью. В течение нескольких дней, вернее, ночей Афинион в обмен на хлеб получил до полутора тысяч комплектов полного дорийского вооружения, пять тысяч хитонов, столько же гиматиев и три тысячи пар крепких солдатских башмаков. При этом Афинион предупредил власти Сегесты, что всякое посягательство на жизнь и имущество работников в созданных им сельских общинах он будет рассматривать как нарушение мирного договора со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Таким образом, Афинион добился своего, не потеряв ни одного воина во время осады города, продолжавшейся около четырех месяцев. В договоре с сегестинским проагором было предусмотрено, что восставшие снимут осаду, когда взаимные поставки будут честно выполнены. Власти Сегесты пошли на условия киликийца в расчете на то, что мятежники в новом году потерпят полное поражение. Никто не мог предположить, что война затянется на четыре года и сегестинцам еще не раз придется снабжать восставших оружием и даже деньгами.

Примерно таким же образом киликиец намеревался поступать и с другими городами, рассчитывая в течение всей зимы вплоть до появления в Сицилии римского войска как можно лучше вооружить, одеть и обуть своих солдат.

Получив приказ царя, ничего не подозревающий Афинион с тремястами всадниками отправился в Триокалу.

Киликийца заключили под стражу прямо на стратегии в присутствии членов царского совета, включая четырех стратегов. Сальвий предъявил ошеломленному киликийцу обвинение в организации покушения на свою жизнь, причем обещал ему полное прощение, если тот признает свою вину, раскается и даст клятву никогда больше не строить против него козней.

Афинион с возмущением отверг обвинение и потребовал, чтобы ему представили доказательства его вины в совершении столь тяжкого преступления.

– Они будут тебе представлены, – сурово ответил на это Сальвий.

Стража увела первого стратега в одно из дальних помещений дворца, где ему пришлось провести в полном одиночестве одиннадцать дней.

Вся эта история грозила в дальнейшем разрастись в настоящую междоусобицу.

Сальвий после совершенного на него нападения стал подозрителен. Он отдал приказ вернуть в Триокалу отряды Диоксена и Аминандра, которые были посланы Афинионом для защиты сельских коммун в областях Энтеллы и Скиртеи.

Последствия этого распоряжения сказались почти сразу после ухода повстанцев из этих областей: приток зерна в Триокалу оттуда прекратился, так как общины рабов стали беззащитны перед продовольственными отрядами и шайками голодных ремесленников, которые принялись опустошать зернохранилища во всех окрестных усадьбах. Отпор им давали только наиболее сплоченные общины, имевшие оружие. Большинство усадеб в области Энтеллы были полностью разграблены и обезлюдели. Обитатели их, не надеясь пережить зиму, ушли в Триокалу. Только Эвгеней, осаждавший Мергану, не подчинился царскому приказу, прислав Сальвию гонца с сообщением, что власти города уже начали с ним переговоры, соглашаясь в обмен на хлеб поставить ему партию оружия.

Примерно сорокатысячная армия восставших раскололась на два лагеря: одни были на стороне Сальвия, другие толпами приходили к царскому дворцу и требовали освободить Афиниона из-под стражи. Назревал мятеж. Совет был в растерянности: лишь немногие были уверены, что киликиец действительно причастен к нападению на «старика», остальные сомневались в этом и сетовали, что раскол среди восставших станет неизбежным, если Афинион будет оставаться под стражей. Сальвий же упрямо твердил, что против него составлен заговор.

– Вы ничего не понимаете! – гневно отвечал он на просьбы тех, кто считал необходимым освободить Афиниона для блага общего дела. – Все эти осады городов, рабские хозяйства и глубокомысленные рассуждения о будущем коммунистическом устройстве Сицилии придуманы им для того, чтобы растащить по разным местам моих воинов. Он прекрасно знает, что эти воины, находясь в Триокале, ни при каких обстоятельствах не дадут меня в обиду. Вспомните, наконец, о предсказании этого звездочета, объявившего во всеуслышание, что он вот-вот станет царем сицилийским, и тогда вам станет ясно, что у него на уме. Возможно, те, что засыпали меня своими стрелами, действовали не по его приказу, но это были его люди, которым не терпится разделаться со мной, дабы сбылось это пресловутое звездное предсказание…

* * *

В самый разгар волнений в Триокале появился Мемнон, который, не жалея своего Селевка, за три дня преодолел около ста тридцати римских миль, выехав из Катаны в последний день пианепсиона по греческому календарю (15 ноября).

В Сиракузах, куда он отправился, чтобы договориться с претором Нервой об освобождении из каменоломен пленных пиратов, ему самому пришлось на шесть дней стать узником знаменитой сиракузской тюрьмы.

Нерва согласился устроить пленникам побег, потребовав за это двадцать аттических талантов. Мемнону претор заявил, что во исполнение плана побега необходимо, чтобы и сам александриец некоторое время побыл вместе со своими товарищами-пиратами, брошенными в каменоломни. Но, возможно, это ему нужно было не для пользы дела, а лишь для того, чтобы Мемнон хоть немного помучился на изнурительных работах под плетьми надсмотрщиков. Это было бы своего рода местью спесивого римлянина презренному гладиатору и разбойнику за ту вольность, которую он позволял себе в общении с ним, сенатором и претором великого Рима. Впрочем, могла быть и другая какая-то причина.

Легионеры, выполняя приказ Нервы, привели его в каменоломни. Там он присоединился к Мамерку Волузию, Требеллию и еще четырем десяткам пленных пиратов, которые работали в ужасающих условиях вместе с сотнями других узников. Сам александриец за шесть дней, проведенных в этом заключении, получил от надсмотрщиков изрядное количество ударов плетью, от рассвета до заката ворочая и таская тяжелые камни. В седьмую ночь его и всех пленников-пиратов разбудили стражники. Они вывели их из каменоломен и погнали в Лаккийскую гавань, где уже стоял наготове однопалубный корабль. После шести часов плавания по неспокойному морю пиратов высадили на берег немного южнее Абрикса. Оттуда они пошли вдоль моря на юг, в сторону Катаны, и в два часа пополудни добрались до Убежища. Геренний оказал беглецам радушный прием. Он приказал истопить баню и выдал им новую одежду взамен старой, которая за время пребывания их в каменоломне успела превратиться в грязные лохмотья. Леена, помогавшая рабам накрывать на стол во время обеда, подала Мемнону табличку, на которой было написано, что она встревожена долгим отсутствием Сирта. Мемнон постарался ее успокоить, предположив, что Сирта задержали дела в Катане, и, как потом выяснилось, оказался прав. Из Убежища он ушел в наступившую ночь. Мамерк и Требеллий пытались уговорить его остаться и вместе со всеми дожидаться прибытия кораблей Блазиона, который должен был доставить спасенных из римского плена на Крит. Они явно не хотели его отпускать, узнав от Геренния, что Требаций хочет видеть александрийца в Новой Юнонии, чтобы поручить ему какое-то особо важное дело. Мемнону пришлось схитрить. Он сказал товарищам, что хочет забрать свои деньги, хранящиеся у менялы в Катане, и обещал вернуться вечером следующего дня, но про себя уже твердо решил, что этого не сделает. Ему поверили, и александриец, простившись со всеми, покинул усадьбу.

До Катаны он добрался за час быстрой ходьбы и прошел в город берегом моря через развалины стены, наполовину погребенной застывшей лавой. Он почти бегом пересекал пустынные ночные улицы, останавливаясь и прислушиваясь на углу каждого дома и с нарастающим удивлением думал о беспечности городских властей в такое тревожное время. До самого дома Лонгарена он не встретил ни одного солдата из ночной стражи…

Для измученной тягостным ожиданием Ювентины возвращение Мемнона было тем более радостной неожиданностью, что сама она уже готовилась с рассветом отправиться в Триокалу, чтобы уговорить Сальвия выручить Мемнона, обменяв его на одного или нескольких пленных римлян.

Накануне вечером к ней пришел Сирт, вернувшийся из Сиракуз. Он поверг ее в отчаяние сообщением, что Мемнон брошен претором в каменоломни. В Сиракузах африканец посетил «Аретусу» и узнал от Видацилия, что Мемнон только одну ночь провел в гостинице и поутру отправился прямо в «гиеронов дворец». Больше Видацилий его не видел. Сирт решил воспользоваться тессерой письмоносца, полученной им в товариществе откупщиков, и отправился к дворцу претора в надежде что-нибудь разузнать. С сумкой, набитой письмами, он в течение получаса свободно перемещался вокруг дворца, делая вид, что разносит письма его обитателям. У солдат, охранявших дворец, Сирту удалось выведать, что накануне претор приказал отвести в каменоломни какого-то просителя, оказавшегося опасным преступником. Имени просителя солдаты не назвали, но Сирт не сомневался, что это был Мемнон. В тот же день африканец верхом отправился в Катану и привез Ювентине нерадостное известие о Мемноне.

Она была в смятении и всю ночь не сомкнула глаз, строя различные предположения и чувствуя полную свою беспомощность в создавшейся ситуации. В конце концов в ее голове родилась отчаянная мысль ехать в Триокалу и обратиться за помощью к Сальвию (она знала, что Мемнон пользуется его дружеским расположением). Ювентина хотела упросить царя восставших, чтобы он предложил претору Нерве обменять Мемнона на кого-нибудь из римлян, попавших в плен под Моргантиной. Заодно необходимо было предупредить Сальвия и Афиниона о засланных в Триокалу римских лазутчиках. Сирт, конечно, не мог отпустить ее одну и готовился в путь вместе с ней, но тут появился Мемнон. Все треволнения закончились бурной радостью, сдержанной настолько, чтобы не разбудить хозяина и остальных домочадцев.

Мемнон коротко поведал о своих злоключениях, после чего Ювентина рассказала ему о том, что ей сообщил Пангей. Выслушав ее, Мемнон особенно встревожился за своих друзей-гладиаторов, так как среди римских лазутчиков находился Аполлоний, хорошо знавший всех четверых в лицо. Он боялся, что подлый акарнанец, случайно увидев их, непременно попытается избавиться от них как от опасных свидетелей.

И Мемнон решил ехать в Триокалу без промедления. С Сиртом он договорился, что тот сначала отправится в Абрикс, захватит там письма откупщиков и затем тоже поедет верхом в Триокалу. Оба посчитали, что это необходимо, если с Мемноном случится в дороге что-нибудь непредвиденное.

– Наше сообщение может оказаться куда более важным, чем мы сами об этом думаем, – сказал Сирт, предполагая, что римские лазутчики уже начали свои козни.

Ювентина принесла Мемнону туго набитый кошелек.

– Здесь пятьдесят денариев, сколько ты просил… Но хватит ли?

– Вполне, – сказал Мемнон, обнимая и целуя ее. – Провожать не надо. Лонгарену передай, что я не могу словами выразить ему свою признательность за его гостеприимство…

Еще не погасли звезды, когда Мемнон добрался до загородной виллы Лонгарена, разбудил сторожей и велел им привести своего Селевка.

Вскочив на коня, он поскакал по старинной дороге, соединявшей Катану с Энной.

Эта дорога была короче той, что вела мимо Центурип, Агирия и Ассора. Она проходила несколько южнее – через Палику и Капитониану, от которой ответвлялся путь к морскому побережью. Два месяца назад Мемнон не поехал по этой дороге из Энны в Катану, зная, что ее охраняют посланные претором многочисленные конные разъезды. Но теперь он считал ее менее опасной, потому что Нерва отвел свое войско из Энны к Сиракузам.

В час пополудни он остановился в заезжем дворе неподалеку от Капитонианы. Там он дал отдых коню и продолжил путь.

Незадолго до заката он добрался до Каллонианы. С ним была подробная карта Сицилии, которую он приобрел еще в Гераклее. С тех пор, собираясь в дальнюю дорогу, он всегда брал ее с собой. Она очень помогала ему ориентироваться при выборе путей по малонаселенным областям, где он чувствовал себя в большей безопасности, чем на больших дорогах.

В одной из деревенек неподалеку от Каллонианы Мемнон остановился на ночлег в доме крестьянина. Двое взрослых сыновей крестьянина со знанием дела выводили, затем напоили и накормили измученного Селевка. Мемнон, хорошо выспавшись в эту ночь, ясным и прохладным утром снова пустился в дорогу…

О раздоре между Сальвием и Афинионом он узнал от галла Бранея в его лагере под Алларой, до которого александриец добрался около полудня. Браней со своими тремя тысячами воинов второй месяц осаждал этот город по приказу Афиниона. Рассказывая Мемнону обо всем случившемся, галл кипел возмущением и грозился, что не будет выполнять приказов Сальвия, пока Афиниона не освободят и не восстановят в звании первого стратега.

Мемнон задержался в лагере Бранея не более одного часа, хотя конь его был измучен непрерывной скачкой от самой Анкиры и нуждался в отдыхе.

К Триокале он прискакал в три часа пополудни. Он сразу же отправился в лагерь Френтана, находившийся к западу от Триокалы. Дорогу туда показали встретившиеся ему на пути воины Терамена, лагерь которого был разбит прямо напротив Гераклейских ворот.

За время его отсутствия Триокала изменилась до неузнаваемости. Город был опоясан новыми крепостными стенами. Особенно впечатляли мощные угловые башни, стоявшие через каждые двести шагов друг от друга. Как потом узнал Мемнон, в строительных работах участвовало по меньшей мере тридцать тысяч человек. Вместе с повстанцами трудились четыре тысячи сицилийцев и италийцев, взятых в плен под Моргантиной.

Под основание стен и башен был насыпан вал, надежно убитый камнями и щебнем. Перед валом пролегали два широких и глубоких рва.

Люди, сведущие в строительном деле, предрекали завершение всех работ на самый конец года. Но они ошиблись. Уже к началу пианепсиона были закончены две последние башни, которые возвышались по обе стороны Скиртейских ворот (так были названы ворота, от которых шла дорога к Скиртее и ближайшему приморскому городу Солунту на северном побережье). После этого строители приступили к сооружению царского дворца, заложив его фундамент рядом с храмом, посвященным Деметре и Персефоне, почти в самом центре ковшеобразной вершины горы. Дворец строился в полном соответствии со вкусом и представлениями Сальвия, каким должно было выглядеть местопребывание царя восставших рабов. Царь восставших хотел, чтобы его жилище было скромным и демократичным, без великолепных перистилей и облицованных мрамором колонн, которые служили бы напоминанием о богатстве и кричащей роскоши тех, против кого восстали рабы. Это безыскусное двухэтажное здание, мало походившее на дворец, состояло из двенадцати или четырнадцати помещений, из них только три находились в распоряжении Сальвия. Это были конклав (спальня), триклиний и большой «тронный» зал, в котором «царь Трифон» устраивал приемы различного рода посетителей и депутаций. Остальные помещения занимали телохранители, ликторы и прочие служители.

Перед входом во дворец был сооружен длинный крытый портик, под тенью которого совещались члены царского совета и стратеги армии восставших. Это место назвали стратегий. Перед портиком начиналась обширная площадь для народных собраний, точнее, для собраний воинов. Здесь и раньше была небольшая площадь, где происходили праздничные церемонии в честь Деметры и Персефоны. По приказу Сальвия площадь значительно расширили, разрушив и сровняв с землей стоявшие вокруг старые постройки. Площадь заканчивалась почти у начала спуска с горы. По словам Диодора, она «могла вместить множество народа».

Сальвий стремился к тому, чтобы соединить власть верховного вождя с демократией. Важнейшие решения принимались им с согласия воинов во время военных сходок. Но он умел и показать свою власть, когда дело доходило до неповиновения его приказам. Злостных анархистов, не желавших подчиняться составленному им распорядку, он приказывал сечь розгами и прогонять из армии. «Старика» побаивались и даже выказывали недовольство его деспотизмом, но в условиях войны монархия признавалась необходимой даже ее принципиальными противниками.

Обо всем этом Мемнон узнал позднее.

Александриец проскакал мимо широкого мощеного взвоза, который поднимался к Гераклейским воротам от подножия горы. За зеленеющими садами и виноградниками в небольшой долине шириной в четверть мили, на вытянутом в сторону морского побережья холме чернели длинные ряды кожаных палаток и шалашей, покрытых шкурами животных.

Это был лагерь Френтана, в точности повторявший четырехугольную форму и внутреннее устройство римского лагеря.

Главные ворота лагеря, называвшиеся у римлян преторскими, были обращены в сторону моря, откуда наиболее вероятным было нападение врага.

Правые и левые боковые ворота соединялись между собой широкой улицей, называвшейся квинтаной, и находились в непосредственной близости от ставки главнокомандующего. Задние ворота назывались декуманскими, или квесторскими. К ним со стороны города вела протоптанная тысячами ног широкая тропа.

Когда Мемнон прискакал к декуманским воротам, молодой декан, командовавший часовыми, узнал его и громко поприветствовал:

– Добро пожаловать, храбрый Мемнон!

– Привет! – ответил Мемнон, вглядываясь в лицо юноши, почти мальчика. – Если не ошибаюсь, я видел тебя на Каприонской горе… Ты ведь Гермий, сын Эргамена?

– Точно так, – ответил юноша, польщенный тем, что Мемнон запомнил его имя. – Тебе тогда было очень худо: ты был весь изранен в героической схватке с гераклейскими наемниками.

– А маленькая Гита? – спросил Мемнон, вспомнив о славной девочке. – Не знаешь, как она и что с ней?

– О, она уже подросла и теперь почти настоящая амазонка.

– Амазонка? – удивился Мемнон.

– Ну да. Разъезжает на коне не хуже любого нумидийца.

– Она здесь, в Триокале?

– Нет, ушла с отрядом Эвгенея, который ныне держит в осаде Мергану. Поверишь ли, она уже упражняется с мечом и научилась стрелять из лука, – улыбаясь, сказал Гермий.

– Как увидишь ее, передай ей от меня большой привет!

– Обязательно передам.

– Френтан в лагере или в крепости? – спросил Мемнон.

– Он в своей палатке на претории. Только что вернулся с военного совета и был, скажу тебе, мрачнее тучи. Если ты не знаешь, Сальвий и Афинион…

– Я знаю, Гермий, – прервал юношу Мемнон и, кивнув ему на прощанье, тронул с места Селевка.

Он поехал по широкой преторской улице, которая в этот час была очень оживлена: по меньшей мере две тысячи человек, разбившись на пары, упражнялись здесь в фехтовании, действуя мечами, грубо выкованными в лагерных кузницах, и прикрываясь плетеными щитами, обтянутыми бычьими шкурами.

Под перезвон мечей, слушая запальчивые выкрики упражнявшихся, Мемнон доехал до претория, но не увидел ни одного знакомого лица. Все эти воины были новичками.

Френтан встретил его с большим радушием.

Когда Мемнон сказал самниту, что назначенный в Риме претором Сицилии Луций Лициний Лукулл подослал к восставшим своих соглядатаев, тот взволновался.

– Но можно ли верить этому сообщению? – спросил он.

– Человек, привезший его, назвал даже имя предателя, того самого акарнанца, который семь месяцев назад выдал римлянам Минуция. Его зовут Аполлоний. Теперь этот негодяй, ставший отпущенником Лукулла в награду за свое предательство, находится среди нас. Вместе с ним орудует шайка его подручных. Если не выловить римских лазутчиков, они будут продолжать свои козни и сеять смуту в наших рядах. Я уверен, что покушение на Сальвия – это их рук дело.

– Возможно… Но тогда нужно немедленно идти к Сальвию и обо всем ему рассказать.

– Ты думаешь, так уж просто будет убедить Сальвия, что нападение на него организовано не Афинионом, а римским претором? – с сомнением спросил Мемнон. – Ведь у меня нет никаких доказательств.

– Сальвий всегда хорошо относился к тебе. Он поверит твоим словам.

– Конечно, Аполлоний прибыл в Триокалу, не опасаясь, что может повстречать здесь кого-нибудь из тех, кого он предал в Кампании, – как бы рассуждая, заговорил Мемнон после короткого молчания. – Я думаю, он совершенно убежден, что все участники восстания поголовно истреблены в сражении под Казилином и никого из них не может быть в Триокале. Но кто может поручиться, что он случайно не увидит и не узнает в лицо моих друзей – Сатира, Думнорига, Багиена и Астианакса. Обо мне и говорить нечего. С моим появлением здесь он и его сообщники переполошатся.

– Еще бы! Ты будешь здесь более на виду, чем твои друзья, – заметил Френтан.

– С Аполлонием я был лично знаком. Он, конечно же, постарается убрать меня в первую очередь…

– Ты прав, клянусь Юпитером! Тебе нужно быть осторожнее и не разъезжать в одиночку, как ты к этому привык.

– Сейчас я беспокоюсь только о моих друзьях… Кстати, ты не подскажешь, как мне их найти?

– Они в моем лагере. Славные парни! Сердце радуется тому, как они дружно живут. Ты найдешь их палатку неподалеку от правых ворот, где размещены гастаты десятого манипула.

– Почему ты не сделал их командирами?

– Я не назначаю командиров. С самого начала я установил порядок, по которому воины сами выбирают себе начальников. Им лучше, чем мне, знать, кто из них наиболее силен и храбр. Я придерживаюсь того мнения, что тот, кто командует всеми, должен быть избран из числа всех, а не назначен кем бы то ни было.

– Трудно найти людей более сильных и храбрых, чем эта четверка бывших гладиаторов, – сказал Мемнон. – Если бы ты их видел на арене! Они прекрасно владеют оружием. А Сатир в войске Минуция командовал турмой всадников.

– Хорошо, я всегда буду помнить о них. Пока же включу их в состав своих конных разведчиков. Пусть эти храбрецы составят отдельную группу по особо важным поручениям, а со временем каждый из них возглавит свой отряд всадников… Ну, а сам ты? Что решил?

– Если ты не возражаешь, останусь у тебя вместе со своими друзьями. Это самые близкие мне люди, испытанные во многих опасностях. Я привязан к ним, а они – ко мне…

– Ну что ж! Прекрасно! – с довольным видом сказал Френтан.

Немного помолчав, он снова заговорил:

– Послушай, Мемнон! Недавно я стал собирать в один отряд наиболее сильных и храбрых воинов. Это будут триарии нового второго легиона, который еще предстоит собрать и обучить. Вот я и подумал, что во главе их может стоять только такой отважный и сильный человек, как ты.

– Под Капуей и Казилином мне довелось участвовать в двух больших сражениях, но я был простым воином, не командиром. Впрочем, если ты считаешь…

– О чем разговор? Решено! – хлопнув Мемнона по плечу, сказал самнит и после короткой паузы продолжил: – Тебе сегодня же надо встретиться с Сальвием. Он просто одержим в своих подозрениях против киликийца, припомнив ему даже слова, сказанные им на последнем военном совете под Лилибеем.

– Какие слова? – с любопытством спросил Мемнон.

– Ты забыл? Эти слова передал Сальвию молодой Эвгеней. Ты ведь тоже присутствовал на этом совещании, когда киликиец…

– Ах, да! – вспомнил Мемнон. – Афинион тогда сказал, что отказывается от диадемы ради общего дела, но его «звездное предсказание» остается в силе.

– Вот-вот! Эти его слова Сальвий, конечно же, принял близко к сердцу.

– Но чего же хочет Сальвий? Мыслимо ли обвинять человека и держать его под стражей только по одному подозрению?

– Он и сам сознает, что из суда над Афинионом ничего хорошего не получится…

– Соратники Афиниона негодуют. В этом я убедился, побывав в лагере Бранея, который крайне враждебно настроен против Сальвия и клянется, что не будет ему подчиняться, пока Афинион находится под стражей. Он сказал мне также, что Дамаскид, Скопад, Тевтат и Ликорт полностью его поддерживают.

Френтан вздохнул.

– Да, надо признать, что Эрида, эта злая и мстительная богиня раздора, торжествует ныне в наших рядах. Именно поэтому, дорогой мой Мемнон, ты должен как можно скорее серьезно поговорить с Сальвием. Мне кажется, что он сам будет рад воспользоваться твоим сообщением о пробравшихся в Триокалу римских лазутчиках, чтобы снять подозрения с киликийца. Он понимает, что сейчас не время для распрей…

Самнит вдруг принял решение:

– Вот что мы сделаем! Я сейчас же отправлюсь к старику и подготовлю его к твоему появлению, рассказав обо всем, что услышал от тебя. Думаю, так будет лучше…

– Хорошо, – согласился Мемнон. – А я тем временем наведаюсь к своим друзьям…

* * *

Выйдя из палатки Френтана, Мемнон вскочил на коня и, проехав принципий, поскакал по квинтане к правым воротам лагеря, вблизи которых, как ему подсказал самнит, поставили свою палатку его друзья-гладиаторы.

Палатку он нашел быстро, но застал в ней одного Астианакса, который со скучающим видом сидел на скамье перед грубо сколоченным столом.

Увидев Мемнона, молодой галл вскочил на ноги и с радостным криком бросился ему на шею.

– Хвала богам! Наконец-то! Дорогой Мемнон! Ты жив и здоров!

– А где остальные? – спросил Мемнон, обнимая юношу.

– Отправились в дозор к самой Гераклее с отрядом разведчиков. Обещали вернуться не позднее первой стражи ночи.

– А почему ты не с ними? Охраняешь палатку? – улыбнулся Мемнон.

Лицо Астианакса омрачилось.

– Меня постигло ужасное несчастье: я потерял моего красавца Тевкра, которого сам объездил после того, как захромала Таида.

– Потерял коня?

– Да. Второй день оплакиваю беднягу…

– Что с ним случилось?

– Странная история. Не могу понять, что это было и почему на меня напали. Представляешь, ко мне подослали убийц. Кому-то понадобилось разделаться со мной…

– На тебя напали? – насторожился Мемнон. – Ну-ка, расскажи, расскажи обо всем подробнее… Как это произошло? Кто напал?

– Хотел бы я знать, кто они, – со злостью скрипнул зубами Астианакс. – Их было трое. Я никогда их раньше не видел. Позавчера утром я возвращался из поездки в деревню… Знаешь ли, в последнее время мы вчетвером зачастили в заезжий двор Фокиона, что стоит на полпути между Триокалой и Алларой. За небольшую плату там можно хорошо подкрепиться и выпить вина. Но главное, поблизости от этого места есть небольшая деревня. Мужчин в ней осталось мало, потому что многие из свободных присоединились к защитникам Аллары, а рабы, напротив, ушли в лагерь Бранея. К тому же рядом с этой деревней поселились несчастные беглые рабыни, после того как Трифон приказал изгнать всех женщин из лагерей, чтобы они не отвлекали воинов от службы. Среди этих беглянок есть немало прехорошеньких… Если говорить коротко, сначала у меня и у Багиена, а потом у Сатира и у Думнорига вошло в обычай встречаться со своими подружками в трактире Фокиона. Надо сказать, нам повезло. Каждый из нас нашел себе девушку по вкусу, а сами они увидели в нас своих защитников от грубых и наглых всадников Бранея, время от времени наезжающих в их женский лагерь. И вот третьего дня я отправился туда один, чтобы от имени друзей предупредить наших красоток, что в связи с приказом о начале учений всем нам придется некоторое время поскучать друг без друга. Олимпия, девушка, с которой я встречаюсь, уговорила меня остаться с ней на ночь, и я уехал от нее на рассвете. До лагеря было уже недалеко, как вдруг мне преградили дорогу три всадника. Я сразу почувствовал, что от них исходит опасность. И когда один из них, не говоря ни слова, поднял копье и метнул его в меня, я, вовремя угадав движение этого проклятого дорифора, успел прикрыться конем, подняв его на дыбы… Бедный мой Тевкр! Мы так полюбили друг друга и вот… я пожертвовал им, чтобы спастись самому. Представляешь, каким негодяем я себя чувствую?.. Копье вонзилось ему прямо в грудь, и он рухнул вместе со мной на землю. В это время второй всадник подлетел ко мне с обнаженной спафой в руке. Я еще лежал на земле и едва успел выхватить кинжал, подставив его под удар, который оказался так силен, что кинжал вылетел из моей руки. Тогда я вскочил на ноги и взялся за меч. Они втроем кружили вокруг меня и моего издыхающего Тевкра, а я, как мог, увертывался и отбивался от их мечей… Помнишь, как мы дрались со стражниками Аврелия? Они тоже были на конях, а мы бились пешими, но тогда – хвала предусмотрительности Сатира! – у нас в руках кроме мечей были щиты… И все же этим мерзавцам не удалось прикончить меня. На мое счастье, со стороны Триокалы показались всадники во главе с нумидийцем Мисагеном, начальником конницы. Завидев их, мои враги трусливо, как шакалы, умчались прочь.

– Действительно странная история, – нахмурясь, произнес Мемнон. – И что же ты думаешь обо всем этом?

– Ума не приложу, кому я мог перейти дорогу! – пожав плечами, отозвался Астианакс. – Ясно одно: кто-то очень хочет, чтобы я поскорее отправился в царство теней.

– Может быть, у тебя появился соперник, приревновавший тебя к твоей девушке? – предположил Мемнон.

Астианакс покачал головой.

– Вряд ли. Олимпия, признаться, не так красива, чтобы из-за нее стучать мечами.

– Ты запомнил нападавших в лицо?

– Клянусь мудростью Белизаны! Того, кто пронзил копьем моего Тевкра, я не забуду до конца дней. О! Попадись он мне!..

– Кажется, я догадываюсь, кто и почему хотел тебя убить, – помолчав, сказал Мемнон.

– Вот как! – изумился Астианакс. – Надеюсь, ты не шутишь?

– Теперь не до шуток! – ответил Мемнон. – Люди, напавшие на тебя, возможно, из числа тех, что совершили покушение на Сальвия. Похоже, я вернулся как раз вовремя…

– Но ты объяснишь мне, в чем дело?

– Ювентина случайно встретила в Катане одного своего знакомого… бывшего раба покойного Минуция. Он рассказал ей о том, что римский претор Лукулл заслал в Триокалу своих отпущенников и клиентов с заданием совершить покушение на Сальвия, причем сделать это так, чтобы тот не пострадал, а подозрение пало бы на Афиниона…

– Лукулл, эта хитрая и подлая лиса, позорно бежал от нас под Капуей и потом одолел только с помощью предательства! – воскликнул Астианакс.

– Теперь он снова хочет разделаться с восставшими привычным способом. Он заслал в Триокалу своих людей, а вместе с ними предателя Аполлония…

– Аполлония? Этого негодяя?

– Сомнений быть не может. Знакомый Ювентины назвал его имя. Теперь ты понимаешь, как тонко все задумано? Неизвестные всадники засыпают Сальвия стрелами и мчатся в сторону Аллары, то есть туда, где стоит лагерем верный Афиниону Браней. Тень, разумеется, падает на него как на исполнителя приказа киликийца, которому он подчиняется, и тогда Сальвий в удобный момент заключает Афиниона под стражу. И вот плоды хитро задуманного плана: среди восставших начинаются взаимные обвинения, подозрения, раздоры, а в это самое время появляется Лукулл, который без труда уничтожает неорганизованный сброд, охваченный междоусобицей.

Астианакс был поражен услышанным.

– Клянусь Тараном! Если это так, то многое становится на свои места. Но… при чем же здесь я?

– Я уже сказал, что среди тех, кого заслал сюда Лукулл, находится Аполлоний…

– Ах да, я понял! Ты хочешь сказать, что предатель случайно увидел меня, узнал и велел своим подручным разделаться со мной как с нежелательным свидетелем?

– Вот именно. Кроме него, есть по меньшей мере еще один, кто может всех нас знать в лицо… тебя, меня, Сатира, Багиена и Думнорига. Это некий вольноотпущенник Метелла Нумидийского, который под видом беглого раба и под вымышленным именем действовал еще в лагере Минуция. Настоящее имя его неизвестно, но, вероятнее всего, он здесь, вместе с Аполлонием.

– Понятно! – мрачно проговорил Астианакс. – Стало быть, всем нам грозит опасность? Всем пятерым?

– Да, и я вот уже три дня обдумываю, как бы нам самим заманить в ловушку Аполлония и всю эту лукуллову шайку.

– Но что мы можем предпринять?

– Первым делом надо использовать то обстоятельство, что Аполлоний и его приспешники рано или поздно обязательно увидят и узнают всех нас. Мы сами должны им в этом помочь. Будем не таясь разъезжать по окрестностям и разгуливать по крепости. Как только они увидят всех нас вместе, то попытаются разом покончить с нами. Что ж! А мы, в свою очередь, расставим для них собственные сети…

– Да, да, – подхватил молодой галл, – хорошо бы захватить проклятого Аполлония живым… Этот негодяй должен ответить за свое мерзкое предательство и умереть нехорошей смертью.

– Расскажешь обо всем нашим друзьям, когда они вернутся, а я сейчас же отправляюсь к Сальвию. Надо убедить его помириться с Афинионом.

– Вот это было бы прекрасно! – воскликнул Астианакс.

– Возможно, я у него и заночую. А завтра поговорим и обсудим, что нам предпринять… В крепость я пойду пешком. Позаботься о моем коне.

* * *

Солнце уже низко склонилось к вершинам гор, когда Мемнон вошел в крепость. Из нижней части города он поднялся к площади народных собраний, скорым шагом пересек ее и, пройдя по длинному крытому портику, взбежал по каменным ступеням царского дворца, у входа в который стояли на страже воины охраны…

Сальвий принял его без промедления. Разговор с ним затянулся почти до полуночи. Сообщение Пангея весьма заинтересовало латинянина. Мемнон также рассказал о предательстве Гадея, погубившего Вария. Рассказал он и о том, как ему удалось добиться от Нервы, чтобы тот устроил побег пленным пиратам из сиракузских каменоломен.

– Надо полагать, что на Крите теперь все превозносят меня до небес. А я уж постарался использовать эту свою очередную удачу, передав Требацию через товарищей по заключению в каменоломнях просьбу от твоего имени не забывать о восставших в Сицилии, остро нуждающихся в оружии, разумеется, вместе с твоим обещанием, что все поставки оружия будут оплачены.

– Ты все правильно сделал, – одобрительно сказал Сальвий. – Я готов в любое время щедро расплатиться с Требацием за то оружие, которое так кстати оказалось в нашем распоряжении…

– Мы можем в качестве платы за это оружие отдать пиратам зерно, которое захватил Афинион в Эмпории Сегесты.

– Что ж, я согласен. Тебе надо связаться со своими критскими друзьями, и мы обо всем договоримся.

Сальвий сделал небольшую паузу, потом спросил:

– А как ты думаешь, согласится ли Требаций помочь нам с переправой через пролив, если в новом году Лукулл будет нами разбит, а кимвры пойдут на Рим?

– Кто знает? – неуверенно произнес Мемнон. – Не стоит забывать, что пираты, в общем, равнодушны к нашей борьбе. Она интересует их постольку, поскольку способна отвлечь силы римлян от борьбы с ними самими. Но, безусловно, чем решительнее будут наши успехи в войне с римлянами, тем охотнее они будут вступать с нами во всякого рода соглашения.

– Когда-нибудь нам очень понадобятся корабли пиратов для переправы в Италию, – в задумчивости произнес Сальвий.

– Безусловно, понадобятся… если претору Лукуллу не удастся осуществить свой коварный план, рассорив тебя и Афиниона, – осторожно напомнил Мемнон.

– Ну что ж! – сказал Сальвий, явно не желая больше возвращаться к неприятной для себя теме. – Ты вернулся, и я рад, что ты опять с нами.

– Да, теперь я с вами до последнего вздоха! Мою душу согревает надежда, что Сицилия уже в следующем году будет называться островом Свободы. Кто знает, может быть, именно здесь, на этом клочке земли, удастся покончить с рабством и несправедливостью. Ради этого стоит сражаться не на жизнь, а на смерть…

Сальвий прищурил глаза в усмешке.

– Я вижу, ты стал рассуждать так же, как и Афинион. Оба вы молоды, и вас еще привлекают эти сладкие для слуха слова… свобода, равенство, всеобщее благоденствие. А я уже стар и знаю, что все эти слова – пустые звуки, без плоти и содержания. Не мне, умудренному годами, предаваться несбыточным мечтаниям. Только бы богам было угодно, чтобы кимвры стерли Рим с лица земли. В этом наше спасение. Нам остается лишь драться за свою собственную жизнь и за свою свободу. Ничего нового мы не принесем в этот мир. Не нами он создан, не нам его изменять.

– Может быть, ты и прав, но иногда мне кажется, что это так просто – сообща добывать средства к существованию и жить по справедливым законам. Неужели люди до конца света обречены пожирать друг друга из-за стремления к богатству и власти?

Сальвий покачал головой и снисходительно улыбнулся.

– Ну, на этот счет у меня нет никаких сомнений… Но не будем больше об этом. Я безмерно тебе благодарен за то, что ты снял огромную тяжесть с моей души. Завтра же обязательно повтори все то, что ты рассказал мне и Френтану, в присутствии Афиниона и всех стратегов. Теперь все можно объяснить происками римлян. Ну, а я получил возможность покончить с этим неприятным делом, как говорится, сохранив лицо…

Часть пятая

ПОХОД ЛУКУЛЛА

Глава первая

Лукулл в Мессане. – Приготовления в Триокале. – Начало боевых действий

Затянувшаяся зима и пришедшая вслед за ней дождливая весна не позволили Лукуллу выступить с войском к Сикульскому проливу ни в конце марта, ни в начале апреля. Метелл советовал шурину не торопиться с походом, пока не установится хорошая погода. Опытный военачальник, он знал, что значит вести войско под холодными весенними ливнями, теряя солдат, заболевших от простуды.

Только в середине апреля, когда закончился период дождей и подсохла земля, Лукулл повел свое войско от Рима по Аппиевой дороге. Под его началом было два легиона, составленных из римлян и латинских союзников. У городов и местечек, мимо которых проходило преторское войско, жители выносили солдатам печеный хлеб и другие продукты, напутствуя их призывами скорее покончить с мятежными рабами. В определенных местах легионеры размещались в заранее сооруженных для них лагерях с крытыми бараками.

Поход продолжался семнадцать дней. В Регии Лукулла встретил его легат Гней Клептий с союзническими отрядами из Лукании. На подходе были военные трибуны, которые вели когорты из Самния и Апулии. Никомед, царь Вифинии, прислал Лукуллу не менее восьмисот тяжеловооруженных воинов. В Фессалии и Акарнании агенты Лукулла навербовали свыше одной тысячи двухсот пращников и стрелков из лука. Они должны были прибыть в Сицилию на кораблях не позднее мая. В Мессане Лукулла дожидался Публий Лициний Нерва во главе пяти тысяч сицилийских солдат. Кроме того, в проливе бывший претор провинции сосредоточил большое количество беспалубных кораблей для переправы на остров войск своего преемника.

При встрече с Лукуллом Нерва вел себя с заискивающей почтительностью, зная, что его благоприятный отзыв о нем даже в письме к влиятельному шурину вызовет более или менее снисходительное отношение к нему в сенате. Друзья писали ему из Рима, что по поводу его неудач в Сицилии говорят мало и не особенно зло: все умы заняты кимврами, которые, по слухам, перезимовав в Испании, повернули обратно к Пиренеям, и Рим снова обуял такой же страх, как и в минувшем году.

Переправа войск через пролив проходила организованно и без задержек. В этом была несомненная заслуга Нервы. Лукулл был им доволен и отписал Метеллу, что «марианец» произвел на него благоприятное впечатление своей распорядительностью, и особенно хвалил Нерву за то, что тот сохранил для него своих солдат.

Диодор писал: «Против мятежников римский сенат назначил Луция Лициния Лукулла, под начальством которого было 14 000 римлян и италийцев, 800 вифинцев, фессалийцев и акарнанцев, 600 луканцев, которыми предводительствовал Клептий, хороший командир, известный своею храбростью, и еще 600 других, так что всего у Лукулла составилась армия в 17 000 воинов, с которыми он и занял Сицилию».

Вместе с пятью тысячами сицилийцев, приведенных Нервой, Лукулл располагал армией численностью в двадцать две тысячи человек, но прежде чем идти к Триокале, он решил пополнить войско солдатами из гарнизонов приморских городов на северном побережье острова.

Под Мессаной Лукулл простоял двенадцать дней, приводя в порядок свои силы и рассылая приказы по городам, которые он обязывал нести различные повинности, необходимые в военное время. Зная, что в Лилибее проквестор Фабриций Руг собрал более полутора тысяч пехотинцев и почти столько же нумидийских конников, Лукулл отправил ему письмо с требованием немедленно выступить со всеми своими воинами к Алезе, где претор наметил сбор всех вспомогательных отрядов из сицилийских городов.

Лукулл уже получил сообщение о том, что в Триокале главари мятежников, Трифон и Афинион, сосредоточили войско общей численностью свыше сорока тысяч воинов.

Эти сведения прислал Лукуллу в своем письме вольноотпущенник его шурина Деметрий, находившийся в Гераклее. Деметрий также сообщил о своей неудавшейся попытке посеять смуту и распри среди восставших.

Деметрий писал: «В начале ноября я устроил Трифону засаду, инсценировав покушение на него. Мои люди, улучив момент, засыпали стрелами царька и его свиту, после чего благополучно скрылись. После этого Трифон, заподозрив в организации покушения на него Афиниона, заключил его под стражу. Таким образом, сначала все шло по намеченному плану. Однако Трифон, видимо, поддавшись уговорам своего близкого окружения, освободил Афиниона от выдвинутого против него обвинения. Теперь они в полном согласии друг с другом готовятся к войне. Мне же и моим людям пришлось покинуть Триокалу по следующей причине. Аполлоний случайно узнал, что в Триокале объявились несколько человек, принимавших участие в восстании Минуция под Капуей. Один из них тебе хорошо известен. Это беглый гладиатор и пират Мемнон из Александрии. Ты, конечно, помнишь о побеге гладиаторов из Рима зимой прошлого года. Их, кажется, было пять или шесть человек. В побеге им содействовал сам Минуций. Они присоединились к нему в тот самый день, когда он поднял мятеж рабов в своем имении. Каким-то чудом беглецам из гладиаторской школы удалось невредимыми вырваться из сражения под Казилином, где ты окружил и уничтожил весь минуциев сброд. Неизвестно, где скитались эти отчаянные люди до того времени, когда в Сицилии начались рабские мятежи. Насколько мне известно, они поначалу объявились под Моргантиной, где претор Нерва потерпел поражение от мятежников. Когда мы, выполняя твое поручение, прибыли в Триокалу и стали действовать, Аполлоний случайно заметил и узнал одного из этих беглых гладиаторов. Наши люди подстерегли его, чтобы покончить с ним, но их постигла неудача. Гладиатор избежал гибели, а немного позднее Аполлоний выяснил, что кроме этого молодца в Триокале находятся еще четверо его товарищей, и среди них упомянутый Мемнон. Мы не могли себя спокойно чувствовать, пока они здравствовали. И меня, и Аполлония эти люди, несомненно, знали в лицо. Нам приходилось не делом заниматься, а думать о том, как бы случайно не попасться им на глаза. Покончить с ними прямо в лагере или в крепости не представлялось возможным. Поэтому мы выждали момент, когда все пятеро отправились прогуляться верхом по окрестностям Триокалы. Я тут же собрал всех своих всадников и пустился вслед за ними. Мы их нагнали у какого-то заезжего двора, но эти головорезы словно кожей почувствовали опасность и, соскочив с коней, заперлись в доме хозяина. Я приказал выбить дверь, но в тесном помещении превосходство в численности не имело значения. Надо признать, что гладиаторы превзошли нас в искусстве владеть оружием. Мы потеряли шесть человек убитыми. Еще семеро получили ранения, в том числе и я. В разгар схватки к нашим противникам подоспела помощь. Это были всадники из находившегося поблизости отдельного лагеря мятежников. Нам пришлось спасаться бегством в Гераклею, мы почти загнали своих лошадей. Один из твоих клиентов, Авл Децимий, был ранен, упал с коня и был захвачен мятежниками, которые, похоже, сумели развязать ему язык. Теперь мы не смеем показаться среди мятежников, боясь разоблачения…».

Все же Лукулл написал Деметрию в ответном письме, чтобы тот изыскал возможность затаиться со своими людьми в Триокале.

«Это крайне необходимо, – писал Лукулл. – После того, как мои войска обложат город со всех сторон, потребуется ваше содействие, без которого осада может затянуться на долгое время. Я очень надеюсь, что твой изобретательный ум и храбрость помогут тебе найти нужное решение. Помни, что твоему патрону и всем нам, оптиматам, как воздух нужна моя решительная победа в Сицилии: она должна поднять пошатнувшийся авторитет высшего сословия».

* * *

В Триокале тоже полным ходом шли военные приготовления.

Первый месяц нового года ознаменовался для восставших счастливым событием: после почти четырехмесячной осады капитулировала Мотия. Город, осажденный с суши и с моря, не выдержал и сдался на весьма приемлемых для его жителей условиях.

Дамаскид выполнил свое обещание безопасности и неприкосновенности их имущества. Кроме того, он произвел бесплатную раздачу зерна и масла изголодавшимся горожанам. Согласно условиям капитуляции проагор и большинство состоятельных граждан беспрепятственно покинули город. Почти все они вместе со своими семьями ушли в Лилибей.

В Мотии сириец нашел большое количество оружия и прежде всего вооружил им тысячу воинов Скопада, которые продолжали охранять склады Эмпория Сегесты.

Афинион уже думал о создании большого флота и о контроле над Сикульским проливом. Пока что у восставших было двадцать семь легких беспалубных и однопалубных кораблей, которые Дамаскид отбил у мавретанцев. Пленных кормчих, матросов и гребцов с этих кораблей, как им и было обещано, сириец отпустил на свободу, после того как они обучили своему делу восемьсот его бойцов. Многих из мавретанцев Дамаскид привлек хорошим жалованием, чтобы они продолжили обучение новых команд для службы на кораблях, которые удастся захватить в будущем. Во главе пока что небольшого флота по-прежнему был Катрей, проявивший большую энергию в подготовке кормчих и проратов.

После того как Сальвий снял с Афиниона подозрение в заговоре и восстановил его в звании первого стратега, отряды восставших, до этого находившиеся под осажденными городами в западной части Сицилии, стали возвращаться в Триокалу.

Особое внимание Сальвий и Афинион уделяли заготовкам зерна непосредственно в Триокале, так как оба не исключали возможности того, что им придется вести борьбу с римлянами в пределах городских стен. Общая численность восставших выросла до сорока тысяч человек, и для того, чтобы выдержать длительную осаду, требовалось как можно больше съестных припасов.

Хотя в западных областях острова из-за повсеместного бегства рабов почти половина пахотных земель была заброшена, собранного зерна было достаточно и для нужд трудившихся в коммунах рабов, и для армии, сосредоточенной в Триокале; его не хватало только для вывоза в Рим и для снабжения сицилийских городов, которые отказывались от каких бы то ни было соглашений с мятежными рабами. Сегеста и Мергана, получившие от Афиниона зерно и масло по тайным договоренностям с ним, остались в выигрыше по сравнению с Иетами, Энтеллой и другими городами, которые отвергли сотрудничество с мятежниками. Посылаемые из них на хлебозаготовки продовольственные отряды повсюду встречали жесткий отпор. Даже крестьяне, владельцы небольших усадеб, обращались к восставшим, чтобы они защитили их от «шаек грабителей», как они называли эти отряды.

Сальвий, поначалу скептически относившийся к деятельности киликийца, в конце концов вынужден был признать, что проводимые Афинионом мероприятия в отношении городов и рабских коммун дают неплохие результаты. К началу весны все зернохранилища в Триокале были заполнены зерном. По самым скромным подсчетам, сорокатысячному войску этих запасов могло хватить на десять-двенадцать месяцев осады. Кроме того, от Сегесты, Мерганы и еще нескольких городов восставшие получили много оружия, холста, одежду и обувь. За зиму Афинион хорошо вооружил не менее пятнадцати тысяч человек, которые до этого имели только заостренные колья и рогатины.

Лучше всех были вооружены восемь тысяч воинов самнита Френтана благодаря тому, что Мемнон через Цестия и Блазиона договорился с Требацием о доставке с Крита еще одной партии оружия и снаряжения в обмен на зерно, хранившееся на складах Эмпория Сегесты.

В начале декабря александриец отправился в Эмпорий с полуторатысячным отрядом воинов, которые загрузили зерном несколько кибей, приведенных в гавань эскадрой Блазиона.

Это была последняя партия зерна, «закупленного» претором Лицинием Нервой в Сицилии на деньги, присланные ему из Рима. За весь прошедший год пираты в общей сложности получили свыше тысячи талантов, то есть около двадцати пяти миллионов сестерциев, за вычетом расходов, связанных с наймом рабочих для разгрузки и погрузки кораблей в гавани Гераклеи. Требаций был доволен: этих денег могло хватить на постройку десяти новых двухпалубных кораблей. Он уже вел переговоры с киликийскими кораблестроителями.

В Эмпории у Мемнона был обстоятельный разговор с Цестием, который сообщил, что римский трибун Марк Тициний узнал от него о существовании тайного склада пиратских сокровищ на восточном берегу острова и весьма этим заинтересовался.

– Я решил заманить его и Гадея в Убежище, – излагал Цестий свой замысел. – Ввиду того, что у Блазиона больше нет дел в Тирренском море, он согласился поучаствовать в охоте на гадееву шайку. В Убежище все предупреждены. Если Гадей сунется туда, ему конец.

Пока Мемнон был занят делами в Эмпории Сегесты, его друзья-гладиаторы, не теряя надежды выявить и захватить римских лазутчиков, продолжали свою игру, суть которой заключалась в том, что они регулярно выезжали из лагеря и совершали далекие верховые прогулки по окрестностям Триокалы. Они открыто провоцировали врага на нападение. Френтан выделил в их полное распоряжение турму всадников, которые во время разъездов четырех друзей всегда находились где-нибудь поблизости в условленном месте. Время от времени они посещали заезжий двор Фокиона, чтобы там пообедать и заодно повидаться со своими подружками, жившими в деревне под Алларой. На тот случай, если бы «лукуллова шайка» напала на них в заезжем дворе, друзья планировали призвать на помощь всадников Бранея, который продолжал осаду Аллары. От заезжего двора до ближайшей заставы, охранявшей мост через реку Аллару, было не больше двух миль. Там, кроме шести эномотий пеших воинов, находилось около полусотни всадников. Сатир несколько раз заезжал на эту заставу, с начальником которой он был хорошо знаком. Тарентинец изложил ему все обстоятельства дела, и тот обещал, что незамедлительно пришлет своих конников, если Сатиру и его друзьям потребуется помощь.

В середине января Мемнон вернулся в Триокалу. Друзья решили отметить его приезд пирушкой. По предложению Багиена, все пятеро отправились в трактир Фокиона. Настроение у них было приподнятое. Впрочем, они привыкли быть начеку и, когда заметили конный отряд, мчавшийся во весь опор следом за ними со стороны Триокалы и узнали в одном из всадников Аполлония, тоже пустили своих коней вскачь, успев добраться до заезжего двора раньше, чем их настигли преследователи.

Одному из слуг Фокиона Сатир велел сесть на коня и мчаться за помощью на предмостную заставу. Сами же гладиаторы приготовились к схватке, решив драться в трапезной, где их противники не могли в полной мере использовать свое численное преимущество. Перепуганный трактирщик и все его рабы почли за благо разбежаться и попрятаться в укромных местах, а пятеро друзей заперлись в доме.

Всадников, прискакавших к заезжему двору, было не менее тридцати. Ими командовали Аполлоний и еще один малый лет сорока, в котором Сатир и Думнориг первыми признали Сарпедона, одного из командиров турмы в отряде Иринея. Перед тем как схватиться с врагами, гладиаторы осыпали предателей бранью и проклятиями.

Соскочив с коней, всадники выбили дверь в трапезную, но, ворвавшись туда, получили жесточайший отпор. Во время яростной борьбы пятеро бывших героев арены насмерть закололи шестерых и серьезно ранили не менее семи или восьми противников.

Сарпедон (как выяснилось потом, он и был главарем «лукулловой шайки»), как только ему стало ясно, что его людям не одолеть отважную пятерку в тесном помещении трапезной, приказал поджечь дом. Но в это время на дороге со стороны Аллары показались всадники. Их было не меньше пятидесяти. Раб Фокиона успел вовремя предупредить начальника заставы об опасности, угрожавшей Сатиру и его друзьям, и тот незамедлительно послал к трактиру всех своих конников. Римским лазутчикам ничего не оставалось, как спасаться бегством. Они разобрали своих лошадей и поскакали в сторону моря по дороге в Гераклею.

В погоню за ними Мемнон, Сатир и Астианакс увлекли за собой примчавшихся с заствы всадников, но нагнать удалось лишь одного из беглецов, который, ослабев от раны, полученной во время схватки в трапезной, свалился с лошади.

Пленника доставили в Триокалу, где он под пыткой полностью подтвердил сообщение Мемнона о том, что Лукулл специально заслал в Триокалу своих людей, которые и совершили нападение на царя восставших. От него также стало известно, что главным среди них является не Аполлоний, а некто Деметрий, отпущенник Метелла Нумидийского, он же Сарпедон, служивший одним из командиров турмы в коннице Минуция под Капуей.

Обо всем этом было доложено Сальвию, и подозрения латинянина в отношении Афиниона окончательно рассеялись.

Всю зиму друзья залечивали раны, полученные в этой схватке. Особенно плох был Думнориг, получивший опасное ранение в грудь. Но к весне и он совершенно поправился.

Мемнон раньше всех приступил к своим обязанностям, так как отделался лишь несколькими царапинами. Он с увлечением занялся подготовкой «малого легиона», который удалось собрать и вооружить в течение осени и зимы. Френтан убедил александрийца возглавить его. В нем было почти три тысячи бойцов. Френтан же обучал «большой легион», насчитывавший не меньше пяти тысяч человек.

Оба легиона Френтана к этому времени почти нельзя было отличить от римских: каждый воин имел, кроме копья, тяжелый обоюдоострый меч, большой прямоугольный щит и металлический шлем. Но многим не хватало железных лат. У большинства были кожаные или холщовые панцири[95].

С началом весны Терамен, Диоксен и Аминандр, договорившись между собой, объединили свои отряды. Они решили составить из них единую фалангу численностью в шестнадцать тысяч человек, как ее организовали в свое время македонские цари Филипп и Александр Великий.

Афинион, обсуждая со стратегами план будущего сражения, намерен был поместить эту грозную силу в центре, а все остальные отряды пехоты и конницу распределить на флангах.

Осторожный Сальвий, узнав, что Лукулл уже высадился в Сицилии с большими силами и собирает еще войска по всей провинции, предлагал, укрывшись за неприступными крепостными стенами, изматывать врага вылазками.

– Подойдя к Триокале, претор вынужден будет растянуть свое войско вокруг наших укреплений, вот тогда-то мы и начнем действовать, – рассуждал он на одном из военных советов. – Пусть римлянин думает, что обложил нас со всех сторон и обрек на голодную смерть. Припасов у нас достаточно. Нет в городе ни одного пустующего дома, который не был бы доверху наполнен зерном. Как только римляне распылят свои силы, мы будем уничтожать их по частям, делая частые и смелые вылазки.

Многие склонялись к мнению «старика». Но Афинион горячо убеждал всех не заключать самих себя в осаду, а незамедлительно выступить навстречу Лукуллу и как можно скорее навязать ему сражение.

– Нельзя нам сидеть сложа руки и ждать, когда к Лукуллу, имеющему пока еще неполных двадцать тысяч войска, подойдут подкрепления из Италии и со всей Сицилии. Нужно идти навстречу врагу и дать ему сражение, имея над ним численное превосходство. Отступить за стены Триокалы мы всегда успеем.

В конце концов Афиниона поддержало большинство стратегов и все рядовые воины, которые рвались в бой.

Сальвий вынужден был уступить.

– Да будет так! – сказал он. – Может быть, Афинион прав. Ни один полководец, видя такое воодушевление в своей армии, не упустит возможности испытать счастья в битве.

После того как решение было принято, к Тевтату и Эвгенею, еще осаждавшим Иеты и Энтеллу, а также к Ликорту, охранявшему со своими конными отрядами коммуны рабов под Мерганой и Скиртеей, поскакали гонцы с приказом возвращаться в Триокалу. Дамаскид, оставив в занятой им Мотии Катрея с двумя тысячами воинов, тоже поспешил в Триокалу, имея под своим началом хорошо вооруженный отряд численностью около трех тысяч человек. Катрею в Мотии и Скопаду в Эмпории Сегесты, где ахеец находился с тысячей воинов, было приказано оставаться на своих местах. Афинион послал обоим письма, в которых предупредил, что, по имеющимся у него сведениям, из Лилибея уже выступил большой отряд во главе с римским проквестором, чтобы присоединиться к преторскому войску. Катрею он приказал вести постоянное наблюдение за действиями противника и предупредить Скопада, если отряд проквестора начнет свое движение вдоль морского побережья. Скопад же получил приказ преследовать римлянина, но не вступать с ним в бой, посылая в Триокалу донесения о всех передвижениях противника. Со своей стороны, Афинион намеревался выступить навстречу отряду проквестора с пятью тысячами пеших воинов и двумя тысячами всадников, чтобы не дать ему соединиться с Лукуллом и уничтожить, имея почти тройное превосходство в силах (разведчики уже донесли киликийцу, что у римского военачальника в общей сложности около трех тысяч пехотинцев и всадников).

Глава вторая

Битва при Скиртее

В первой половине мая двадцатитрехтысячная римская армия, пополненная за счет италийцев и балканских греков, двинулась от Мессаны вдоль северного побережья Сицилии. По пути Лукулл присоединял к ней отряды из приморских городов.

Вперед претор послал две тысячи всадников во главе с опытным и храбрым военным трибуном Сервием Клуторием. Он должен был как можно быстрее добраться до Алезы, чтобы принимать там отряды из сицилийских городов. Клуторий за десять дней пребывания в Алезе собрал там по меньшей мере две тысячи гоплитов. Незадолго до прибытия Лукулла туда пришел отряд проквестора Фабриция Руга с полутора тысячами пеших солдат и таким же числом всадников, которые еще минувшей осенью прибыли на кораблях в Лилибей из Нумидии. Их прислал царь Гауда. В числе пеших воинов проквестора было около восьмисот маврусийцев во главе с Гомоном.

Афиниону не удалось перехватить этот отряд. Скопад запоздал с сообщением о его стремительном переходе из области Кефаледия к Алезе. Фабриций, видимо, узнал от своих разведчиков, что ему наперерез идет большое войско повстанцев, и ускорил движение своего отряда, приказав нумидийцам подсадить на своих коней пеших лилибейцев и маврусийцев. Благодаря этой хитрости Фабриций избежал встречи с почти семитысячным войском Афиниона и благополучно укрылся за стенами Алезы. Так что войско Лукулла за счет собравшихся там вспомогательных войск увеличилось теперь до двадцати восьми тысяч воинов.

Фабриция Руга еще в начале года сенат решил оставить в Сицилии с прежними полномочиями в ранге проквестора. Он зарекомендовал себя человеком способным и деятельным. Кроме того, сменить Фабриция на его посту никто в Риме особенно не стремился. Его преемнику, как все это хорошо понимали, в условиях войны с беглыми рабами пришлось бы заниматься одними неблагодарными делами, сидя в полуосажденном Лилибее.

Упустив врага, Афинион из области Кефаледия повернул обратно, к Скиртее. Он уже решил, что именно у этого города навяжет римлянам сражение. Третьего дня, когда его отряд проходил мимо Скиртеи по старой дороге, ведущей к Кефаледию, он успел осмотреть окрестности.

К югу от Скиртеи местность, ровная как стол, была удобна для действий македонской фаланги, но мешали деревья, кусты и несколько больших усадеб богачей с рабскими деревеньками. Со стороны Триокалы равнина была окаймлена цепью гор и скалистых холмов.

В первый день таргелиона (16 мая) незадолго до заката Афинион привел своих воинов к Скиртее и приказал им занять один из холмов в пятнадцати стадиях от города. Здесь он решил устроить главный лагерь, способный вместить основные силы восставших.

К Сальвию он послал гонца с письмом, в котором сообщил, что намерен дать сражение Лукуллу на Скиртейской равнине.

На следующий день по приказу киликийца все усадьбы и деревни к югу от города были подожжены. Запершиеся в Скиртее жители со страхом смотрели с высоты городских стен на полыхавшие пожары. Все, что не сгорело, повстанцы разрушили и сровняли с землей. Оливковые рощи и фруктовые сады были безжалостно вырублены. Вся цветущая равнина превратилась в расчищенное для предстоящей битвы поле.

Афинион был доволен: вокруг не было ни деревца, ни кустика, которые могли бы помешать наступлению тесно сомкнутой фаланги.

В течение двух последующих дней семь тысяч воинов усердно трудились, сооружая лагерь для отрядов Терамена, Диоксена и Дамаскида, которым предстояло сражаться в строю македонской фаланги. Для двух других лагерей, меньших по размеру, Афинион наметил два холма по обе стороны от главного лагеря. В них должны были разместиться пешие и конные отряды, предназначенные для прикрытия флангов основных сил войска восставших.

В это время пришло известие от Френтана, два легиона которого в это время действовали в горных областях Ном и Аместрата, преграждая пути отрядам сицилийцев, идущих в Алезу. В течение пяти дней самниту удалось перехватить и рассеять четыре таких отряда общей численностью около трех тысяч человек. Это были солдаты из гарнизонов Петры, Капиция, Галарины и Аместрата. Устрашенные подавляющей численностью восставших, они не оказывали им никакого сопротивления, либо разбегаясь, либо сдаваясь в плен. Френтан сообщил то, что уже было известно Афиниону: о прибытии в Алезу нумидийской конницы и нескольких больших отрядов пехоты. Было ясно, что именно от Алезы, присоединив к своей армии вспомогательные войска, Лукулл начнет свое наступление на Триокалу. Френтан еще не знал, что римлянину, по мере движения его войска от Мессаны к Алезе, удалось собрать значительные подкрепления. В Алезу претор привел двадцать восемь тысяч воинов. Вместе с отрядом из Лилибея во главе с проквестором Фабрицием Ругом и отрядами, прибывшими в Алезу из Панорма, Солунта, Паропа и некоторых других городов, армия составляла тридцать три тысячи пехотинцев и около четырех тысяч всадников.

Еще до прибытия Лукулла в Алезу «большой» и «малый» легионы Френтана, выполняя приказ Афиниона, покинули области Ном и Аместрата, двинувшись к Скиртее. В третий день таргелиона (18 мая), поздно вечером, жители этого города могли наблюдать со своих стен шествие его восьмитысячного войска. Оно растянулось в своем движении более чем на десять стадиев. За обозом понуро шагали под охраной конников пленные сицилийцы.

Два дня спустя Сальвий Трифон привел к Скиртее около двадцати пяти тысяч пехотинцев и четыре тысячи всадников. Вечером следующего дня подошел Дамаскид с тремя тысячами тяжеловооруженных. Общая численность восставших, которым предстояло участвовать в сражении, превысила тридцать восемь тысяч пеших бойцов и шесть тысяч всадников.

До прибытия основных сил из Триокалы главный лагерь был почти готов. Вокруг него пролегал глубокий ров, а над ним насыпан вал. Оставалось завершить работы по установлению частокола и сооружению башен.

На возвышенном месте в центре лагеря была разбита царская палатка. Над ее куполом взвилось белое знамя – символ верховной царской власти. Палатка первого стратега стояла немного поодаль. Возле нее в землю была воткнута сарриса с укрепленным на ней большим красным флагом, который Афинион избрал для себя как знак свободы. Такого же цвета вымпелы были на всех значках больших и малых отрядов армии восставших.

Подошедшие вскоре отряды Тевтата, Дамаскида и Бранея приступили к строительству отдельного лагеря на соседнем холме в двух стадиях западнее главного лагеря. В это время два легиона Френтана заканчивали строительство своего лагеря на холме со скалистой вершиной на восточной окраине Скиртейской равнины.

На военном совете Афинион поставил задачи перед всеми восемью стратегами.

Воины шестнадцатитысячной фаланги под командованием Терамена, Диоксена и Аминандра должны были занять место в центре; отряды Тевтата, Дамаскида, Бранея общей численностью до десяти тысяч пеших бойцов и пяти тысяч конников во главе с Мисагеном и Астанабалом – на левом фланге; два легиона под командованием Френтана и Мемнона, насчитывавшие восемь тысяч пехотинцев, и тысяча всадников во главе с Ликортом должны были составить правое крыло.

Укрепление двух новых лагерей продолжалось в течение трех дней до самого прибытия армии Лукулла.

Лагерь Френтана, стоявший ближе других к Скиртее, представлял настоящую крепость. Крепкий частокол опоясывал скалистую вершину холма. Ниже по склону был выкопан широкий ров. Одним из размещенных в лагере легионов (он назывался «большим», так как насчитывал более пяти тысяч солдат) начальствовал сам Френтан, другим, «малым», состоявшим из трех тысяч человек, командовал Мемнон, который вооружал и обучал его в течение последних шести месяцев.

Воины этих двух легионов были обучены по римскому образцу, но без учета последних нововведений Мария в римской армии. Френтан, который десять лет провел в рабстве, о них вообще ничего не знал. Мемнон же, когда он попал гладиатором в Рим, слышал только о том, что Марий, учитывая опыт прошлых поражений римлян в войне с кимврами, ввел построение войск более глубокими колоннами, назвав их когортами. Прежнее построение перед сражением по манипулам арпинец отменил. Теперь римляне вступали в бой когортами численностью в шестьсот человек каждая, то есть в составе ее были пять манипулов…

* * *

Преторское войско подошло к Скиртее в двенадцатый день таргелиона (24 мая) за три часа до заката солнца. Оно двигалось по большой дороге со стороны Пирины и остановилось на возвышенном месте южнее города.

Солдаты прямо с похода приступили к строительству лагерных укреплений.

День уже близился к концу, и Афинион не стал тревожить римлян, только объявил по всем трем лагерям, чтобы на следующий же день все были готовы к битве.

Ночь прошла спокойно. Рано утром римляне продолжили строительство своего лагеря, углубляя вокруг него рвы и возводя прочный вал с частоколом.

По обе стороны преторских ворот, обращенных в сторону большого лагеря восставших, легионеры, стуча топорами, заканчивали сооружение деревянных башен. Склон насыпного вала примерно около десяти тысяч римлян и их союзников укрепляли дерном и камнями.

Афинион, желавший поскорее завязать сражение, собрал воедино всех легковооруженных и бросил их на занятых своими работами римских солдат.

До четырех тысяч лучников, пращников и велитов быстро приблизились к валу римского лагеря, осыпая врага стрелами, камнями и дротиками. Навстречу им выступили акарнанские пращники и фессалийские стрелки из лука.

«Сначала завязалась частая перестрелка», – писал Диодор о начале битвы под Скиртеей.

Римлянам так и не удалось в этот день закончить строительство своего лагеря. Лукуллу пришлось ввести в бой еще несколько центурий велитов, которым приходилось не столько метать во врага свои дротики, сколько биться мечами, так как повстанцы в исступлении бросались им навстречу с одними рогатинами и самодельными палицами в руках.

Афинион, видя, что схватка возле римского лагеря мало-помалу разгорается, приказал всему остальному войску строиться в боевой порядок.

Во всех трех лагерях восставших зазвучали трубы и рожки.

Лукулл и Клептий, немного посовещавшись, решили, что не стоит откладывать сражения, тем более что лагерь достаточно укреплен, а воины, уже возбужденные картиной кровопролития, происходившего у них на глазах, громкими криками требуют, чтобы их вели в бой.

Чтобы отогнать вражеских легковооруженных от лагерного вала, Клептий повел против них когорту тяжеловооруженных марруцинов, и повстанцы вынуждены были спешно отступить.

Наступило короткое затишье, во время которого восставшие и римляне выстраивались в боевой порядок.

Первой двинулась в наступление пехота италийских союзников – легкая и тяжелая. За ними в разомкнутом строю, чтобы в любой момент можно было пропустить в тыл легковооруженных, двумя линиями медленным шагом двигались вперед когорты римских легионеров. Третью линию составляли две тысячи отборных римских солдат, называвшихся триариями. Это были испытанные воины старших возрастов. Их нетрудно было различить по сверкавшим на солнце воинским наградам – серебряным фалерам и другим нагрудным украшениям, прикрепленным к панцирям.

Построенная на равнине фаланга восставших была растянута по фронту не меньше чем на целую римскую милю. Фланги ее были защищены пешими и конными отрядами. Общая протяженность войска восставших по фронту равнялась почти двум милям.

Легковооруженные повстанцы, лучники и пращники, выбежали вперед, чтобы отразить наступление вражеских велитов и не дать им возможность забрасывать дротиками фалангитов, стоявших в тесном строю.

Очень скоро италийские велиты, осыпаемые дождем стрел и камней, отступили. Лучники и пращники восставших также отошли на фланги своего войска, потому что на них двинулись тяжеловооруженные луканцы, марруцины и вестины. Эти отряды италийских союзников римлян представляли собой небольшие, имевшие четыре-пять рядов в глубину фаланги по двести пятьдесят – триста воинов в каждой. По вооружению они почти не отличались от римских легионеров. Скорым шагом, почти бегом, италийцы сблизились с грозно двинувшейся на них фалангой, построенной в шестнадцать рядов. Столкнувшись с фалангой, союзники римлян тут же были остановлены и отброшены назад. Пронзительно закричали первые раненые. От ударов тяжелых копий не защищали ни щиты, ни доспехи: то и другое пробивалось насквозь. Особенно ужасны были удары саррис, которые наиболее сильные воины третьего и четвертого рядов держали обеими руками и, пронзая ими врагов, приподнимали над землей их корчившиеся в муках тела.

Лукулл и Клептий ждали момента, когда в сплошном строю фаланги начнут появляться бреши и разрывы, чтобы бросить в них стоявшие наготове небольшие отряды легионеров. Однако хорошо подготовленные бойцы-фалангиты продолжали держать равнение и не позволяли вражеским воинам проникнуть за ограду своих копий и саррис, поражая насмерть смельчаков, пытавшихся это сделать.

Между тем на флангах противники уже сошлись друг с другом щит о щит, грудь о грудь. Дерущимся в тесноте воинам невозможно было действовать копьями. Бойцы, отбрасывая их, выхватывали из ножен мечи. Сражение переходило в самую страшную его фазу – всеобщую кровопролитную резню, «тягостную работу мечами», как говорили римляне. Дикие крики, лязг железа разносились по окрестностям. Со стен Скиртеи тысячи горожан, затаив дыхание, молча следили за ходом битвы.

На левом фланге против восставших сражались сицилийцы и вифинцы, против правого фланга наступали пять когорт римских легионеров и сводные отряды греческих наемников.

Увидев, что правый фланг повстанцев стремительно выдвинулся в сторону римского лагеря, Лукулл приказал охранявшим его левые ворота трем манипулам латинских добровольцев и отряду маврусийцев во главе с Гомоном и проквестором Фабрицием Ругом немедленно идти на помощь римлянам и отбросить мятежников от лагеря.

Такая предусмотрительность со стороны римского военачальника оказалась нелишней. Хорошо обученный Мемноном «малый» легион, наступая сомкнутым строем, в первые же минуты боя привел в замешательство когорты легионеров, не ожидавших от беглых рабов такого неудержимого натиска. Справа от «малого» легиона с не меньшим успехом наступали воины «большого» легиона во главе с Френтаном. Сражавшиеся против них греческие наемники и каппадокийцы уже с трудом сдерживали их бешеный напор.

«Успех склонялся то на одну, то на другую сторону, и много народа пало с обеих сторон», – писал Диодор.

Первыми, как того и опасался Лукулл, обратились в бегство греческие наемники, а за ними каппадокийцы. Легион Френтана, ломая свой сомкнутый строй, яростно их преследовал. Не выдержав, стали отступать и римляне, сражавшиеся против легиона Мемнона. Лукуллу, чтобы спасти положение на своем левом фланге, пришлось направить туда три манипула триариев и всю нумидийскую конницу, которую он держал в резерве.

Воины Мемнона и Френтана неотступно преследовали отступающих и бегущих врагов почти до самого вала римского лагеря. Если бы этот успех на правом фланге восставших наметился немного раньше, возможно, поле битвы осталось бы за ними.

Однако исход борьбы решен был в центре.

Гней Клептий, убедившись в том, что вражеская фаланга по-прежнему неколебимо держит свой строй, решил взломать ее в одном месте с помощью четырех центурий велитов, которые он сам повел вперед, приказав солдатам захватить с собой как можно больше дротиков.

Велиты, имея при себе по семь-восемь легких дротиков, приблизились к центру фаланги и обрушили на нее густой град этого смертоносного оружия. Почти ни один дротик не пропадал даром, каждый находил свою жертву в тесном строю бойцов фаланги. Места убитых и раненых в первых рядах заступали воины задних рядов, но многие из них не имели щитов. Вскоре в центре фаланги образовался разрыв шириной в два или три десятка шагов, и тогда Клептий, подбежав к знаменосцу тяжеловооруженных луканцев, выхватил из его рук значок когорты и бросил его в этот разрыв. Луканцы из страха потерять свое знамя, что считалось великим позором, дружно ринулись в образовавшуюся брешь, положив тем самым начало ужасающей резне.

В тесноте ближнего боя копья и саррисы становились бесполезными. Бойцы македонской фаланги, грозные в сплошном строю, оказывались совершенно беззащитными перед врагами, вооруженными испанскими мечами и закрывавшими их почти до самых ног большими щитами в форме выгнутых прямоугольников. Сами они в большинстве своем не имели не только щитов, но даже мечей.

Афинион, как только увидел, что центр фаланги подвергся разгрому, поспешил туда с двумястами всадников и на короткое время остановил панику. При его появлении воины преисполнились решимости не отступать ни на шаг. Все отчаянно дрались, чтобы отбросить врага и восстановить порядок в строю, но исправить положение не удалось.

Гней Клептий приказал трубить общее наступление и в первую очередь постарался развить успех в центре. Сюда устремились по меньшей мере десять центурий тяжеловооруженных римлян. В это время и в других местах фаланги также стали появляться трещины и разрывы. В них вклинивались небольшими группами римляне и союзники, усиливая смятение в рядах фалангитов. Они гибли сотнями, но пока никто не думал о бегстве.

В самом центре продолжали яростно биться Афинион и его конники. Немного поодаль от этого места в пешем строю сражался Терамен, уже весь покрытый ранами. Он и еще несколько командиров сзывали к себе тех, у кого были мечи, в надежде отбросить римлян и снова сомкнуть ряды, но голоса их тонули в общем шуме, грохоте и лязге оружия. Вскоре Терамен пал, пронзенный сразу несколькими мечами. Афинион, сбитый с коня, получил тяжелый удар в голову и без чувств рухнул на груду лежавших перед ним трупов.

Диодор писал: «Афинион, сражаясь во главе отборного отряда всадников в двести человек, усеял трупами все окружавшее его пространство, но, раненный в оба колена, он, после того как получил еще третью рану, выбыл из строя».

Как только по рядам фалангитов пронеслась весть, что Афинион и Терамен убиты, все они пали духом и обратились в бегство. Часть бегущих устремилась к большому лагерю, еще надеясь закрепиться в нем, но многие побежали по дороге, ведущей через горы в сторону Триокалы.

На левом и правом флангах восставшие еще продолжали сражаться, но разгром фаланги и начавшееся бегство в центре привело их в замешательство. Каждый теперь думал только о собственном спасении. Бросая щиты, они также обратились в бегство. Дамаскид пал, насквозь пронзенный копьем. Вместе с ним еще около восьмисот человек были окружены марруцинами и, отчаянно защищаясь, погибли все до одного.

Многие беглецы устремились в лагерь Тевтата и Бранея. Здесь их, как могли, приводили в порядок Тевтат, Браней и другие командиры, еще не потерявшие присутствия духа и надежды закрепиться в лагере. Из главного лагеря на помощь к ним пришел Эвгеней с двумя тысячами воинов. В ближнем бою они в течение некоторого времени сдерживали наседавших марруцинов и латинян, но в конце концов вынуждены были отступить и покинуть лагерь. Браней и Тевтат, оба раненые, увели с собой в горы около тысячи человек. Триста воинов во главе с Эвгенеем пробились сквозь кольцо окружения в сторону Энтеллы. Оторвавшись от преследователей, они решили идти на запад, чтобы укрыться за стенами Мотии, где находился Катрей с двухтысячным гарнизоном.

Сальвий, когда стало ясно, что сражение проиграно, приказал окружавшим его ликторам, телохранителям и советникам садится на коней.

Всадники выехали за пределы главного лагеря через задние ворота и увидели, что дорога на Триокалу сплошь занята беглецами и их преследователями. Сальвий и его спутники поскакали по бездорожью к близлежащим горам, куда спешили добраться и другие беглецы, конные и пешие.

Диоксен и Аминандр, собрав вокруг себя три тысячи воинов, предприняли отчаянную попытку отстоять главный лагерь. Оба они погибли, сражаясь в первом ряду. Вместе с ними пали около двух тысяч человек. Остальным (их уже оставалось менее тысячи) все же удалось согнать вниз по холму толпу самнитов и римлян, но слух, что Диоксен и Аминандр убиты, а Сальвий уже покинул лагерь, тоже заставил их искать спасения в бегстве.

В тот момент, когда в центре начался разгром, два легиона Френтана и Мемнона еще продолжали наступать, тесня врагов к их лагерю. Римские легионеры расстроенными рядами отошли почти до самого вала, и если бы им на помощь не пришли охранявшие лагерь латинские добровольцы и маврусийцы во главе с Гомоном, восставшие ворвались бы в римский лагерь на плечах отступающего противника.

Мемнон и наиболее храбрые из его бойцов обратили в бегство стоявших перед ними римских легионеров, но в это время их глазам представилось печальное зрелище разгрома, избиения и бегства воинов фаланги, которая еще четверть часа назад являла собой несокрушимую стену, перегородившую почти всю Скиртейскую равнину.

Оглянувшись в сторону главного лагеря, александриец увидел на вершине холма развевающееся белое знамя – свидетельство того, что Сальвий по-прежнему находится в своей ставке. Он ясно различил многотысячную толпу воинов, собравшуюся перед главными воротами лагеря и, несомненно, готовую защищать его.

Это несколько взбодрило Мемнона.

– Терамен и Диоксен отступили в главный лагерь! – крикнул он командирам, которые могли его слышать. – Все отходим! Ведите людей в наш лагерь! Только в нем мы сохраним себя и свои силы, чтобы потом иметь возможность отплатить римлянам за поражение.

Отступление «малого», а затем и «большого» легионов восставших больше походило на бегство, тем более что расстроенные на правом фланге манипулы, которыми командовал Френтан, неожиданно подверглись нападению римских триариев и нумидийской конницы. Всадники Ликорта, рассеянные на большом пространстве, не смогли противостоять нумидийцам и отхлынули назад, обнажив правый фланг легиона Френтана, стремительно атакованный тысячей триариев.

В это же время оттесненные к своему лагерю римляне, видя, что враги прекратили сражение и начали отход, воспрянули духом. Проквестор Фабриций Руг совместно с трибунами и центурионами наводили порядок в расстроенных рядах легионеров. Вскоре римские манипулы перешли в наступление.

Мемнон, увидев в толпе своих воинов двух юных трубачей, приказал им что есть духу бежать к лагерю и, взобравшись на вал, не переставая трубить сбор.

Когда сам он добежал до лагерного вала, то увидел Сатира, Думнорига и с ними еще около десяти или двенадцати всадников, скакавших ему навстречу на взмыленных лошадях.

– Мы разбиты! – возбужденно крикнул Сатир. – Ликорт пал на наших глазах! Все бегут! Что ты собираешься делать?

– Защищать лагерь, – твердым голосом ответил Мемнон.

– Мы с тобой! – сказал Думнориг, с болью в сердце глядя на толпы отступающих в лагерь воинов, которые торопливо переходили через ров по нескольким подъемным мостам и потом взбирались по крутому склону холма к главным воротам, по обеим сторонам которых возвышались две башни, сооруженные из толстых бревен.

Никто из этих людей, отступивших к лагерю, не бросил оружия и не расстался со своим щитом. Все понимали, что нужно драться до конца, потому что для них не было другого исхода, кроме смерти в бою. Каждый понимал, что плен означает позорную и мучительную казнь.

– А Багиен, Астианакс? – отрывисто спросил Мемнон.

– Не знаем, живы ли они, – сказал Сатир. – Нумидийцы разметали нас в разные стороны, потом началось бегство и…

Он не договорил, потому что в этот момент раздались громкие крики воинов, толпившихся у подножия холма.

Один из командиров, подбежав к Мемнону, крикнул ему:

– Ты наш предводитель! Френтан погиб! Командуй же нами! Наводи порядок среди воинов! Разве ты не видишь?..

– Вижу, Алгальс, – стараясь говорить спокойно, отозвался Мемнон и, повернувшись к Сатиру и Думноригу, приказал: – Отправляйтесь в лагерь и постарайтесь вооружить дротиками как можно больше людей… Пусть они забросают ими римлян со склона через наши головы. Этим вы ослабите их натиск и дадите нам возможность отступить в лагерь.

Наступавшие колонны тяжеловооруженных римлян были уже совсем близко. Мемнон и Алгальс сбежали по склону холма и возглавили примерно восемьсот бойцов, которым предстояло принять неравный бой, чтобы дать возможность остальным товарищам укрыться в лагере и приготовиться к его защите.

Бой был жестоким и, несомненно, быстро закончился бы поголовным истреблением смельчаков, сражавшихся против врага, вчетверо превосходившего их своим числом. Но около тысячи повстанцев во главе с Сатиром и Думноригом, запасшись в лагере дротиками и заостренными камнями, перебрались через частокол и пришли на помощь сражавшимся внизу товарищам. Они обрушили на римлян такой град дротиков и камней, что те вынуждены были отступить в беспорядке и прекратить сражение.

Мемнон и Алгальс вышли из боя невредимыми, но из восьмисот человек, доблестно сражавшихся рядом с ними, уцелела едва половина.

Поднявшись к лагерным воротам, Мемнон приказал командирам, чтобы они собирали вокруг себя бойцов, разбивая их на центурии и распределяя между ними участки обороны на лагерных укреплениях.

Основная масса беглецов из легиона Френтана, не успевших добраться до ближайших гор, была настигнута и порублена нумидийской конницей. Остальные, услыхав знакомые звуки буцин, призывно доносившиеся из лагеря, поняли, что он еще не захвачен врагом, и повернули обратно. Спастись удалось немногим (только около четырехсот беглецов добрались до лагеря), большинство пало под мечами нумидийских и италийских всадников.

Мемнон разбивал на центурии вернувшихся в строй бойцов. Многие из них потеряли оружие, но у александрийца не было ни времени, ни охоты стыдить и ругать их за это. Он приказывал им вооружаться дротиками, кольями, камнями и призывал держаться до последнего вздоха.

– В плен не сдавайтесь, – говорил Мемнон, обходя строй бойцов. – Римский претор все равно прикажет всех пленников пригвоздить к крестам или после пыток сбросить со скал. Отступать не имеет смысла. Лучше доблестно умереть в бою, чем оказаться в руках торжествующих и беспощадных врагов.

В это время в лагере царила полная неразбериха. Но и римляне медлили, не начиная штурм. Войско их было расстроено во время сражения и преследования бегущего противника.

Победители, прекратившие преследование мятежников, бежавших в сторону Триокалы, возвращались в свой лагерь шумными толпами, распевая пеаны. У преторских ворот солдат встречали их рабы, которые украшали головы легионеров венками и отводили в палатки, убранные цветами и лавром.

Между тем солнце уже клонилось к вершинам гор.

Собрав вокруг себя всех командиров центурий и манипулов, Мемнон приказал им довести до сведения каждого солдата, что с наступлением темноты все должны заняться сбором неповрежденного оружия на поле сражения…

Таким образом, из трех лагерей восставших только лагерь Френтана римлянам не удалось взять. Но сам Френтан был убит, когда вел своих воинов к декуманским воротам вражеского лагеря. Оставшиеся в живых командиры единогласно признали предводителем Мемнона, которого Френтан еще в Триокале объявил своим заместителем.

Римляне в этот день больше не тревожили восставших, запершихся в своем лагере. Они считали их обреченными. Путь к отступлению в сторону Триокалы им отрезали четыре отряда из вспомогательных войск, расположившихся в непосредственной близости от осажденного лагеря. Они спешно рыли окопы и заваливали подступы к ним срубленными кустами и молодыми деревьями. Со стороны дороги, ведущей в центральные области острова, устраивались на ночлег под открытым небом греческие наемники и сицилийцы. Только со стороны римского лагеря было открытое пространство, заваленное грудами трупов и оружия.

Ближе к ночи стараниями Мемнона, Алгальса, Сатира, Думнорига и других командиров среди трех тысяч воинов, оставшихся от двух разбитых легионов, был наведен порядок. Все они были распределены по центуриям и манипулам. Было составлено двадцать пять манипулов по сто двадцать человек в каждом. Недостающих командиров выбирали сами воины.

В лагере находилось около двух десятков повозок с дротиками, изготовленными в Триокале. Френтан, отправляясь в поход, приказал взять их с собой. Теперь они должны были стать наиболее спасительным средством в предстоящей вооруженной борьбе. Дротики, а вместе с ними и заостренные метательные камни воины сносили ближе к частоколу, складывая все это в кучи по всему периметру лагеря.

Ночью поднялся ветер. Сквозь его шум и свист со стороны равнины доносились протяжные стоны умирающих.

Когда совсем стемнело, Мемнон послал к месту ожесточенного дневного сражения несколько сот человек из тех, кто потерял оружие. Они должны были, соблюдая тишину, добыть себе мечи и щиты, а также собрать как можно больше неповрежденных копий и дротиков…

Глава третья

Задержка Лукулла под Скиртеей. – Стратегемы[96]осаждающих и осажденных

Диодор писал: «Римляне одержали блестящую победу, так как бежали и войска Трифона, и он сам. Много народу было изрублено во время бегства, так что общее число убитых было не меньше двадцати тысяч. Остальные под покровом ночной темноты бежали в Триокалу, хотя претору было бы легко уничтожить и этих, если бы он их преследовал».

Впоследствии Лукулла обвиняли в том, что он, одержав решительную победу над мятежниками, не довел до конца их разгром в самый день сражения. По мнению многих, он должен был бросить на врага всю свою конницу и преследовать бегущих до самой Триокалы.

Но справедливости ради надо отметить, что Лукулл лишен был возможности преследовать противника по всем правилам военного искусства, потому что в самый разгар сражения он, опасаясь, как бы мятежные рабы, имевшие большой успех на своем правом фланге, не ворвались в его лагерь, послал против них почти всех имевшихся у него всадников. Преследование же беглецов пешими солдатами в направлении Триокалы продолжалось недолго. Только легковооруженные союзники настигли и перебили около трех тысяч повстанцев. Римляне и латиняне в этом деле не участвовали из-за своего тяжелого вооружения.

Как потом стало известно, не менее пятнадцати тысяч бежавших с поля боя мятежников на рассвете следующего дня добрались до Триокалы и укрылись за ее стенами.

Ругали Лукулла и за то, что он только на девятый день после сражения у Скиртеи привел свое войско к Триокале, хотя оба города отстояли друг от друга на расстоянии одного дневного перехода. Но и в этом случае у претора было оправдание: его задержал под Скиртеей один из вражеских лагерей с засевшими в нем мятежниками.

Утром следующего дня после битвы римляне стали готовиться к похоронам павших в битве товарищей.

К месту погребения солдаты сносили дрова и огромные вязанки хвороста.

В два часа пополудни близ дороги, ведущей из Скиртеи в Триокалу, выросли огромные пирамиды погребальных костров, сложенных из дров и тел погибших. Вокруг них выстроилось все римское войско в полном составе.

Перед тем как зажечь костры, Лукулл приказал вывести двести пар вооруженных мечами пленных, появление которых вызвало бурю восторга у тридцати пяти тысяч воинов преторского войска и толпившихся на стенах города жителей.

Римский претор решил почтить своих павших солдат погребальными гладиаторскими играми. Пока горели костры, четыреста пленников сражались, пронзая друг друга мечами. Оставшихся в живых победителей окружили и перебили римские солдаты.

В этот же день Лукулл приказал распять двести пятьдесят пленных на виду у осажденных.

Вдоль дороги, проходившей вблизи укрепленного лагеря мятежников (она тянулась от Скиртеи в сторону Пицинианы), солдаты вкопали двести пятьдесят столбов. Осужденных, которые несли на своих плечах патибулумы[97], легионеры гнали к месту казни ударами бичей. Многие из пленных были ранены. На их обнаженных, блестевших от пота телах, ярко рдели кровавые раны. Лукулл специально велел отобрать для казни наиболее израненных и ослабевших пленников, не годившихся для будущих гладиаторских боев, которыми он собирался развлекать себя и своих солдат во время осады Триокалы. Перед тем как пригвоздить несчастных к крестам, солдаты немилосердно избивали их скорпионами[98].

Вечером того же дня Лукулл бросил на вражеский лагерь несколько тысяч солдат из числа союзников, но мятежники легко отразили приступ, встретив наступающих градом камней и дротиков. Вторая волна наступавших вскоре тоже отхлынула. На склоне холма осталось более сотни убитых.

Как уже отмечалось, осажденный лагерь стоял на холме с крутыми склонами. Место, достаточно хорошо укрепленное самой природой, было опоясано глубоким рвом и валом, по гребню которого шел частокол из толстых бревен. Было ясно, что защитники лагеря, пока они еще не ослабели от голода, будут оказывать яростное сопротивление.

Лукуллу важно было поскорее двинуть свое войско к Триокале, в которой, по слухам, царили разброд и уныние, но он не хотел оставлять у себя в тылу столь многочисленный отряд неприятелей. Легат Клептий и все военные трибуны уговаривали претора не терять времени и, оставив под Скиртеей несколько когорт сторожить запертого в своем лагере врага, немедленно трубить поход, но тот упрямо твердил, что они не понимают особенностей борьбы с рабами.

– Кто из вас поручится за то, что осажденные не прорвутся через слабые заслоны? Если мы упустим эту сволочь, то, возможно, получим новую войну, которая может разгореться в еще спокойных восточных областях. Нет, я не уйду отсюда, пока не уничтожу их всех до одного.

Как показали дальнейшие события, претор оказался весьма прозорливым.

Вскоре Лукулл узнал, что Афинион, считавшийся погибшим, на третий день после битвы объявился в Триокале.

Сообщение об этом прислал Деметрий, который воспользовался неразберихой среди повстанцев, сбежавшихся в Триокалу, и незамеченным пробрался в крепость. Аполлоний и еще двадцать вольноотпущенников и клиентов Лукулла не без колебаний последовали за ним. Они боялись разоблачения, но вскоре осмелели и, рассеявшись среди восставших, приступили к исполнению задания, полученного от своего патрона. Прежде всего, они должны были распространить среди рабов слух, что претор обещает сохранить жизнь всем, кто сдастся ему на милость, хотя это было заведомой ложью. Даже если бы Лукулл позволил себе проявить подобную мягкость по отношению к мятежным рабам, возмущенный сенат все равно приказал бы ему казнить всех сдавшихся на милость пленников. Могущественный и надменный Рим никогда не оставлял бенаказанной дерзость рабов, взявшихся за оружие.

Деметрий отправил к Лукуллу одного из его клиентов, который помимо всего прочего рассказал патрону, что «звездочет», как называли римляне Афиниона, получивший в сражении у Скиртеи несколько ран, какое-то время без чувств пролежал среди трупов, а потом, когда пришел в себя, притворился мертвым и в наступившую ночь скрылся. Через два дня он, опираясь на обломок саррисы, добрался до Триокалы. Клиент сообщил также, что слухам о мягкости и великодушии претора там мало кто верит: во время общего собрания только очень немногие из рабов выступали за то, чтобы договориться с претором об условиях капитуляции, остальные с негодованием отвергли даже мысль о сдаче, поклявшись умереть, но не сдаваться.

Диодор писал: «Рабы настолько пали духом, что решили было вернуться к господам и отдаться на их милость. Однако победило мнение тех, которые предлагали бороться до последней капли крови и не сдаваться врагам».

* * *

Лукулл в течение семи дней бросал своих солдат в бесплодные атаки на лагерь мятежников, потеряв при этом не менее шестисот человек убитыми и ранеными.

На восьмой день Лукулл решил сделать последнюю попытку взять непокорный лагерь приступом, собрав для этой цели отборные когорты римлян и италийцев.

С самого утра солдаты сносили с соседних полей заступы, волокли изготовленные накануне лестницы и специальные шесты с укрепленными на концах крючьями, с помощью которых во время штурма можно было цепляться за бревна частокола.

Пока фессалийские лучники и акарнанские пращники обстреливали лагерь, римские легионеры выстраивались перед ним густыми колоннами со стороны Скиртеи.

Против главных лагерных ворот претор стянул около восьмисот отборных римских легионеров. Построившись колонной в сорок рядов, они двинулись к подножию холма. Это построение называлось «черепахой».

Обгоняя колонну, беглым шагом пошли вперед солдаты из вспомогательных частей. Они тащили за собой толстые и длинные бревна. Добравшись до рва, солдаты стали перекидывать бревна через ров и связывать их между собой кожаными ремнями, готовя мост для прохода «черепахи».

Колонна легионеров перешла по этому наспех сооруженному мосту и продолжила движение вверх по склону холма.

Чем ближе подходил отряд к воротам лагеря, тем теснее прижимались друг к другу бойцы. Дойдя до лагерных укреплений на расстояние двух бросков копья, они разом взметнули над головами свои прочные прямоугольные щиты и образовали из них сплошную крышу.

«Черепаха» быстро и уверенно поползла к воротам. Осажденные обрушили на нее тяжелые камни и дротики. Под непрерывным градом камней панцирь «черепахи» вдруг закачался, изогнулся и треснул сразу в нескольких местах. Тотчас в образовавшиеся щели полетели копья. Крыша из щитов распалась, и груды окровавленных тел покрыли землю. Оставшиеся в живых обратились в бегство, оставив на валу около сотни убитых и раненых.

Повстанцы, перелезая через частокол, бросались к раненым врагам и перерезали им глотки. Многим легионерам они отсекали головы и, насадив их на копья, показывали толпившимся внизу римским солдатам.

Так восставшие рабы мстили за своих товарищей, которых римляне подвергли у них на глазах мучительной казни.

Немного погодя Лукулл дал сигнал к общему штурму, и не менее двадцати тысяч войска одновременно бросились на осажденный лагерь со всех четырех сторон. Одни карабкались вверх по приставным лестницам, другие по щитам построившихся «черепахой» товарищей. Но все было тщетно. У повстанцев в лагере имелся большой запас дротиков. Все атаки римлян захлебывались под градом этого смертоносного метательного оружия.

Лукулл своих солдат не щадил. Во время обеда он напоил их несмешанным вином и снова приказал идти на приступ.

В течение часа шла ожесточенная борьба, во время которой сразу в нескольких местах римлянам удалось вплотную подойти к частоколу лагеря, однако все попытки ворваться в него по приставным лестницам не увенчались успехом. Повстанцы стояли насмерть. Ни один из них не отступил ни на шаг, сражаясь у частокола и на самом валу. Даже те, у кого от ударов ломались мечи, отбивались от врагов палками и камнями, а истекавшие кровью раненые хватали врагов за ноги, впиваясь в них зубами.

Наконец римляне в большом беспорядке отступили от холма, оставив на его склонах несколько сотен убитых товарищей. Раненых они уводили или уносили с собой.

После этого Гней Клептий снова стал убеждать Лукулла идти к Триокале с основными силами, а под Скиртеей оставить четыре когорты легионеров и вспомогательный отряд италийских союзников. Начальником над ними он предложил поставить самого себя и поклялся, что не даст ускользнуть ни одному из мятежников.

На этот раз претор уступил. Посовещавшись с легатом и военными трибунами, Лукулл решил выступить ночью, применив одну из военных хитростей: неприятель должен поверить, что все римское войско находится под Скиртеей. Для этого в главном римском лагере, как и во всех других лагерях и заставах, окружавших укрепленный холм мятежников, оставшиеся под Скиртеей солдаты должны были по ночам разводить обычное количество костров, а днем подавать привычные сигналы трубами и буцинами, чтобы убедить противника в том, что вся армия претора стоит на месте.

В ту же ночь Лукулл поднял двадцать семь тысяч пехотинцев вместе с четырьмя тысячами конников и, приказав солдатам не производить шума, вывел их из главного лагеря через правые и квесторские ворота. Под Скиртеей Лукулл оставил не более трех с половиной тысяч воинов во главе с легатом Гнеем Клептием.

Ночь выдалась темная, способствуя успеху задуманного. Колонны воинов молча двигались в кромешной тьме по дороге, которая вела, пересекая Скиртейскую равнину, в направлении Триокалы и Терм Селинунта.

На обочинах дороги лежали сотни разлагающихся трупов. Пропитанная кровью земля дышала миазмами…

Гней Клептий и его три с половиной тысячи солдат остались под Скиртеей. Из его людей около тысячи двухсот были римляне, остальные – латинские союзники. Этого, по мнению легата, было достаточно, чтобы через несколько дней разделаться с ослабевшими от недоедания мятежниками, если бы они решились с боем вырваться из своего лагеря. Он не сомневался, что они сделают такую попытку, когда у них закончатся съестные припасы, причем скорее всего будут пробиваться в сторону ближайших гор, находившихся на пути к Триокале. Поэтому римлянин разместил в укрепленных лагерях и заставах южнее осажденного лагеря больше половины всех своих сил. Сам он оставался в главном лагере с тремя манипулами легионеров и турмой всадников. Солдат своих он разбил на небольшие отряды и приказал им время от времени передвигаться в разных направлениях на глазах у неприятеля, создавая видимость того, что основные силы римского войска по-прежнему находятся в главном лагере, остальные же размещены в малых лагерях и на заставах.

Рано утром Клептий, вглядываясь в сторону неприятельского лагеря, убедился, что хитрость удалась. В этом у него не было никаких сомнений. Если бы осажденные заподозрили неладное, то вели бы себя неспокойно и, возможно, решились бы на вылазку. Но во вражеском лагере было тихо. От скалистой вершины холма поднимался к небу дым от костров. У ворот, как и всегда, стояли часовые.

День разгорался. Около часа пополудни десять всадников во главе с декурионом выехали из заставы, находившейся к востоку от холма, на котором засели мятежные рабы. Их послал в главный лагерь с донесением легату начальник заставы.

Когда эти всадники проезжали близко от ворот неприятельского лагеря, один из них вдруг удивленно воскликнул:

– Смотри-ка! Да они спят, эти два дурня!

– Эй, варвары! Разве так несут охранную службу? – что есть мочи крикнул другой солдат, обращаясь к двум часовым, которые стояли у ворот, склонив головы и опираясь на свои большие прямоугольные щиты.

Однако часовые не обратили никакого внимания на насмешки врагов, не удостоив их даже взглядом.

– Чудеса, да и только! – заметил третий всадник. – Может быть, нам стоит пощекотать их своими копьями?

– Клянусь Марсом, шествующим в бой! – вскричал еще один всадник. – Ставлю золотой денарий, если хотя бы в одном из этих двоих сохранилось дыхание жизни!

– А ведь верно! – изумился декурион, напрягая зрение и всматриваясь в сторону лагерных ворот, перед которыми неподвижно стояли часовые. – Провалиться мне в Тартар! Да это же трупы, выставленные у ворот для обмана!

Декурион тут же остановил всадников, приказав троим из них спешиться и подняться к воротам.

Вскоре все выяснилось: у ворот стояли подпертые щитами и кольями мертвецы, а лагерь оказался пуст. В нем римляне нашли еще около сотни мертвых тел и десяток голодных мулов.

Клептий был поражен, когда ему доложили о том, что мятежники еще ночью покинули свой лагерь и ушли в неизвестном направлении.

– Проклятье! – взревел легат. – Кто из богов надоумил эту сволочь? В одну и ту же ночь, в одну и ту же ночь, – повторял он, схватившись за голову.

Действительно, произошло почти невероятное: претор Лукулл и восставшие в одну и ту же ночь применили одну и ту же военную хитрость с целью обмануть друг друга, причем обманутыми оказались римляне.

Легат терзался мыслью, что он не выполнил своей клятвы крепко держать врага в кольце окружения и так подвел своего начальника, которого безмерно почитал как благодетеля и друга. Случилось именно то, о чем еще недавно предупреждал Лукулл и чего он больше всего опасался: бунтовщики ускользнули, и теперь возникла опасность, что они будут действовать в тылу у римлян, собирая новые толпы беглых рабов.

Нужно было принимать незамедлительные меры и прежде всего выяснить, какое направление избрали мятежники в своем бегстве.

Клептий разослал гонцов всем начальникам отрядов в лагерях и на заставах с приказом собраться вместе со своими воинами у преторских ворот главного лагеря. Всех имевшихся у него всадников легат разбил на шесть небольших групп и разослал их по разным направлениям на поиски исчезнувшего врага.

Легат был вне себя от стыда, когда писал претору донесение о случившемся. В письме он заверил его, что обязательно настигнет и уничтожит мятежников.

* * *

После последнего жестокого боя, во время которого восставшие с немалыми потерями отстояли свой лагерь, Мемнон решил, дождавшись ночи, покинуть его, так как съестных припасов оставалось только на три дня. У него созрел замысел, суть которого заключалась в том, чтобы уйти в восточные области Сицилии, еще не тронутые освободительной войной, и там разжечь еще один очаг восстания.

– Пусть римский претор думает, что он надежно обложил Триокалу, и предвкушает победу над единственным оплотом восставших в Сицилии, – вдохновенно говорил Мемнон, собрав военный совет. – Пусть римляне пребывают в этом расслабляющем их убеждении, а мы попробуем разочаровать наших врагов – двинемся на восток, где к нам примкнут тысячи рабов на Леонтинской равнине и в соседних с ней областях, после чего пойдем на выручку к нашим товарищам, осажденным в Триокале. Не может быть, чтобы рабы на восточном побережье не поддержали нас!

– Мысль превосходная! Но пока что мы сидим здесь, как мыши в мышеловке, – с горечью напомнил Сатир, которого Мемнон назначил своим заместителем.

– Отсюда вы видите вон ту высокую гору, – сказал Мемнон, указав рукой на север, где виднелась тупая вершина ближайшей высокой горы. – До нее приблизительно десять римских миль. Даже если наш уход будет сразу обнаружен, римляне не рискнут начать бой с нами в темноте ночи, а мы еще до рассвета доберемся до горы, поднимемся на ее вершину и постараемся закрепиться там.

– Но будем ли мы в лучшем положении на этой самой горе? – спросил кто-то из командиров. – Ты не забыл, что у нас осталось провианта самое большее на три дня?

Мемнон возразил:

– Здесь мы и вовсе лишены возможности когда-нибудь пополнить наши припасы. Я рассчитываю на то, что Лукулл не станет преследовать нас всеми своими силами. Он и так потерял много времени, держа нас в осаде. Завтра будет уже девятый день. Скорее всего, он пошлет следом за нами не больше шести или семи когорт, а сам с главными силами двинется к Триокале.

– Мемнон прав, – поддержал александрийца Думнориг. – Мне тоже думается, что претор не станет из-за нас откладывать поход к Триокале. Если мы не будем уничтожены прежде, чем доберемся до этой горы, то через три дня, когда закончится весь наш провиант, схватимся с врагом, который, надо полагать, не будет превышать нас своею численностью в десять раз, как теперь.

– Во всяком случае, Сальвий и Афинион, если они живы, и все те, кто добрался до Триокалы, должны быть благодарны нам за то, что мы задержали римлян под Скиртеей на целых девять дней, – заметил кто-то из командиров.

– Верно, – сказал Алгальс. – Наша совесть перед ними чиста. Мы дали им время хорошо подготовиться к защите крепости.

– А что делать с ранеными? – спросил Сатир. – Их не меньше пятидесяти.

– Раненых возьмем с собой, – сказал Мемнон. – Нас почти три тысячи человек, будем нести их по очереди на носилках. Пусть воины каждого манипула до наступления темноты позаботятся о двух или трех раненых, соорудив для них носилки из разбитых повозок. Если нам суждено погибнуть, умрем честно, с сознанием того, что мы не бросили на произвол судьбы своих раненых братьев. К сожалению, у нас нет времени со всеми почестями похоронить тех, кто пал в сегодняшнем бою. Придется оставить их здесь без погребения. Но я клянусь, если буду жив, при первой же возможности позаботиться о торжественных похоронах всех павших при Скиртее за святое дело свободы.

Командиры молча разошлись по своим манипулам и центуриям, чтобы оповестить солдат о решении военного совета. Весьма скудные съестные припасы были разделены поровну между всеми, не исключая тяжелораненых.

Мемнон, обходя манипулы, говорил, что надо идти налегке и бросить все, кроме запасов пищи и оружия.

Затем он собрал в один отряд всех всадников (их было тридцать шесть) и поставил во главе их Сатира и Думнорига.

– Вам придется провести эту ночь в лагере и оставить его за час до рассвета, – обратился к всадникам Мемнон. – Вы должны будете непрестанно поддерживать разведенные костры и перекликаться между собой, подражая часовым, иначе могильная тишина, царящая в лагере, может вызвать у римлян подозрение. Когда стемнеет, перед всеми четырьмя воротами мы расставим восемь тел наших павших товарищей в полном вооружении, подперев их кольями, чтобы при свете дня римляне видели, что у ворот стоят часовые. Если трем тысячам бойцов, возглавляемых мною, удастся пройти незамеченными мимо римского лагеря и Скиртеи по дороге, ведущей на север, очень желательно, чтобы враг подольше оставался в неведении о том, что мы покинули свой лагерь… Не забудь взять с собой моего Селевка, – вспомнив о коне, попросил александриец Сатира.

В наступившую ночь из лагерных ворот, обращенных к востоку, стали выходить безмолвные колонны восставших. Бойцы передового манипула во главе с Мемноном и Алгальсом вышли на дорогу и быстро зашагали в сторону мерцавших огней римского лагеря. Следом за ними, стараясь не отставать и как можно меньше греметь оружием, двинулись остальные двадцать четыре манипула.

В полумиле от главного римского лагеря хорошо видны были огни костров двух укрепленных римских застав. С противоположной стороны, за лагерем, смутно вырисовывались на фоне звездного неба стены и башни Скиртеи.

Три тысячи человек в полном молчании двигались по дороге, проходившей всего в трехстах пятидесяти шагах от лагерного вала римлян. Топот множества ног и неумолчный лязг оружия их не выдали. Они не знали, что в это же самое время римские легионы вместе с войсками союзников, стараясь не производить шума, также покидали свой лагерь, выходя из него через правые и квесторские ворота, обращенные к западу и в сторону города.

Несомненно, римляне проявили в эту ночь непростительную на войне беспечность, не выставив ни одного дозора на дороге, проходившей между городом и ближайшей заставой. Возможно, это произошло потому, что северо-восточнее Скиртеи они меньше всего ожидали вылазку осажденных. И Лукулл, и его командиры были уверены, что мятежники будут делать попытки вырваться из окружения в западном или южном направлениях, то есть в сторону Триокалы, Энтеллы и окружавших их гор.

Мемнон шагал впереди колонны, каждую минуту ожидая шума тревоги в римском лагере, и лишь спустя час, когда замыкающий колонну отряд оставил позади и лагерь, и самый город, поверил в поистине фантастическую удачу.

Восставшие шли не замедляя шага около шести часов. Когда из-за гор показалось солнце, колонну нагнали Сатир и Думнориг со всеми своими всадниками. Как и было условлено, они покинули лагерь за час до рассвета.

– Нам повезло. Мы проехали между двумя заставами, но нас никто не окликнул, – коротко сообщил тарентинец Мемнону.

– Не иначе как сами великие боги нам помогают! – радостно воскликнул александриец.

Глава четвертая

Поход Мемнона. – Сражение близ Аместрата

К третьему часу дня отряд достиг подножия той самой горы, на которую указывал Мемнон. Но он уже отказался от первоначального замысла. По мере того как восставшие уходили все дальше на север, никем не преследуемые, у него возник другой план. Он окончательно воспрянул духом. Теперь он считал, что незачем взбираться на эту гору и дожидаться там, когда римляне обложат ее со всех сторон. Мемнон решил безостановочно двигаться дальше, отклоняясь на восток, в сторону Небродовых гор. Там, среди неприступных скал и глубоких ущелий, неудобных для действий вражеской конницы, он надеялся нанести врагу удар из засады. В том, что очень скоро появятся преследователи, он ни на секунду не сомневался

Мыслями своими он поделился с Сатиром, Думноригом и Алгальсом.

– Я вижу, ты уже так осмелел, что больше не опасаешься конницы Лукулла, которая в любое время может настигнуть нас, – сказал Сатир, полувопросительно взглянув на друга.

– Пока будем двигаться вперед по этой дороге. В случае необходимости успеем занять какой-нибудь холм…

– Все же мы их перехитрили! – ликовал Алгальс.

– Теперь вы конные разведчики, – произнес Мемнон, обращаясь к всадникам. – Ты, Думнориг, отправляйся вперед и разузнай, куда ведет эта дорога. А ты, Сатир, скачи назад, в сторону Скиртеи. Мне нужны точные сведения о наших преследователях. Если увидишь конницу, постарайся определить ее численность и немедленно возвращайся. Тогда мы будем знать, что делать дальше.

Разбившись на два отряда, всадники разъехались в противоположные стороны. Немного погодя Мемнон остановил колонну, объявив, что дает всем передохнуть только один час, чтобы могли подтянуться отставшие. Он видел, что люди сильно утомлены, но настроение у всех было приподнятое. Прошло не менее десяти часов похода, и уже ни у кого не было сомнений, что хитрость удалась и римляне надолго введены в заблуждение.

Во время этой короткой остановки восставшие похоронили пятерых умерших в пути товарищей из числа раненых. Их засыпали землей в наспех отрытых неглубоких могилах. Через час восставшие снова двинулась вперед. Вскоре возвратился из разведки Думнориг.

– В пяти милях отсюда – развилка двух дорог, – сообщил арвернец. – Одна из них ведет на север, к городу Пирине, а другая – на восток, к Петре.

– Постой-ка! – удивился Мемнон. – Что за города? И откуда ты знаешь их названия? От встречных путников? От пастухов?

– Нет, – улыбнулся Думнориг. – На перекрестке стоит камень, а на нем выбиты указатели с названиями этих двух городов.

Мемнон немного подумал, потом сказал:

– Что ж! Мы пойдем на восток, к Петре.

В два часа пополудни, когда голова колонны достигла развилки, о которой сообщил Думнориг, вернулись Сатир и его семнадцать всадников.

Тарентинец рассказал, что едва не натолкнулся на конный отряд римлян. Он насчитал всего тридцать пять всадников. Это были разведчики. Затаившись в ближайшем ущелье, Сатир и его всадники пропустили мимо вражеский отряд, после чего продолжили путь в сторону Скиртеи. Вскоре они увидели растянувшуюся по дороге колонну римских пехотинцев численностью около трех тысяч человек.

– На обратном пути мы снова удачно разминулись с конной разведкой римлян, найдя окольную дорогу, – продолжал рассказывать Сатир. – Думаю, расстояние между нами и нашими преследователями не больше пяти-шести миль. Если не будем беречь своих ног, то можем оторваться от них еще на две-три мили, после чего устроимся на ночлег и хорошенько отдохнем, не опасаясь, что римляне нас настигнут.

– Меня больше всего удивляет, почему нас преследует одна пехота, – в раздумье сказал Мемнон. – Лукулл должен был бросить следом за нами всю свою многочисленную конницу, чтобы попытаться задержать нас до подхода своих когорт.

– Может быть, римлянин послал конницу в обход, по неизвестной нам дороге, чтобы преградить нам путь? – предположил Думнориг.

– Вполне возможно, – согласился Мемнон.

– Римский претор, конечно же, догадывается, – продолжал Думнориг, – что мы, вырвавшись из окружения, постараемся добраться до тех мест, где больше всего латифундий римских и сицилийских богачей…

– Конечно, – подхватил Алгальс. – Сказочно плодородная Леонтинская равнина! Вот где средоточие многих тысяч невольников, которых можно призвать к восстанию и начать войну в тылу у Лукулла!

– И поэтому Лукуллу, который не может не понимать этого, известно, какое направление мы избрали, если, конечно, он считает нас здравомыслящими людьми, а не безмозглыми варварами, – заключил Думнориг.

– Посмотрим, – сказал Сатир. – Пока что мы знаем, что пеших римлян не больше, чем нас. Правда, по сравнению с нами они прекрасно вооружены, но разве Минуций под Капуей, располагая всего тремя тысячами плохо вооруженных рабов, не обратил в бегство Лукулла с его пятью тысячами обученных и вооруженных до зубов солдат?.. Мемнон прав. Идем в сторону Небродовых гор и там поищем удобное место для засады…

Внезапно испортилась погода. Перевалив через горы, начал дуть горячий и сухой атабул[99]. Солнце потускнело, закрылось тучами пыли, принесенной ветрами из африканских пустынь. Очень скоро наступила страшная жара. Казалось, все вокруг превратилось в сплошную знойную печь. Раскаленный воздух наполнила густая красноватая пыль, которая непрерывно оседала на землю.

Ближе к вечеру ветер начал слабеть. Небо заволокло тучами, и вскоре пошел дождь. Это был непродолжительный, но сильный ливень. На каменистой дороге, проходившей по плоскогорью, образовались большие лужи. Вода в них, смешанная с красноватой пылью, принесенной атабулом, походила на кровь…

В конце дня дорога стала спускаться в глубокую низину. Там земля была рыхлой, она сильнее пропиталась влагой после дождя и расползалась под ногами. Три тысячи пар ног усердно месили грязь, пока солнце не скрылось за вершинами гор.

Когда Мемнон остановил колонну, приказав занимать холм, возвышавшийся у самой дороги, все его войско представляло жалкое зрелище. Только передовой отряд, состоявший из самых сильных и хорошо вооруженных воинов, двигался более или менее сплоченной колонной; остальные растянулись по дороге тонкой прерывистой цепочкой. Люди смертельно устали, шли группами по десять-двадцать человек, с трудом удерживая в руках оружие.

– Появись сейчас нумидийская конница, и все мы полегли бы на месте, – сказал Сатир, обращаясь к Алгальсу.

Но горы впереди стали выше, а прорезанные лесами ущелья длиннее и глубже. Здесь уже начинался горный массив, называвшийся Небродовыми горами, куда и спешили повстанцы, надеясь среди теснин навязать римлянам сражение на выгодной для себя позиции. Теперь они знали, что их преследуют всего три тысячи римлян, и все жаждали боя.

Ночь принесла долгожданную прохладу. Воины расположились на вершине холма и на его склонах, разжигая костры, на которых они пекли хлеб из муки, замешанной на воде: другой пищи у них не было. Хотя голод давал о себе знать, каждый старался съесть только треть того, что у него оставалось. Мемнон предупредил, что в течение двух последующих дней негде будет пополнить запасы провизии. Но он ошибся.

На рассвете воины пробудились и, съев на завтрак по две лепешки, спустились с холма, выстраиваясь на дороге. Вперед поскакали шесть конных разведчиков во главе с Сатиром.

Вскоре трехтысячная колонна, колыхая копьями, двинулась следом за всадниками.

Около полудня повстанцы миновали Петру и продолжили движение по дороге на Номы и Аместрат. Эти два города находились в шести-семи милях от северного морского побережья острова. Воины узнавали здешние места. Всего одиннадцать или двенадцать дней назад они устраивали в этих горах засады, подстерегая отряды из гарнизонов сицилийских городов, которые двигались к Алезе, чтобы присоединиться к армии Лукулла…

Незадолго до заката растянувшаяся на целую милю вереница уставших и голодных людей подошла к Аместрату, ворота которого, так же как в Петре и Номах, были заперты, а со стен и башен города за шествием с настороженным любопытством следили сотни глаз вооруженных обывателей.

Посланные вперед разведчики вернулись ближе к полудню. Сатир сообщил, что в трех милях от города находится большая деревня, где можно пополнить запасы провизии.

Через два часа передовые манипулы остановились возле этой деревни, и Мемнон объявил, что дает всем отдых до утра. Воины расположились на невысоком двухвершинном холме в нескольких стадиях от деревенской окраины.

Мемнон и Сатир, взяв с собой сотню человек, спустились в деревню и собрали на сход всех ее жителей. Мемнон объявил им, что три тысячи его солдат нуждаются в самом необходимом, и если крестьяне хотят избежать грабежей и насилия, пусть добровольно соберут и отправят в лагерь муку, крупу, масло и солонину.

– Завтра мы уйдем отсюда. Решайте сами, что для вас лучше: добровольно доставить припасы моим усталым, голодным и злым с похода солдатам или лишиться всего во время беспощадного грабежа. Будьте же благоразумны!

Слова Мемнона, произнесенные со спартанской краткостью и суровостью, возымели свое действие: весь остаток дня крестьяне вместе со своими рабами, женами и детьми носили или привозили восставшим на тележках кто зерно и муку, кто печеный хлеб и оливковое масло, кто солонину и крупу.

Сатир, по характеру человек общительный, разговорился в деревне с несколькими крестьянами, расспрашивая их о городах на побережье. Вскоре он уже знал, что ближайший морской порт находится всего в шестидесяти стадиях от Аместрата, а на небольшом удалении от него расположены цветущие города Аполлония, Арунций и Агафирна. Сатир также интересовался, какие города и селения находятся к востоку от Аместрата и ближе к горе Этне. Оказалось, что на протяжении более тридцати с лишним миль до города Тиссы нет не только крупных городов, но и больших селений, кроме стойбищ пастухов, кочующих вместе со своими стадами в горных долинах.

Один старик-крестьянин (бывший пастух) сказал Сатиру, что он хорошо знает дорогу к Тиссе. По его словам, этот путь идет по отрогам Небродовых гор, где много труднопроходимых мест и глухих ущелий.

Сатир забросал старика вопросами и выведал у него то, что его особенно интересовало.

– Не так далеко отсюда есть один горный проход, в котором с трудом могут разъехаться две встречные повозки, – сообщил ему крестьянин.

Сатир, вернувшись в лагерь, предложил Мемнону устроить римлянам засаду в ущелье, о котором рассказал ему бывший пастух.

Старика-пастуха решено было взять с собой в качестве проводника. Тот охотно взялся провести восставших к Тиссе. Он сам раньше был рабом и явно сочувствовал восставшим.

– Раз уж мы решили схватиться с римлянами в этом ущелье, то можем позволить себе хорошенько подкрепиться, отдохнуть и выспаться до завтрашнего утра, – сказал Мемнон, совещаясь с командирами.

На самом закате вернулись из разведки Думнориг и его всадники.

– Римляне в четырех милях от нас, – сообщил он.

– Чем они ближе к нам, тем лучше, – сказал ему Мемнон. – Мы уже решили, что завтра дадим римлянам бой.

– Давно пора! – обрадованно воскликнул арвернец.

На следующий день повстанцы выступили в поход в бодром настроении, хорошо отдохнувшие и подкрепившиеся едой. Мемнон, Сатир и Алгальс, стоя на возвышенном месте, с веселым видом приветствовали проходившие мимо них колонны воинов, которые отвечали им радостными криками.

Думнорига с тридцатью всадниками Мемнон оставил в укромном месте дожидаться появления римлян.

– С разведчиками в бой не вступай, – сказал он ему. – Твое дело предупредить нас, что римляне по-прежнему идут за нами следом.

– Ты опасаешься, что они могут пойти другой дорогой? – спросил Думнориг.

– У Аместрата расходятся в разные стороны три дороги и две из них ведут на север, к морскому побережью, а третья – на восток, к городу Тиссе. Проводник сказал, что дорога, по которой он нас поведет, очень неудобна, много утомительных подъемов, но именно по ней можно выйти к ущелью, где мы устроим засаду римлянам. Будем надеяться, что местные крестьяне подскажут римлянам, в какую сторону мы направились. Не в наших интересах, чтобы они потеряли наш след, раз уж мы решили устроить им хорошую баню.

– Если все пойдет по плану и мы разобьем римлян, куда ты нас поведешь? – поинтересовался Думнориг.

– Доберемся до Тиссы, а потом двинемся в обход Этны на Катану, – ответил Мемнон.

Возле второго милевого камня старик-пастух свернул с хорошей дороги влево и повел отряд почти по бездорожью, напрямик через заросли низкорослого кустарника.

Пройдя еще две мили, колонна стала подниматься на невысокий холм, по гребню которого змеился едва протоптанный след. Судя по всему, жители Аместрата и окрестных деревень редко пользовались этой ухабистой тропой.

Мемнон с пятью всадниками отправился на разведку. Проводник сказал, что до ущелья уже недалеко, и Мемнону не терпелось самому осмотреть место предстоящего сражения.

Проехав около трех миль, разведчики остановились у перевала, с обеих сторон стиснутого скалистыми холмами. Мемнон, соскочив с Селевка, взобрался на самый высокий из них.

Увидев, что дорога ниже перевала круто поворачивает на восток и, проходя у подножия высокой горы, исчезает в глубоком ущелье, Мемнон удовлетворенно вздохнул: все оказалось так, как и говорил проводник.

Через два часа колонна подошла к ущелью.

Мемнон и Сатир поехали вперед. Ущелье было узким. По нему могли пройти не больше пятнадцати человек в сомкнутом ряду.

– Настоящие Фермопилы[100]! – произнес Сатир, оглядывая нависавшие с обеих сторон высокие скалы.

Когда они выехали из ущелья, их взору открылась всхолмленная, выжженная солнцем равнина шириной около трех миль. За ней на севере и на востоке поднимались высокие горы. На всем обозримом пространстве не было даже признаков какого-нибудь человеческого жилья. Обрывистые холмы, цепью тянувшиеся вдоль дороги, были пригодны лишь для восстаний, а не для жительства.

– Ну что ж! – с удовлетворением произнес Мемнон. – Лучшего места для засады мы не найдем.

Когда передовые отряды вошли в ущелье, примчались из разведки Думнориг и его всадники.

– Римляне совсем близко, – сообщил арвернец. – Если мы остановимся, то увидим их в два часа пополудни.

– Скачи обратно и не выпускай их из виду, – приказал Мемнон и добавил: – Как только римляне подойдут к ущелью, немедленно возвращайся.

Испанец Алгальс и самнит Лукцей, возглавившие два отряда по пятьсот человек в каждом, укрылись за скалами по обеим сторонам ущелья. Остальные (около двух тысяч человек) продолжили путь во главе с Мемноном и Сатиром.

Александриец остановил колонну, когда она удалилась от ущелья примерно на одну милю, после чего созвал на совещание всех командиров манипул.

– Отступление кончилось, – объявил он. – Теперь все зависит от нашей храбрости и удачи. Отсюда мы поведем свое наступление и, схватившись с врагом, будем стоять насмерть, как спартанцы у Фермопил.

Воины сошли с дороги и расположились между двумя холмами, где Сатир со своими разведчиками нашли несколько источников.

Мемнон с нетерпением ждал прибытия Думнорига. Своего Селевка он стреножил и произнес нарочито громко, чтобы слышали окружавшие его воины:

– В бою конь мне не понадобится. Пусть гуляет, пока мы не вернемся сюда с победой.

Носилки с ранеными бойцы отнесли в тень, падавшую от высокой скалы.

Примерно через два часа прискакал Думнориг со своими всадниками. Он доложил, что римляне уже подходят к ущелью.

– А вот и римская разведка, – сказал Мемнон, завидев показавшихся на дороге всадников.

– Их не больше тридцати, – определил Думнориг. – Если ты не против, я сражусь с ними, – обратился он к Мемнону.

– Действуй!

Тридцать всадников во главе с храбрым галлом понеслись навстречу римскому отряду. Но римские разведчики не приняли боя. Повернув коней, они поскакали прочь.

Думнориг преследовал их до самого ущелья и затем повернул своих конников обратно.

В это время Мемнон уже выстраивал воинов в боевой порядок.

– Все идет как задумано, – возбужденно крикнул подскакавший к нему Думнориг. – Никаких признаков того, что римляне обнаружили засаду.

Мемнон надел на руку щит и подал знак к наступлению.

Всадники, отпустив стреноженных коней, заняли место в пешем строю…

Разведчики римлян не обнаружили затаившихся среди скал воинов Алгальса и Лукцея. Передовая когорта легионеров во главе с легатом Гнеем Клептием втянулась в ущелье. Внезапно с двух сторон раздались яростные крики, и со скал, обступавших ущелье, в римлян полетели камни и дротики.

Клептий одним из первых получил удар камнем в голову и, оглушенный, свалился с коня. Его спас от верной смерти крепкий железный шлем. Контуберналы, соскочив с коней, прикрыли легата своими щитами, но вскоре Клептий получил еще одну рану: прилетевший со скалы дротик с кремневым наконечником вонзился ему в бедро.

Легионеры, подняв над головами щиты, продолжали двигаться вперед. Хвост когорты остановился перед входом в ущелье.

Военный трибун Варгунтей, принявший на себя командование вместо раненого легата, послал против засевших на скалах мятежников латинских добровольцев, и те полезли наверх по крутым склонам, прикрываясь щитами от летевших им навстречу камней.

Несмотря на этот сыпавшийся со скал каменный град, Варгунтей провел по ущелью шесть манипулов тяжеловооруженных и две сотни акарнанских пращников. Он намеревался обойти мятежников с тыла, но не успели римляне выбраться из ущелья, как вдруг увидели прямо перед собой сомкнутый строй врагов, ощетинившийся копьями, – это приближался в боевом порядке двухтысячный отряд Мемнона.

Варгунтей приказал своим солдатам выстраиваться для битвы. Вперед он послал пращников, которые стали осыпать наступающих врагов свинцовыми пулями и успели выбить из их рядов несколько десятков человек. Но восставшие уже перешли на бег, готовя к броскам свои копья. Пращники поспешно отступили через интервалы строившихся в боевой порядок тяжеловооруженных.

Легионерам не удалось вовремя сомкнуть свою боевую линию. Беглые рабы с руганью и проклятиями стали метать в римлян копья, а затем, обнажив мечи, сошлись с ними в ближнем бою. Произошла недолгая, но ожесточенная резня. Трибун Варгунтей получил оглушающий удар в голову, нанесенный ему кем-то из повстанцев. Легионеры с трудом выхватили трибуна из свалки дерущихся.

Римляне не могли противостоять бешеному напору втрое превосходящих сил противника и отступили в ущелье. Но так как повстанцы, засевшие на скалах, тут же стали забрасывать их камнями и дротиками, легионеры обратились в бегство, прикрывая головы щитами и теряя оружие. Мемнон, Сатир, Думнориг и еще около двух сотен самых храбрых и сильных бойцов преследовали их по пятам до тех пор, пока объятые страхом беглецы не смешались с четырьмя когортами латинян, стоявших в разомкнутом строю перед входом в ущелье.

Мемнон и Думнориг, возглавлявшие толпу разъяренных преследователей, сходу вступили в новый бой. На помощь им пришли воины Алгальса и Лукцея, которые в беспорядке спускались с крутых склонов холмов, охватывая римлян с флангов.

Латиняне, пропустив через свои ряды бегущих римлян, сомкнули строй и стали драться с большим упорством. Хорошо вооруженные и обученные, они долго сдерживали яростный натиск врагов, но им негде было равернуть свои силы. Теснимые с трех сторон, они стали отходить к перевалу. Легионеры, потерявшие оружие во время бегства, разбегались кто куда. Только около полутора тысяч римлян и их союзников, отступив в относительном порядке, заняли высокий скалистый холм у самого перевала. Здесь они с большим трудом и немалыми потерями отразили натиск беглых рабов, и те прекратили сражение.

Раненого легата легионеры втащили на вершину холма и уложили на носилки. Трибун Варгунтей, уже оправившийся от удара в голову, продолжал командовать и не терял присутствия духа. Благодаря его хладнокровию и распорядительности римское войско в этот день было спасено от полного уничтожения.

Но победа восставших была впечатляющей. Добычей их стал весь войсковой обоз римлян и даже складная походная кровать самого преторского легата В руки победителей попали восемь знамен римских манипулов и девять знамен союзников.

Римляне оставили в ущелье около четырехсот человек убитыми. Разбежавшихся в панике было вдвое больше. Восставшие потеряли около сотни убитыми и столько же ранеными.

Думнориг вышел из боя с разбитым щитом и легким ранением в грудь.

Мемнон и Сатир не получили ни царапины. Только щит у последнего в нескольких местах был продырявлен метательными снарядами. Рядом с умбоном[101] свинцовый шарик пробил медную пластину и застрял в ней. Тарентинец вывернул шарик острием кинжала, подержал его на ладони и усмехнулся: на свинцовой пуле еще можно было различить нацарапанную надпись по-латыни: «Будь здоров» – плод солдатского остроумия.

От захваченных в плен врагов стало известно, что Лукулл той же ночью, в какую повстанцы, применив военную хитрость, покинули область Скиртеи, повел основные свои силы к Триокале. Этим и объяснялось, почему римляне не использовали в преследовании отряда Мемнона конницу, которую претор также увел с собой.

– Что делать с пленными? – спросил александрийца Сатир.

– Сколько их?

– Около двухсот. Из них восемьдесят римлян, остальные сицилийцы и уроженцы Италии.

– Римлян сбросить со скалы, остальных будем использовать в качестве обозных рабочих, – приказал Мемнон.

Захваченный обоз пришелся очень кстати. Повстанцы сразу стали обладателями восьмидесяти повозок, на которые были уложены солдатские пожитки. Особенно ценным приобретением были складные кожаные палатки. Каждая из них была рассчитана на десять-двенадцать человек. Палатки у римлян назывались контуберниями, а товарищи по палатке – контуберналами во главе с деканом (десятником). Но вчерашние рабы по привычке делились на декурии (в больших хозяйствах римских землевладельцев рабы разбивались на десятки, или декурии, по специальностям). Мемнон позаботился о том, чтобы все декурии имели свои палатки и, кроме того, получили по одной ручной мельнице: солдаты декурий сами должны были молоть зерно по примеру римлян.

Восставшие подобрали все брошенное врагами оружие и сняли доспехи с убитых. Более шестисот человек получили латы, надели на головы железные римские шлемы и вооружились испанскими мечами. Теперь почти две тысячи семьсот бойцов (все, кто находился в строю) могли на равных сражаться против тяжеловооруженных римских пехотинцев.

Остаток дня восставшие посвятили похоронам павших товарищей. Раненых распределили по всем манипулам. Состояние многих из них было тяжелым. Александриец приказал соорудить для них носилки.

Поздно вечером во время бурного военного совета Мемнон заявил, что не станет терять времени, держа в осаде римлян, укрепившихся на холме. Многие командиры, в том числе Алгальс, возражали ему, утверждая, что нельзя оставлять врага у себя в тылу. По их подсчетам, римлян на холме оставалось не менее двух тысяч.

– Римляне понесли жестокий урон и не станут нас преследовать, – убеждал товарищей александриец. – Нам же необходимо как можно скорее выйти на Леонтинскую равнину. Там нас ждут тысячи наших собратьев. Они умножат наши силы. Пока Лукулл занят осадой Триокалы, мы соберем армию в десять-пятнадцать тысяч человек и ударим римлянам в тыл.

Алгальс и некоторые другие командиры продолжали стоять на том, чтобы держать врагов в осаде.

– Возьмем их измором, – говорил Алгальс. – Они остались без провианта и вряд ли продержатся более пяти-семи дней.

Но в этот вечер командиры ни о чем не договорились.

Всем спорам пришел конец, когда наутро обнаружилось, что римлян на холме нет. В наступившую ночь они, пользуясь тем, что перевал не охраняется, тайком покинули свой лагерь и ушли той же дорогой, какой пришли.

Мемнон отправил Думнорига на разведку. Галл и его всадники вернулись довольно скоро, сообщив, что римляне успели удалиться по меньшей мере на шесть миль. Преследовать их не имело смысла.

Как потом стало известно, легат Гней Клептий, долгое время находившийся на излечении в Аместрате, а потом в Скиртее, не отказался от своего намерения покончить с ускользнувшими от него мятежниками. Сам он по причине ранения не в состоянии был командовать и поручил это дело трибуну Варгунтею, приказав ему от имени претора Сицилии собирать подкрепления в ближайших городах и римских колониях.

Варгунтей в течение месяца собрал в Скиртее и соседних городах более полутора тысяч латинских колонистов и сицилийцев, вернул в строй всех солдат, разбежавшихся после разгрома под Аместратом и довел численность своего отряда до пяти тысяч солдат. Он выступил в поход, когда до него дошли слухи о том, что мятежники возмутили тысячи рабов в областях Катаны, Адрана и Леонтин.

Глава пятая

Пробуждение Этны. – Взятие Катаны. – Сражение под Леонтинами

Победа под Аместратом вдохнула в сердца повстанцев веру в свои силы и в своего предводителя, доказавшего, что он не только храбрый, но и способный военачальник. После того, как под его умелым руководством они благополучно вышли из кольца окружения, а потом разбили римлян, авторитет его стал непререкаем. «Сама Фортуна сопутствует ему», – говорили они с суеверным благоговением, готовые идти за александрийцем в огонь и в воду.

Отряд продолжал движение на восток, делая небольшие дневные переходы по трудным горным дорогам и тропам. Громоздкий обоз и более двух сотен раненых, которых приходилось нести на носилках, не позволяли идти быстрее.

За три дня восставшие прошли тридцать пять римских миль и остановились лагерем в живописной местности в нескольких милях от Тиссы.

По обеим сторонам дороги клонились спелые хлеба. Вид их поднимал настроение воинов, еще несколько дней назад страдавших от недоедания.

Пока солдаты готовились к ночлегу, Мемнон, глядя на курившуюся дымом вершину Этны, с отрадой думал о скорой встрече с Ювентиной.

Они не виделись с самой осени прошлого года. Сирт привез Мемнону в Триокалу пять писем Ювентины, нежных и ласковых, но полных тревоги за него и за исход войны. Она писала о сообщениях Марка Лабиена из лагеря Мария, построенного близ устья Родана. Лабиен писал, что это настоящая крепость, окруженная глубокими рвами и палисадами, а к морю до устья реки прорыты каналы настолько широкие и глубокие, что по ним легкие корабли и барки доставляют к лагерю большое количество грузов.

По сведениям, полученным Ювентиной из писем Лабиена, Мемнон заключил, что в Риме не жалеют сил и средств, готовясь к решительному столкновению с германцами, хотя о последних доходили лишь смутные и противоречивые слухи. Похоже, они уже собирались покинуть Испанию, которая встретила их очень негостеприимно. Видимо, испанцы достаточно свыклись, если не примирились, с владычеством римлян, чтобы начинать с ними войну в союзе с дикими пришельцами из Германии…

* * *

Теперь движению отряда Мемнона ничто не должно было помешать хотя бы в течение двадцати-тридцати дней: после поражения под Аместратом римляне вряд ли могли скоро оправиться и возобновить против него какие-либо военные действия. Александриец твердо решил в течение одного дня и ночи достигнуть Катаны и взять ее без боя, войдя в город через разрушенную стену. Но своим замыслом он пока еще ни с кем не делился.

Вечером, когда воины расположились лагерем под Тиссой, к нему подошел Сатир.

– Думнориг сказал мне, что поведешь нас к Катане? Почему к Катане, а не к другому какому-нибудь городу? Будь откровенен, я и Думнориг тебя поймем…

– О чем ты? – удивленно спросил Мемнон.

– Ты ведь сам говорил нам, что Ювентина в Катане…

Мемнон горько усмехнулся:

– Ты допускаешь, что только ради свидания с любимой женщиной я веду за собой три тысячи человек?

– Прости, Мемнон. Я вспомнил об этом вовсе не для того, чтобы тебя обидеть.

Мемнон покачал головой.

– Я выбрал Катану целью похода, потому что бывал в этом городе и хорошо знаю его уязвимые места. Это позволит нам овладеть им с ходу.

– С ходу? – переспросил Сатир, в голосе которого прозвучало сомнение. – В прошлом году я видел мельком этот город по пути к Моргантине и обратил внимание на его мощные стены с высокими башнями…

– А я знаю наверное, что в одном месте стена Катаны разрушена, и мы сможем проникнуть в город без особого труда, если сделаем это быстро и неожиданно…

Воины разбили для Мемнона отдельную палатку, и он, как только стемнело, лег спать на установленную в ней походную кровать римского легата. Кроме нее, в руки победителей попали столовая утварь и многие другие его личные вещи. В связи с этим Мемнон, Сатир и Думнориг со смехом вспоминали о том, как незадачливый Клептий весной минувшего года был взят в плен под Капуей и потом проведен «под ярмом». Теперь римский вояка вновь оплошал, оставив неприятелю даже свою постель вместе с одеялом.

Спал Мемнон плохо, часто просыпаясь. Ночь не приносила прохлады. Воздух был насыщен удушливым запахом серы. Это объяснялось близостью Этны. Никто не предполагал, что через несколько часов начнется ее мощное извержение.

Перед самым рассветом Мемнон крепко заснул, но вскоре был разбужен многоголосым шумом и удивленными возгласами, раздававшимися снаружи.

Выскочив из палатки и взглянув в сторону Этны, он понял: вулкан пробудился, причем с большой силой. Сквозь густой черный дым, клубившийся над его вершиной, блеснул ослепительный молниеподобный свет, и высоко в небо взвился огненный язык.

– Это знамение богов! – раздался чей-то возглас, полный суеверного страха.

Пробудившаяся Этна, выбрасывая из своих многочисленных кратеров огонь, клубы пепла и дыма, сотрясала окрестности.

Мемнон, обходя палатки солдат, спокойно объяснял им, что Этна извергается с перерывами в восемь-десять лет и боятся этого только дети, женщины или те, кто рискнул поселиться вблизи нее.

– Это обычное природное явление! Всем сохранять порядок, соблюдать дисциплину и готовиться к походу! – повторял он.

Едва взошло солнце, восставшие двинулись по дороге, огибавшей западный склон Этны. Эта дорога вела к Адрану, городу, расположенному к юго-западу от Этны, у самого подножия горы.

К полудню колонна, растянувшаяся по узкой горной дороге на две римские мили, была на подходе к Адрану, но здесь движение отряда почти остановилось из-за толп беженцев, спешивших покинуть обжитые места, к которым уже приближались огненные потоки лавы, уничтожавшие все на своем пути. Мужчины, женщины с детьми, груженные скарбом ручные тележки, повозки, влекомые ослами и мулами, двигались по всем дорогам и тропам в сторону близлежащих городов – Адрана, Агирия, Центурип и Большой Гиблы, где беженцы надеялись найти пристанище у родственников и знакомых.

Жители расположенных здесь селений всегда находились под угрозой неожиданных и яростных извержений Этны.

Хвост колонны воинов частью перемешался с беженцами, которые спешили по единственной дороге, идущей в сторону Адрана. Город был построен на самом склоне огнедышащей горы, но на возвышенном месте. Лавовые потоки были ему не страшны. Обычно они обтекали его с запада и с востока, устремляясь либо в долину Симета, либо в сторону Катаны.

Время от времени окрестности вздрагивали от сильных подземных толчков. От вершины горы к небу время от времени взлетали тучи дыма и пепла.

В четверти мили от дороги на пути быстро стекавшего со склона огненного расплава находился небольшой поселок, в панике покидаемый жителями. Слышались испуганные крики женщин и плач детей.

Рядом с поселком уже горела каштановая роща, медленно пожираемая лавой.

Люди тащили по дороге тележки с поклажей, навсегда оставляя обреченный на гибель поселок.

Вдали полыхали гигантские пожары: горели брошенные селения и поросшие лесом ущелья, не тронутые прошлыми извержениями Этны на протяжении многих десятков лет.

Женщины, хотя они и догадывались, что рядом с ними по дороге идут отнюдь не сицилийские или римские солдаты, а самые настоящие мятежники-рабы, о которых среди свободных сицилийцев шла дурная слава, тем не менее, невольно жались к ним вместе со своими детьми, спасаясь от сыпавшихся сверху мелких раскаленных камней. Повстанцы прикрывали и себя, и их своими большими щитами.

Один из рукавов лавы, почти достигший дороги, казалось, выдохся и остановился, покрытый черной коркой. Он казался кучей застывшего пепла высотой немногим более человеческого роста. Но под коркой дышала нестерпимым жаром расплавленная магма. То, что лава казалась почти неподвижной, не обманывало местных жителей, уже знакомых с коварством извержений Этны. Она, хотя и очень медленно, ползла своим путем и в течение немногих дней могла достигнуть берега моря.

Какой-то сицилиец шутки ради бросил на корку лавы медную монету, и та быстро расплавилась у всех на глазах.

Мемнон собрал вокруг себя командиров и сообщил им о своем решении ускоренным маршем двигаться во главе передового отряда в семьсот человек мимо Адрана к Катане, чтобы еще ночью достигнуть города и захватить его до подхода основных сил.

Из восьми начальников колонн он взял с собой самнита Лукцея, отличавшегося храбростью и исполнительностью. Сатиру, Думноригу и Алгальсу он поручил командование всеми остальными силами. Они должны были привести войско к Катане не позднее седьмого часа следующего дня.

Отдав эти распоряжения, Мемнон приказал первым шести манипулам прибавить шагу.

В это время по толпам беженцев пронесся слух, что дорога на Адран перерезана потоком лавы. В панике люди ринулись на едва проторенную окольную дорогу в надежде выйти к городу раньше, чем лава снова преградит им путь. Семьсот воинов во главе с Мемноном, свернув с большой дороги вместе с беженцами, за первые два часа продвинулась вперед не более чем на три мили.

Окольная дорога шла по небольшой равнине, опустошенной предыдущим извержением Этны. Почва здесь была твердая и ровная, усеяннная кусками лавовых шлаков и прочими обломками вулканического происхождения.

Пройдя по этой равнине, отряд снова поднялся к большой дороге, которая перед самым закатом солнца привела воинов к Адрану.

Город назывался так по имени сицилийского бога огня. Это божество греки отождествляли со своим богом Гефестом, покровителем кузнецов. Жители Адрана и сами слыли поклонниками кузнечного ремесла, занимаясь изготовлением различного рода металлических изделий, в том числе и оружия. Об этом городе Мемнон слышал раньше и на всякий случай запечатлел его в своей памяти. Он наметил в будущем заключить Адран в осаду и принудить его к изготовлению оружия для примкнувших к нему рабов восточных областей острова.

Не останавливаясь у Адрана и не обращая внимания на грохот и огни Этны, Мемнон привел отряд к небольшому городку, опоясанному крепкой стеной. Он не был отмечен на карте. Здесь александриец дал воинам короткую передышку, и с наступлением темноты отряд двинулся дальше. Отсюда до Катаны оставалось около четырнадцати римских миль.

Отряд безостановочно шел почти всю ночь и за два часа до рассвета вышел на дорогу, тянувшуюся вдоль морского побережья, к северу от Катаны.

Мемнон повел солдат в обход города, туда, где у самого моря лежали в руинах крепостная башня и часть стены, разрушенные лавой во время извержения Этны девятнадцать лет назад, в год консульства Гая Фанния Страбона и Гнея Домиция Агенобарба. Если помнит читатель, об этом извержении Мемнону и Ювентине рассказывал минувшим летом кормчий «Прекрасного Главка».

Выйдя на морской берег, Мемнон остановил солдат, дав им отдышаться после ускоренного марша. Сам он с тридцатью бойцами, взяв с собой заранее припасенные факелы для подачи сигналов, отправился к развалинам, чтобы разведать, нет ли там сторожевого поста капуанцев. Александриец хотел убедиться, что власти Катаны не подняли жителей по тревоге, узнав о поражении римлян близ Аместрата и приближении к городу большого отряда восставших.

Как выяснилось позднее, слухи о том, что со стороны извергающейся Этны вперемешку с беженцами идут по дороге к Катане какие-то вооруженные люди, не были всерьез восприняты катанским проагором и членами городского совета. О сражении под Аместратом они вообще ничего не знали. Им и в голову не могло прийти, что городу могут угрожать мятежные рабы, о которых в большинстве сицилийских городов говорили уже только в прошедшем времени.

На восточном побережье острова после известия о решительной победе Лукулла в сражении под Скиртеей уже никто не сомневался в том, что с бунтовщиками покончено раз и навсегда. Сиракузы, Катана, Тавромений, Мессана и другие приморские города восточного побережья быстро становились средоточием всякого рода дельцов, спекулянтов и ростовщиков, алчущих барыша и привыкших видеть в общественных бедствиях лишь предлог для лихоимства. Эти люди хлынули туда сразу же после известия о полном разгроме войска рабов. Они наперебой предлагали свои услуги пострадавшим и бежавшим от войны землевладельцам западных областей провинции – от ипотечных кредитов до продажи семенного зерна и рабов, привезенных с Делоса…

Никакого сторожевого дозора в северном углу Катаны Мемнон и его разведчики не обнаружили. Александриец приказал подать сигнал Лукцею, и очень скоро все семьсот воинов, стараясь не производить лишнего шума, пробрались через руины стен в спящий город.

Мемнон во время пребывания в Катане минувшей осенью достаточно хорошо изучил расположение ее улиц. Он приказал бойцам держать строй по пять человек в ряд и уверенно повел отряд к центру города.

Было еще темно, когда воины Мемнона, лязгая оружием, вышли на центральную площадь, которую со всех сторон обступали старинные общественные здания.

Самым величественным из них был бывший дворец последнего тирана Катаны, построенный самыми искусными архитекторами своего времени. Перед завоеванием римлянами всей Сицилии власть в Катане полностью принадлежала олигархам, которые из своей среды избирали городской совет и проагора – главу города. Во «дворце тирана» (он когда-то принадлежал тирану Мамерку, всевластию которого положил конец Тимолеонт) заседали «народные избранники», называвшиеся членами городского совета. Это внутреннее устройство Катаны римские завоеватели оставили нетронутым. Они всегда поддерживали в подвластых им общинах олигархические режимы.

Охранявшие здание совета наемники не оказали ни малейшего сопротивления, пораженные внезапным появлением неведомого врага. Их было не больше тридцати. Все они были разоружены и отведены под охраной в одно из внутренних помещений дворца.

В это время уже рассвело. Мемнон послал к главным въездным воротам Лукцея с двумя манипулами. Остальные воины расположились возле пританея перед зданием совета.

Затем Мемнон обратился к стоявшему рядом с ним начальнику наемников:

– Сейчас ты пойдешь к проагору и объявишь ему, что город занят войсками царя Сальвия Трифона под предводительством его стратега Мемнона из Александрии. Скажешь ему, что если он хочет избежать погромов, насилия и убийств, пусть явится ко мне и призовет сюда также всех членов городского совета. Вместе мы обсудим, какие меры необходимо предпринять, чтобы сохранить в городе порядок и спокойствие. Предупреди проагора, что если я не увижу его в течение получаса, вся ответственность за последствия целиком ляжет на него.

События этого утра в Катане разворачивались стремительно. Лукцей со своими воинами быстро обезоружил охрану главных въездных ворот и занял обе крепостные башни. Ни один из наемников при этом не оказал сопротивления – настолько все они были ошеломлены. Многие повстанцы имели римское вооружение, поэтому городские стражи порядка поначалу приняли их за римлян.

Тем временем к Мемнону явились проагор и несколько членов городского совета. Все они были бледны, растеряны и плохо соображали, когда александриец обратился к ним со словами о том, на каких условиях жители Катаны будут избавлены от грабежей и насилия. Он предупредил проагора, что на подходе к городу его трехтысячное войско и ему, хорошо знающему своих людей, трудно будет удержать их от ярости и стремления ворваться в город, если они окажутся без провианта, а также без заступов, дерновин, кирок и всего необходимого для строительства лагеря.

– В ваших интересах обеспечить всем этим моих солдат и, кроме того, позаботиться о том, чтобы жители города соблюдали привычный порядок. В противном случае я вынужден буду разместить всех солдат непосредственно в городе, а это, как вы сами понимаете, может привести к очень плохим последствиям, – закончил Мемнон свою речь.

– Мы вынуждены подчиниться силе, – выдавил из себя проагор. – Но не означает ли появление в городе такого большого войска, что в скором времени жителям его придется испытать все ужасы осады? – спросил он, тоскливо сознавая, что его вопрос в высшей степени наивен.

– Пока твои опасения не имеют под собой никаких оснований, – милостивым тоном успокоил его Мемнон. – Римляне слишком заняты осадой Триокалы, куда отступили Трифон и Афинион после неудачного для них сражения. Война продолжается. У Лукулла не хватит сил одновременно осаждать сразу несколько городов, а если он пришлет сюда свой отряд, мы не станем прятаться за городские стены. Мы достаточно сильны, чтобы встретить врага лицом к лицу и нанести ему сокрушительное поражение.

Проагор проявил благоразумие и распорядительность, приняв необходимые меры, чтобы все требования предводителя мятежных рабов выполнялись неукоснительно.

Первым делом по распоряжению проагора во все кварталы были отправлены глашатаи, которые от его имени объявляли, что город занят войсками царя Трифона, и призывали жителей к спокойствию.

В городе не обошлось без суматохи, паники и женского плача. Жители пребывали в страхе, ожидая самого худшего. Но глашатаи, посланные проагором на улицы города, довольно быстро разъяснили им особенности создавшегося положения, убеждая безропотно выполнять, по сути дела, весьма скромные требования мятежников.

В два часа пополудни на дороге, ведущей от Адрана, показались отряды, предводимые Сатиром, Думноригом и Алгальсом. Воины двигались в правильном строю, изумляя катанцев своим вооружением и развевающимися тряпицами знамен, которые придавали подходившим к городу колоннам вид настоящего войска, а не беспорядочной вооруженной толпы. Знаменами восставших были значки римских и латинских манипулов, которые они взяли с бою у противника в сражении под Аместратом: Мемнон распорядился использовать эти трофейные знамена в качестве временных, раздав их в награду наиболее отличившимся манипулам.

Александриец примчался верхом на коне к двигавшейся по дороге колонне воинов, которые радостно его приветствовали. Сообщение о взятии Катаны было встречено восторженными криками, грохотом и звоном оружия.

Мемнон призвал воинов к строительству лагеря, запретив им квартироваться в городе.

– Я, как и царь наш Сальвий Трифон, придерживаюсь того мнения, что солдаты на войне должны находиться в своем лагере, не расслабляя свои тела и дух свой городскими удобствами.

Слова Мемнона были восприняты воинами с полным пониманием, без ропота.

Тем временем жители города, выполняя распоряжение проагора, поспешно сносили и свозили в одно место зерно, муку, печеный хлеб и даже пригоняли свиней (катанцы славились выращиванием этих животных, которых не только употребляли в пищу, но и в больших количествах регулярно приносили в жертву богине Деметре, покровительнице земледелия), а также доставляли всевозможные орудия для земляных работ, только бы не допустить того, чтобы многочисленное войско мятежных рабов вломилось в город.

Покончив с необходимыми делами, Мемнон незадолго до заката поспешил в усадьбу Лонгарена, где его с нетерпением ждала Ювентина.

После известия о поражении восставших под Скиртеей она жила, изнывая от мучительной тревоги и неизвестности. Когда же пришла весть о появлении мятежных рабов в Катане, это сразу навело ее на мысль, что их привел с собой не кто иной, как Мемнон, потому что он не раз говорил ей, что город легко можно взять через обрушенную крепостную стену у берега моря.

Ювентина была вне себя от радости, когда доподлинно узнала, что не ошиблась.

Мемнон примчался в усадьбу с тридцатью всадниками охраны. Оставив всадников у ворот, он ворвался в дом и сжал в объятиях любимую подругу…

* * *

В имении Лонгарена Мемнон застал Сирта, который накануне прибыл из Абрикса с сумками, набитыми письмами. Он по-прежнему исполнял свои обязанности письмоносца сицилийских откупщиков. Все свои поездки он совершал верхом на коне, которого ему купила Ювентина. За быстроту доставки писем Сирту повысили жалованье.

От него Мемнон узнал, что Гаю Цестию в один из последних дней марта удалось завлечь Гадея в Убежище. Там ему и его шайке была устроена засада. Брат Гадея, Марк Тициний, к своему счастью, подхватил простуду по пути из Гераклеи в Капиций, где обосновался помилованный претором разбойник, принявший там новое и благозвучное италийское имя. В Капиции бывший военный трибун слег, и ему не пришлось участвовать в нападении на усадьбу Геренния. Это спасло ему жизнь.

Гадей по-прежнему был связан со своей шайкой, которая активно занималась грабежами в восточных областях острова. Долгое время разбойникам сопутствовала удача, за исключением описанного выше случая под Ассором, где они пытались разграбить обоз, но получили решительный отпор от сопровождавших его людей и потеряли при этом несколько своих товарищей.

Когда Марк Тициний приехал в Капиций и познакомил брата с Гаем Цестием, предлагавшим завладеть пиратскими сокровищами, которые хранились в известной ему пещере близ Катаны, Гадей не стал долго раздумывать. Цестий уверял, что в тайнике хранится много всякого добра, в том числе серебряные сосуды и утварь общей стоимостью не менее десяти талантов. Этого сообщения было достаточно, чтобы разжечь в разбойнике алчное желание как можно скорее добраться до этих сокровищ.

Гадей в несколько дней собрал всю свою шайку. Это были свободные граждане из Агирия и соседней Галарины – люди отчаянные, настоящие головорезы. Пасмурным утром тринадцатого дня эпафеболеона (29 марта) двадцать пять всадников в сопровождении Цестия выехали из Капиция и отправились к восточному побережью.

У Цестия в Капиции был сообщник, матрос с «Амфитриты». Как только Гадей дал согласие на его предложение, Цестий отправил матроса в Убежище, чтобы предупредить Геренния. Матрос, не жалея коня, примчался на виллу Геренния, который, узнав о скором появлении предателя, страшно обрадовался. Он тотчас собрал всех своих рабов, хорошо вооружил их тем оружием, которое хранилось в «пещере циклопов» и стал с нетерпением ждать встречи с незваными гостями. Неожиданно явилось и подкрепление. В бухту Улисса зашел один из миапаронов Блазиона, курсировавший вдоль восточного побережья с разведывательными целями. Вместе с корабельной командой и вооруженными рабами у Геренния составился отряд, численность которого не оставляла противнику никакой возможности вырваться из устроенной ему ловушки.

Когда Цестий привел Гадея и его всадников в усадьбу, она была окружена со всех сторон.

– Бой начали Гераклеон и его товарищи-инвалиды, показавшие себя неустрашимыми храбрецами, – рассказывал Сирт. – Я тоже обнажил свой меч и принял участие в схватке. Гадей и его молодчики защищались отчаянно. С нашей стороны были потери. Четверо были заколоты насмерть, в их числе однорукий Септимий, сражавшийся без щита, с открытой грудью. Один из разбойников поразил его мечом в самое сердце. Бедняга умер мгновенно, да успокоится его душа в царстве теней. Мы перебили всех из шайки Гадея, кроме него самого. Зная, какая участь его ожидает, мерзавец пытался пронзить кинжалом свои внутренности, но только ранил себя. Матросы схватили предателя еще живого, затолкали в мешок вместе с собакой и петухом, которые попались им под руку, и утопили в бухте, чтоб Минос и Радамант воздали по заслугам этому негодяю, – закончил Сирт свой рассказ.

Мемнон провел в области Катаны сорок дней. Здесь он принимал в свое войско добровольцев из числа сельских рабов, находившихся до прихода восставших под строжайшим присмотром в эргастулах, куда по приказу господ загоняли самых сильных, строптивых и склонных к побегу невольников. Таких в одной только области Катаны нашлось не менее тысячи человек. Из городских рабов очень немногие присоединились к восставшим. Всех новичков снабдили оружием, найденным в Катане. По подсказке одного из катанских рабов, Мемнон обнаружил в городе небольшой оружейный склад. Оружие в нем хранилось с незапамятных времен, и о нем почти все забыли, так как не было надобности для его применения. Этим оружием александриец вооружил более тысячи рабов, примкнувших к восставшим.

Но Мемнон не терял надежды увеличить свои силы до десяти-пятнадцати тысяч воинов, чтобы выступить с ними на помощь к осажденной римлянами Триокале. Он носился во главе небольшого отряда всадников по окрестностям соседних с Катаной городов и местечек, приказывал взламывать двери рабских тюрем, выступал с горячими речами перед рабами, призывая их к оружию. В областях Абрикса и Ациса ему удалось набрать еще две тысячи человек, которых он привел в лагерь под Катаной. Оружия не хватало. Александриец побуждал соратников собирать железо для изготовления тяжелых копий, дротиков и мечей. Нехватку щитов повстанцы, как это было и раньше, возмещали тем, что плели их из ивовых прутьев и виноградных лоз, обтягивая затем шкурами животных. Кроме того, Мемнон всячески поощрял бойцов изготавливать дротики не только с железными, но и с заостренными кремневыми наконечниками. Это метательное оружие александриец считал очень результативным, вспоминая сражения у Тифатской горы, под Моргантиной и под Скиртеей в осажденном лагере, где он и его товарищи, непрерывно забрасывая дротиками идущих на приступ римлян, отразили все их атаки.

В Катане было несколько железоделательных мастерских. Там восставшие наладили ковку мечей и наконечников для копий. Целыми отрядами они обходили загородные виллы богачей, собирая металлические части земледельческих орудий, вилы, заступы, мотыги и даже выламывали железные решетки из окошек эргастулов. Из всего добытого железа было выковано более двухсот пятидесяти мечей и около трех тысяч наконечников для копий и дротиков. В самом городе восставшие нашли около восьмисот копий и дротиков, а также пятьсот дорийских мечей и почти столько же панцирей и щитов, которые они отняли у солдат городской стражи.

В последний день скирофориона (15 июля), оставив в Катане Лукцея с семьюстами воинами, Мемнон выступил из лагеря во главе почти шеститысячного войска и повел его к Леонтинам.

Около полудня колонна подошла к мосту, перекинутому через Симет. Перейдя по нему на правый берег реки, восставшие вечером того же дня подошли к обмелевшей уже реке Терия, немного ниже того места, где была расположена Леонтина.

Там уже знали о приближении мятежников и спешно готовились к защите города. Все въездные ворота были заперты. Жители вооружались и спешили на стены, ожидая приступа. Но восставшие, переправившись на правый берег Терии, прошли мимо Леонтин.

Примерно в двух милях от города Мемнон приказал строить лагерь.

Под Леонтинами Мемнона, Сатира и Думнорига ждала радостная встреча с Астианаксом и Багиеном, которые явились в лагерь во главе конного отряда, насчитывавшего сто сорок всадников.

После разгрома конницы Ликорта под Скиртеей (сам он был убит в начале сражения) они вынуждены были спасаться бегством, но не вернулись в Триокалу, решив действовать на свой страх и риск в тылу у римлян. Когда Лукулл подошел с войском к Триокале, Астианакс и Багиен со своими всадниками скрывались в горах близ Анкиры.

– Сначала до нас дошел слух, что почти все стратеги, в том числе и Афинион, погибли под Скиртеей, – рассказывал Астианакс, – но потом мы встретили группу наших дезертиров, которые покинули Триокалу, не веря, что ее удастся отстоять. От них мы узнали, что Афинион жив. Израненный, он все же спасся и через два дня после сражения появился в Триокале…

– Хвала богам! – обрадованно воскликнул Сатир. – Мы-то считали его погибшим.

– К сожалению, нам также сообщили, что Терамен, Дамаскид, Диоксен и Аминандр пали в бою, – продолжал Астианакс. – В Триокалу вернулись Тевтат и Эвгеней. Скопад и Браней заперлись в Мотии с трехтысячным отрядом…

Через два дня, когда воины хорошо укрепили лагерь близ Леонтин, Мемнон с отрядом в тысячу человек двинулся к Менену, в области которого было много крупных поместий, принадлежавших римским всадникам. Это были «образцовые» рабовладельческие хозяйства: там с невольниками обращались очень сурово, принуждая их работать от рассвета до заката, и за малейший протест бросали в смирительные эргастулы, секли розгами и морили голодом.

В этих местах Мемнон провел четыре дня, собрав там более пятисот новых бойцов, преисполненных отважной решимости биться с римлянами. Вернувшись с ними в лагерь под Леонтинами, александриец прежде всего вооружил всех новичков тем оружием, которое удалось собрать в Катане. Общая численность войска приближалась к шести с половиной тысячам человек, но треть его была еще очень плохо вооружена.

Между тем уже появились первые слухи о приближении римлян, которые шли со стороны Палики. Мемнон послал Астианакса и Багиена разведать, с какими силами наступает неприятель. Разведчики вернулись поздно вечером, сообщив, что около пяти тысяч римлян и их союзников стоят лагерем на полпути между Капитонианой и Паликой.

Как потом стало известно, во главе римского войска были военный трибун Варгунтей и его помощник Марк Тукций Сентин. По поручению легата Клептия, еще не оправившегося от ранений, полученных под Аместратом, Варгунтей в течение немногих дней собрал в Скиртее более полутора тысяч римских колонистов и сицилийцев, вернул в строй всех солдат, разбежавшихся после разгрома под Аместратом и довел численность своего отряда до пяти тысяч солдат. Лукулл, осаждавший Триокалу, прислал легату в заместители сенатора Марка Тукция Сентина с когортой легионеров. Но так как Клептий еще не в состоянии был командовать, сенатор, не обладавший достаточным военным опытом, признал старшинство трибуна Варгунтея.

Таким образом, силы восставших и римлян были приблизительно равны. Мемнон, посоветовавшись с командирами, принял решение дать сражение на открытой местности.

Римляне не заставили себя ждать. На следующий день разведчики примчались к Мемнону, предупредив, что враг на подходе.

Александриец приказал дать сигнал к выступлению из лагеря, и через час повстанцы густыми колоннами двинулись навстречу приближавшемуся римскому войску.

Мемнон выбрал местом сражения небольшую равнину, по которой проходила дорога, соединявшая Леонтины с Моргантиной. Здесь он в течение нескольких часов ожидал появления врага, расположив свое войско на сжатом пшеничном поле.

Наконец вдали показались походные колонны римлян и их союзников. Мемнон разослал командирам приказ, чтобы они были готовы к наступлению, если враг остановится и начнет строительство лагеря.

Однако он напрасно беспокоился о том, что римляне, по своему обыкновению, начнут возводить лагерь. Римское войско, немного замедлив движение вперед, стало менять походный порядок на боевой. Отряды союзников подались влево и вправо, развертываясь в три линии. В центре равняли строй когорты римских легионеров.

Мемнон уже собирался дать сигнал к наступлению, но в это время из рядов неприятеля выехал всадник со сверкающими на доспехах фалерами и пустил своего коня прямо к сомкнутым рядам повстанцев. На левой руке всадника был небольшой круглый щит, покрытый листовой бронзой, в правой руке он держал копье.

Осадив коня на расстоянии броска копья от первой шеренги повстанцев, он крикнул зычным голосом:

– Эй вы, варварские отродья! Кто тут вами верховодит? Я, римский военный трибун Луций Варгунтей, вызываю его на смертный бой. А если у него не хватает духа принять мой вызов, я готов биться с любым из вас. Итак, я жду!

Сказав это, храбрый трибун повернул коня и выехал на середину поля, ожидая противника.

Римское войско, ритмично ударяя копьями в щиты, издавало воинственные крики.

В ответ раздался мощный клич восставших, приветствующий своего предводителя, который выехал из строя на добром коне, потрясая копьем.

Оба всадника, пришпорив лошадей, с копьями наперевес устремились навстречу друг другу.

Римлянин на полном скаку, демонстрируя необыкновенную силу своей мощной длани, подбросил копье и ловко перехватил его почти за самый конец древка. Держа копье в вытянутой руке, он увеличил его длину почти на целый локоть, чтобы вернее достать им противника. Но Мемнон, слегка отклонив свой щит, отразил им удар вражеского копья. Острие его лишь скользнуло по поверхности щита. Сам же александриец, промчавшись мимо врага, успел ударить копьем прямо в середину его щита. Удар был силен, и римлянин, не удержавшись на коне, свалился на землю. Копье при падении вылетело из руки трибуна, но он с юношеским проворством вскочил на ноги и выхватил из ножен меч, приготовившись к защите.

Мемнон осадил коня. Соскочив с него, он вонзил в землю свое копье и тоже обнажил меч.

Через минуту оба противника сошлись, нанося друг другу яростные удары.

Войска той и другой стороны, затаив дыхание, следили за героическим единоборством. На поле вдруг наступила такая тишина, что даже воинам задних рядов слышны были звенящие удары двух клинков.

Варгунтей был очень силен и хорошо владел мечом, но Мемнон превзошел его своим искусством, обретенным еще в Александрии и отработанным в лучшей римской школе гладиаторов. Не защитили трибуна ни его бронзовый щит, ни стальной панцирь. Схватка продолжалась всего несколько минут. Мемнон положил ей конец, поразив римлянина острием меча в сонную артерию, и, когда тот, выронив щит, повалился на землю, пронзил почти насквозь поверженного врага неумолимым ударом.

Покончив с трибуном, Мемнон поймал за повод своего Селевка и, вскочив на него, высоко поднял над головой меч, призывая соратников к наступлению.

Заместитель Варгунтея сенатор Марк Тукций Сентин, выехав из рядов своих солдат на видное место, тоже подал сигнал к началу битвы.

Сражение началось с большим ожесточением. Долгое время ни одна из сторон не отступала ни на шаг. Римляне и латиняне первыми стали теснить восставших в центре, но в это время не выдержали сицилийцы и греческие наемники на левом фланге. Начав отступать, они вскоре обратились в беспорядочное бегство, и это решило исход сражения. Сатир, возглавлявший в тылу войска повстанцев три манипула отборных воинов, вовремя ввел их в сражение, заменив раненых и ослабевших бойцов в центре. Наступавшие римляне и латиняне были остановлены и вскоре тоже побежали, бросая щиты. Повстанцы преследовали их с диким ревом. В плен брали только тех, кто становился на колени, отбросив щит и оружие.

Это сражение неподалеку от Леонтин закончилась блестящей победой восставших. В их руки попали девять значков римских манипулов и еще одиннадцать знамен союзников римлян. Из пятитысячного войска, собранного Луцием Варгунтеем и Тукцием Сентином, убито было не менее полутора тысяч и взято в плен около восьмисот человек, остальные спаслись бегством. В числе пленных оказался и сенатор Марк Тукций Сентин. Он храбро сражался и был ранен.

Повстанцы с торжеством привели к Мемнону сенатора и взятого в плен вместе с ним его молодого контубернала, сына известного сенатора Луция Фонтея Капитона. Сенатор, боясь за юношу, громко объявлял разгоряченным боем повстанцам, что это сын консуляра, богатейшего из римлян, и за него заплатят большой выкуп.

– Сколько всего пленных? – спросил Мемнон, обратившись к Сатиру.

– Примерно восемьсот, это в основном сицилийцы и греки. Римлян и латинян не больше трехсот.

– Сицилийцев под охраной обозными рабочими, римлян и латинян распять, кроме этих двоих, – указал Мемнон на сенатора и отпрыска сенатора Фонтея Капитона.

– Зачем они тебе? – поинтересовался Сатир.

– Я беспокоюсь о Ювентине, – понизив голос, сказал Мемнон. – Теперь в Катане многие знают, что она моя жена. Ее могут схватить. Тогда я обменяю ее на этих двух знатных римлян… Алгальс! – обратился он к стоявшему рядом испанцу. – Кажется, ты говорил, что у тебя появился кузнец-оружейник. Пусть к нему отведут этих двух пленников, чтобы он наложил на них оковы. Позаботься о том, чтобы их хорошо стерегли.

Вечером на сходке воинов Мемнон объявил о своем намерении идти к Триокале.

– Наше появление там поднимет дух осажденных, – говорил Мемнон. – Кроме того, мы станем преградой на пути отрядов сицилийцев, собираемых Лукуллом со всей Сицилии. В то время как армия претора будет нести потери, наши силы будут расти изо дня в день. Придет время, и мы нанесем римлянам последний уничтожающий удар.

Энтузиазм александрийца передавался командирам и простым воинам, зажигая их сердца отвагой и надеждой, что не все еще потеряно и есть возможность одолеть врага. Мемнон уже доказал и свою необыкновенную храбрость, и талант военачальника. Многие проникались верой, что сама богиня Удачи сопутствует ему. Об этом свидетельствовали невероятные успехи предводимого им войска в течение последних двух месяцев.

На следующий день, после похорон павших, Мемнон с сотней всадников отправился в Катану, чтобы отдать последние распоряжения Лукцею, которого он решил оставить в городе начальником гарнизона, и заодно проститься с Ювентиной.

Слух о победе восставших докатился до Катаны раньше, чем туда прибыл александриец.

У главных ворот его с восторгом встречали воины Лукцея и даже некоторые из катанских граждан, сочувственно относившихся к войне рабов против римлян.

Мемнон, не обращая внимания на сыпавшиеся отовсюду приветствия, подозвал к себе Лукцея и сказал ему, что завтра же поведет войско к Триокале, а его он назначает начальником гарнизона Катаны.

– Я уже отрядил тебе в помощь три манипула. Вечером они будут здесь вместе с несколькими сотнями раненых. Это все, чем я могу пополнить твой отряд. Не забывай о самом главном. Тебе и твоим людям предстоит восстановить разрушенную стену у северных ворот. Постарайся удержать город, который очень важен для нас. Мы уже говорили с тобой об этом. Когда покончим с Лукуллом, Катана будет главным пристанищем для наших кораблей. Здесь мы будем ближе к Сикульскому проливу, чем в Мотии…

В это время сквозь толпу к Мемнону протиснулся Алтемен, раб Лонгарена.

– Мой господин приглашает тебя к обеду, славный Мемнон, – почтительно произнес он.

– Передай своему господину мою благодарность за приглашение, но, к сожалению, у меня нет времени, – покачал головой александриец. – Я должен навестить жену в загородной усадьбе…

– Она вернулась в город и ждет тебя в доме господина, – перебил Алтемен.

– Тогда идем немедленно, – встрепенулся Мемнон и повернулся к стоявшему рядом Керату, начальнику своей охраны:

– Я скоро вернусь… только попрощаюсь с женой.

Глава шестая

Осада Триокалы

Лукулл, осадив Триокалу, только десять дней провел в своем главном лагере.

Поначалу он упивался своей победой под Скиртеей, рассылая письма Метеллу (в первую очередь), друзьям-сенаторам и, конечно же, Посидонию, который после длительного путешествия по Греции вернулся на Родос, свою родину. Как об этом говорилось ранее (в первой книге нашего повествования), Лукулл давно поддерживал с ним переписку. Ученый-родосец взялся за написание всеобщей истории, поставив перед собой цель продолжить фундаментальный труд Полибия, который охватывал период от Первой Пунической войны до разрушения Карфагена. Он понимал, что ему предстоит описывать события, коим сам он будет свидетелем, поэтому живо интересовался всем, что происходило в Риме и в Италии. Он вел переписку со многими образованными римскими аристократами, особенно с Метеллом Нумидийским и Лукуллом, который подавал большие надежды как будущий консул и главный соперник Мария. Посидоний уже получил от Лукулла интересные материалы, касающиеся войн римлян во Фракии и в Галлии. Лукулл же надеялся, что Посидоний подробно опишет его деяния, начиная от подавления им двух мятежей рабов в самой Италии и в Сицилии. Римлянин не сомневался, что слава победителя в войне с сицилийскими рабами в Сицилии достанется именно ему. В своем письме Посидонию он с нескрываемым самохвальством сравнивал свою победу под Скиртеей с битвой при Метавре[102], особо подчеркивая, что его войска истребили больше врагов, чем потерял Гасдрубал.

На самом деле все обстояло совсем непросто. Триокала оказалась более мощно укреплена, чем представлял себе римский претор. Осада ее могла затянуться надолго, возможно, на весь срок его сицилийского наместничества. Он впервые подумал о том, что его успехами в провинции может воспользоваться преемник. Разумеется, он отгонял от себя мысль об этом. Он надеялся на продление своих полномочий при поддержке партии оптиматов и своего шурина, который продолжал пользоваться в сенате большим влиянием.

Вид неприступного города вызывал у Лукулла раздражение. По характеру и привычке к роскоши новый претор Сицилии мало отличался от своего предшественника – лагерная жизнь его угнетала. Лукуллу пришла в голову мысль (такая же простая, какой летом прошлого года соблазнился Лициний Нерва), что его присутствие под осажденным городом не так уж обязательно. Его заслуженные военные трибуны прекрасно знали свое дело и могли без него успешно справиться с поставленными перед ними задачами.

Триокала в короткий срок была окружена со всех сторон укрепленными лагерями и заставами. Вылазки мятежников неизменно заканчивались для них большими потерями. Правда, и среди осаждавших росло число раненых и больных. Войско претора за два месяца после победы при Скиртее сократилось до двадцати пяти тысяч воинов. Но Лукулл разослал во все сицилийские города и некоторые города юга Италии письма с требованием о присылке подкреплений.

Отдав необходимые распоряжения, претор удалился в Гераклею. Там он пробыл около двух месяцев, пока не получил сообщение о гибели своего лучшего военного трибуна Луция Варгунтея и жестоком разгроме его отряда под Леонтинами. О судьбе Тукция Сентина долгое время ничего не было известно. Несколько сицилийцев, отпущенных мятежниками из плена и вернувшихся в строй, рассказали Лукуллу, что сенатор и его контубернал Фонтей Капитон попали живыми в руки врагов и по приказу их предводителя закованы в цепи, в то время как все остальные попавшие в плен римляне и латиняне распяты на крестах.

Кроме осажденной Триокалы, была еще Мотия с засевшими в ней мятежниками. В гавани Мотии стояли двадцать семь однопалубных и двухпалубных кораблей, которые еще прошлым летом рабы отбили у мавретанского стратега Гомона. Вскоре претор получил письмо от проагора Катаны, который сообщал, что город захвачен двумя тысячами мятежных рабов. Но Лукулла больше беспокоила не Катана, а Мотия со стоящей в ее гавани неприятельской эскадрой. Поэтому он распорядился стянуть в Лилибей корабли со всего сицилийского побережья. Их набралось около семидесяти и среди них не менее десяти квадрирем. Это был настоящий флот. В конце июня он двинулся к Мотии.

Катрей, наварх эскадры восставших, не стал вступать в неравный бой. С согласия Скопада и Бранея, находившихся в городе со своими отрядами, он вывел корабли из гавани и ушел в море. Эскадру Катрея преследовали не менее пятидесяти быстроходных кораблей, но безуспешно. Она благополучно дошла до Сикульского пролива и, захватив у входа в мессанскую гавань три либурны, стоявшие на якорях, вышла через пролив в открытое море. Преследователям оставалось только гадать, куда направились корабли мятежников. У сицилийских берегов они больше не появлялись.

Только позднее, ближе к осени, стало известно, что тридцать кораблей Катрея пристали к мысу Сунион[103], где в это самое время рабы, бежавшие из серебряных рудников Лавреотики, захватили там старую крепость. Катрей в течение всего лета помогал восставшим запасаться провиантом. Несколько захваченных им судов с грузом зерна он привел к Суниону и передал весь хлеб восставшим, которые благодаря этому смогли продержаться до конца года. Когда же против эскадры Катрея из Афин выступил большой флот, родосец повел свои корабли к Криту, решив поступить там на службу к кидонийцам или фаласарнийцам, которые, как он слышал, не гнушались пользоваться услугами морских скитальцев, даже если они были беглыми рабами.

Расчет Катрея оказался верным. В Кидонии ему и его людям был оказан хороший прием. Власти города всегда имели неофициальные сношения с пиратами и порой сами организовывали разбойничьи походы к берегам Греции и Италии. Эти набеги списывались, разумеется, на киликийских, исаврийских и прочих пиратов, если греческие и италийские города, подвергшиеся грабительским нападениям, отправляли в Кидонию свои посольства с жалобами и угрозами.

Катрей и его товрищи были убеждены, что восстание в Сицилии потерпело поражение. Падение осажденной римлянами Триокалы они считали делом времени. Они решили, что им остается только одно – промышлять морским разбоем. Поэтому наварх, все матросы и гребцы эскадры дали торжественную клятву верности кидонийским космам[104]. Вместе с тридцатью своими кораблями они вошли в состав военного флота Кидонии.

Что касается мятежников, собравшихся в Мотии под предводительством Скопада и Бранея, то их Лукуллу так и не удалось заключить в настоящую осаду из-за нехватки солдат. Он послал к городу две когорты легионеров вместе с вспомогательными отрядами сицилийцев, вифинцев, фессалийцев и акарнанцев – всего около шести тысяч солдат. Командовал ими префект союзников Авл Дидий. Но этих сил было недостаточно, чтобы серьезно помешать трем тысячам осажденных в Мотии совершать вылазки за продовольствием. Поэтому осада города обещала быть долгой. Между тем слухи о приближении к Триокале большого войска рабов, предводимого уже известным претору беглым гладиатором Мемноном, участником мятежа в Кампании, становились все более явственными. Лукуллу сообщали, что уцелевшие после битвы при Скиртее мятежники, до этого скрывавшиеся в горах, присоединяются к нему целыми отрядами.

Лукулл после своей победы под Скиртеей написал в Рим, что уничтожил более двадцати тысяч мятежников, значительно преувеличив число убитых. На самом деле не менее шести тысяч повстанцев после битвы укрылись в горах. В самой Триокале их насчитывалось около шестнадцати тысяч. Таким образом, с учетом еще трех тысяч бойцов Мемнона, вырвавшихся из окружения, число убитых под Скиртеей восставших не превышало пятнадцати тысяч человек.

Претор, узнав о стремительном движении войска Мемнона к Триокале, покинул Гераклею с ее городскими удобствами и вернулся в свою прокаленную солнцем палатку в главном лагере под осажденным городом. Правда, вскоре он перебрался в загородную виллу бежавшего из Триокалы проагора и оставался в ней до последнего дня осады.

В это время Мемнон, делая небольшие переходы с остановками в два-три дня, занимался обучением своих солдат, собирал оружие и посылал конных разведчиков в область Аллары, выжидая, не двинется ли ему навстречу от Триокалы какой-нибудь новый вражеский отряд. Он рассчитывал заманить его в горные теснины и уничтожить, используя выгоды местности.

В двенадцатый день гекатомбейона (27 июля) Мемнон привел свое войско к реке Алларе, остановившись примерно в полутора милях от одноименного города. Он приказал воинам строить лагерь на левом берегу, там, где был найден брод (старый деревянный мост у города больше не существовал, снесенный еще зимой во время бурного паводка). Здесь он намеревался дать отдых бойцам и хорошо приготовиться к встрече с римлянами. Еще раньше он послал на разведку к Триокале двести пятьдесят всадников во главе с Астианаксом, чтобы они вели наблюдение за всеми передвижениями войск противника.

Во вторую половину дня Астианакс вернулся, доложив о приближении римлян. Позднее Мемнону стало известно от пленных, что Лукулл послал против его четырнадцати тысяч воинов шесть римских когорт и почти столько же вспомогательных отрядов союзников под командованием опытных и заслуженных военных трибунов Гая Вентидия и Сервия Клутория. Претор напутствовал трибунов словами о том, что численное превосходство бунтовщиков не будет иметь существенного значения, потому что едва ли половина из всего этого скопища рабов имеет оружие, пригодное в настоящем сражении.

Мемнон, узнав от разведчиков о небольшой численности врага, решил попытать счастья в сражении, встретив римлян на правом берегу Аллары. Его воины перешли реку вброд и построились в боевой порядок.

Римляне показались, когда солнце уже клонилось к закату. Но Мемнон и рассчитывал на то, что до наступления темноты враг не успеет разгромить его недостаточно вооруженное и плохо обученное войско. Он хорошо понимал, что перед ним не наскоро сколоченный отряд с преобладанием в нем сицилийцев и греческих наемников, готовых при первом же яростном натиске противника обратиться в бегство, а вооруженные до зубов римские легионеры и латиняне, не отличавшиеся от римлян ни вооружением, ни выучкой, ни опытом своего участия в былых войнах и сражениях. Поэтому александриец меньше надеялся на решительный успех в битве, чем на то, чтобы продержаться до спасительной ночи, которая должна была разъединить сражающихся, позволив восставшим отойти на левый берег реки и укрыться в своем укрепленном лагере.

Показавшиеся римляне на ходу меняли походный порядок на боевой. Мемнон приказал трубачам трубить наступление. Он находился в центре перед знаменами отборного трехтысячного отряда, с которым прошел победный путь от Скиртеи до Аместрата, Катаны и Леонтин. Восставшие двинулись вперед, оглашая речную долину громовыми кликами. Правым флангом командовал Сатир. Левый фланг александриец поручил Алгальсу. Там же он сосредоточил всю небольшую конницу численностью около четырехсот пятидесяти всадников под командованием Думнорига, Астианакса и Багиена.

Более двадцати тысяч бойцов сошлись в жестоком рукопашном бою. Вопли сражающихся и раненых, лязг оружия доносились до города Аллары, многие жители которой, движимые любопытством, выходили за пределы городских стен и взбирались на окрестные возвышенности, чтобы стать свидетелями невиданного еще здесь кровавого побоища, в котором участвовало такое большое количество воинов.

В первые же минуты сражения стало ясно, насколько римляне превосходят восставших рабов своим вооружением и выучкой. Повстанцы несли по сравнению с ними колоссальные потери, но бились отважно. Исход сражения был неясен почти до наступления темноты. Римляне потеснили восставших и в центре, и особенно на правом фланге, который был прижат к самому берегу реки.

Только на левом фланге восставших обозначился небольшой успех благодаря действиям их конницы, которая держала в большом напряжении пехоту римских союзников. До конца битвы правое крыло союзников ни на шаг не продвинулось вперед. Сражение прекратилось с наступлением темноты. Римляне могли считать себя победителями, так как потеряли убитыми втрое меньше, чем повстанцы.

Мемнон отдал приказ своим поредевшим манипулам отступить обратно за реку и увел их в лагерь. Потери убитыми и ранеными были огромны. По докладам командиров выяснилось, что боеспособных воинов оставалось не более девяти тысяч.

Александриец, лично обойдя все лагерные посты, прилег отдохнуть лишь в полночь. Было еще темно, когда Керат разбудил его и сообщил, что римляне под покровом темноты начали переправляться через реку. Мемнону тут же пришла в голову мысль воспользоваться случаем и напасть на врага во время переправы, пока его силы будут разъединены рекой.

В сущности, оба римских трибуна, несмотря на свой военный опыт, совершили грубую ошибку, рискнув переходить реку в виду неприятеля, хотя они надеялись сделать это скрытно, соблюдая тишину.

Мемнон спешно поднял своих бойцов и, не дожидаясь рассвета, повел их к реке. Из шести тысяч римлян и их союзников едва половина успела выбраться на левый берег, когда восставшие с криком бросились на врага. Забросав римлян дротиками с высокого места, они вскоре сошлись с ними в ближнем бою. Римлян удалось сбросить в реку. Они отступили на правый берег, оставив на левом берегу более шестисот человек убитыми. Потери восставших на этот раз были вдвое меньше, чем у римлян. В плен к ним попали двадцать латинян. Мемнон мог считать, что одержал несомненную победу, хоть немного отплатив врагу за понесенное накануне поражение.

Вентидий и Клуторий, обескураженные неудачей, весь день приводили в порядок свои потрепанные в бою когорты, а также искали брод в другом месте. Брод был найден примерно в трех милях ниже по течению реки. В наступившую ночь римляне потихоньку оставили свою стоянку, но отход врага был обнаружен разведчиками Мемнона, который, разгадав намерение римлян, после недолгих раздумий решил переправить войско на правый берег и, разделив его на три части, занять укрепленные самой природой холмы в тылу у Лукулла.

Не все командиры были согласны с ним, но александриец настоял на своем.

– Будем смотреть в глаза истине, – говорил он. – Вы сами убедились, что мы слабее римлян, так как плохо вооружены и обучены. Или вы не считаете, что вчера вечером мы потерпели тяжелое поражение? Из четырнадцати тысяч нас осталось не больше девяти, которые еще могут сражаться! Какую помощь мы окажем товарищам в Триокале, если завтра будем разбиты в открытом бою? Я же предлагаю засесть тремя лагерями в неприступных местах в тылу у римлян, чтобы затруднить им осаду. Будем постоянно тревожить их смелыми вылазками, нападать на обозы, подвозящие им провиант, на вспомогательные отряды, идущие в лагерь Лукулла из сицилийских городов.

Пока римляне совершали обходный маневр, чтобы перейти на левый берег реки, Мемнон незаметно для врага (ночь выдалась темная) переправил всех своих воинов вместе с обозами и ранеными на правый берег, приказав Сатиру, Багиену и Думноригу обойти со своими отрядами римские заставы южнее Триокалы и занять два скалистых холма примерно в двух милях от главного римского лагеря, стоявшего напротив Гераклейских ворот. Эти холмы были им хорошо знакомы, как и вся местность вокруг города, которую они вдоль и поперек изъездили верхом еще минувшей осенью.

Думноригу Мемнон дал особое задание:

– Возьмешь с собой всех раненых. Сначала иди горными проходами вместе с отрядом Багиена. Потом продолжишь путь на запад. Найди удобное место в области Энтеллы или Галикий. Постарайся там затаиться. Рабы тамошних имений горячо нам сочувствуют. Они должны оказать вам поддержку, будут доставлять провиант, а раненых передадут заботам женщин. Во всем остальном действуй по обстоятельствам.

Отряды Сатира, Багиена и Думнорига за ночь прошли более шести римских миль по глухим местам, заросшим кустарником. Сатир и две с половиной тысячи его воинов заняли небольшой холм с обрывистыми склонами между двумя дорогами, соединявшими Триокалу с Термами Селинунта и Гераклеей. Отряд Багиена, насчитывавший около трех тысяч бойцов, продвинулся немного дальше по тесному ущелью и расположился на соседнем холме, удобном для обороны. Бойцы прямо с похода стали его укреплять, хотя еще было темно. Думнориг со своими полутора тысячами воинов и повозками с лежавшими на них двумя тысячами раненых пошли дальше на запад. Им предстоял более далекий путь в область Энтеллы, где они надеялись укрыться.

Мемнон, Астианакс и Алгальс с двумя тысячами воинов пошли правым берегом Аллары вверх по ее течению, затем повернули на запад, в сторону Триокалы, и, обойдя ее с востока, к рассвету добрались до возвышенного места примерно в двух милях от города. Отсюда местность просматривалась до самых Скиртейских ворот. Можно было разглядеть несколько укрепленных римских застав, соединенных между собой промежуточными валами и рвами. Эти укрепления опоясывали Триокалу с севера.

Здесь Мемнон приказал строить лагерь. Все командиры не только торопили и подгоняли своих бойцов, но и сами брались за дерновины и заступы. Нужно было успеть обнести лагерь валом и окопами, пока римляне не обнаружили их присутствие.

На римских заставах не скоро их заметили. Только ближе к полудню, когда восставшие вырубили добрую треть находившейся поблизости рощи, чтобы изготовить необходимое количество жердей и бревен для частокола, появились отряды критских лучников и фессалийских пращников. Навстречу им Мемнон послал около трехсот бойцов, вооруженных дротиками и мечами. Прикрываясь щитами от неприятельских стрел и метательных снарядов, они бегом бросились на врага и заставили его поспешно отступить. До самого вечера римляне не пытались больше беспокоить строителей лагеря, которым удалось обнести его рвами и палисадами.

Вентидий и Клуторий, за ночь переправившие свои когорты на левый берег Аллары и двинувшие их скорым маршем к лагерю мятежников, нашли его пустым. Там еще дымились костры. Трибуны потеряли полдня на поиски противника. Они даже не предполагали, что он мог двинуться прямо к Триокале. Оба римских командира были уверены, что беглые рабы ушли на восток, чтобы укрыться в горах. Но вскоре к ним явился гонец от самого Лукулла. Он сообщил, что враг обнаружил себя к югу и к северу от Триокалы.

Против этих трех крупных отрядов, оказавшихся у него в тылу, Лукуллу пришлось дополнительно выделить из войск, окружавших Триокалу, около трех тысяч италийцев и сицилийцев, распределив их между Вентидием, Клуторием и еще одним военным трибуном – пятидесятилетним Гаем Барбием, старым солдатом, участником многих походов и сражений.

Появление под Триокалой такого большого числа мятежников было для Лукулла более чем неприятным событием. Отныне его армия, насчитывавшая двадцать пять тысяч человек, имела дело почти с двадцатью четырьмя тысячами войск противника. Следовало ожидать, что осажденные, узнав о подходе отрядов Мемнона, воспрянут духом и активизируют свои действия. Хотя на помощь римлянам отовсюду двигались вспомогательные отряды сицилийцев, не все они теперь благополучно добирались до преторских войск, окружавших Триокалу. Им зачастую преграждали путь повстанцы из трех укрепленных лагерей, находившихся в тылу у римлян. Они почти ежедневно делали вылазки и устраивали засады на дорогах. До конца лета несколько отрядов, двигавшихся к Триокале от Мазары, Иет и Мерганы подверглись неожиданным нападениям и были рассеяны.

Мемнон, разбивший когорты Клептия и Варгунтея под Аместратом и Леонтинами, представлялся теперь Лукуллу самым опасным из всех вождей восстания. Трифона и Афиниона он уже не брал в расчет, так как не сомневался, что Триокала падет в течение нескольких месяцев.

Его уверенность подкрепляли получаемые из Триокалы сообщения Деметрия, сумевшего затаиться там с двумя десятками своих людей. От него претор узнал, что Сальвий Трифон серьезно заболел, а в рядах мятежников царят неуверенность и страх, которые не в силах преодолеть звездные пророчества Афиниона, возвещающего о скорой погибели Рима и торжества справедливости на земле.

Связь с претором Деметрий осуществлял нехитрым способом при помощи стрел, к которым привязывались листки пергамента с донесениями о положении дел в осажденном городе. Деметрий еще раньше, когда Лукулл еще был под Скиртеей, отправил к нему своего человека с сообщением, что будет лично пускать такие стрелы с башен со стороны Гераклейских ворот к подножию крепостного вала. Его маленький отряд часто нес охранную службу у этих ворот и на самих башнях. Стрелы с записками потом находили на валу специально посылаемые туда претором люди.

В своих донесениях отпущенник сообщал, что в ближайшее время он ничем не может помочь осаждающим, так как охрана стен ведется самым тщательным образом: к сторожевой службе и днем, и особенно ночью привлекаются все мятежники без исключения. Разделенные на три части, они сменяют друг друга через каждые четыре дня. Деметрий предупредил, что запасов зерна в Триокале хватит еще надолго, потому что Трифон и Афинион заблаговременно свезли в город весь зимний урожай, собранный рабами в западных областях острова. Вместе с тем Деметрий заверил претора, что он уже составил план овладения Триокалой и для его осуществления необходим лишь благоприятный случай. Лукуллу оставалось лишь досадовать, что у него нет обратной связи со своими лазутчиками. Надежда была только на них. Он даже во сне видел, как с их помощью его солдаты овладевают крепостными стенами и врываются в осажденный город.

Однако время шло, а лазутчики Лукулла медлили. Раздраженный претор объяснял это их трусостью. Но он был к ним несправедлив. Деметрий и его люди ничего не могли поделать: сторожевая служба неслась восставшими безукоризненно, сам Афинион не спал ночами, обходя посты, расставленные на стенах и башнях. Только поздней осенью к Лукуллу, наконец, явился посланец от Деметрия…

На исходе метагитниона (в середине сентября) Багиен, хорошо укрепленный лагерь которого стоял напротив одной из застав военного трибуна Клутория, сделал вылазку с отрядом отборных воинов и после короткого боя выбил врага из этого укрепления.

Багиен, воодушевленный успехом, со всеми силами бросился на самого Клутория, который располагал полутора тысячами марруцинов, засевших в укрепленном лагере.

Клуторий решил воспользоваться самонадеянностью врага и, послав гонцов за подкреплениями на соседние заставы, вывел из своего лагеря всех своих солдат, построив их в боевой порядок. Он рассчитывал, завязав сражение с плохо вооруженной и неорганизованной толпой беглых рабов, дать возможность подоспевшим отрядам нескольких застав ударить по врагу с флангов и с тыла.

Но еще до того, как к нему на помощь подошли подкрепления, марруцины, подвергшиеся яростной атаке восставших и не выдержавшие их бешеного натиска, дрогнули и обратились в паническое бегство, во время которого был убит и сам Клуторий.

Вражеский лагерь воины Багиена захватили с ходу и, не останавливаясь в нем, погнали бегущих дальше, в сторону лагеря военного трибуна Вентидия, осаждавшего холм, на котором укрепился Сатир со своими двумя с половиной тысячами воинов.

Багиен вел преследование врага всеми имеющимися у него силами. В этот момент галл не думал о том, что очень скоро его рассыпавшимся в беспорядке бойцам придется иметь дело со свежими силами из соседнего римского лагеря. Но Багиен был в полной уверенности, что Сатир быстро сообразит прийти к нему на помощь.

Между тем марруцины, побросавшие оружие и бегущие налегке, далеко оторвались от преследователей и прибежали в лагерь Вентидия, который, увидев, что мятежники продолжают наступать, причем в большом беспорядке, решил не уклоняться от встречи с врагом и повел в наступление три когорты в сомкнутом строю.

Противники встретились в узком проходе между двумя скалистыми холмами, и сразу же завязался яростный рукопашный бой. Копья были отброшены, бились мечами.

Римляне уже начали теснить сражавшихся неорганизованной толпой повстанцев, но внезапно земля дрогнула под ногами дерущихся, и со скал посыпались камни. Это был один из тех подземных толчков, какие часто случались в Сицилии. Жители уже привыкли к ним и не обращали на них особого внимания. Но в тесном ущелье, где скопилась масса дерущихся, подземный толчок привел к губительным последствиям. В одну минуту лавина земли и камней, обрушившаяся с крутого склона одного из холмов, погребла под собой десятки людей. Сражение прекратилось. Противников обуял страх, ибо землетрясение всегда считалось грозным предзнаменованием разгневанных богов.

Больше пострадали римляне, так как они наступали сомкнутым строем. Около сотни их были засыпаны обвалом. Восставшие потеряли при этом двадцать пять человек погибшими и более тридцати изувеченными, включая самого Багиена, которого товарищи с трудом извлекли из-под груды камней.

По числу убитых в этот день восставшие одержали несомненную победу. Римлян пало около восьмисот, включая военного трибуна Клутория. Повстанцы потеряли вдвое меньше, при этом захватили вражеский лагерь и двести пленных.

Багиена в бессознательном состоянии отнесли в его палатку. Некоторое время спустя к нему привели пленного, назвавшегося врачом. Это был высокий седой старик с морщинистым и флегматичным лицом. Его захватили вместе с другими римлянами в лагере Клутория.

Врач, убедившись, что пациент еще дышит, сразу занялся искалеченной рукой галла.

От боли Багиен пришел в себя и открыл глаза.

– Это ты, Живодер? – чуть слышно прошептал он.

– Ты меня знаешь? – удивился врач.

– Тебя зовут Осторий, а кличут Живодером. Ты сшивал мне рану в школе Аврелия позапрошлой осенью.

– Клянусь Венерой Либитиной! – воскликнул старик, узнав бывшего гладиатора. – Неужели это ты, Багиен? О, Юпитер! Как же тесен мир! Значит, Фортуна была к тебе благосклонна и ты не погиб вместе со своими друзьями в Кампании?

– Мои друзья до сих пор живы и дерутся с вами, проклятыми, – прохрипел галл и, подавив стон, спросил: – Ну, а ты, поклонник Эскулапа?.. Ты всегда честно предсказывал, кому жить и кому умереть… Говори прямо и не вздумай мне врать…

– На твоем теле я вижу только следы от ушибов, – бесстрастным тоном заявил Осторий. – Судя по всему, сильно помяты ребра…

– Это я и сам чувствую… А что с моей левой рукой?

– Ничего утешительного сказать не могу. Она безнадежна, и я предлагаю тебе избавиться от нее, пока не поздно.

– Ты хочешь сказать, что впредь я буду сражаться одной рукой? – огорчился Багиен.

– Хорошо еще, если ты будешь ходить не хромая. У тебя, кажется, переломаны обе ноги, – завершив беглый осмотр, сказал Осторий.

– Постарайся, чтобы они лучше срослись, – еле слышно проговорил раненый и снова впал в забытье.

…Спустя еще немного дней Мемнон, Астианакс и Алгальс попытались осуществить давно планировавшийся ими прорыв к осажденным.

Перед самым рассветом Алгальсу с тремя сотнями бойцов удалось незаметно подобраться к укреплениям римской заставы и перебить всех дозорных. На заставе начался переполох. Испанец и его воины, перекинув через ров заранее принесенные бревна, бегом достигли вала и вступили в бой с римлянами у самого частокола их лагеря. На помощь им подоспели вскоре Мемнон и Астианакс с пятью манипулами отборных воинов. Не прошло и четверти часа, как повстанцы ворвались на заставу, рубя врагов направо и налево. С двух соседних застав на помощь своим высыпала пехота римских союзников. Боясь окружения, Мемнон уже хотел отдать приказ трубить отступление, но неожиданно распахнулись Скиртейские ворота, и оттуда с криком вырвалась толпа осажденных. Закипело ожесточенное и беспорядочное сражение. Мемнон во главе сотни самых сильных и храбрых бойцов пытался пробиться к Скиртейским воротам, но в это время на захваченную повстанцами заставу двинулись с двух сторон когорты луканцев и ощетинившиеся копьями фаланги сицилийцев с дальних застав. Мемнон, рядом с которым постоянно находился трубач, приказал ему дать сигнал к отступлению.

Несколько человек из осажденных, воспользовавшись суматохой боя, присоединились к отступавшим в свой лагерь воинам Мемнона.

Один из них, без шлема и доспехов, в одной тунике, но с мечом и щитом в руках, приблизился к александрийцу и обратился к нему:

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Кто ты? – спросил Мемнон, вглядываясь в незнакомое лицо.

– Мое имя Амадок… Я фракиец, отпущенник своего господина Пангея, о котором ты, возможно, слышал.

Мемнон быстро сообразил, с кем имеет дело.

– Хорошо, – сказал он. – Перед закатом зайдешь ко мне в палатку.

Повстанцы отступили в свой лагерь, уводя или унося с собой раненых товарищей. В это же время осажденные, сделавшие вылазку, тоже вернулись в город.

Хотя попытка Мемнона пробиться в Триокалу не удалась, его воины испытывали удовлетворение от того, что перебили не меньше шестисот римлян, а сами потеряли чуть более сотни.

Вечером Амадок, как ему и было приказано, явился в палатку Мемнона.

– Итак, твое имя Амадок и ты отпущенник Пангея, – обратился к нему Мемнон. – Почему ты думаешь, что мне известно имя твоего патрона? – спросил он.

– Если ты не против, я начну с того момента, когда Пангей, высадившись в Катане, случайно встретился с женщиной… то есть с твоей женой. Ты, конечно, знаешь от нее об этой встрече…

– Но как ты узнал обо мне? – с подозрением спросил Мемнон.

– Я буду с тобой откровенен. Когда Пангей разговаривал с Ювентиной в катанской гавани, я находился неподалеку. Потом они простились, и патрон, подозвав меня, приказал проследить за ней…

– Зачем? – нахмурился Мемнон.

– Видишь ли, мой господин давно, еще в Риме, когда он был слугой, а она служанкой в доме римского всадника Минуция…

Фракиец замялся, подыскивая нужные слова.

– Это мне известно, – сказал Мемнон. – И что же?

– Если говорить коротко, он влюбился в нее…

– Об этом я тоже слышал от самой Ювентины.

– Он еще раньше предлагал ей уехать с ним в Грецию, но она отказалась. Во время их последней встречи она намекнула ему, что любит другого, но он ей не поверил…

– И влюбленному захотелось точно узнать, нет ли у него соперника, – усмехнулся Мемнон.

– Влюбленного можно понять…

– Я его понимаю, – суровым тоном сказал Мемнон, – но когда ты вернешься к своему господину, передай ему от меня, чтобы он держался подальше от моей жены.

Амадок почтительно склонил голову и, помолчав, продолжил:

– Я шел за ней, пока она не скрылась в большом доме на улице Судовщиков. Потом я узнал, что дом принадлежит Лонгарену Телемнасту, одному из самых богатых людей Катаны. Сама Ювентина по утрам и вечерам совершала прогулки в гавань, а я ходил за ней по пятам. На третий день появился ты и…

– И ты поспешил доложить об этом господину.

– Я даже показал ему тебя, когда ты в тот же день выходил из городских ворот. Так что теперь он хорошо знает тебя в лицо. Пангей велел мне следовать за тобой. Я повиновался и шел за тобой в отдалении, пока ты не свернул с большой дороги к нарядной загородной вилле. Ты постучался в ворота, тебе открыли. Вскоре ты выехал оттуда на резвом скакуне и пустил его вскачь по большой дороге. Тогда я вернулся к Пангею, и он, долго не раздумывая, тут же купил мне коня на конном дворе и приказал следовать за тобой до…

– Постой! Но зачем Пангею понадобилось следить за мной?

– Нет, он послал меня совсем не для того, чтобы следить. Пангей догадался, что ты держишь путь в Триокалу. Разве Ювентина не говорила тебе, что он хочет отомстить Аполлонию, предавшему Минуция? Он послал меня в Триокалу с единственной целью: разыскать акарнанца и выдать его Трифону или Афиниону. Ты же должен был послужить мне прекрасным проводником. Без тебя, в незнакомой стране, я не скоро нашел бы дорогу в Триокалу.

– Мне остается только подивиться сообразительности твоего господина, – заметил Мемнон, и в словах его уже не было иронии.

– Я нагнал тебя, когда ты остановился в заезжем дворе, чтобы там переночевать…

– Да, в первый раз я остановился на полпути между Леонтинами и Моргантиной, – подтвердил Мемнон.

– Я не терял тебя из виду до самой Анкиры, – продолжал Амадок. – Потом ты вдруг исчез из поля зрения. Но в заезжем дворе близ Аллары, где я остановился, мне сказали, что до Триокалы осталось не более тридцати олимпийских стадиев. Я препоручил коня хозяину заезжего двора и явился в Триокалу под видом беглого раба. С тех пор у меня здесь много знакомых и…

– Удалось ли тебе выследить Аполлония? – перебив фракийца, спросил Мемнон.

– Поначалу мне не везло. Я долго искал и Аполлония, и отпущенника Метелла, лицо которого я хорошо запомнил, когда выслеживал предателя в Риме, и однажды застал их обоих в таверне на Эсквилине…

– Имя этого отпущенника мне уже известно. Его зовут Деметрий, – подсказал Мемнон.

– Я искал их в лагерях Терамена, Френтана и Диоксена, но безуспешно. Только уже зимой я узнал о том, что лазутчики Лукулла напали на тебя и твоих друзей, но получили жестокий отпор и бежали в Гераклею…

– Один из них попался к нам в руки и показал, что главарем всей лукулловой шайки является именно Деметрий, отпущенник Метелла Нумидийского, – снова подсказал Мемнон.

– В Триокале мне больше нечего было делать, и я отправился в Гераклею, – продолжал рассказывать Амадок. – Я очень беспокоился за своего господина, который мог случайно попасть на глаза акарнанцу. Прибыв в Гераклею, я разыскал Пангея и предупредил его об опасности. Он приказал мне продолжать наблюдение за Аполлонием, а сам на корабле отправился в Селинунтские Термы. Я же провел зиму в Гераклее, снимая квартиру в доходном доме. Все это время я не выпускал из виду Аполлония и его присных. Вел я себя очень осторожно и был совершенно уверен, что они не замечают за собой слежки. Когда Лукулл сменил Нерву на посту претора Сицилии и переправился с войском через Сикульский пролив, а затем пришло известие, что восставшие потерпели поражение под Скиртеей, Аполлоний и отпущенник Метелла, видимо, получив новое задание от Лукулла, отправились пешком в Триокалу, переодетые рабами. Я последовал за ними. Случилось так, что в Триокале я их потерял. Лазутчики, войдя в крепость, словно растворились в ней. Я никак не мог напасть на их след. В городе в это время было много народу и кипели страсти. Одни готовились к защите города, другие поговаривали о сдаче. Только на следующий день во время собрания воинов, решавших, сдаваться ли им на милость римлян или сражаться до конца, я заметил в толпе отпущенника Метелла, который горячо убеждал стоявших рядом людей довериться Лукуллу, якобы обещавшему помилование всем тем, кто сдастся добровольно. Я стал проталкиваться к нему поближе сквозь толпу, но он вдруг исчез, словно почувствовал, что за ним следят. В этот же день, когда воины, проголосовав за продолжение войны до последней капли крови, покидали площадь, я лицом к лицу столкнулся с Аполлонием. Мне удалось разговориться с ним. Я стал изображать из себя человека, недовольного результатами голосования. Я говорил ему, что дальнейшая борьба с римлянами бессмысленна и надо договариваться с Лукуллом, пока не поздно. Аполлоний мне поддакивал, и видно было, что я его заинтересовал. Он назначил мне встречу, сказав, что хочет поговорить со мной об одном важном деле. Когда мы встретились вновь, он сказал мне о том, что против Трифона и Афиниона многие здравомыслящие люди составили заговор, чтобы помочь римлянам овладеть городом и тем самым заслужить помилование. Не колеблясь, я выразил полную готовность присоединиться к заговорщикам, но Аполлоний вел себя со мной очень осторожно. Он заявил, что введет меня в круг своих друзей только после того, как я выполню одно его важное и опасное поручение. Дней через десять он вручил мне письмо, которое я должен был доставить претору, незаметно выбравшись из Триокалы. Взяв письмо и спрятав его под хитоном, я сразу отправился к Афиниону и рассказал ему обо всем…

– А Сальвий? – живо перебил фракийца Мемнон. – Почему ты обратился к Афиниону, а не к нему?

– Сальвий с первых же дней, когда началась осада, почувствовал себя плохо и с тех пор все реже встает с постели?

– В самом деле?

– Говорят, он очень плох и вряд ли еще долго протянет.

– Итак, – помолчав, напомнил Мемнон, – ты принес письмо Афиниону…

– Я предложил ему дать мне возможность перебежать к римлянам, передать Лукуллу письмо и вернуться в Триокалу с ответом. Афинион согласился. Во время одной из вылазок я перебрался на ближайшую римскую заставу и потребовал, чтобы меня отвели прямо к претору. Лукулл во время встречи со мной прочел письмо и тотчас написал ответ. В ту же ночь я пробрался в Триокалу, ознакомил Афиниона с содержанием письма Лукулла, после чего передал его Аполлонию…

– Что было в письме? – спросил Мемнон.

– Лукулл хотел, чтобы лазутчики захватили одну из башен у Гераклейских ворот и дали возможность его легионерам взобраться по лестницам на стену…

– Ты говорил, что Аполлоний обещал познакомить тебя со своими друзьями, после того как ты выполнишь его поручение…

– Я не настаивал на этом, боясь вызвать у него подозрения. Долгое время после моей встречи с римским претором Аполлоний не появлялся. Я лишь мельком видел его людей, следивших за мной. Возможно, Аполлоний решил проверить, не веду ли я с ним двойную игру. И вот недавно он снова объявился, сообщив, что заговорщики составили окончательный план захвата города, но им необходимо еще раз согласовать свои действия с Лукуллом. Он снова послал меня к нему, но без письма, сказав, что в этом нет необходимости, так как претор уже знает меня в лицо. Судя по тому, что я должен передать претору, очень скоро его лазутчики приступят к осуществлению своего плана. Обо всем этом я доложил Афиниону, а он в свою очередь поручил мне пробраться в твой лагерь и сообщить тебе, что послезавтра на рассвете он сделает вылазку из Скиртейских ворот большими силами и надеется, что ты со своей стороны поддержишь его нападением на одну из римских застав.

– Я все понял… Когда вернешься в Триокалу, передай Афиниону, чтобы он смелее действовал со стороны Гераклеи. Там укрепились отряды Сатира и Багиена, которые обязательно поддержат осаждающих всеми своими силами. Скажи ему также, что у Лукулла уже не более двадцати пяти тысяч войска, а подкрепления, идущие к нему из сицилийских городов, перехватываются моими отрядами и большей частью уничтожаются.

– Хорошо, я все передам слово в слово… Надеюсь, ты поможешь мне нынче ночью без помех перебежать к римлянам?

– Как только стемнеет, мои разведчики проводят тебя…

* * *

Рим в эти дни полнился тревожными слухами. Отовсюду сообщали о раскрытых заговорах рабов. На юге Италии вспыхнули беспорядки среди рабов сразу в нескольких латифундиях. Их пришлось подавлять вооруженной силой. Из Афин пришло известие о настоящем восстании, грозившем охватить всю Аттику: в Лавреотике, на серебряных рудниках, невольники подняли восстание и, перебив стражу, бежали на полуостров Суний, где ими была захвачена старинная крепость времен войны между афинянами и спартанцами.

Многие видели во всем этом влияние продолжавшейся войны в Сицилии.

Лукулл посылал в сенат письма с заверениями, что осада Триокалы продлится недолго и с ее падением он быстро наведет порядок в провинции. При этом он не счел нужным сообщить о разгроме двух своих отрядов сначала в северной части острова, а затем и в восточной, где восставшие без боя овладели Катаной. Известия об этом сенаторы получили из писем частных лиц, и это вызывало у них недовольство и раздражение. Они считали позором, если война затянется. Народный трибун Апулей Сатурнин обвинял Лукулла в медлительности и нерешительности. На плебейских сходках он кричал, что изнеженным роскошью нобилям вообще нельзя поручать ведение войн, и призывал граждан выдвигать «новых людей», имеющих опыт в военных делах. Это был явный намек на то, чтобы Сицилия на следующий год была отдана в управление его ставленнику, городскому претору Гаю Сервилию Авгуру, который участвовал во многих походах сначала в чине центуриона, а потом – военного трибуна. Сам же Сервилий в своих выступлениях перед народом клятвенно обещал покончить с мятежом рабов в течение одного-двух месяцев. Притязания Сервилия Авгура вызвали бурю негодования в среде оптиматов, обвинявших его в бессовестном стремлении воспользоваться успехами Лукулла, разбившего мятежников в открытом сражении и заключившего их в осаду.

Обращенная к сенату просьба Лукулла о продлении ему полномочий на следующий год, чтобы он мог победоносно завершить войну и совершенно очистить провинцию от шаек грабителей, долгое время оставалась без ответа.

Самые горячие страсти разгорелись незадолго до центуриатных комиций. Сторонники Метелла, пугая граждан опасным для государства усилением власти Мария, из года в год избираемого консулом, убеждали их, что с уходом кимвров из Испании опасность их вторжения в Италию миновала, и поэтому теперь нет нужды в нарушении избирательного закона. Однако слухи о том, что кимвры соединились с тевтонами и договариваются с ними о совместном походе на Рим, продолжали будоражить народ. Марий, явившись однажды на плебейское собрание, заявил, что лично ему власть не нужна и, если будет угодно народу, он не станет выставлять свою кандидатуру на должность консула, чем вызвал бурные протесты среди простых граждан, а Сатурнин в крайнем негодовании даже назвал его предателем, который хочет оставить пост главнокомандующего в столь опасное для родины время.

Многочисленные предсказатели будущего в эти дни пророчествовали исключительно в пользу Мария. Сирийская предсказательница Марта, долгое время хранившая молчание, вдруг объявила, что война с германцами начнется в следующем году. Батак, жрец Великой Матери богов в Песссинунте, прислал письмо в сенат, уверяя, что богиня из своего святилища предсказала римлянам победу в войне с варварами, если Марий останется главнокомандующим.

Поздней осенью состоялись центуриатные комиции. Гай Марий в четвертый раз был избран консулом, но его коллегой прошел убежденный оптимат Квинт Лутаций Катул. Полного торжества популяров не произошло и во время преторских выборов. Они принесли поражение Сервилию Главции, бывшему народному трибуну. По числу голосов его с небольшим отрывом опередил оптимат Марк Антоний, которого поддержали не только всадники, но и многие граждане других классов за предвыборное обещание требовать для себя особых полномочий по борьбе с морским разбоем.

Пока все это происходило в Риме, под Триокалой после короткого затишья с новой силой развернулись ожесточенные боевые действия. Они начались с нападения Мемнона на одну из римских застав, расположенных к востоку от города. Укрепление было взято с ходу, а удары римлян с флангов были отбиты с большими для них потерями. Отборный отряд во главе с Астианаксом пробился к Скиртейским воротам вместе с обозом продовольствия, и это вдохнуло в осажденных великое воодушевление и отвагу.

В Триокале Астианакса встретил сам Афинион. Он обнял и расцеловал молодого галла. Так как воины громко требовали, чтобы их вели в бой, киликиец объявил, что на следующий же день атакует самого Лукулла.

Утром Афинион вывел на битву около десяти тысяч воинов, но напал не на лагерь Лукулла, а на соседнюю с ним заставу, которую он взял с бою, при этом двести луканцев было взято в плен. Клептию и подоспевшему к нему на помощь Лукуллу с большим трудом удалось выбить оттуда восставших, которые отступили, унося своих раненых и уводя с собой пленных.

Римлян было перебито в этом сражении более восьмисот человек, в то время как повстанцы потеряли вполовину меньше.

В числе пленных оказались несколько торговцев и среди них Пангей, который еще до начала осады обосновался в Гераклее, а потом перебрался в Термы Селинунта.

Пангей во время шестимесячной осады Триокалы успешно занимался торговлей, снабжая римских солдат печеным хлебом. Он арендовал в Термах Селинунта десять пекарен, закупил крупную партию муки и нанял пекарей, истратив на это почти все деньги, вырученные от продажи дорогих тканей и прочих товаров аттического производства. Свежеиспеченный хлеб он ежедневно доставлял на римские заставы, где его товар быстро расхватывали. От Терм Селинунта до Триокалы было около девяти миль. Дорога была небезопасна, но Пангей приноровился, продав хлеб, возвращаться в Термы с вырученными деньгами на быстроногом скакуне, в то время как его наемные рабы-погонщики самостоятельно перегоняли туда мулов с порожними повозками. Встречавшиеся ему на пути разбойники (подчас ими являлись сами солдаты из преторского войска), как правило, были пешими, и он легко уходил от них, пуская своего доброго коня во весь опор. В Термы, находившиеся под охраной римлян, он привозил сумки, набитые серебряными денариями и сестерциями. Короче говоря, риск, которому ежедневно подвергал себя молодой предприниматель, вполне оправдывал себя. За первые три месяца осады римлянами Триокалы барыш превысил его первоначальный капитал в три раза. Дела его пошли еще лучше после того, как его пекари стали добавлять дрожжи в тесто, получая при выпечке хлеба солидный припек. Среди римских солдат спрос на очень вкусный дрожжевой хлеб значительно возрос. Пангей едва успевал подсчитывать доходы. В мирное время он никогда не взялся бы за это дело. Война в Сицилии стала для него волшебным источником стремительного обогащения. Он рассчитывал покинуть остров не раньше, чем она закончится.

Пангей попал в плен к восставшим, когда находился на римской заставе, расположенной по соседству с главным римским лагерем. В этот день он успел распродать только два воза с хлебом. Вдруг на заставе началась суматоха, так как защитники города в большом числе высыпали из Гераклейских ворот и стали выстраиваться для битвы. Пангей вместе с погонщиками мулов решили отсидеться на заставе, как это случалось и раньше, но мятежные рабы на этот раз дрались особенно яростно и обратили римлян в бегство. Восставшие на плечах бегущего в панике противника ворвались на заставу. Здесь многие луканцы бросили оружие и сдались. Пангея и его рабов затолкали в общую толпу пленных и вместе с ними увели в город.

Только на четвертый день его случайно увидел среди пленных Амадок, о котором Пангей ничего не знал в течение всего времени, пока римляне держали город в осаде. Он догадывался, что Амадок в Триокале. Но временами его охватывала тревога: не погиб ли верный фракиец?

Амадок, пользуясь исключительным расположением Афиниона, представил своего патрона киликийцу, и тот, переговорив с предприимчивым молодым торговцем, разрешил ему на будущие времена, когда римляне окончательно снимут осаду, беспрепятственно заниматься своим прибыльным делом, поставляя хлеб уже не римлянам, а восставшим.

В ночь на декабрьские календы (1 декабря) Лукулл сделал первую и последнюю попытку проникнуть в неприступный город с помощью своих лазутчиков. Деметрий и его люди должны были перебить охрану на стене близ Гераклейских ворот и впустить в крепость отборных легионеров. Между претором и Деметрием все было согласовано. Этому содействовал Амадок, доставивший Аполлонию письмо Лукулла, который составил в нем подробный план захвата Гераклейских ворот. Приступ был намечен на вторую стражу ночи. Однако Лукулл не знал, что Деметрий и его люди еще в первую ночную стражу попали в устроенную им засаду. На одной из улиц, примыкавших к Гераклейским воротам, десять бывших гладиаторов-ретиариев забросали их сетями. Никому из «лукулловой шайки» не удалось бежать. Все были захвачены живыми.

Посланные Лукуллом легионеры для захвата Гераклейских ворот были обмануты сигнальными огнями на двух главных башнях и по приставным лестницам полезли на стену. Почти все они были перебиты в ночной схватке, а на рассвете шесть тысяч отборных воинов под предводительством самого Афиниона, высыпав из Гераклейских ворот, с ходу овладели передовой заставой, вынудив претора и его легата ввязаться в беспорядочное сражение, продолжавшееся почти весь день.

К вечеру римляне вынуждены были отступить, оставив поле боя за осажденными.

Утром следующего дня осажденные вновь напали на лагерь Лукулла свежими силами, а военным трибунам Вентидию и Барбию пришлось отражать яростные атаки отрядов Сатира и Думнорига.

Арвернец, узнав о тяжелом ранении Багиена, явился в его лагерь с несколькими десятками всадников. До этого он в течение четырех месяцев находился в области Энтеллы, регулярно отправляя Багиену и Сатиру обозы с хлебом. Отряд Думнорига к этому времени вырос до трех тысяч человек. Две трети из них он отправил к Мотии, которую осаждал с шеститысячным войском военный трибун Авл Дидий. Выше уже говорилось, что заключить Мотию в настоящую осаду римляне не могли. Даже с учетом того, что со стороны моря ее блокировал сицилийский флот, для осады города с суши требовалось не менее пятнадцати тысяч солдат. Скопад и Браней, руководившие обороной города, располагали тремя тысячами отважных бойцов, готовых драться до последнего. Попытки Дидия овладеть крепостными стенами с помощью лестниц были безуспешны. Осажденные в одной из вылазок даже заставили его солдат в панике отступить в лагерь. Когда же в тылу у римлян появился двухтысячный отряд, посланный Думноригом, они сами оказались в положении осажденных, так как восставшие устраивали засады на всех дорогах, ведущих к Мотии. Доставка провианта в лагерь Дидия была максимально затруднена. В последние два месяца осады римляне довольствовались весьма скудным пайком. Зато осажденные в Мотии за это же время получили от Думнорига несколько обозов с зерном, маслом и солониной.

Итак, Думнориг заменил жестоко покалеченного Багиена, возглавив его отряд. Всего Думнориг и Сатир располагали почти шестью тысячами хорошо вооруженных бойцов. У Вентидия и Барбия было четыре с половиной тысячи латинян и марруцинов, которых они выстроили на промежуточном валу между двумя своими лагерями. Позиция у них была превосходная. Благодаря ей римляне получали возможность непрерывно забрасывать наступающего противника дождем дротиков. Поэтому отрядам Сатира и Думнорига не удалось в тот день прорваться к городу и соединиться с осажденными. Понеся значительные потери, они отступили. Афинион тоже был отброшен от преторского лагеря с большими потерями, но киликиец считал, что общая обстановка под Триокалой окончательно изменилась в пользу ее защитников, и стал готовиться к новой вылазке.

На следующий день римляне стали свидетелями казни двадцати двух клиентов и вольноотпущенников Лукулла, схваченных во время попытки открыть осаждавшим Гераклейские ворота. Мятежники всех их распяли на крестах под крепостными стенами. Среди них были Деметрий и Аполлоний. Обоих в течение двух дней подвергали пыткам, во время которых присутствовал Пангей, узнавший от убийц Неэры и Синона все подробности гнусного преступления, совершенного ими близ Ланувия. Аполлоний под пыткой рассказал также о том, что выдал римлянам Марципора, которого Минуций заслал в Капую, чтобы уговорить гладиаторов Батиата поднять восстание.

В последний день мемактериона (15 декабря) Афинион снова вывел своих воинов из города, вызывая римлян на бой. Лукулл не уклонился от сражения. В его распоряжении были солдаты первого легиона и вспомогательные отряды из луканцев, которых возглавлял Клептий.

Сражение разгорелось. Обе стороны дрались с ожесточением. Крики сражающихся и лязг оружия почти весь день разносились по окрестностям и отдавались эхом в горах.

В самый разгар битвы Сатир и Думнориг двинули всех своих бойцов против когорт Вентидия и Барбия, защищавших тыл первого римского легиона, солдаты которого бились перед своим главным лагерем с шестью или семью тысячами повстанцев, возглавляемых Афинионом.

В этот день боевое счастье склонилось на сторону восставших. Афиниону удалось обратить в бегство сицилийцев и луканцев, сражавшихся на правом фланге. Часть бегущих ринулась к лагерю Вентидия, заразив страхом солдат его когорт, которые, сражаясь с отрядами Сатира и Думнорига, услышали торжествующие вопли врагов у себя в тылу и стали отступать под защиту своих укреплений. Вентидий был тяжело ранен. Военный трибун Барбий тоже отступил в свой лагерь. Воины Сатира и Думнорига встретились с защитниками Триокалы на промежуточном валу между двумя римскими лагерями. Они ликовали, обнимая друг друга. Лукуллу пришлось трубить отступление. Потери с обеих сторон были огромны. Римлян пало более тысячи человек. Повстанцы потеряли убитыми почти столько же, но кольцо окружения было прорвано.

Сатир и Думнориг свезли в Триокалу две трети всего хлеба, собранного в области Энтеллы.

У Лукулла катастрофически не хватало солдат. От потерь в боях армия его сократилась до двадцати двух тысяч человек. Подкрепления подходили медленно, так как на пути их становились отряды Мемнона, Сатира и Думнорига. Конные разъезды повстанцев рыскали по всем дорогам, сходившимся к Триокале. Они выслеживали отряды гоплитов, посылаемых на помощь Лукуллу из крупных городов. Эти отряды, как правило, были небольшими (от двухсот до четырехсот человек) и поэтому представляли собой легкую добычу для восставших. В течение лета и осени повстанцы, действовавшие в тылу армии Лукулла, перехватили и разгромили семь или восемь таких отрядов, всякий раз создавая над ними значительный численный перевес. В результате к Лукуллу добрались всего около двух с половиной тысяч сицилийцев вместо ожидаемых им десяти тысяч.

Весь декабрь Лукулл ждал постановления сената о продлении своих полномочий на следующий год. Метелл в своих письмах пытался его ободрить, но не скрывал, что в сенате берут верх сторонники «марианцев» и Сервилия Авгура. «То, что в твое управление война затянулась, достойно сожаления, – писал Метелл. – Сервилий, конечно же, несправедливо воспользуется плодами твоих успехов, если получит Сицилию на следующий год. Про тебя же в сенате даже наши друзья говорят, что ты хотя и многое свершил, но ничего не завершил».

Уже в январе пришло письмо от Метелла, который известил шурина, что Сервилий без жеребьевки между городскими преторами утвержден особым постановлением сената претором Сицилии. Метелл писал: «Сервилию предоставлен один легион, составленный из пролетариев, который ему еще предстоит обучить. Но Сервилий не замедлит покинуть Рим, причем постарается принять от тебя командование сицилийской армией раньше, чем его легион и приданные ему вспомогательные отряды дойдут до Сикульского пролива».

Лукулл был потрясен такой вопиющей несправедливостью. Гней Клептий искренне негодовал вместе с ним, ругая сенат последними словами. Военные трибуны хранили равнодушное молчание. Похоже, они считали, что Лукулл упустил победу в войне из-за своей лени и нераспорядительности. Рядовые солдаты с полным безразличием отнеслись к известию о замене Лукулла Сервилием. Эта война тяготила их больше, чем если бы они воевали где-нибудь в Африке. Хотя она была не менее трудна, чем война с Югуртой, но победа в ней не сулила ее участникам ни славы, ни наград, ни добычи. Солдаты вспоминали о победе консула Луция Рупилия Лупа над Эвноем-Антиохом, который попал в плен, но не был увезен в Рим, так как сенат отказал Рупилию в триумфе, считая недостойным для Рима празднование победы над царем рабов.

В начале января из Рима прибыл войсковой квестор: он привез с собой деньги, предназначенные для выплаты жалованья солдатам. Лукулл решил распорядиться этими деньгами по своему усмотрению. Он выдал жалованье только легионерам, римским и латинским добровольцам, а сицилийцам и прочим «союзникам римского народа» объявил, что отпускает их по домам, не забыв поблагодарить за усердную службу. Предназначавшиеся им в качестве жалованья деньги Лукулл оставил себе, и сумма эта была немалая, тем более что была рассчитана и на тех воинов вспомогательных отрядов, которые пали в боях, в виде пособий их детям, оставшимся без кормильцев.

Военному трибуну Авлу Дидию, стоявшему под Мотией, он тоже приказал распустить по домам всех сицилийцев, а две когорты римлян отвести к Гераклее.

Лукулл отдал этот приказ о роспуске солдат, как только узнал, что Сервилий переправился через пролив и спешит к Триокале, чтобы принять у него командование армией.

Бывший претор Сицилии, снедаемый бессильной злобой и ненавистью к ставленнику популяров, решил снять осаду и отступить к Гераклее. Но и этого ему показалось мало: он распорядился перед отступлением засыпать все рвы, уничтожить частоколы, сломать онагры, катапульты и сжечь обоз.

Историк Диодор, описывая неудачу Лукулла под Триокалой, видимо, пользовался разноречивыми свидетельствами. В одном месте он писал, что Лукулл снял осаду из-за нехватки солдат: «То причиняя урон врагу, то сам неся потери, он в конце концов отступил, так как силы его уступали силам мятежников». В другом же месте Диодор напрямую связывает отступление Лукулла от Триокалы с его стремлением навредить новому наместнику Сицилии: «Претор Лукулл, узнав, что другой претор, Гай Сервилий, переправился через пролив, чтобы принять от Лукулла командование, распустил солдат, сжег палисады и обоз, желая, чтобы его преемник не имел никаких сколько-нибудь значительных средств для ведения войны».

Честный Гней Клептий пытался отговорить Лукулла от подобных действий, которые в Риме должны были вызвать негодование:

– Я понимаю, тобой руководит справедливый гнев, но не забывай о Риме, ибо он превыше всяких обид. Вспомни об угрозе варварского нашествия, о том, сколько сил и средств отнимает у Рима война с рабами и в какой опасности окажется родина, если германцы и сицилийские мятежники заключат между собой военный союз!

– Я не позволю никому, даже сенату, попирать свое достоинство! – кричал в ответ Лукулл прерывающимся от рыданий голосом. – Что мне Рим, если власть в нем захвачена марианцами, сатурнианцами, главцианцами и прочей сволочью! Это не мой Рим! Пусть его сожрут варвары и рабы!..

Осажденные, взобравшись на стены крепости, с удивлением наблюдали за необычным движением в лагерях и на заставах противника. Только когда преторский легион покинул свой лагерь, выходя на дорогу, ведущую в Гераклею, восставшие окончательно убедились, что Лукулл снял осаду.

Афинион принял решение не преследовать врага.

– Не будем им мешать, – сдерживал он воинов, рвущихся в бой. – Побережем свои силы для решительной битвы. Похоже, в стане наших врагов начались несогласия. Придет время, и мы узнаем причину всего происходящего, а пока дадим им возможность разбрестись…

Силы восставших были истощены, много было раненых и больных. Во время устроенного Афинионом военного смотра общая численность войска вместе с отрядами Мемнона не превышала двадцати трех тысяч бойцов.

Лукулл после роспуска им сицилийских и италийских союзников располагал всего семью тысячами солдат, включая римских и латинских добровольцев. Последние тоже не намерены были оставаться в Сицилии и служить под командованием нового претора. Они обращались к Лукуллу с просьбами организовать их отъезд из провинции.

Но Лукулл уже отстранился от всех других дел, кроме собственных, передав командование Гнею Клептию. Легат отвел войско к Гераклее, в старый зимний лагерь. Лукулл же в это время собирал вокруг себя аргентариев, отдавая им в рост похищенные из казны деньги. Его вольноотпущенники давно уже руководили работами по возведению роскошного дома в богатом квартале Гераклеи. Лукуллу, как сенатору Рима, запрещено было иметь какую-либо недвижимую собственность за пределами Италии. Но он, как и другие римские отцы-сенаторы, легко обходил этот запрет: за время, проведенное им в Сицилии, Лукулл при посредстве верных своих отпущенников приобрел большое имение неподалеку от Гераклеи и увлекся ростовщичеством.

Он еще не особенно боялся того, что ему придется держать ответ перед судом в Риме, причем не столько за все свои промахи при подавлении рабского мятежа, сколько за использование казенных денег в личных целях. Он надеялся вернуться в Рим, подобно Метеллу, которого сенат и народ почтили триумфом за успехи в Нумидийской войне, хотя сама война была еще далека от завершения. Хотя Лукулл отнюдь не рассчитывал на триумфальные отличия, но считал, что в течение двух лет вполне успешно справлялся с той неблагодарной черной работой, которую ему поручали: он подавил опасное восстание рабов в Кампании и одержал решительную победу при Скиртее, разгромив сорокатысячное войско мятежников. По его мнению, за все это Рим должен был быть ему благодарен. Не его вина, что ему не дали довести до конца начатое дело. Никто не посмеет бросить ему упрек в нерадивом ведении войны, особенно на фоне неизбежного поражения его преемника, которого он оставил почти без войска. Лукулл на собственном опыте убедился, насколько силен, отважен и опасен противостоящий римлянам враг, и со злорадством представлял себе позорную неудачу Сервилия при управлении охваченной мятежами провинцией.

Как когда-то его шурин Метелл уклонился от встречи с ненавистным ему Марием, который прибыл в Африку, чтобы принять от него командование нумидийскими легионами, так и Лукулл не пожелал видеть своего преемника. Его снедала ненависть не столько к самому Сервилию, сколько к своим недоброжелателям в сенате. Он страстно желал, приехав в Рим, услышать благую весть о сокрушительном поражении нового наместника провинции, что позволило бы ему напомнить отцам-сенаторам, сколь ошибочным было их решение отнять командование у выдающегося мужа, передав ведение войны какому-то ничтожеству.

За два дня до прибытия нового претора в Гераклею Лукулл отплыл на корабле в Рим, оставив начальствовать над остатками когда-то большой армии своего заместителя Гнея Клептия.

Часть шестая

НА СУШЕ И НА МОРЕ

Глава первая

Ювентина в Убежище. – Встреча с Думноригом. – Секретная миссия

Это была уже третья весна, которую Ювентина встречала в Сицилии, если можно считать весенним тот по-летнему знойный майский день позапрошлого года, когда она впервые ступила на берег острова в заливе у скалы Леона.

Весь минувший год прошел для нее в большой тревоге за жизнь Мемнона, который оказался в самом горниле войны. Сведения о том, что происходило вокруг Триокалы, долгое время были смутны и противоречивы. Только в январе Сирт привез ей письмо от Мемнона, когда стало уже известно, что Лукулл снял осаду Триокалы и отступил с большими потерями.

До начала нового года она продолжала жить в катанской усадьбе Лонгарена, но ей совестно было злоупотреблять его гостеприимством, к тому же в самой Катане обыватели со страхом ожидали прибытия нового претора Сицилии с большим войском и неизбежной осады города римлянами со всеми ее ужасами. Около трех тысяч восставших, стоявших гарнизоном в Катане под предводительством Лукцея, поклялись защищаться до последнего вздоха. О том, что жена одного из главных вождей мятежных рабов находится в доме Лонгарена, знали все жители Катаны. Оставаться в городе было небезопасно, поэтому за день до январских календ, еще до рассвета, Ювентина в сопровождении Сирта покинула усадьбу и пешком отправилась в Убежище.

Лонгарену она оставила письмо, в котором горячо благодарила его за оказанное гостеприимство. Ей не хотелось ему лгать, но все же она упомянула в письме, что переехала в Абрикс.

В Убежище жизнь шла своим чередом. Геренний и его рабы почти без перерывов находились в плавании. Пираты прибавили им хлопот после того, как перестали охотиться за кибеями, перевозившими в Рим сицилийское зерно. Теперь они грабили торговые суда и свозили в Убежище самую разнообразную добычу – от ковров и тканей до драгоценной утвари. Геренний, перепродавая награбленное перекупщикам в некоторых приморских городах, за один минувший год пополнил казну пиратов тридцатью талантами звонкой монетой и себя не обидел. Как-то он проговорился, что купил на берегу Адриатического моря обширный участок земли на случай, как он выразился, если боги позавидуют большим удачам, которые столь долгое время сопутствуют эвпатридам моря, и ему придется оставить благословенную Сицилию. О том, что римляне серьезно готовятся к борьбе с морским разбоем, ни для кого не было тайной. У всех обитателей Убежища было тревожно на душе.

Гераклеон, Субрий Флав, Марций Монтан и Веллей, как и прежде, томились бездельем, попивая вино прошлогоднего урожая и всякий раз во время своих пирушек поминая Септимия, убитого в схватке с разбойниками Гадея.

Ювентина и Леена проводили большую часть времени на морском берегу, но не в бухте Улисса. Пираты утопили в ней Гадея, и молодые женщины перестали туда ходить из-за суеверного страха перед утопленником. Они облюбовали песчаный берег за северным мысом, немного дальше того места, где находилась «пещера циклопов». Там было укромное и очень живописное место. Сирт поставил для них на высоком берегу крепкую кожаную палатку под сенью двух молодых платанов.

Сирт к этому времени превратился в заправского письмоносца. В товариществе откупщиков заметили усердного и смелого работника, успешно выполнявшего поручения, от которых другие письмоносцы отказывались, ссылаясь на опасности путешествий по дорогам, кишевшим разбойниками и убийцами. Президент товарищества почти вдвое повысил ему жалование. Верхом на коне, но чаще по морю на быстроходных кораблях, Сирт развозил письма по восточному и южному побережью от Мессаны до Лилибея и Гиккары. Реже его посылали северным путем от Мессаны до Панорма. Этот путь считался менее опасным

В год наместничества Лукулла разбой на сицилийских дорогах расцвел пышным цветом. Шутники распускали слухи по поводу того, что претор держит в осаде почти обезлюдевший город, в то время как беглые рабы действуют у него в тылу, опустошая провинцию. На самом деле повсюду рыскали не столько рабы, сколько шайки свободных бедняков, грабивших всех подряд под видом мятежников. Чернь спешила, отлично понимая, что с падением Триокалы и водворением порядка в провинции ее доходному разбойничьему промыслу придет конец.

В связи со слухами об участившихся грабежах и убийствах, совершаемых на дорогах, Ювентина, беспокоясь о Сирте, уговаривала его чаще передвигаться морем, хотя это обходилось намного дороже, а не верхом на коне. У нее было еще достаточно денег из тех, что оставил ей Мемнон, поэтому она щедро снабжала ими своего верного слугу, отсылая вместе с ним письма для Мемнона в Термы Селинунта, которые до осады Триокалы Лукуллом находились в руках восставших. На обратном пути из Гиккары Сирт забирал письма от Мемнона для Ювентины. Но так продолжалось до конца прошлого и начала нового года. После поражения восставших под Скиртеей и во время осады Триокалы римлянами нечего было и думать о переписке.

Известие о том, что Лукулл с большими потерями отступил от Триокалы, было встречено в Убежище с ликованием. Ювентина и Леена с надеждой и нетерпением ожидали появления Сирта, который уже больше месяца назад отправился в дальний путь с письмами из Мессаны.

В один из последних дней апреля все обитатели Убежища высыпали из усадьбы посмотреть на проходящий мимо римский легион, растянувшийся на две или три мили в своем движении по дороге со стороны Абрикса.

Легионеры шли по пять человек в ряд. Экипированы они были превосходно. Каждый из них, облаченный в железные доспехи, нес на плече копье, а за спиной – большой кожаный чехол с вложенным в него щитом. Легион состоял из одних римских граждан. Впереди ехали верхом на лошадях войсковой квестор и шесть военных трибунов, а за ними двигалась легионная конница, состоявшая из десяти турм.

Войско нового претора Сицилии состояло из одного римского легиона численностью в пять тысяч солдат и трех тысяч италийских союзников. Сам претор со своими ликторами и небольшим отрядом всадников выехал из Рима еще в январе, чтобы принять от Лукулла командование войсками, осаждавшими Триокалу. Сервилий торопился, словно боялся опоздать. Он прекрасно понимал состояние Лукулла и ожидал от него какого-нибудь подвоха. Но то, что он узнал, когда прибыл в Гераклею, превзошло все его ожидания. Самого Лукулла в Гераклее уже не было, а Сервилию доложили, что осада Триокалы снята и все солдаты из сицилийцев и большинства италийцев распущены по домам. Сервилий чуть не заплакал от возмущения. В лагере под Гераклеей он нашел лишь остатки двух легионов, составленных из римлян и латинян, общей численностью в семь тысяч человек, причем римские и латинские добровольцы второго легиона требовали, чтобы их отправили в Италию, так как бывший претор, собравший их в минувшем году для участия в сицилийском походе, уже покинул провинцию. Сервилий с трудом уговорил их остаться, обещая вдвое повысить им жалование. По его просьбе и Гней Клептий, от которого он принял войско, согласился задержаться, пока не переправится в Сицилию собранный им в Риме легион, который находился еще на пути к Сикульскому проливу. После этого Сервилий с отрядом всадников выехал в Агригент. Там он собирался встретить и возглавить свой легион…

– Бьюсь об заклад, что хвост этой колонны находится у самого Абрикса! – воскликнул Гераклеон, обращаясь к стоявшему рядом с ним Марцию Монтану.

– Не забывай, что римскому легиону, как правило, придаются войска союзников, а их всегда почти столько же, сколько и римлян, – со знающим видом отвечал Марций Монтан. – Теперь прикинь, где находится замыкающая колонна италиков, если солдаты идут по пять человек в ряд, а между каждым рядом не меньше двух шагов? – спрашивал он.

– Если еще учесть войсковой обоз, то последняя когорта союзников только что оставила за собой Абрикс, – определил старик Веллей.

Одноглазый Субрий Флав, опираясь на костыль, зычным голосом приветствовал солдат:

– Будьте здравы, земляки! Да защитит вас Юпитер и да поможет вам Марс! Я сам когда-то проливал кровь во славу Рима, а теперь вот грею старые косточки под благодатным солнцем Тринакрии!..

Но в словах старого пирата не было искренности. Своих соотечественников он уже давно привык ненавидеть и в глубине души желал им всем провалиться в Тартар.

Стоявшая рядом с Ювентиной Леена, тронув ее за плечо, показала рукой в сторону одинокого всадника, который показался на повороте дороги.

Всадник, завидев двигавшуюся ему навстречу колонну воинов, остановил коня и, соскочив с него, отошел вместе с ним в тень, падающую от рощи.

– Ты думаешь, это письмоносец? – встрепенувшись, спросила Ювентина.

Девушка закивала головой.

– Может быть, ты права, – обрадованно сказала Ювентина. – Смотри, у него через плечо сумка, очень похожая на ту, какие носят письмоносцы… Пойдем-ка, Леена, поговорим с ним. А вдруг он что-нибудь знает о Сирте…

Ювентина и Леена поспешили навстречу незнакомцу.

Всадник в это время привязал повод коня к дереву и, сняв с головы широкополую войлочную шляпу, подставил открытое лицо навстречу теплому весеннему ветру, дующему со стороны Этны.

– Возможно ли? – закричала Ювентина, всплеснув руками. – О, боги! Да это же Думнориг!..

Она не ошиблась. Это действительно был Думнориг, хотя узнать его было нелегко: когда-то светлая кожа его лица сильно потемнела под южным солнцем, а белокурые волосы стали еще более светлыми.

– Ювентина! – узнав ее, радостно воскликнул галл.

Подбежав к нему, Ювентина обняла его и расцеловала в обе щеки.

– Я шел к тебе… У меня с собой письмо от Мемнона, – сообщил Думнориг, осторожно обнимая ее за плечи.

– Но почему ты? А Сирт? С ним что-нибудь случилось? – спросила она, встревоженно заглядывая ему в глаза.

– С ним все в порядке, – успокоил ее галл. – Он сейчас на пути к Панорму, куда ему нужно доставить письма откупщиков. Я дождался его в условленном месте неподалеку от Гераклеи, там, где его обычно находят всадники, посылаемые Мемноном из Триокалы. Он велел передать тебе, что вернется несколькими днями позднее…

– Вот что, – сказала Ювентина. – Пойдем-ка в усадьбу и там поговорим, а Леена тем временем соберет на стол, чтобы ты мог подкрепиться…

Ювентина увела Думнорига в дом и засыпала его расспросами. Галл коротко сообщил главные новости.

– Осада кончилась. К сожалению, Багиен тяжело ранен и стал калекой. Он лишился кисти левой руки и охромел после того, как попал под обвал в горах во время землетрясения. Мемнона все славят, как героя. Афинион теперь хозяин в Триокале, потому что Сальвий прикован к постели тяжелой болезнью.

– Но куда ты держишь путь? – спросила Ювентина.

– Мне нужно добраться до Мессаны, – немного замявшись, ответил Думнориг.

– Уклончивый ответ… Но если не хочешь, не говори.

Думнориг вздохнул и произнес:

– От тебя, моя спасительница, мне не хочется ничего утаивать, но должен тебя предупредить… о том, что я тебе расскажу, никто не должен знать.

– Ты же знаешь, что в отличие от других женщин я не болтлива.

– Это не только моя тайна, – продолжал Думнориг. – Афинион и Мемнон решили договориться с кимврами о совместных действиях против Рима и поручили мне пробраться к ним в Испанию, чтобы, во-первых, убедить их начать поход против римлян в этом году, а во-вторых, заключить с ними военный союз. Афинион считает, что у Бойорига нет больше времени на раздумья. Римляне быстро наращивают свои силы. Если кимвры промедлят до следующего года, Рим станет непобедимым. Я должен от имени царя Трифона клятвенно заверить вождей германцев, что он переправит свои войска из Сицилии в Италию и двинет их навстречу кимврам, наступающим на Рим с севера.

– И с таким важным поручением ты идешь один? – покачала головой Ювентина.

– Астианакс настаивал на том, чтобы мы отправились вместе. Очень сердился, когда говорил, что он такой же кельт, как и я. Но я убедил его, что одному мне проще будет находить приют в галльских общинах, пользуясь священным обычаем гостеприимства. Одинокие путники всегда вызывают больше доверия.

– Но можно ли положиться на восхваляемое всеми галльское гостеприимство? – усомнилась Ювентина.

– В известной мере… Больше всего я опасаюсь бесчестных бродяг, изгнанных соплеменниками за преступления и вынужденных заниматься разбоем на больших дорогах.

– Нельзя сбрасывать со счетов и римлян, которые в такое тревожное для них время, видимо, принимают меры предосторожности против германских лазутчиков в Италии, – произнесла Ювентина с озабоченным видом.

– Ты думаешь, такие лазутчики существуют в действительности? – спросил Думнориг.

– Возможно, их и не существует… если верны слухи о невообразимой дикости и невежестве германцев, но римляне, быть может, другого мнения о них, и поэтому тебе следовало бы сочинить для себя какую-нибудь правдоподобную легенду, чтобы в пути не вызывать ни у кого подозрений.

– Я уже решил, что буду представляться вольноотпущенником римского сенатора Марка Тукция Сентина, того самого, который взят нами в плен прошлым летом. Перед тем как пуститься в путь, я несколько раз беседовал с ним. Я знаю даже имена его жены и кое-кого из родственников.

– Если я верно соображаю, ты намерен добраться до Мессаны, продать там своего коня и потом морем добираться до Массилии…

– Ты угадала совершенно точно, – улыбнулся галл.

– А потом?

– В Массилии я куплю коня и дальше продолжу путь верхом. Мне предстоит проехать через земли вольков тектосагских к Пиренеям, и если со мной не случится ничего плохого, надеюсь самое большее через месяц предстать перед конунгом Бойоригом, чтобы изложить ему план совместных действий германцев и восставших в Сицилии…

Леена приготовила гостю вкусное мясное блюдо, а после того как Думнориг с большим аппетитом пообедал, Ювентина уговорила его подкрепить силы сном и уложила на свою постель. Галл поначалу вежливо отказывался, но потом сдался и уснул, едва голова его коснулась подушки.

Пока он спал, Ювентина прочла письмо Мемнона. Он сообщал о полной победе над Лукуллом и предстоящей борьбе с претором Сервилием, у которого, по его словам, еще меньше возможностей противостоять армии восставших, так как Лукулл распустил большую часть своего войска, оставив преемнику всего около семи тысяч солдат, в то время как в Триокале сосредоточилось более двадцати тысяч воинов, беззаветно храбрых и закаленных в боях. Мемнон был уверен, что с Сервилием будет скоро покончено и тогда Ювентине можно будет переехать в Термы Селинунта, которые уже заняты восставшими. «Я присмотрел там хороший уютный домик на берегу моря, – писал Мемнон. – В Термах Афинион расположил достаточно сильный гарнизон для охраны раненых и покалеченных в битвах бойцов. Там ты и Леена будете в полной безопасности».

Прочитав письмо, Ювентина вздохнула и спрятала его в поставец, где хранились другие письма мужа.

Потом она достала чистый листок папируса и написала письмо Марку Лабиену. В нем она поначалу коротко изложила события в Сицилии за последние несколько месяцев, после чего сообщила о своем решении направить к нему в лагерь своего верного человека, отпущенника. «Я подумала, что такой человек будет полезен тебе, – писала она. – При моем содействии он обрел свободу и с тех пор предан мне. Он родом галл и много лет жил в Италии. Пока ты находишься в Галлии, можешь использовать его в качестве переводчика. Думнориг (так его зовут) почти без акцента говорит на латыни, хотя и не силен в грамоте. К тому же он обладает крепким здоровьем, трудолюбив и будет хорошим помощником Аристиону и Геродору».

Написав это письмо, Ювентина свернула папирус в тонкую трубочку и достала из поставца небольшой кинжал с узким лезвием в изящных ножнах. Мемнон подарил ей этот кинжал прошлой осенью. У него отвинчивалась и завинчивалась полая внутри рукоять. В ней можно было уместить три десятка мелких монет или спрятать драгоценные украшения.

Отвернув рукоять, Ювентина вставила в нее трубочку папируса, потом снова завинтила ее и положила кинжал на столик у изголовья спящего Думнорига.

Галл проспал около трех часов и проснулся, испытывая необычайный прилив бодрости. Ювентина предложила ему провести ночь в имении, но он отказался.

– Нет смысла задерживаться, – сказал Думнориг, собираясь в дорогу. – За ночь я доберусь до Мессаны и уже завтра утром смогу пуститься в плавание.

Ювентина взяла со столика кинжал и протянула его арвернцу:

– Возьми его с собой. Рукоять кинжала отворачивается. В ней спрятано письмо, которое я написала своему другу, военному трибуну Марку Аттию Лабиену. Сейчас он находится в большом лагере близ Арелата. В случае если ты попадешься римлянам в Галлии, письмо это должно отвести от тебя всякое подозрение в том, что ты германский лазутчик. В нем я представила тебя достойным человеком, вольноотпущенником, который многим мне обязан. Я написала, что в Галлии ты можешь пригодиться римлянину в качестве переводчика и вообще не боишься никакой работы. Можешь присочинить что-нибудь от самого себя.

– Я понял, Ювентина. Благодарю тебя!

Думнориг принял от нее кинжал и спрятал его за пазуху, во внутренний карман своей кожаной куртки.

– Будь благословенна, спасительница, – улыбнулся он ей на прощанье. – Даже если мы никогда больше не увидимся, в сердце моем навсегда останется светлая память о тебе. Пусть охраняют тебя все боги и богини!

Глава вторая

Марк Антоний в Мизене. – Прерванное свадебное путешествие

Марк Антоний, приступив к исполнению обязанностей претора перегринов, в скором времени вытребовал для себя чрезвычайные полномочия по борьбе с пиратством. В этом он не встретил противодействия в сенате. Однако Антонию было отказано в командовании всем Мизенским флотом, на что претор очень рассчитывал. Ему были предоставлены лишь одиннадцать квинкверем, тридцать пять квадрирем и около сотни средних и легких кораблей. В это время большинство морских судов республики были заняты снабжением войск, находившихся в Галлии и на Иберийском полуострове.

В начале весны Антоний уехал в Мизены готовить корабли к походу. За два месяца до этого сенат разрешил ему произвести в Риме набор двух тысяч солдат. Основную массу воинов пришлось собирать по всей Италии. Легаты претора быстро справились с этой задачей. Кроме четырех когорт легионеров и тысячи римских добровольцев, которых Антоний привел в Мизены из Рима, около восьмисот греческих наемников были расквартированы в Бевлах, небольшом портовом городке (в его гавани стояли три квинкверемы и три десятка либурнийских кораблей), а в Мизенах претора ожидали три легата с пятью тысячами воинов из Самния, и еще семь тысяч прочих италийских союзников готовились к погрузке на корабли в Путеолах – всего около шестнадцати тысяч солдат. Кормчих, матросов и гребцов Антоний лично набирал в Риме и в Остии. Это были вольноотпущенники и римские граждане из пролетариев, имевшие многолетний опыт службы во флоте. Всем им Антоний обещал дополнительное жалование из собственных средств.

То, что этот поход будет сопровождаться грабежами в Киликии и других приморских областях Малой Азии, ни у кого не вызывало сомнений. Поэтому желающих участвовать в войне с пиратами оказалось больше, чем требовалось.

Антоний собирался выйти в море не позднее апреля, дождавшись благоприятной погоды. Однако во второй половине марта он получил письмо сената, в котором ему предписывалось немедленно вести весь флот в Сикульский пролив. В письме выражалось беспокойство положением дел в Сицилии, откуда поступали донесения о замыслах мятежных рабов перенести военные действия в Италию.

Повеление сената об отсрочке намеченного Антонием похода к Криту и Киликии смешало все его планы. Открыто игнорировать этот категорический приказ сената Антоний не мог, но и отказываться от вожделенного киликийского похода, сулившего добычу и славу, он не собирался. Все в нем клокотало от ярости при мысли, что он может весь год простоять со своим флотом в Сикульском проливе только из-за того, что беглые сицилийские рабы вознамерились переправиться на италийский берег.

– Нет, не дождетесь, отцы-сенаторы! – кричал он в своей резиденции в Мизенах, грозя кулаком воображаемым членам сената, собравшимся на заседание в курии Гостилия. – Я не позволю вам себя одурачить! Мало вам одного Лукулла, которому вы не дали закончить почти выигранную им войну! Вам еще Марка Антония надо выставить на посмешище!

Немного успокоившись, он вызвал к себе Марка Гратидия, своего заместителя, и объявил ему, что отныне он возлагает на него охрану Сикульского пролива и всего сицилийского побережья не только от пиратов, но и от восставших рабов, планирующих перенести военные действия на территорию Италии. Антоний приказал Гратидию быть готовым к выходу в море через три дня.

Одновременно Антоний отправил письмо претору Гаю Сервилию, которого просил передать в распоряжение своего легата как можно больше военных кораблей, сосредоточенных в сицилийских гаванях.

Постановление сената претор утаил и от Гратидия, и от всех остальных своих подчиненных, считая, что оно касается только его лично. У него было свое на уме. Прежде всего он приказал ускорить все необходимые приготовления к дальнему плаванию. Но для начала он все же решил создать видимость строгого выполнения им распоряжения сената. Для этого он замыслил двинуть весь свой флот к Сикульскому проливу, сделать там кратковременную остановку, после чего, нигде уже не задерживаясь, взять курс на Крит.

Как раз в это время в Мизены прибыла дочь Антония со своим мужем, Марком Скавром, который месяц назад сочетался с нею законным браком и поддался уговорам жены принять участие в морской экспедиции тестя.

Отец Скавра смягчил свое отношение к сыну после того, как тот вернулся из похода в Кампанию, отмеченный шрамом на лбу в результате ранения и награжденный венком за храбрость, полученным из рук претора Лукулла. Это положило конец общественному презрению, которому ранее подвергался молодой Скавр за свое дезертирство из легионов перед сражением под Араузионом. Но теперь отец хотел, чтобы его отпрыск проявил такую же доблесть в войне с кимврами. Молодой Скавр горячо доказывал отцу, что в ближайшее время никаких военных действий в Галлии не предвидится и поэтому он вынужден будет прозябать там в полной безвестности, теряя драгоценное время, которое он мог бы употребить для себя с большей пользой и славой. Его друзья, Целий Антипатр и Фонтей Капитон, отправились в Сицилию вместе с Лукуллом простыми воинами-добровольцами. Скавр поначалу хотел к ним присоединиться, но потом передумал, а после победы Марка Антония на преторских выборах окончательно решил жениться на его дочери, чем порадовал отца и младшую сестру Эмилию, подругу Антонии.

Сразу после свадьбы молодая жена принялась доказывать мужу, что истинно римской чете пристало отправиться в свадебное путешествие на военном корабле в составе флота ее отца, которого она уже уговорила пристроить зятя на должность одного из следователей по делам о морском разбое.

Скавр не любил моря и боялся его. Между тем из Сицилии до него доходили недобрые вести о том, что армия Лукулла несет огромные потери, а друг его Фонтей Капитон пропал без вести. Об этом Скавру написал Целий Антипатр, который сам жаловался на контузию от удара камнем в грудь, полученную в одной из стычек с мятежниками. Антипатр был скептически настроен относительно скорого завершения этой войны, считая, что без консульских легионов вряд ли удастся покончить с рабским мятежом.

В связи со всем этим экспедиция зятя стала казаться Скавру делом все более привлекательным, и, поразмыслив еще немного, он решился вверить себя Нептуну.

Антония настояла, чтобы отец выделил ее мужу настоящий военный корабль, соответствующий его должности. Претор не мог отказать капризу любимой дочери. Молодая матрона сама выбрала в Бевле трирему с приписанными к ней двадцатью пятью легионерами, а потом уговорила мужа вывести корабль в море для проверки его хода.

Когда трирема завершала круг по заливу Кратера[105], Антонии пришло в голову остановиться в Байях, куда в это время съезжались на отдых многие знатные римские семейства. Муж Антонии, такой же тщеславный, как и его взбалмошная половина, не прочь был показать себя в новой должности перед римскими друзьями и знакомыми, и трирема по его приказу бросила якорь в Байском заливе.

В Байях Скавр и Антония застали Эмилию Квинту, сестру Скавра. Она отдыхала там с подругами. Девушка была душевно рада встрече с братом и невесткой. После осмотра триремы она поддалась уговорам Антонии и Скавра совершить вместе с ними путешествие в Сицилию, не дожидаясь, пока сам претор двинется туда из Мизен со своим флотом. Антония хотела посетить Сиракузы и познакомиться с достопримечательностями знаменитого города. Она рассчитала, что путешествие займет не больше десяти-двенадцати дней. За это время трирема Скавра должна была успеть до выхода в море Мизенского флота добраться до Сиракуз, сделав там двухдневную остановку, после чего вернуться в Байи, чтобы высадить там Эмилию. Антония тут же написала и отправила со слугой письмо отцу в Мизены. В письме она с милой непосредственностью просила отца не сердиться на зятя за его самовольный выход в море, уверяя, что это совершенно необходимо ему для приобретения навыков морской службы, с которой он совершенно не знаком.

Скавр все же некоторое время колебался, но ему очень не хотелось уронить себя в глазах жены и сестры своей нерешительностью. Поэтому он приказал кормчему сняться с якоря и взять курс на юг вдоль побережья.

Начало плавания не предвещало ничего плохого. Погода стояла отличная. Ветер дул попутный. Солдатам и матросам Скавр распорядился выдать вино и закуску. Сам он с двумя женщинами обедал в крошечной каюте, предназначенной для наварха.

В этот первый день плавания дул устойчивый попутный ветер. Трирема, распустив все паруса, до захода солнца покрыла расстояние около семидесяти пяти миль и поздно вечером бросила якорь в гавани Велии.

Скавр и его спутницы сошли на берег и остановились в самой дорогой гостинице. Здесь они во время ужина случайно встретились с хорошо известным в Риме аргентарием из Нерула, который ссужал большие суммы многим сенаторам и нажил огромное состояние. Ростовщик, узнав, что трирема следует в Сицилию, упросил Скавра взять его с собой до Гиппония, где ему, как одному из кредиторов, необходимо было присутствовать в суде по делу местных должников.

Утром следующего дня путешественники (нерулонский меняла со своими слугами был в их числе) поднялись на корабль и снова пустились в плавание.

Незадолго до заката трирема приближалась к Гиппонию. Внезапно путь ей преградили пиратские миапароны. Римский корабль оказался совершенно не готов к бою с пиратской эскадрой, насчитывавшей девять кораблей. Марк Скавр, понимая, что всякое сопротивление бесполезно, отдал приказ солдатам сложить оружие.

Пираты уже знали, кто попал к ним в руки: видимо, на побережье у них были осведомители. Они отвели трирему ближе к берегу и посадили ее на мель.

Солдатам, матросам и гребцам пираты не причинили никакого вреда. В плену они оставили только Скавра, Антонию, Эмилию и заодно нерулонского менялу, который не в добрый час отправился выколачивать деньги из своих должников в Гиппонии. В последний момент главарь пиратов решил прихватить с собой и хорошенькую служанку менялы. Девушка была в расцвете лет и красоты. За нее можно было получить хорошие деньги на любом рынке рабов…

Глава третья

Сражение при Канне

Претор Сервилий, прибывший в Гераклею и принявший командование над остатками войск, еще недавно осаждавших крепость мятежников, был до глубины души возмущен подлым поступком своего предшественника.

Гай Сервилий, первым в своем роду принявший фамильное имя Авгур, был человеком незаурядным. Его считали опытным военачальником. Он был одним из тех римских сановников, которые добивались высокого положения, начиная продвижение по служебной лестнице с самых низших государственных магистратур. Сервилий принимал участие в нескольких войнах и сражениях. Не один раз ему приходилось в отсутствие консулов или легатов принимать на себя командование легионами, и даже был случай, когда он по своему почину вывел солдат из укрепленного лагеря навстречу врагу, обратив его в бегство.

В Сицилии ему предстояла невероятно трудная кампания. Луций Лукулл сделал все, чтобы лишить его сколько-нибудь значительных средств для ведения войны. Осада Триокалы была снята, окружавшие ее укрепленные лагеря и заставы разрушены, тяжелые метательные орудия уничтожены, италийские и сицилийские солдаты распущены по домам. Вместе с одним легионом и шестью союзническими когортами, которые новый претор привел из Италии, и семитысячным войском, стоявшим под Гераклеей, он располагал всего четырнадцатью тысячами солдат. Причем Сервилию еще предстояло объединить свои силы, а это было делом непростым, потому что мятежники ничего бы не смыслили в войне, если бы не помешали ему в этом. Претор понимал, что Афинион, располагавший более чем двадцатитысячным войском, обязательно сделает попытку перехватить в пути его легион с шестью когортами союзников, чтобы навязать ему сражение, имея почти тройной численный перевес. Сервилий, конечно, мог укрыться со своими солдатами в одном из городов, чтобы избежать встречи с мятежниками, но это обрекло бы его на полное бездействие. В этом случае Афинион имел возможность надолго парализовать все его силы. Этого Сервилий допустить не мог и решился на рискованный план.

Перед тем как выехать к своему легиону, он договорился с Клептием, что тот будет вести за мятежниками неослабное наблюдение, и как только они всеми силами двинутся от Триокалы в восточном направлении, тоже снимется с лагеря и будет следовать за врагом, постоянно угрожая ему с тыла, но не вступая с ним в бой, пока не появится Сервилий со своим восьмитысячным войском. В этом случае, по замыслу претора, сами мятежники окажутся в ловушке, так как вынуждены будут сражаться на два фронта.

Предположение Сервилия о первоначальных действиях мятежников было верным. Афинион, узнав от Мисагена, совершившего со своими всадниками далекую рекогносцировку в сторону Леонтинской равнины, что от восточного побережья идет римское войско численностью около восьми тысяч человек, решил идти ему навстречу с основными своими силами. Мемнон и все стратеги единодушно его поддержали. Киликиец оставил в Триокале трехтысячный отряд во главе с Эвгенеем, а сам, как только стемнело, выступил с девятнадцатью тысячами воинов, двигаясь по удобной дороге в направлении Аллары, Цены и Агригента. Он надеялся, что ему удастся обмануть бдительность римлян, сосредоточенных под Гераклеей.

Войско шло всю ночь. Около полуночи повстанцы переправились вброд через Аллару и обошли с севера одноименный город, после чего двинулись по дороге к Цене. Утром они подошли к деревянному мосту, переброшенному через Галик, и, переправившись на левый берег, продолжили движение до самой Цены. Здесь Афинион дал воинам отдохнуть не больше трех часов, после чего повел войско по дороге на Агригент, рассчитывая встретиться с римлянами неподалеку от города.

Однако конные разведчики вскоре донесли ему, что римский легион на полпути между Коммицианой и Агригентом вдруг повернул на запад, двинувшись прямой дорогой на Цену. Видимо, римский военачальник решил, совершив этот маневр, разминуться с идущим ему навстречу противником. Афинион, поблагодарив всадников за хорошо проведенную разведку, тотчас свернул с дороги на Агригент и пошел трудной горной дорогой к реке Канне, которая уже обмелела и ее можно было перейти вброд. По расчетам киликийца, встреча с врагом предстояла теперь на левом берегу этой реки.

Повстанцы прошли скорым шагом около трех миль, когда их нагнали всадники, наблюдавшие за лагерем римлян под Гераклеей. Они сообщили, что все семь тысяч римлян еще на рассвете снялись с лагеря и уже миновали Цену, неотрывно следуя за Афинионом на расстоянии всего двух или трех миль. Киликиец понял, что обмануть римлян не удалось. Сначала он хотел броситься на преследующее его войско врага, но Мемнон сказал ему, что римляне, скорее всего, не примут сражения и отступят, запершись либо в Цене, либо в Анкире. Восставшие только потеряют время, а между тем подоспеет преторский легион, и они окажутся зажатыми врагом с двух сторон. Александриец советовал продолжать стремительное движение навстречу Сервилию.

– Встретим претора, как мы и рассчитывали, на левом берегу Канны, а преследующие нас бывшие лукулловы легионы можно задержать частью наших сил во время их переправы через реку, – предложил он Афиниону, внимательно разглядывая карту. – Для этого хватит четырех тысяч воинов, и я готов их возглавить. Пока мои люди будут биться на Канне, ты успеешь разделаться с претором и прийти ко мне на помощь.

– Будь по-твоему, – решился Афинион. – Не отступать же перед врагом, имеющим вдвое меньше сил, чем у нас.

Через два часа войско подошло к реке. Сохраняя походный порядок, повстанцы переправлялись вброд на левый берег и продолжали движение на восток. У переправы остались только четыре тысячи воинов под командованием Мемнона.

Примерно через час разведчики предупредили Афиниона, что впереди враг. Киликиец приказал командирам строить войско в боевой порядок.

Вскоре показались когорты претора, развернувшиеся не в три, как обычно, а в две линии, чтобы растянуть войско по фронту.

Афинион приказал трубить наступление.

Эта «каннская битва», как ее впоследствии называли, была долгой и упорной.

Пятнадцать тысяч восставших сошлись с прекрасно вооруженными и обученными солдатами римского легиона. На его флангах ожесточенно дрались италийские союзники, не уступавшие римлянам ни вооружением, ни храбростью. Потери повстанцев, несмотря на их численное превосходство, были огромны. Развязка наступила, когда Тевтат с тысячей резервных воинов и всадниками Мисагена обошел левое крыло римского легиона и ударил по врагу с тыла. Римляне не выдержали и побежали, бросая оружие. Афинион удержал от преследования врага свой отборный конный отряд, повернув его на помощь Мемнону, воины которого уже около часа бились у реки с двумя легионами Клептия.

Мемнон напал на Клептия и его солдат в тот момент, когда они стали переправляться через реку. Как только враг малой частью своих сил выбрался на левый берег, александриец повел своих воинов в наступление.

В течение получаса сражение шло с переменным успехом. Гней Клептий, увидев, что перед ним противник, вдвое уступающий ему по численности, догадался, что Сервилий уже встретился с основными силами мятежников на левом берегу Канны. Поэтому он бросил весь римский легион в лобовую атаку, а когорты латинян во главе с военным трибуном Барбием послал в обход. Клептию нужна была быстрая победа, чтобы успеть прийти на помощь Сервилию.

Когорты Барбия переправились через реку и обрушились на левое крыло отряда Мемнона. Восставшие уже отступали по всему фронту и, вероятнее всего, были бы полностью уничтожены, если бы в это время им на подмогу не примчались посланные Афинионом отборные всадники. Латиняне пришли в замешательство. Победные вопли, доносившиеся с левого берега реки, убедили Клептия, что Сервилий разбит и вскоре ему предстоит иметь дело с противником, имеющим подавляющий перевес в силах. Поэтому Клептий приказал трубить отступление и отвел своих солдат обратно на правый берег реки. В это время уже начало темнеть, и римляне в полном порядке отступили, забрав с собой раненых.

Лишним было бы описывать торжество и радость Афиниона, который впервые одержал над врагом блестящую победу, причем не над какими-нибудь сицилийцами или греческими наемниками, а над настоящими римлянами, теми самыми легионерами, которых в течение долгого времени готовили к войне с непобедимыми германцами.

В руки победителей попали тридцать знамен манипулов, но главным трофеем был легионный орел, взятый после ожесточенной схватки с защищавшими его антесигнанами[106]. Убито было две тысячи римских легионеров и тысяча латинских союзников. Потери восставших составили свыше двух тысяч убитыми и ранеными.

Сервилиев легион, потерявший своего орла, перестал существовать. Спасшиеся бегством легионеры и италийские союзники добрались до Агригента. Всех вместе их было около пяти тысяч человек. Сервилий, узнав о потере орла, пришел в отчаяние. Проклиная богов и судьбу, он послал гонца к проквестору Фабрицию Ругу с приказом отправить к нему в Агригент все корабли, стоявшие в гавани Лилибея. В течение последующих двадцати дней он перебросил на кораблях в Гераклею большую часть солдат, оставив в Агригенте только раненых и больных.

Глава четвертая

Мамерк Волузий. – Ювентина и Акте. – Инцидент в «пещере циклопов»

Через десять дней после того, как Ювентина проводила в путь Думнорига, вернулся Геренний, удачно сбывший товар в Сиракузах. От Видацилия он узнал о кончине старика Сальвидиена в Кайете. Кроме Ювентины, его хорошо помнили почти все свободные обитатели Убежища. Настоящее его имя было Луций Капрарий. Во время поминального обеда Субрий Флав рассказывал, что в тот день, когда оптиматы убили Тиберия Гракха, безоружный Капрарий спасался от троих преследовавших его оптиматов, своих личных врагов, желавших свести с ним счеты, но на свое счастье столкнулся с каким-то рабом, который нес в руках фурку. Капрарий, отняв у раба фурку, прикончил ею всех троих оптиматов на глазах у многих свидетелей. После этого ему никак нельзя было оставаться в Риме, и он пристал к Требацию. Когда же в одном морском сражении Капрарий получил тяжелое ранение, сделавшее его инвалидом, Требаций предложил ему поселиться в Кайете под вымышленным именем.

Ювентина тоже подняла и пригубила чашу в его честь, помянув старика добрым словом за то гостеприимство, которое он оказал ей и Мемнону, когда они бежали из Рима и находились в большой опасности.

Вскоре Геренний отправился со своими рабами в очередное плавание, забрав с собой на продажу добрую половину той добычи, которую навезли ему пираты в последнее время.

Весь март стояла тихая и почти безветренная погода. В начале апреля задули неспокойные весенние ветры.

Именно в это время в бухте Улисса бросила якорь «Амфитрита», навархом которой был Мамерк Волузий. Вместе с либурной к берегу пристали восемь однопалубных миапаронов.

Старик Блазион занемог и остался на Крите. По его рекомендации Требаций назначил Мамерка командовать «Амфитритой» и отрядом из восьми кораблей. Мамерку предстояло идти к Эгатским островам, жители которых платили пиратам дань. Требаций обещал прислать ему еще одиннадцать кораблей.

Пираты помогли спуститься с борта «Амфитриты» двум мужчинам и трем женщинам. Это были захваченные у Гиппония пленники и пленницы. На глазах у них были повязки. Женщины были молоды и роскошно одеты. Из мужчин один был толстый старик, второй же, молодой и стройный, судя по узкой пурпурной кайме его туники, принадлежал к блистательному сословию римских всадников.

– Всех в крипту! – приказал Мамерк Волузий.

Пираты повели пленников и пленниц в «пещеру циклопов».

Матросы с «Амфитриты» заполнили весь двор усадьбы. Гостей принимали хромой гигант Гераклеон и его друзья-инвалиды.

– Зови рабов, Гераклеон! – весело крикнул Мамерк. – Пусть несут вино и закуску. Надо возблагодарить Юпитера Диктейского за первую нашу удачу в этом году.

– Ты радуешься, словно захватил в плен самого претора Антония! – улыбаясь, заметил Гераклеон.

Мамерк сделал презрительный жест рукой.

– Зачем он мне, когда в моих руках его любимая дочь! – торжествующе произнес он.

– Шутишь! – поразился Гераклеон.

– А вместе с нею ее муженек с сестрой… Знаешь, кто они? Сын и дочь самого принцепса сената Марка Эмилия Скавра…

– Представляю, как этот краснобай Антоний будет рвать на себе свой лазоревый плащ, когда обо всем узнает! – воскликнул Марций Монтан.

– Еще бы! – язвительно подхватил Веллей. – Какая неожиданность для флотоводца в самый разгар его приготовлений к походу! Дочь и зять в плену у пиратов! У Антония немало злопыхателей в Риме. Эта новость немало их позабавит.

– И все благодаря нашему другу Гаю Цестию, – заговорил Мамерк. – Это он подсказал нам, какие жирные мурены сами плывут в наши сети.

– Потрясающе! – с восхищением произнес Гераклеон. – Но как это все произошло?

Пока рабы и рабыни расставляли на столе чаши с вином и блюда с холодными закусками, Мамерк с удовольствием рассказывал:

– Мы задержались севернее Гиппония, чтобы посмолить днища наших кораблей, а Цестий купил в деревне мула и поспешил дальше: ему нужно было принять наследство покойного Сальвидиена в Кайете, так как старик именно на его имя составил свое завещание. На закате дня он прибыл в Велию и уже успел хорошенько поразвлечься в лупанаре, как вдруг пронесся слух, что в гавани бросила якорь римская трирема, с которой на берег сошли отпрыски знатнейших патрициев – сын принцепса сената с женой и сестрой. Такого счастливого случая наш Цестий не мог упустить. Он еще не знал, что женой патриция была дочь самого Марка Антония, который ныне готовит Мизенский флот к походу против нас. Но Цестий разузнал, что трирема следует в Сицилию и вовремя нас предупредил…

Мамерк одним духом осушил чашу с вином, после чего хлопнул по плечу Субрия Флава:

– Ну что, старый бахвал, любящий приврать о своих былых подвигах? – расхохотался он. – Придется тебе признать, что нынешняя молодежь совсем недурно управляется со своими делами… А ну, все к столу! Отметим как следует нашу удачу! И пусть выйдет к нам красавица Ювентина, которая сумела обворожить храброго Мемнона Александрийца… Вы слышали? Ведь это он, сколотив целое войско из рабов, сначала наголову разбил двух помощников претора Лукулла, а потом и его самого заставил снять осаду Триокалы. Хотя я, признаюсь, всегда его недолюбливал, но теперь проникся уважением к его доблести… Ну-ка, Исалк! – обратился Мамерк к молодому рабу, прислуживавшему за столом. – Иди позови ее!

– Мы все успели полюбить эту замечательную женщину, – сказал Мамерку Гераклеон. – Мемнон, конечно, и сам хороший моряк, да и боец отменный, но далеко не всегда даже очень достойным людям попадаются такие жены, как она…

– Ну, а сам он? – спросил Мамерк с любопытством. – Не надоела ли она ему? Как-то я видел его здесь и обратил внимание на завитые волосы и гладко выбритые щеки этого щеголя. После этого я с трудом себе представляю, что такой красавчик может быть постоянен в любви.

– В мужское постоянство мало кто верит, но я не сомневаюсь в том, что Мемнон любит ее беззаветно, – с уверенностью заявил Гераклеон.

Вскоре появилась Ювентина. Она была нарядно одета и до того хороша, что все пираты восхищенно загудели.

– Привет всем! – молвила Ювентина и присела на скамью рядом с Гераклеоном.

Первыми возлияниями моряки почтили Юпитера Диктейского, Нептуна и Амфитриту, затем стали поминать товарищей, павших минувшей осенью в проливе Харибды. Снова вспомнили о Мемноне Александрийце, благодаря хлопотам которого Мамерк и семьдесят пиратов вырвались из сиракузских каменоломен.

Ювентина без интереса слушала этот разговор и выжидала момент, чтобы потихоньку уйти.

– Думаю, никто не будет против того, чтобы отблагодарить нашего Цестия, – сказал Мамерк, когда речь зашла о пленниках и пленницах, захваченных у Гиппония.

– Но чем же мы сможем его отблагодарить? – спросил один из пиратов.

– Не зря же я прихватил хорошенькую служанку нерулонского менялы, – с самодовольным видом произнес Мамерк. – Бьюсь об заклад, что девушка будет рада сменить своего господина, этого сладострастного старичонку, на такого молодца, как Цестий!..

– Да будет ли сам Цестий рад такому подарку? – улыбаясь, спросил Марций Монтан.

– А давайте все вместе полюбуемся на нее и определим, так ли она хороша, как мне показалось, – сказал Мамерк и обратился к рабу: – Исалк! Сбегай в крипту и приведи сюда девчонку.

Все присутствующие поддержали предложение Мамерка шумными возгласами одобрения.

Ювентине почему-то тоже захотелось взглянуть на пленницу, и она, уже поднявшись, чтобы уйти, снова села на место.

Рабыни еще раз наполнили чаши и кубки пиратов, которые, призывая богов, выпили за боевое содружество всех эвпатридов моря.

В это время вернулся Исалк, ведя за руку девушку с завязанными глазами.

– Сними с нее повязку, – приказал Мамерк.

Исалк снял повязку с глаз девушки.

– О боги! – воскликнула Ювентина. – Акте!

Она выскочила из-за стола и заключила девушку в объятия.

– Ювентина! – пролепетала Акте и заплакала.

– Как же так? Акте, девочка моя! Что случилось? Почему ты здесь? – дрожащим от волнения голосом спрашивала Ювентина, целуя подругу. – Здоровы ли отец с матерью?

– Я уже давно о них ничего не знаю, с тех пор как Аврелий продал меня, – всхлипывая, проговорила девушка.

– Бедняжка! – прошептала Ювентина.

Эта сцена заставила примолкнуть всех сидевших за столом. Грубые и черствые эвпатриды моря с участливым любопытством смотрели на подруг, встретившихся после долгой разлуки.

Ювентина повернулась к Мамерку.

– Послушай, добрый Мамерк Волузий, – сказала она. – Эта девушка – подруга моего детства. Мы почти сестры, потому что воспитывались вместе. Я предлагаю за нее две с половиной тысячи денариев – все, что у меня есть. Продай ее мне.

Мамерк усмехнулся и, немного помедлив, ответил:

– Эта девушка – не моя, общая добыча… Если никто из вас не против получить за нее по пятьдесят денариев каждый, я не стану возражать, – повысив голос, обратился он к пиратам, сидящим за столом, и тем, кто расположился под деревьями в саду.

– Цестию мы обязаны добычей, а Мемнон вызволил нас из проклятых сиракузских каменоломен, – заметил один из пиратов.

– А по мне, пусть Ювентина забирает свою подружку даром, – заявил другой.

Все остальные поддержали товарища одобрительными возгласами.

– Девушка твоя, – сказал Мамерк Ювентине.

– Вы – настоящие мужчины, – расстроганно проговорила она.

Пираты продолжили застолье, а Ювентина увлекла Акте в дом.

– Ты представить себе не можешь, как я рада, что снова вижу тебя, – говорила Ювентина, усадив Акте на скамейку в своей комнате. – Дай мне наглядеться на тебя, моя малышка!.. Ты стала еще краше, чем в нашу последнюю встречу… Но расскажи, почему этот изверг Аврелий решил разлучить тебя с отцом и с матерью? Неужели это я послужила причиной ваших несчастий?

– После того страшного побоища, которое учинили гладиаторы в имении, – тихо и печально стала рассказывать Акте, – отец попал в немилость господину. Поначалу Аврелий даже грозился высечь его и лишить звания виллика, отправив жить в деревню вместе с остальными рабами. Потом он, правда, смягчился, но, покидая имение, вдруг увидел меня и приказал рабам отвести меня в Рим. Мама с рыданиями бросилась к его ногам, но разве можно было разжалобить это чудовище…

– Негодяй! – с ненавистью прошептала Ювентина.

– В Риме мне пришлось испытать то же, что и тебе, – продолжала Акте, стыдливо опустив глаза. – Не хочется вспоминать… Я забеременела от первого же гладиатора. Ребенок родился мертвым. В прошлогодние Сатурналии в доме Аврелия гостил аргентарий из Нерула. Ланиста играл с ним в кости и крупно проигрался. Я прислуживала им за столом. Аврелий предложил старику отдать ему меня в счет недостающего долга. Тот согласился, и вот теперь я его рабыня…

– Вот так же Аврелий и меня проиграл Волкацию, – сквозь зубы произнесла Ювентина. – Послушай, – обняв девушку, продолжила она. – Если твой ростовщик тебе противен и ты не хочешь возвращаться к нему, то оставайся со мной. Здесь у тебя не будет господина. Здесь ты будешь свободна, как и я.

Акте робко посмотрела на нее.

– Я не знаю, Ювентиночка… Разве это возможно? – едва слышно пролепетала она.

– Я понимаю тебя. Ты боишься, что окажешься в мире, который наши враги, угнетатели и насильники, называют преступным. Но ведь в любое время ты сможешь возвратиться к своему меняле. Даже если когда-нибудь ты попадешь в руки римлян, никто не обвинит тебя в том, что ты беглая рабыня… в конце концов, у тебя есть свидетели… эти знатные римляне. Да и меняла не станет отрицать, что ты не по своей воле осталась у пиратов… Ну, решайся, мой дружок!

– Ты ведь знаешь, я всегда была трусихой…

– Тебе нечего бояться, уверяю тебя…

Акте, еще немного поколебавшись, согласилась.

Ювентина поведала ей о своих злоключениях в Италии после того, как она, Мемнон и его друзья-гладиаторы покинули альбанское имение.

– А все остальные, кроме тебя и Мемнона… я имею в виду тех, с кем ты пришла на альбанскую виллу? Они тоже все погибли? – тихо спросила Акте, когда Ювентина умолкла, рассказав о сражении под Казилином, из которого Мемнон чудом вырвался живым.

– Погибли Ириней и Сигимер, а Сатир, Думнориг, Астианакс и Багиен спаслись, – сказала Ювентина.

– Значит, Астианакс жив? – радостно вспыхнула девушка и покраснела, встретив удивленный взгляд подруги. – Я должна тебе признаться, что тогда… он мне понравился, и я… позволила ему поцеловать себя, – доверительно сообщила Акте. – Конечно, он давно обо мне забыл, – вздохнув, добавила она.

– Нет, не забыл, – улыбнулась ей Ювентина. – Я уверена, моя девочка, он будет счастлив, когда узнает, что ты в Сицилии. Астианакс – достойный, храбрый и красивый юноша. Он не раз вспоминал о тебе. Я одобряю твой выбор…

– Неужели он вспоминал обо мне? – взволнованно спросила девушка.

– Не только вспоминал, но и сожалел о том, что никогда больше не увидит тебя…

– Он так говорил? – допытывалась Акте.

– Не мне. Его-то я и сама еще не видела с тех пор, как покинула Италию. Это Мемнон рассказывал мне о нем…

* * *

Пираты, пропьянствовав весь день, улеглись спать прямо в саду, под открытым небом. Только Мамерк, его навархи и прораты устроились на ночь в большой комнате хозяина.

Рабыни падали с ног от усталости, убирая со стола грязную посуду с объедками.

– А ведь нужно еще отнести ужин в пещеру, – пожаловалась Ювентине одна из рабынь.

Ювентина обратилась к Леене:

– Пойдем, поможем женщинам… А ты оставайся в нашей комнате, – обратилась она к Акте. – Тебе незачем показываться на глаза своему бывшему господину…

Близился вечер. Ювентина, Леена и две рабыни, держа в руках корзины, наполненные печеным хлебом, вареным мясом, маслинами и бутылями с вином, подошли к крипте.

Две корзины они оставили пиратам, охранявшим вход в «пещеру циклопов». Они с жадностью набросились на еду и вино.

Ювентина, войдя в пещеру, с удивлением узнала в молодом римлянине Марка Эмилия Скавра. Узнала она и двух девушек. Дочь оратора Антония часто посещала вместе со Скавром и его друзьями школу гладиаторов на Квиринале. Ювентина вспомнила, что Мемнон обучал их фехтованию. Эмилию, дочь принцепса сената и сестру Скавра, Ювентина несколько раз мельком видела на Форуме: эту баловницу судьбы считали первой красавицей в Риме.

Скавр не сразу обратил внимание на Ювентину. Наклонясь к сестре, он о чем-то говорил ей, видимо, успокаивал: вид у девушки был подавленный.

Антония нервно бегала взад и вперед по большому ковру, устилавшему дно пещеры. Завидев женщин с корзинами в руках, она в ярости топнула ногой.

– Наконец-то, чтоб вас всех Орк забрал! Где вас носит, дуры вы эдакие? Решили уморить нас голодом?

В это время Скавр поднял глаза и увидел Ювентину.

– Веттия? – изумленно воскликнул он.

– Как? – изумилась Антония, быстро обернувшись к мужу. – Ты ее знаешь?

– Так… случайная встреча, – отвечал Скавр в некотором замешательстве. – Кажется, я тебе рассказывал…

– Ничего ты мне не рассказывал, дорогой муженек, – насмешливо сказала Антония. – Я бы запомнила…

Она резко повернулась и, подскочив к Ювентине, схватила ее за плечо.

– А я вот сейчас все узнаю! Ну-ка, милейшая, выкладывай, где и когда встречалась ты с этим вертопрахом? Отвечай! – повелительным тоном выкрикивала она.

Ювентина молча вырвала плечо из цепких пальцев римлянки и наградила ее сильнейшей пощечиной.

У Антонии от удара сразу покраснела щека. Несколько секунд она ошеломленно смотрела на Ювентину, потом бросилась на нее с поднятыми кулаками.

– Ах ты, дрянь! Я покажу тебе, как поднимать руку на дочь римского претора!

Но Ювентина не собиралась уступать. Одной рукой она отбила костистый кулачок римлянки, а другой схватила ее за горло. Обе женщины, сцепившись, упали на ковер. Антония, ловко вывернувшись из рук противницы, опрокинула ее на спину. В этот момент Леена, как тигрица, бросилась на выручку подруги, запустив пальцы в волосы Антонии, которая взвыла от боли.

На шум прибежали охранники.

Пираты с хохотом разнимали дерущихся молодых женщин, не забывая при этом хорошенько их потискать.

Антония ругалась, как торговка на рынке.

– Я еще доберусь до тебя, варварское отродье! – визжала она.

Скавр и Эмилия как могли успокаивали разбушевавшуюся матрону. Старик-меняла на всякий случай спрятался за сундуками в самом дальнем углу пещеры.

Ювентина и Леена, выбравшись из крипты, пошли на берег моря, чтобы искупаться.

Сняв с себя разорванные во многих местах туники, они сначала долго хохотали, вспоминая случившееся, потом принялись считать полученные во время потасовки синяки и царапины…

* * *

Спустя четыре дня после происшествия у Гиппония слуги Скавра и Антонии, проделавшие верхом на мулах не менее двухсот миль, прибыли в Мизены, где Марк Антоний продолжал собирать и готовить к походу корабли и солдат. Известие о том, что пираты захватили зятя вместе с Антонией и Эмилией, было для него как гром среди ясного неба.

Общая сумма выкупа, которую потребовали пираты за Скавра, Антонию и Эмилию, была огромна – пятьдесят талантов. Эвпатриды моря хорошо знали, что Марк Антоний и особенно принцепс сената Марк Эмилий Скавр были самыми богатыми среди римлян.

Незадачливый следователь по делам о морском разбое, его жена и сестра, а заодно и старый нерулонский меняла, за которого пираты назначили выкуп в пятнадцать талантов, были освобождены спустя восемнадцать дней после заточения пещере, которую пираты называли «пещерой циклопов». Пленники и пленницы могли только догадываться, что она находилась где-то на сицилийском берегу.

Обмен производился в открытом море у входа в пролив Харибды.

Пираты прибыли за выкупом на быстроходной гемиоле. С римской стороны обменом руководил Марк Гратидий, прибывший к условленному месту на тяжелой квадриреме. По предварительной договоренности, оба корабля сблизились на расстояние двух полетов стрелы. С квадриремы и гемиолы были спущены лодки. На полпути между кораблями обе лодки сблизились вплотную. Здесь пираты передали римлянам двух пленников и двух пленниц, получив взамен традиционные корзины[107], наполненные серебряными монетами общим весом в шестьдесят пять талантов. Пираты принимали серебро, взвешивая их на своих весах…

Хотя Марк Гратидий в глубине души осуждал вопиющее легкомыслие избалованного отпрыска принцепса сената, никаких распоряжений на его счет от претора к нему не поступило. Видимо, Антоний не хотел придавать всему этому делу огласку. Поэтому и Гратидий, ничем не выдав своего отношения к поступку Скавра, в скором времени поручил ему обследовать восточное побережье острова, выделив ему для этой цели десять дозорных кораблей с десятью легионерами на каждом из них. Он почему-то был уверен, что тайное пиратское гнездо находится где-то на пустынных берегах между мысом Пахин и Тавромением. Скавр должен был произвести проверку всех подозрительных приморских усадеб вблизи глубоких бухт, где могли укрываться пираты и их пособники.

Сам Гратидий имел особое поручение претора – провести важное расследование в Сиракузах. Дело было не совсем обычным. Гратидий еще находился в Мизенах, когда к Антонию явились двое рабов-доносчиков, сообщивших ему о своем господине, владельце гостиницы в Сиракузах, который, по их словам, являлся ближайшим другом и пособником критского архипирата Требация. Антоний передал доносчиков Марку Гратидию, приказав ему захватить владельца гостиницы, который мог дать важные показания.

В последний день апреля Гратидий покинул гавань Мессаны на либурнийском корабле, взяв с собой пятнадцать легионеров. Этого количества солдат он посчитал достаточным для того, чтобы схватить пирата и задержать гостиничных прислужников, если бы они оказали сопротивление. Он подозревал, что и прислуга хозяина деверсория состоит из отъявленных злодеев.

После двухдневного плавания либурна преторского легата вошла в Большую гавань Сиракуз. Как только корабль бросил якорь у предмостных ворот острова Ортигии, Гратидий и его солдаты высадились на берег. Не мешкая, они быстро зашагали по улицам, ведущим к восточой оконечности острова. Путь им указывали доносчики, два молоденьких раба Видацилия, владельца гостиницы «Аретуса».

Самого хозяина заведения Гратидий не застал на месте. Перепуганный старик-управитель сообщил, что господин уехал по каким-то делам в Леонтины. Гратидий занялся слугами. Но несмотря на то, что всех рабов солдаты подвергали избиениям и пыткам, ничего толком легат от них не узнал. Он приказал заковать их в цепи и на следующий день отправился обратно в Мессану.

Видацилий, хозяин «Аретусы», очень вовремя покинул Сиракузы, заподозрив неладное после исчезновения двух своих рабов. Они и раньше ему не внушали доверия. Он приобрел их на рынке два года назад. Юнцы были резвыми и не в меру любопытными. Возможно, они о чем-то подслушали и что-то пронюхали. Конечно, эти два маленьких негодяя могли просто пуститься в бега, но Видацилий сразу насторожился. Всем его рабам жилось неплохо: они были сыты, хорошо одеты и обуты. «От такой жизни не бегают», – сделал вывод старый пират.

Он решил, взяв с собой все наличные деньги, отсидеться где-нибудь поблизости. Гостиницу Видацилий оставил на попечение управителя, которому он на прощание сказал, что у него есть неотложное дело в Леонтинах. Однако он отправился не в Леонтины, а в Даскон, небольшой городок, отстоявший от Сиракуз всего на три мили, и снял там комнату в доходном доме.

Через десять дней он убедился, что опасался не напрасно. В одной из харчевен он услышал разговор о прибытии в Сиракузы римского корабля во главе с преторским легатом, который произвел расследование и подверг пыткам рабов в одной из гостиниц на Ортигии. У Видацилия не оставалось сомнений, что именно в его «Аретусе» римский легат проводил дознание. Вскоре он точно узнал, что не ошибся.

И тогда Видацилий принял решение навсегда покинуть Сиракузы. Из Даскона он пешком отправился в Бидис, купил там молодого лошака и верхом продолжил путь на север вдоль побережья, намереваясь сначала посетить друга своего Геренния в его имении близ Катаны и после этого перебраться в Тиндариду, где жил его родной брат, тоже бывший пират.

Видацилий всем нутром чувствовал, что на этот раз римляне всерьез взялись за пиратов и пора уже ему найти скромное пристанище в какой-нибудь глуши, доживая там свой век на те деньги, которые удалось скопить.

Когда Видацилий добрался до Убежища, Геренний и все обитатели усадьбы находились в совершенном неведении относительно того, какие тучи собираются на горизонте их привычного благополучия. О приготовлениях претора Антония в Мизенах они еще не знали.

Глава пятая

Заложницы

Сообщение Видацилия о том, что римляне учинили разгром в его гостинице, поначалу не произвело особенно большого впечатления на Геренния. Он был далек от мысли, что и его усадьбе может грозить такая же опасность. Сочувственно выслушав своего друга, который и ему настоятельно советовал «сниматься с якоря», старик высказал свое мнение о сложившейся ситуации.

– Жаль, что ты потерял «Аретусу», – сказал он. – Виной всему, конечно, доносчики, чтоб им пропасть! Решили заработать у римлян свободу и получить вознаграждение за предательство! Ничего! Когда-нибудь доберемся до них! – с угрозой закончил он.

– Вы уж постарайтесь разыскать негодяев, – злобно скрипнул зубами Видацилий. – В мешок их вместе с гадюками и шелудивыми псами, на корм рыбам и крабам!

– Но откуда этим двоим знать про Убежище? – вслух размышлял Геренний. – Мои люди частенько посещают таверны Катаны и Абрикса, прислушиваются, о чем в них судачат тамошние моряки. Будь на мне даже тень подозрения, не стали бы они молчать – заговорили бы обязательно. Но пока все тихо. Вот и Ювентина ни о чем таком не слышала, а ведь она постоянно наведывается в Катану, посещает там театр и вообще крутится среди горожан, прислушиваясь к их болтовне.

– Что ж! Мое дело предупредить тебя! – сказал Видацилий, думая о будущих невзгодах собственной жизни.

– Если хочешь, оставайся у меня! Здесь ты никому не будешь в тягость, – предложил Геренний.

– От всей души благодарю тебя, мой друг, но я поеду. Тянет меня к брату – давно уж не виделись. Прощай! Пусть боги тебя охраняют, добрый Геренний!

После отъезда Видацилия Геренний все же крепко задумался. В глубине души он соглашался с опасениями старого приятеля. Он поймал себя на мысли, что ему до боли в сердце не хочется расставаться с усадьбой. Геренний провел в ней около четырех лет. Здесь он впервые ощутил себя настоящим хозяином, о чем так мечтал еще в Риме, когда Тиберий Гракх поднял неимущих плебеев на борьбу за землю. Но благородного трибуна убили оптиматы, и ему, безродному пролетарию, пришлось искать спасения в Пергаме, у гелиополитов Аристоника. Потом, когда восстание гелиополитов было подавлено и Требаций предложил изгнанникам заняться морским разбоем, Геренний последовал за ним без колебаний. Отчаяние и ненависть руководили им тогда. Так и состарился он на тяжелой морской службе. Требаций по дружбе помог ему обосноваться в этом благодатном краю. Много тепла и света, ласковое море. Что еще нужно старому человеку? Пираты на весьма выгодных условиях доставляли в Убежище ценные и ходовые товары, которые он потом сбывал в сицилийских и италийских городах. Он имел пять процентов с продаж, и это давало ему хороший доход. Впрочем, он никогда не забывал о том, кто он, и в любой момент готов был к самому худшему. Судя по всему, этот момент настал.

Нужно отдать должное благоразумию Геренния, так как он, взвесив все pro et contra, решил оставить усадьбу, хотя и с тайной надеждой когда-нибудь вернуться обратно. Собрав на сходку всех обитателей виллы, он сообщил им о грозящей опасности и объявил, что решил перебраться в область одного из городов на адриатическом берегу. По его словам, он уже давно взял там в аренду участок земли, на котором всем им придется добывать жизненные средства в поте лица своего.

– Но это лучше, чем попасть в лапы преторских следователей и под пытками отвечать на их дурацкие вопросы, – говорил он. – На «Дельфине» места хватит всем. А там будет видно. Придет время, когда утихнет весь этот шум, и мы еще, может быть, вернемся сюда.

– Как прикажешь, Геренний, – с покорным видом высказался Марций Монтан.

– Нам ли тебе давать советы. Поступай, как считаешь нужным, – со вздохом произнес Гераклеон. Он, как и Геренний, тоже всей душой был привязан к имению.

Рабы и их сожительницы продемонстрировали верность своему господину. Объяви он их свободными, они впали бы в уныние и скорбь. Свобода означала бы для них горькую нужду, бродяжничество, жалкое существование. Они привыкли к своему справедливому и милостивому господину.

Только Ювентина, а с нею Леена и Акте отказались от путешествия в Италию, решив остаться в Убежище. Ювентина объяснила Гереннию, что боится потерять связь с Сиртом и своим мужем. Поэтому она решила дождаться Сирта, который должен был появиться со дня на день, и вместе с ним решить, что делать дальше.

Из крипты рабы вынесли и погрузили на корабль всю серебряную утварь и самые дорогие ковры. Четырех верховых лошадей и трех мулов Геренний тоже не хотел оставлять. Он поручил их двум рабам, с тем чтобы они своим ходом пригнали их на продажу в Тавромений, где этот товар пользовался хорошим спросом. Сам он рассчитывал прибыть туда на «Дельфине» за два морских перехода.

Утром следующего дня на борт «Дельфина» поднялись все обитатели Убежища, кроме Ювентины, Леены и Акте, которые спустились на берег бухты, чтобы проводить корабль.

Старик Геренний испустил тяжкий вздох и обронил слезу, прощаясь с полюбившимися ему берегами.

Ветер был попутный. Выйдя из бухты, «Дельфин» распустил парус и взял курс на север…

* * *

Похищение пиратами зятя и дочери Марка Антония очень скоро стало достоянием гласности, а сами они, особенно претор, стали предметом насмешек их недоброжелателей в Риме.

Хотя Антоний постарался сохранить случившееся в тайне, слух об этом скоро распространился в Мизенах и особенно в Байях, где весной и летом собирался весь цвет римской аристократии, после чего быстро докатился до Рима. По этому поводу на первой же плебейской сходке народные трибуны потратили немало слов уничтожающей критики в адрес Антония и затеваемой им морской экспедиции. В народе говорили, что пленение пиратами дочери самого претора является дурным предзнаменованием и не предвещает участникам похода ничего хорошего.

Марк Скавр Младший одновременно с освобождением из пиратского плена получил из рук Гратидия пространное послание от тестя, в котором тот сурово порицал его за сумасбродство, едва не погубившее один из лучших боевых кораблей Мизенского флота, и составил специально для него длинный перечень его обязанностей, ко всему добавив множество наставлений нравоучительного характера. Скавр отослал Антонию покаянное письмо, просил ничего не сообщать отцу о своем проступке и обещал впредь служить с образцовым рвением.

Антония и Эмилия больше слышать не хотели о продолжении путешествия. Но в Мессане им пришлось задержаться дольше, чем они рассчитывали. Они просили Скавра немедленно отвезти их под охраной боевых кораблей в Байи, но Скавр повел себя с поистине мужской твердостью, заявив, что не желает больше ставить под угрозу свою репутацию, и так уже сильно подмоченную в угоду женским капризам. Он заявил, что сначала выполнит боевой приказ Гратидия, а потом уж позаботится об их переправе в Италию и Рим.

Обеим путешественницам пришлось смириться. Они согласились остаться в Мессане и дожидаться там возвращения Скавра.

На следующий день после того, как Гратидий отправился по своим делам в Сиракузы, Скавр вывел из мессанской гавани шесть легких кораблей, двинувшись с ними на юг вдоль восточного берега острова. Корабли с хорошей скоростью в первый же день преодолели расстояние в шестьдесят миль. Незадолго до заката эскадра была на подходе к Катане. Во время плавания на побережье не было замечено ничего подозрительного. Корабли шли мимо безлюдных берегов, которые хорошо просматривались до подножий ближайших холмов. Только на значительном удалении от моря разбросаны были небольшие виллы и расчищенные под огороды участки земли.

Скавру этот поиск каких-либо обжитых мест на побережье начинал казаться пустой затеей.

Командир передового дикрота, на котором находился Скавр, заинтересовал его бухтой Улисса, рассказав ему, что именно здесь когда-то высадился на сицилийский берег знаменитый герой Троянской войны.

– Обычно моряки не заходят в нее, потому что отсюда до гавани Катаны всего около трех миль, – добавил наварх.

– Зато неплохая стоянка для кораблей пиратов, – заметил стоявший рядом центурион.

– В самом деле, – оживившись, сказал Скавр. – За этим высоким берегом вполне может оказаться какое-нибудь пиратское гнездо.

По его приказу сигнальщики на дикроте замахали флажками, приказывая остальным кораблям убрать паруса и присоединиться к передовому дикроту, повернувшему к бухте.

Дикрот вошел в бухту и пристал носом к песчаному берегу. Гребцы втянули на палубу свои весла. Находившиеся на корабле пятнадцать легионеров сошли на берег и стали подниматься вверх по малозаметной тропинке, извивавшейся между скал.

Глазам Скавра, взобравшегося следом за ними на край обрыва, предстала утопавшая в зелени виноградников усадьба. Каменная ограда ее была невысокой, но подступиться к ней мешали густо разросшиеся кусты розмарина. С моря усадьбу не было видно, потому что находилась она в глубокой долине…

Скавр приказал солдатам сорвать с петель запертую изнутри калитку, так как на стук никто не отозвался. Когда калитка рухнула, вперед пошли легионеры, держа наготове оружие.

В запущенном саду, через который шли солдаты, было тихо. Только когда сквозь густую листву деревьев солдаты увидели большой усадебный дом, до их слуха донесся далекий, но отчетливый женский голос:

– Поторопись, Сирт! Они уже здесь. Ты ничем нам не сможешь помочь. Передай Мемнону, что все мы надеемся на него!..

Вскоре солдаты услышали быстро удалявшийся конский топот.

– Кто-то удрал от нас! – крикнул шедший впереди центурион и бегом кинулся мимо усадебного дома по убитой щебнем тропинке в самую глубину сада. Четверо солдат побежали вслед за ним.

– Обыщите всю виллу, – приказал Скавр солдатам.

У входа в дом, под навесом, стояли, держа друг друга за руки, две молоденькие девушки. Они молча смотрели на приближавшихся к ним вооруженных людей. В глазах их были беспокойство и страх.

– Вот так красотки! – воскликнул один из солдат.

– Ни дать ни взять Талия и Евфросина, две из трех очаровательных граций! – весело подхватил другой.

– Но если они и в самом деле грации, значит, где-то поблизости от нас прячется их сестренка Аглая, – добавил третий солдат, оглядываясь вокруг.

В это время подошел Скавр и сразу узнал обеих девушек: одна из них была рабыней нерулонского аргентария, а вторую он запомнил как подружку Веттии, таскавшую за волосы его жену во время памятной драки в «пещере циклопов».

– А-а, – насмешливо протянул Скавр, окинув быстрым взглядом лица и обрисованные легкой тканью хитонов юные прелести обеих девушек. – Злющая кошка, под стать своей хозяйке! – игривым тоном обратился он к Леене. – Только где же она? Куда подевалась Веттия?.. Чего молчишь?

– Она не может говорить, господин, – сдавленным от волнения голосом сказала Акте.

– Не может? – с недоумением переспросил Скавр.

– Она немая.

В это время из глубины сада показался запыхавшийся центурион. Рядом с ним шла Веттия, которую центурион крепко держал за руку.

«Как она похорошела за эти два года, – подумал молодой нобиль, невольно залюбовавшись красавицей. – Переправить бы ее втайне от жены в лабиканское поместье… К сожалению, это невозможно. Марк Гратидий обязательно вздернет ее на дыбу, прежде чем приступит к допросу. После этого вряд ли что-нибудь останется от всей этой красоты»

– А вот и ты, прекрасная Веттия! – вслух произнес он и насмешливо ей поклонился. – Не выразить словами, как я рад нашей встрече!

– Какой-то всадник ускакал от нас, – тяжело дыша, доложил Скавру центурион.

– Может быть, ты нам подскажешь, Веттия, кто это был? Твой любовник? – спросил Скавр.

– Прикажи, пожалуйста, чтобы этот солдафон убрал от меня подальше свои грязные лапы, – попросила Ювентина.

– Отпусти ее, Афраний, – милостивым тоном сказал Скавр центуриону и, повернувшись к солдатам, приказал: – Пройдитесь берегом моря! Где-то здесь неподалеку должна быть пещера.

После этого он приступил к допросу пленницы.

– Итак, Веттия… – начал Скавр, но Ювентина прервала его:

– Меня зовут Ювентина, если тебе это интересно.

– Ах, вот как! Странно, что ты скрывала от меня свое настоящее имя…

– Под своим настоящим именем я совершила в Риме очень нашумевшее преступление – помогла бежать шестерым ученикам гладиаторской школы, – усталым голосом ответила Ювентина. – Теперь ты понимаешь, что у меня была причина быть осторожной при встречах и беседах с римлянами. Но теперь в этом нет необходимости. На этот раз я не буду лгать и изворачиваться…

– И это правильно, – с важностью сказал Скавр, входя в роль следователя. – В твоих интересах, Веттия… то есть Ювентина, говорить только правду. Мне будет очень неприятно, если я вынужден буду передать тебя в руки палачей, которые, поверь мне, быстро развяжут тебе язык.

– Можешь задавать свои вопросы. Я отвечу на них, если смогу.

– Во-первых, хотелось бы мне знать, где та самая пещера, в которой твои друзья-пираты имеют обыкновение прятать свои сокровища и пленников? Я провел в ней достаточно времени, чтобы сосчитать в уме, что там одного литого серебра не меньше, чем на пять или шесть талантов. Конечно, это не та сумма, которую моему тестю пришлось уплатить пиратам, но он будет очень рад хотя бы частично компенсировать свои расходы.

Ювентина пожала плечами.

– Я охотно покажу тебе эту пещеру, но там уже нечем поживиться. Все самое ценное пираты забрали с собой.

– Куда они отправились? На Крит? В Киликию? – осведомился Скавр.

– Этого я не знаю.

– А почему ты и эти девушки остались здесь? Вы стали им больше не нужны, и они бросили вас на произвол судьбы?

– Нет, я сама пожелала остаться, а мои подруги решили не покидать меня. Мне нечего делать ни на Крите, ни в Киликии, пока мой муж находится здесь, в Сицилии.

– Ах да… Ты ведь замужем… за постылым и вредным стариканом, – с усмешкой произнес Скавр. – Прости, но ты так сама его называла. Ты еще говорила, что он зол и ревнив, приказывая своим рабам следить за каждым твоим шагом…

– Я пошутила, – спокойно ответила Ювентина. – На самом деле муж мой молод, красив, храбр. Я никогда в своей жизни не встречала человека более достойного, чем он. Кстати, ты с ним очень хорошо знаком…

– Я? Знаком с твоим мужем? – удивился Скавр.

– Еще как! Его зовут Мемнон.

Скавр был поражен.

– Гладиатор? – вырвалось у него.

– Да, тот самый гладиатор, у которого ты два года назад брал уроки фехтования в римской школе Аврелия, – продолжала Ювентина, насмешливо глядя на римлянина, – а затем ты как-то схватился с ним на берегу Вултурна… наверное, решил превзойти своего учителя в боевом искусстве, но тебя постигла неудача. Как потом ты сам рассказывал мне в Капуе, твои друзья с трудом отыскали тебя… под грудой трупов и оружия.

Последние слова Ювентина произнесла с нескрываемым презрением, а Скавр покраснел, но тут же принял обычный свой надменный вид.

– Не советую тебе, красавица, вспоминать об этом эпизоде даже под пытками. Все равно никто тебе не поверит, зато пытки станут более суровыми, – сказал он угрожающим тоном.

– Не очень-то ты любезен, Скавр… Все время пугаешь меня палачами и пытками.

– А ты ведешь себя так, словно тебе все нипочем… Это от присущей тебе дерзости. Но ты ведь неглупа и понимаешь, что с такими, как ты, никто не станет церемониться, когда…

– Послушай, Скавр, – прервала его Ювентина. – Теперь ты знаешь, что муж мой – один из вождей восставших в Сицилии. В прошлом году он пощадил двух взятых в плен римлян из сенаторского сословия. Он сказал мне, что будет держать их в Триокале на случай, если я попаду в руки вашего бесподобного правосудия…

– Вот как! – заинтересованно произнес Скавр. – И ты можешь назвать имена этих знатных людей?

– Один из них квесторий Марк Тукций Сентин, а другой – молодой отпрыск сенатора Луция Фонтея Капитона.

– Ты хочешь сказать, что Гай Фонтей Капитон в плену у мятежников? Он жив? – воскликнул Скавр, не веря своим ушам.

– Можешь не сомневаться, – ответила Ювентина и, помолчав, продолжила: – Как ты теперь понимаешь, и я, и две мои подруги, по сути, не пленницы, а заложницы. Мемнон обменяет нас на двух знатных римлян, и я уверена, что это произойдет очень скоро. Если же меня или моих девушек замучают палачи или, к примеру, я сама наложу на себя руки, то обоих пленников Мемнон прикажет распять на крестах.

Ювентина умолкла. Скавр некоторое время пребывал в задумчивости, потом произнес мягким тоном:

– Конечно, все, что ты рассказала, несколько меняет дело… Фонтей Капитон – мой друг. Я постараюсь сделать все, чтобы с тобой и этими двумя девушками обращались не так, как с обычными преступницами.

– Буду очень тебе признательна.

Ювентина показала Скавру и солдатам, где находится «пещера циклопов». Как она и предупредила римлянина, в пещере не оказалось ничего ценного, кроме нескольких ковров.

– Сжечь это пиратское гнездо! – приказал Скавр солдатам, вернувшись в усадьбу.

Ювентину, Леену и Акте отвели на корабль.

Сначала римляне подожгли брошенную рабскую деревню, затем усадебный дом вместе со всеми находившимися во дворе деревянными постройками.

Три пленницы, стоя на палубе корабля, печально смотрели, как от берега к небу поднимаются клубы черного дыма.

– Прощай, Убежище, – с болью в сердце прошептала Ювентина.

Леена плакала, утирая слезы краем палия. Акте, которой было страшно, прижималась к Ювентине и шептала:

– Что же с нами теперь будет?

– Не бойся, девочка, – успокаивала ее Ювентина. – Несколько дней придется потерпеть. Сирт доберется до Триокалы и расскажет обо всем Мемнону, а он сделает все, чтобы нас выручить. Ведь в заложниках у него знатные римляне…

Скавр был вполне удовлетворен тем, что уничтожил пристанище морских разбойников и, главное, захватил пленниц, которых можно будет обменять на его друга Фонтея Капитона и всем известного сенатора Тукция Сентина. «Этого будет вполне достаточно, чтобы отчитаться перед Гратидием за проделанную работу! – думал он, радостно потирая руки. – А известие о том, что сенатор Тукций Сентин вызволен из плена благодаря моим стараниям произведет в Риме настолько благоприятное для меня впечатление, что многие из тех, для кого я был презренным дезертиром, поприкусят языки. Теперь в моем послужном списке и храбрость, проявленная мною в схватке под Капуей, где я был ранен, и непосредственное участие в спасении одного из влиятельнейших римских сенаторов. Никто не будет колоть глаза отцу трусостью сына, а его неучастие в битве под Араузионом будут считать не дезертирством, а простым недоразумением».

Корабли покинули бухту Улисса, двинувшись в обратный путь. Миновав Абрикс, они продолжали движение до самого Ациса. Близилась ночь, и эскадра бросила якоря в гавани.

На рассвете нового дня корабли вышли в море и после шести часов плавания вошли в гавань Мессаны. Скавр, посоветовавшись с центурионом Афранием, решил отправить пленных женщин в постоянный зимний лагерь, где обычно размещали римских солдат, перед тем как переправить их через пролив на Бруттийский полуостров.

Пленниц повели через рыночную площадь под охраной десятка солдат во главе с центурионом. Скавр, хотя он чувствовал себя совершенно разбитым после ночи, проведенной на корабле, где ему пришлось спать прямо на голых досках палубного настила, решил препроводить девушек до самого лагеря и строго предупредить солдат охраны, чтобы они не смели грубо обращаться с пленницами. Он хорошо знал, насколько разнузданно вели себя его сограждане, находясь в провинции. Ему нужно было объяснить им, что эти девушки предназначены для обмена на знатных римских граждан, томящихся в плену у мятежных рабов.

Неожиданно Скавр увидел в толпе на площади Антонию, свою жену, и сестру Эмилию. Это его смутило, так как он, зная нрав жены, прекрасно сознавал, что встреча ее с Ювентиной закончится не иначе, как большим скандалом.

Антония и Эмилия, завидев Скавра, радостно замахали ему руками.

– Мы здесь совершенно случайно, – подойдя к брату, сказала улыбающаяся Эмилия. – Просто решили прогуляться.

Антония, протолкавшись сквозь толпу к мужу, поцеловала его.

– Не ожидала, что ты вернешься так скоро, мой дорогой! – приветливо сказала она.

– Мне удалось разыскать и сжечь одну пиратскую стоянку, – поспешно начал рассказывать Скавр, стараясь отвлечь внимание жены от проходивших мимо солдат и пленниц. – Это удачное предприятие, благодаря которому…

– Постой-ка! – вдруг воскликнула Антония. – Уж не сплю ли я? Это же две пиратские потаскухи и с ними наложница старика-аргентария из Нерула!

Скавр не успел произнести ни слова, как Антония, протянув руку в сторону Ювентины, гневно завопила:

– Но почему эта дрянь не в оковах? Почему она разгуливает среди порядочных людей в роскошном платье? Почему ты не приказал надеть на нее залатанный трибон[108]? Или забыл, что эта мерзавка оскорбила меня… оскорбила твою жену?

Вокруг сразу стала тесниться толпа любопытных.

Антония, растолкав стоявших у нее на пути солдат, бросилась к Ювентине.

– За тобой должок, милейшая!

И матрона с размаху ударила ее по лицу.

Скавр пытался утихомирить жену:

– Послушай… выслушай меня, Антония. Я тебе сейчас все объясню…

– Что ты собираешься мне объяснить? – повернувшись к мужу, злобно спросила она.

– Дело в том, что наш Капитон у них в руках…

– Как? Фонтей Капитон в плену у пиратов? – поразилась Антония.

– Не совсем так, – торопливо заговорил Скавр. – Его захватили мятежные рабы вместе с квесторием Тукцием Сентином. Веттия… то есть Ювентина, так ее настоящее имя… она утверждает, что ее любовник Мемнон, беглый гладиатор и один из вождей мятежников, давно держит их обоих в заложниках на случай, если…

Скавр не договорил, потому что в этот момент к нему приблизилась Эмилия и взволнованно спросила:

– Я не ослышалась, брат? Фонтей Капитон жив?

– Да, он жив, и нам надо выручать его как можно скорее. Он во власти кровожадного гладиатора Мемнона, любовника вот этой женщины…

– Ну да! – презрительно воскликнула Антония и расхохоталась. – Сначала она принадлежала Минуцию, возмутившему из-за нее рабов в Кампании, но после того, как мятежный всадник, навек опозоривший свой благородный род, окончил свои дни в капуанской тюрьме, ей полюбился этот гладиатор. Бьюсь об заклад, под Капуей она ублажала их обоих в одной палатке…

– Что ты знаешь о моей жизни, римлянка? – крикнула Ювентина, потирая ладонью покрасневшую от удара щеку. – Лучше вспомни о себе и о том, как в позапрошлом году шесть раз пытали несчастного раба твоего отца по делу об инцесте, о возлюбленная дочь своего развратного папаши!

Антония чуть не задохнулась от ярости.

– Что? Что ты сказала, гладиаторская шлюха?.. Ты видишь, что она себе позволяет? – кричала она, обращаясь к мужу. – Сейчас же прикажи солдатам, чтобы они оголили ей зад и всыпали мерзавке розог! Пусть они это сделают прямо на этой площади, где она нанесла мне оскорбление. Ты слышишь? Я хочу, чтобы ее немедленно высекли, хочу слышать ее вопли…

И она несколько раз топнула ногой о землю.

Девичье лицо Скавра разрумянилось, как спелое яблоко. Он готов был провалиться сквозь землю под насмешливыми взглядами своих солдат.

– Успокойся, Антония! Этого нельзя делать. Этим мы можем погубить Фонтея. Она грозилась наложить на себя руки, если ее подвергнут истязаниям…

– Умоляю, милая Антония! Ведь речь идет о жизни и смерти Капитона, – вторила брату Эмилия.

Антония нескоро угомонилась, потешая толпу зевак отборной руганью.

Солдаты по знаку Скавра увели пленниц с площади. Они доставили девушек в зимний лагерь, построенный много лет назад в полумиле от города, у дороги, ведущей в Портм. Всех троих поместили в отдельную палатку. Во время бурной сцены на рыночной площади Леена и Акте натерпелись страху за Ювентину и за самих себя. Они в глубине души считали, что той не следовало так дерзко вести себя с надменной дочерью римского претора. Но Ювентина была довольна собой. Римлянке не удалось безнаказанно ее оскорблять и унижать ее достоинство.

– Ничего не бойтесь, – храбрилась она. – Вы заметили, как эта девушка… кажется, она сестра Скавра… как она трясется за молодого Фонтея Капитона?.. Похоже, она очень неравнодушна к нему. От Скавра, этого слизня, можно ожидать чего угодно – уж больно он подвержен влиянию жены и ее капризам. Но его сестра будет стараться, чтобы ни один волосок с нас не упал…

Ювентина не ошиблась. Эмилия, сестра Скавра, на следующий же день навестила пленниц, угостив их фруктами и вином. Это был добрый знак. Эмилии удалось разговорить Ювентину, которая, помимо всего прочего, поведала римлянке, что ее муж – человек достойный, и если сами римляне не пойдут на коварный обман, все устроится как нельзя лучше.

Скавр в течение нескольких дней был занят скучными и утомительными для него обязанностями следователя, которые поручил ему Марк Гратидий. С двумя своими помощниками, бывшими триумвирами по уголовным делам в Риме, он допрашивал в застенках задержанных беглых рабов. Их набралось не менее восьмидесяти, и все они признавали себя виновными лишь в самовольных отлучках из имений своих господ, но отнюдь не в побеге с целью уйти к мятежникам. Двоих из них Скавр приговорил к распятию на крестах, так как они прикинулись, что «забыли» имена своих господ. Всех остальных он велел заковать в оковы и заклеймить[109], перед тем как отослать их господам.

В один из этих дней Скавр закончил расследование позднее обычного, за три часа до заката. Двух своих рабов он отослал на конный двор запрягать колесницу, а сам немного задержался, чтобы помочь писцам разобраться с протоколами[110].

Из северного угла города, где находилась мессанская тюрьма, молодой патриций отправился к западным въездным воротам, обращенным к Халкидской горе. Там под присмотром раба на конном дворе его ждала легкая колесница, запряженная двумя лошадьми. Она принадлежала проагору Мессаны, который любезно предоставил ее Скавру как сыну принцепса сената. Теперь Скавр мог свободное от службы время проводить в обществе жены и сестры в загородном имении проагора, где поселились обе женщины. Оттуда до города было всего четверть часа езды на колеснице.

Проагор Мессаны с наступлением весны только тем и занимался, что устраивал на постой римских должностных лиц, прибывавших в город. Это было первейшей его обязанностью. Не только сам проагор, но и члены городского совета, забросив все другие дела, осаждали богатых граждан города просьбами предоставить жилье то квестору, то распорядителю зерновых поступлений от налогов, то налоговому откупщику или просто очень влиятельному человеку сенаторского звания, находящемуся в свободном легатстве[111].

В этом году проагору и членам совета хлопот поприбавилось. Прежде всего, глава города получил письмо от претора Марка Антония, который предупредил его, что Мезенский флот, над которым он принял командование, не позднее мая остановится в гавани Мессаны на неопределенное время. Вместе с этим уведомлением претор прислал ему список всех своих легатов, навархов, проратов и центурионов, которых в первую очередь необходимо было обеспечить квартирами в пределах города.

Узнав, что в Мессану прибыл сын принцепса сената с женой и сестрой, проагор, не долго думая, предоставил в полное их распоряжение свой собственный дом в городе, а также роскошную загородную виллу, находившуюся в живописной местности у Халкидской горы. Антония и Эмилия были в восторге от этой виллы, представлявшей собой настоящий царский дворец. Такого они не видели в Риме, где слишком кричащая роскошь могла вызвать строгое порицание цензоров и даже денежный штраф. Самые богатые римские сенаторы старались особенно не выделяться из числа других состоятельных граждан. Был случай, когда одного из консуляров за приобретение слишком дорогого сервиза цензоры исключили из сената.

Когда Скавр вышел из городских ворот, он обратил внимание на только что прибывшего всадника, который спешился возле конного двора. Это был загорелый молодой человек в красном солдатском плаще и в солдатских башмаках. Только окаймленная сильно выцветшим плебейским пурпуром[112] туника выдавала в нем римлянина из сословия всадников.

Скавр с трудом узнал в загорелом и запыленном приезжем Целия Антипатра, своего друга. Он с криком радости бросился ему навстречу.

Друзья обнялись и расцеловались.

– Едва узнал тебя! – смеясь, воскликнул Скавр. – О, где тот щеголь, к которому мы все так привыкли в Риме!

– Некогда и незачем мне следить за своей внешностью, – с горькой усмешкой отвечал Антипатр. – Уже год, как я не видел вокруг себя приличных людей, красивых и нарядных женщин – одна грубая солдатня, пот, пыль, грязь, кровь и трупы. Если бы ты знал, что я пережил на этом проклятом острове!.. Теперь домой, домой! К родным ларам и пенатам! Поскорей бы увидеть Счастливую гавань Остии! Оттуда я пешком готов идти до самого Рима.

– Последнее твое письмо я получил в январе, – вспомнил Скавр. – Ты писал, что вынужден остаться служить под командованием претора Сервилия…

– О нет! С меня хватит! – поморщившись, ответил Антипатр. – Ты не представляешь себе, как мне опротивела военная служба! Я не дезертир, но я доброволец, последовавший за Лукуллом, чтобы хоть чем-нибудь быть полезным ему и всей партии оптиматов. Теперь Лукулл вернулся в Рим, и я как доброволец имею право уйти со службы. Лукулл блестяще начал, но кончил величайшим позором. Новый претор уговаривал добровольцев остаться. О, Юпитер! Он сулил нам быструю победу, но ты уже, наверное, слышал? Мятежники разбили нас на реке Канне. Как тебе нравится такое совпадение? Почти битва при Каннах! Сервилия теперь все называют «сицилийским Варроном»[113]. Сам я еле унес ноги, швырнув в кусты свой щит. Теперь ни о какой победе не может быть и речи… Хватит! Навоевался! Пусть теперь другие воюют… По правде сказать, я так истосковался по милым удобствам в Риме, по Паллацинским баням! – с мечтательной улыбкой добавил он.

– О, как я тебя понимаю, мой Антипатр! – воскликнул Скавр. – Хвала Юпитеру, что мне не пришлось испытать всего того, что испытал ты! Мне повезло, что я не смог принять участия в этой проклятой и позорной для Рима войне. Я только умираю здесь от скуки. В отличие от тебя я и думать не могу о возвращении в Рим до конца этого года. Претор, мой тесть, оставил меня здесь в должности заместителя Марка Гратидия. Ты должен помнить его. Два года назад он был триумвиром по уголовным делам. Теперь он легат Антония. Ему приказано охранять пролив от мятежников. В Риме опасаются, что беглые рабы могут сделать попытку переправиться в Италию… Но поговорим обо всем позднее. Сейчас мы поедем ко мне, то есть в роскошную усадьбу мессанского проагора, где я теперь обитаю вместе с женой и сестрой.

– Как? Антония и Эмилия здесь? – изумился Антипатр.

– Да, да… Представляю, как они будут рады увидеть тебя.

– Но как я могу показаться им на глаза в таком виде? – растерянно произнес Антипатр.

– Брось! Это мелочь! Антония и Эмилия не простят тебе, если ты не повидаешься с ними. Поехали! Больше не хочу слышать никаких отговорок! Садись на коня и следуй за моей колесницей! Четверти часа не пройдет, как мы будем на месте. Рабы попарят тебя в бане, завернут в одну из моих белоснежных тог, в которой ты будешь возлежать на обеденном ложе и рассказывать всем нам о своих подвигах…

В этот момент к Скавру подбежал запыхавшийся подросток и стал выкрикивать:

– Господин!.. Меня послали… доложить…

– Постой-ка, мальчик! Ты кто и откуда? – перебил его Скавр.

– Я из имения моего господина, проагора Мессаны…

– Что-нибудь случилось? – встревожился Скавр.

– Меня послала госпожа… твоя жена Антония. Она велела передать, что прибыли посланцы из Триокалы для переговоров об обмене заложниц на римлян, плененных мятежниками…

– Хвала богам! Наконец-то! – испустил Скавр радостный вздох и, обернувшись к Антипатру, заторопил его:

– Не будем терять времени, мой друг! Ты подоспел как раз вовремя! Скоро мы все увидим нашего дорогого Фонтея Капитона, которому повезло меньше, чем нам обоим…

– Что я слышу! – изумленно воскликнул Антипатр. – Капитон нашелся? Жив?..

– Жив, жив… Ни о чем больше не спрашивай! Потом все узнаешь! Жди меня здесь!..

И он, махнув рукой, побежал на конный двор, чтобы поторопить раба, запрягавшего лошадей в колесницу.

Глава шестая

Похороны Сальвия Трифона. – Сирт и Астианакс. – Ювентина, Леена и Акте. – Морской бой у Скал Циклопов. – Нападение пиратов на Мессану

Сирт, с тяжелым сердцем оставивший Ювентину, Леену и Акте в Убежище, когда туда неожиданно нагрянули римляне, поехал по старой дороге от Катаны через Энну, Каллониану, Коркониану к Агригенту и оттуда через Коммициану в обход Цены и Гераклеи, области которых, по слухам, контролировались римлянами. Через три дня он примчался на почти загнанном коне в лагерь восставших под Алларой.

Этот многострадальный город после семимесячного перерыва, пока сама Триокала была в осаде, вновь был осажден повстанцами. От его жителей продолжали требовать оружия и одежды, но город, хорошо подготовившийся к обороне, отказывался вести переговоры с мятежниками.

Под Алларой стоял четырехтысячный отряд под командованием Эвгенея. Молодой сириец отделался легкой раной под Скиртеей и поначалу с горсткой людей ушел в Мотию, присоединившись к Скопаду и Бранею, но пробыл там всего два дня, решив перебраться в еще не осажденную Триокалу. Афинион назначил его таксиархом, начальником тысячи воинов, охранявших ее западные ворота, обращенные к Энтелле. После того как римляне сняли осаду, Афинион присоединил к таксиде Эвгенея три тысячи уцелевших воинов из разбитых отрядов Терамена, Диоксена и Аминандра. С этими силами Эвгеней приступил к осаде Аллары.

От сирийца Сирт узнал, что третьего дня скончался Сальвий Трифон.

– Похороны назначены на сегодня, в два часа пополудни, – сообщил Эвгеней. – Я как раз собираюсь выехать в Триокалу с тремя сотнями всадников. Если хочешь, присоединяйся к нам. Вместе простимся с нашим стариком… Кто знает, может быть, он останется в памяти людей как единственный в мире царь рабов, умерший непобежденным, – помолчав, добавил он.

Потом он стал расспрашивать о Лукцее.

– О нем теперь нечего беспокоиться, – сказал Сирт. – Когда мы узнали, что вы разгромили войско Сервилия, Лукцей с половиной своего гарнизона двинулся по всей Леонтинской равнине и освободил свыше двух тысяч рабов. Теперь у него более четырех тысяч воинов… А какие новости из Мотии?

– Недавно Скопад прислал сообщение, что вернулся Катрей со своими кораблями.

– О, это весьма кстати… Но где он так долго пропадал? – поинтересовался Сирт.

– Мне известно только то, что Катрей со своей эскадрой поступил на службу в один из критских городов и теперь находится в свободном плавании. С Афинионом он договорился, что переправит в Италию необходимое количество воинов, чтобы они возмутили рабов в Лукании и Апулии. Афинион объявил, что звезды предрекают в этом году поход северных варваров на Рим. Если это действительно произойдет, у нас появится возможность совместно с кимврами сокрушить римское могущество и сделаться хозяевами на Сицилии.

– Да помогут этому все бессмертные боги! – сказал Сирт.

Вместе с Эвгенеем и его всадниками африканец добрался до столицы восставших.

Тысячи людей уже собрались на площади народных собраний, которая была объявлена местом торжественных похорон. Здесь уже был сооружен большой погребальный костер, усыпанный цветами.

Кроме воинов, в Триокалу пришли жители окрестных деревень, чтобы отдать дань памяти человеку, с именем которого было связано начало великого восстания угнетенных рабов. Свободные крестьяне из области Триокалы и соседних областей сочувствовали восставшим. При жизни Сальвий всегда вставал на защиту крестьян, если на них нападали грабители, будь то шайки из осажденных городов или даже сами повстанцы.

В два часа пополудни тело Сальвия, завернутое в пурпурную тогу, вынесли из дворца на убранных цветами носилках. Трубачи заиграли траурный марш.

Вокруг погребального костра тесными рядами выстроилось все войско численностью не менее двадцати тысяч воинов. Отсутствовали лишь четыре тысячи человек, осаждавших Аллару, а также трехтысячный гарнизон Мотии под командованием Скопада.

Под печальные и протяжные звуки труб носилки с телом усопшего были установлены поверх погребального костра, рядом с которым стояли люди, одетые в темные траурные одежды. Они держали в руках зажженные факелы. У изголовья погребального ложа, на котором, утопая в цветах, покоилось тело умершего, шестью рядами стояли двадцать четыре царских ликтора с опущенными вниз топорами фасций.

Эвгеней и Сирт появились на площади незадолго до того, как над ней взвилось погребальное пламя.

На стратегии стоял Афинион, окруженный высшими командирами и членами царского совета.

Войско восставших, сосредоточенное под Триокалой, было разделено на семь больших отрядов различной численности. Ими теперь командовали иллириец Тевтат, галл Браней, тарентинец Сатир, сириец Эвгеней, испанец Алгальс, галл Думнориг и галл Багиен.

Багиен после случившегося с ним несчастья слегка охромел на правую ногу, а левую руку пленный врач Осторий, которого гладиаторы школы Аврелия прозвали Живодером, отнял почти по локоть. Бедный галл уже не мог носить щит, но не унывал: сражаться, как он уверял, можно и одной правой рукой, а передвигаться в походах он решил верхом на муле. Три тысячи воинов, прославившихся под его началом одной из блестящих побед над римлянами, не хотели видеть над собой другого начальника, кроме него. Афинион без колебаний включил его в число стратегов.

Звания стратегов получили также ахеец Скопад, возглавлявший трехтысячный гарнизон Мотии, и самнит Лукцей, удерживавший захваченную восставшими Катану. Нумидиец Мисаген остался во главе конницы, которая за счет стекавшихся в Триокалу всадников со всей Сицилии снова выросла почти до шести тысяч.

Афиниону предстояло после похорон Сальвия Трифона возложить на себя царскую диадему, хранившуюся в храме богини Танит под Лилибеем.

По этому поводу все изумлялись его звездным предсказаниям. В минувшем году, когда Триокала была в осаде, мало кто верил в них. Смерть Сальвия все восприняли с печалью, но давнее пророчество Афиниона, что он станет царем всей Сицилии, теперь ни у кого не вызывало сомнений. Отступление Лукулла от Триокалы и победа над претором Сервилием вдохнули в сердца восставших великую веру в счастливую звезду киликийца. Его считали избранником богов за храбрость и мудрую распорядительность. Его идея будущего коммунистического переустройства Сицилии находила среди восставших все больше приверженцев. Ничего другого, более справедливого в борьбе рабов за свободу, никто не мог предложить. Эта идея привлекала к восстанию все новых и новых бойцов.

Киликийца восставшие славили как царя, но был еще Мемнон, которого тоже восхваляли не только как выдающегося военачальника, но и как человека благородства и чести. Все признавали, что его появление под осажденной римлянами Триокалой во главе десятитысячного войска стало переломным моментом в ходе вооруженной борьбы восставших с Лукуллом, который уже мнил себя безусловным победителем. Александриец также выполнил свою клятву, что ни один из павших в сражении под Скиртеей не останется без погребения. После победы над Сервилием у реки Канны Мемнон на общем собрании в Триокале призвал всех воинов отдать последние почести товарищам, сложившим головы за святое дело свободы. В то время Сальвий, который почувствовал себя немного лучше, изъявил желание отправиться к месту битвы, чтобы проститься с прахом тех, с кем он вместе начал восстание. Не менее двадцати тысяч войска двинулось за ним к Скиртее. Там все останки павших были собраны и торжественно погребены с отданием им воинских почестей.

В битве при Скиртее погибли почти все из тех, кого Мемнон знал, скрываясь вместе с ними на Каприонской горе. Сальвию ненадолго суждено было их пережить.

Гермий, сын Эргамена, был весь изранен, но смог добраться до Триокалы. Войсковой хирург ампутировал ему правую руку.

Пятнадцатилетняя Гита, превратившаяся к этому времени в высокую и сильную девушку, тоже принимала участие в сражении в составе конницы Мисагена. Она служила в специальном конном отряде гонцов, превосходно управлялась с конем и метко стреляла из лука. После победы над претором Сервилием Афинион перед строем воинов возложил на голову юной воительницы венок за храбрость. Мемнон, радуясь за нее, одним из первых поздравил девушку с заслуженной наградой.

Сальвий угасал долго и мучительно. Он испытывал нестерпимые боли, заглушая их, по совету врача, настоями корня мандрагоры. Афинион, Мемнон и все остальные вожди восставших простились с ним за час перед тем, как он испустил дух…

Когда носилки с телом усопшего были установлены на погребальный костер, с прощальной речью выступил Афинион. В простых словах он воздал царю Сальвию Трифону посмертную славу, назвав его истинным вождем угнетенных рабов, взявшихся за оружие в войне против невыносимой тирании кучки надменных и лживых лицемеров, оградивших себя неправедными законами и присвоивших себе право распоряжаться жизнью и смертью миллионов остальных людей.

Афинион закончил свое надгробное слово и подал знак воинам, стоявшим у костра с горящими факелами в руках. Подожженный со всех сторон, он вспыхнул громадным пламенем. Вновь зазвучали трубы. Командиры с мечами наголо встали перед рядами воинов, которые церемониальным шагом, отряд за отрядом, стали обходить костер, отдавая покойному последние воинские почести.

Костер догорал под звуки труб и несмолкаемый лязг оружия двигавшихся вокруг него отрядов воинов.

Прах Сальвия Трифона был собран в бронзовую погребальную урну. Еще перед похоронами на общем собрании воинов было решено временно поместить урну в царском дворце. Собрание постановило, что в будущем она будет перенесена в храм богини Свободы, строительство которого началось еще при жизни Сальвия.

Когда обряд погребения был окончен, Сирт осторожно пробрался сквозь толпу к Мемнону, который в этот момент о чем-то беседовал с Астианаксом…

* * *

Сообщение Сирта о том, что Ювентина, Леена и Акте стали пленницами римлян, заставило Мемнона побледнеть.

– Я предвидел это, – произнес он сквозь зубы.

– Ювентина была совершенно спокойна, когда мы с ней расстались, – продолжал Сирт. – Она велела передать тебе, что только ты сможешь спасти ее и девушек, обменяв их на тех двух римлян, которых ты взял в плен в сражении у Леонтин.

– Кроме того, в нашем распоряжении есть еще один римлянин сенаторского звания, – напомнил Астианакс.

– Еще один? – оживившись, быстро повернулся к нему Мемнон.

– Я говорю о сенаторе, который был взят в плен после поражения и бегства войска Сервилия. Он содержится вместе с остальными пленниками. Я не запомнил его имени. Кажется, несколько лет назад он был в Риме курульным эдилом…

Мемнон сразу заторопил Сирта с отъездом в Катану, сказав ему, что назначает местом обмена загородную виллу Лонгарена Телемнаста.

– Поедешь одвуконь, я дам тебе двух самых лучших лошадей, – отрывисто говорил он. – Поезжай немедленно. Будешь ехать днем и ночью. Ты должен завтра же быть на месте. Расспрашивай о пленницах всех подряд… в Катане, Абриксе, на всем побережье. Тем, в чьих руках они сейчас находятся, твердо обещай, что мы готовы, кроме сенатора Марка Тукция Сентина и сына сенатора Гая Фонтея Капитона, выдать им еще одного римлянина сенаторского звания, но только при условии, если римляне будут хорошо обращаться с пленницами.

– Я поеду вместе с Сиртом, – решительно сказал Астианакс.

– Стоит ли? – неуверенно произнес Мемнон. – Я собирался взять тебя с собой. Хочу отобрать сотню лучших всадников и отправлюсь сегодня же следом за Сиртом.

– Лучше будет, если Сирт и я поедем вместе. Двое переговорщиков лучше, чем один.

– А как ты считаешь, Сирт? – обратился Мемнон к африканцу.

– Я не возражаю, – ответил тот.

– Тогда в путь! – сказал Мемнон. – А я соберу всадников и полечу вслед за вами. Уже завтра вечером я должен быть в загородной вилле Лонгарена. Римляне, конечно, могут не согласиться производить обмен под Катаной, занятой отрядом Лукцея. Тогда пусть сами укажут подходящее для них место.

Сирт и Астианакс, не теряя времени, тотчас пустились в дальнюю дорогу, взяв с собой запасных лошадей. Время от времени пересаживаясь с одной лошади на другую, они гнали их весь остаток дня и всю ночь, дав им пятичасовой отдых только под Энной, в заезжем дворе. Сами они легли под крышей сеновала и проснулись около полудня.

– Знаешь, почему я решил ехать вместе с тобой? – говорил Астианакс африканцу, когда они взнуздывали лошадей. – Не только потому, что хочу принять личное участие в спасении Ювентины за ее подвиг, который она совершила, когда помогла нам бежать из Рима…

В этом месте своей речи молодой галл немного замялся, словно подыскивая нужные слова.

– Не только? – переспросил Сирт и с любопытством взглянул на своего спутника.

– Ты, конечно, слышал, как Ювентина увела нас в ту ночь из Рима на альбанскую виллу бывшего своего господина, – снова заговорил Астианакс, порозовев лицом.

– Об этом мне рассказывали и Ювентина, и Мемнон…

– Так вот. На вилле ланисты Аврелия я встретил девушку… она была подругой Ювентины, обе они родились в этой деревенской глуши…

– Кажется, я догадываюсь, – прервал Сирт. – Это была Акте. Ювентина часто мне о ней рассказывала. Этой весной она появилась в Убежище, и все обитатели виллы были поражены ее красотой.

– Да, это Акте, – продолжал Астианакс, густо покраснев, когда произносил имя девушки. – Лишним будет говорить, что никогда прежде я не встречал такой красавицы. Я ей так и сказал, когда впервые заговорил с ней. Она была такой чистой, такой целомудренной. До сих пор не могу забыть того блаженного состояния, когда обнял и поцеловал ее… Вот и все, казалось бы. Потом я о ней нередко вспоминал. Разве мог я подумать, что когда-нибудь еще раз встречу ее? С той поры, как Мемнон рассказал мне, что Ювентина и Акте снова вместе, ничего не могу с собой поделать… все время думаю о ней.

– Если не ошибаюсь, с тех пор, как вы расстались, прошло около двух лет? – спросил Сирт.

– Верно… Ты хочешь этим сказать, что и она, и я сильно изменились за это время?.. Но мне кажется, что на этот раз судьба не должна разлучить нас. Я увезу ее с собой в Триокалу, если она не забыла мой единственный поцелуй…

– Открою тебе тайну, – сказал Сирт. – Акте тоже вспоминала о тебе…

– Шутишь! – воскликнул молодой галл.

– Нисколько… Мне сказала об этом Ювентина. И ты совершенно правильно поступил, решив явиться к своей избраннице в роли освободителя и спасителя.

До Катаны оставалось около сорока римских миль, которые они проскакали менее чем за четыре часа. Около полудня Сирт и Астианакс въехали в город. Там они встретились с самнитом Лукцеем, который уже более десяти месяцев, выполняя приказ Мемнона, удерживал Катану в своих руках, причем сумел наладить хорошие отношения с проагором и всеми членами совета Катаны. Три тысячи своих воинов он держал в лагере, за пределами городских стен. В самом городе было не более семисот воинов. Жители только удивлялись тому, что вчерашние рабы вели себя не менее дисциплинированно, чем римские легионеры или наемные греческие солдаты. Случаев грабежей или насилий не было.

В Катане Сирт и Астианакс не задержались больше трех часов. Лукцей угостил их скромным обедом. Попрощавшись с самнитом, они сели на коней и отправились по дороге на север, вдоль побережья.

Вскоре путники остановились возле сожженной дотла усадьбы.

– Конец Убежищу, – мрачно констатировал Сирт, оглядывая пепелище.

– Я все думаю… Может быть, римляне увезли наших женщин не в Мессану, а в Сиракузы? – с озабоченным видом спросил Астианакс.

Сирт стал рассуждать:

– Нет, когда я простился с Ювентиной, то погнал коня в сторону Этны и вскоре остановился у высокого холма. Взобравшись на него, я увидел, что над бухтой поднимается черный дым, а римские корабли идут вдоль берега на север. Стало быть, наших пленниц могут держать в Абриксе, Тавромении и Мессане, но только не в Сиракузах… Нет, я думаю, их все-таки увезли в Мессану. Геренний мне говорил, что именно там обосновался легат претора Антония, который руководит судебными разбирательствами по делам пиратов и беглых рабов…

– Ты хочешь обратиться прямо к нему? – вопросительно взглянул молодой галл на Сирта.

– Разумеется… Хотя римлянин с удовольствием пригвоздил бы нас обоих к крестам, ему придется, смирив гордыню, вести с нами переговоры об обмене заложников из знати. Имея заложниками сразу трех римских сенаторов, мы можем смело явиться даже в Рим, к самим консулам.

И всадники поскакали дальше на север.

За восемь часов, проехав мимо Абрикса, Ациса, Тавромения, Каллиполя и Тамариция, путешественники еще до заката прибыли в Мессану, но идти на прием к римскому легату они вскоре передумали.

Случилось так, что они, зайдя подкрепиться в таверну, услышали там разговор посетителей о трех женщинах, четыре дня назад задержанных римлянами по подозрению в связях с пиратами. Ввязавшись в их беседу, Сирт и Астианакс путем расспросов выяснили, что пленниц нужно искать в зимнем римском лагере, который находился к северу от города.

Сирт и Астианакс тотчас отправились к этому лагерю, хотя день уже клонился к закату.

– Легат подождет, – рассуждал Сирт. – А мы разведаем сначала, как римляне обращаются с пленницами и, если они над ними издеваются, пригрозим легату, что и пленных сенаторов, перед тем как их обменять, мы тоже подвергнем пыткам, – зловещим тоном закончил он.

По пути они нагнали римского легионера, возвращавшегося в лагерь из города с покупками. От него они узнали, что в лагере действительно находятся под охраной три девушки, которых время от времени навещает молодой человек из римских патрициев, сын самого принцепса сената Марка Эмилия Скавра. Солдат даже показал дорогу к загородной вилле проагора Мессаны у Халкидской горы, где молодой Скавр разместился на постой вместе с женой и сестрой.

После такой подробной информации Сирт и Астианакс, посовещавшись, решили не ехать в лагерь и отправились прямо к сыну принцепса сената, чтобы сначала переговорить с ним, разузнать все о пленницах, а потом уже явиться к самому легату.

Всадники повернули своих коней к указанной солдатом Халкидской горе.

Через полчаса они уже были на месте, прискакав к нарядной вилле мессанского проагора.

Охранявшим виллу вооруженным стражам они сразу объявили о цели своего приезда и очень скоро очутились в обществе двух молодых знатных римлянок, которые учинили им строгий допрос, выясняя состояние здоровья захваченных мятежниками римских граждан и допытываясь о месте, где будет производиться их обмен на пленных девушек. Сирт и Астианакс решительно заявили, что будут вести переговоры только с сыном принцепса как с официальным лицом.

Антония послала в город за мужем раба-подростка. Долго ждать не пришлось. Вскоре к воротам виллы подлетела колесница в двойной упряжке. С нее спрыгнул Марк Скавр и опрометью бросился в усадебный дом…

* * *

Сирт изложил Скавру условия обмена заложниц на трех сенаторов: обмен состоится в области Катаны, куда повстанцы привезут из Триокалы двух сенаторов и молодого отпрыска знатного рода Фонтеев, а римляне должны привезти туда же трех захваченных ими пленниц.

Скавр, выслушав триокальских посланцев, немедленно отправился к Марку Гратидию, который несколько дней назад вернулся из поездки в Сиракузы и деятельно готовился к защите пролива от мятежников и пиратов, стягивая к Мессане из ближайших приморских городов большие и малые корабли.

Легат принял молодого нобиля прямо в спальне, уже готовясь ко сну. Выслушав его, он с ходу отверг предложение мятежников произвести обмен вблизи Катаны.

– Город находится в руках мятежников, которые могут завлечь сотню наших всадников в западню, – сурово сдвинув брови, сказал Гратидий.

– Но что же делать? – растерянно произнес Скавр, уже собиравшийся просить легата, чтобы тот назначил именно его командовать всадниками.

Гратидий, немного поразмыслив, предложил везти пленниц морем и обмен произвести тоже на море.

– Мы имеем дело с подлыми людьми, способными на все. Я даже не уверен, что сенатор Тукций Сентин и твой друг Фонтей Капитон еще живы.

– О! Это было бы ужасно! – содрогнулся Скавр.

– А если это так, – хладнокровно продолжил Гратидий, – то не исключено, что беглые рабы попытаются отбить пленниц по дороге или возле катанской виллы…

– В наших руках двое их посредников, – напомнил Скавр. – По-моему, они ведут себя спокойно, не опасаясь за свою жизнь из-за коварства тех, кто послал их к нам…

– И все же осторожность не помешает, – перебил Скавра Гратидий. – Сделаем так. Посланцев мятежников, отобрав у них оружие, ты будешь сопровождать с сотней всадников. В пути не спускай с них глаз. Можешь даже связать их перед тем, как подъедешь к Катане. Когда же вступишь в переговоры с мятежниками на упомянутой вилле, объяви им наши условия, а именно: пленницы будут находиться на корабле, который я лично приведу к катанской гавани; обмен будем производить в открытом море, то есть лодка с пленниками и лодка с пленницами встретятся на полпути между берегом и кораблем. Это уже испытанный способ в такого рода делах…

* * *

Ранним утром последнего дня апреля Ювентину, Леену и Акте разбудили и повели в мессанскую гавань. Охраняли их центурион Афраний и четверо легионеров.

Ювентина была совершенно спокойна, даже весела. Губы и глаза ее улыбались. От нее исходила уверенность, что самое плохое уже позади. Глядя на нее, Леена и Акте тоже приободрились.

– Похоже, дело близится к развязке, – тихо сказала девушкам Ювентина. – Вы заметили, как была взволнована Эмилия, когда пришла навестить нас в последний раз?

– Эта римлянка добрая девушка, – сказала Акте. – Позавчера она снова принесла нам фрукты.

– Да, она добра, – согласилась Ювентина. – Не то, что эта фурия Антония. Но даже Эмилия не стала бы нас так обхаживать, если бы не этот юноша из знатной семьи, который оказался у наших в плену. Нетрудно догадаться, что она влюблена в него… Странно, что братец ее вчера ни разу не показался, хотя обычно наведывался в лагерь на своей колеснице.

– И что бы это могло значить? – спросила Акте.

– Я уверена, что сегодня римляне повезут нас к месту обмена…

– А ну, хватит болтать! – строго прикрикнул на пленниц центурион.

Он жестом приказал девушкам следовать за ним к каменному причалу, у которого покачивался на волнах двухпалубный корабль.

Это была бирема с двумя рядами весел у каждого борта. Ювентина, окинув внимательным взглядом стоявшие рядом с биремой легкие беспалубные дикроты, заполненные солдатами, определила, что в предстоящем походе примут участие по меньшей мере пять кораблей.

На верхней палубе биремы прогуливался преторский легат Марк Гратидий. Лицо его было сердито и озабочено. Он то и дело поглядывал на небо, покрытое клоками серых облаков…

Один раз Гратидий пришел к девушкам в лагерь, учинив Ювентине и Акте строгий допрос, особенно Ювентине, которую Марк Скавр охарактеризовал как самую дерзкую и опасную из всех трех пособниц пиратов. Эта белокурая красавица, любовница бывшего гладиатора, пирата и одного из главных вождей триокальских мятежников, должна была очень много знать.

Марк Гратидий не был коренным римлянином. Он родился в Арпине, родине Гая Мария. Считалось, что город этот основали вольски. Но это были времена, ускользающие от исторического наблюдения. По более достоверным сведениям, Арпин долгое время принадлежал самнитам. Римское гражданство жители этого города получили за восемьдесят шесть лет до описываемых событий. С тех пор многие из них пытались достигнуть государственных должностей в Риме, но только Марию удалось подняться до претора, а затем стать консулом. Марк Гратидий в родном городе был первым судебным оратором и законоведом, но в Риме его таланты не были замечены, и он вынужден был довольствоваться малопочетной должностью триумвира по уголовным делам. Марк Антоний предложил ему принять участие в походе в качестве одного из легатов, и Гратидий согласился. Ему как воздух нужны были военные подвиги, положительные рекомендации командующих армиями или флотоводцев. Это должно было открыть ему, как и Марию, путь к высшим должностям[114].

Во время допроса Ювентина вела себя с достоиством, давая понять римскому легату, что не боится его. Акте же заплакала, когда Гратидий стал угрожать ей пытками. Бедняжка Леена, глядя на плачущую Акте, тоже не удержалась от слез. После этого раздраженный Гратидий, махнув рукой, прекратил допрос и ушел, пообещав негодницам в следующий раз устроить хорошую порку…

Центурион Афраний, оставив пленниц и охранявших их солдат на причале, прошел по сходням на корабль и поднялся на верхнюю палубу. Он подошел к Гратидию и что-то сказал ему, показывая рукой в сторону девушек.

И тогда до них долетел резкий голос легата:

– В трюм их! Нечего с ними церемониться!

Солдаты привели пленниц в носовую часть корабля. Матросы открыли вход в трюм, и Ювентина первой сошла вниз по дощатым ступеням лестницы. За нею молча спустились Леена и Акте.

Матросы с грохотом закрыли вход в трюм тяжелым деревянным щитом, и там стало темно. Под ногами хлюпала вода. Было холодно, пахло сыростью и гнилью. Потолок в трюме был так низок, что пленницы передвигались в нем, низко нагнув головы и спотыкаясь на каждом шагу о поперечные брусья, крепившие днище корабля. Они осторожно пробрались в угол трюма, находившегося под кастерием. Здесь было немного посуше.

– Не унывайте, милые, – бодрым тоном говорила Ювентина. – Сердцем чувствую, все идет к лучшему. Потерпите немножко.

– Ты такая храбрая, Ювентиночка, – прошептала Акте. – С тобою не так страшно.

Втроем они уселись на поперечный брус под самым кастерием и тесно прижались друг к другу, чтобы было теплее.

Стараясь отвлечь девушек от печальных мыслей, Ювентина стала рассказывать им о том, что сообщил ей галл Думнориг во время встречи с ней в Убежище.

– Лукулл оставил провинцию своему преемнику в том же состоянии, в каком ее принял. Триокала стоит непобежденная. Говорят, Сальвий Трифон тяжело болен. Но с такими мужественными и способными людьми, как Афинион и Мемнон, дело рабов не пропадет. Новый римский претор потерпел сокрушительное поражение и с остатками своего войска бежал в Сиракузы. А от себя я вот что вам скажу. Видели вы, сколько кораблей пригнали римляне в Сикульский пролив? Видимо, они боятся, как бы восставшие не переправились в Италию…

– Неужели они отважатся угрожать самому Риму? – робко спросила Акте.

– Не в одиночку, разумеется, – сказала Ювентина. – В Триокале рассчитывают на кимвров, которые этим летом должны перейти Альпы. Вот тогда и наши поведут наступление на Рим с юга Италии…

В этот момент раздались громкие возгласы наварха, прората и месонавта, которые один за другим отдавали приказания, сзывая матросов и гребцов. На палубе началась беготня. Загремели якорные цепи. Потом послышались мерные удары портискула, и гребцы заработали веслами.

Для Ювентины важно было узнать, в какую сторону направится бирема.

– Как вы думаете, девочки? Если наш корабль по выходе из гавани повернет на север, то с какой стороны увидим мы берег, вдоль которого поплывет наша посудина? – обратилась она к Леене и Акте.

Более сообразительная Леена тут же постучала рукой по левому борту.

– Правильно, – похвалила девушку Ювентина и продолжила: – Стало быть, если мы увидим берег справа, то станет ясно, что корабль повернул на юг и нас обменяют на пленных римлян где-то у восточного побережья, а если он будет слева, то это будет означать, что нас повезут проливом Харибды на север… Только в этом темном трюме мы сидим, как в пифосе. Попробуй разберись, в какую сторону идет корабль… Давайте-ка все вместе поищем какую-нибудь щелочку или отверстие по тому и по другому борту, – предложила она. – Ты, Леена, иди справа, а мы с Акте двинемся слева…

И девушки принялись тщательно обследовать оба борта корабля.

Первой обнаружила щель Леена и забарабанила ладонью по правому борту, чтобы привлечь внимание подруг.

– Умница! – радостно воскликнула Ювентина.

Щель, найденная Лееной под самым палубным настилом, была совсем крохотной, но Ювентина разглядела сквозь нее берег, мимо которого, скрипя веслами, шел корабль.

– Что ж! – с удовлетворением сказала Ювентина. – Теперь нам точно известно, что корабль идет на юг. Ясно, что обмен будет производиться на восточном берегу, возможно, поблизости от Катаны.

– Почему думаешь, что у Катаны? – спросила Акте.

– Потому что Мемнон условился со мной, что при первом же известии о том, что мы попали в беду, он примчится на виллу Лонгарена, ту самую, где Мемнон и я провели почти всю прошлую осень. Потерпите, милые. Недолго нам еще мучиться…

Но по прошествии пяти или шести часов плавания случилось событие, разом похоронившее все надежды и расчеты.

Девушки за это время сильно озябли в холодном трюме и, крепко прижавшись друг к другу, погрузились в тягостную полудрему, равнодушно прислушиваясь к скрипу весел, перестуку портискула и смутному говору солдат, разместившихся на нижней палубе.

Внезапно наверху поднялась какая-то суматоха, раздались тревожные возгласы и бряцанье оружия. Пленницы подняли головы, прислушиваясь.

– Интересно, что там происходит? – прошептала Ювентина.

И в этот момент они совершенно отчетливо услышали тревожные возгласы:

– Пираты!.. Пираты!

* * *

Мамерк Волузий, сменивший заболевшего Блазиона, вот уже шесть месяцев командовал «Амфитритой», возглавляя отряд кораблей, совершавших набеги на мелкие острова, находившиеся в Ионическом и Сицилийском морях. В начале года Требаций закупил в Киликии пять новых либурнийских кораблей и десять миапаронов. Флот Новой Юнонии стал самым сильным на Крите. Даже Кидония в это время обладала меньшим количеством судов.

У мыса Пахина к восьми либурнийским кораблям Мамерка, возвращавшегося с данью, полученной от жителей Эгатских островов, присоединились четырнадцать миапаронов, присланных Требацием с Крита. С таким количеством кораблей пиратский наварх почувствовал себя полным хозяином всех морей, омывавших берега Италии и Сицилии.

От мыса Пахина Мамерк повел свою эскадру на север вдоль восточного побережья и по пути разграбил Финикийский Порт. В руки пиратов попала большая добыча, но Мамерк запретил матросам брать с собой на корабли громоздкие вещи – ничего, кроме изделий из драгоценных металлов, ковров-атталиков и небольших предметов роскоши. Пиратам предстоял серьезный бой с римскими кораблями, находившимися в Сикульском проливе. Требаций приказал их уничтожить. Эти корабли мог использовать претор Антоний, готовившийся к походу против Крита и Киликии. Сам Требаций уже договорился с киликийцами и пиратами Исаврии о том, что они вместе дадут римлянам сражение у берегов Крита. Киликийцы обещали прислать не менее ста пятидесяти легких кораблей, исаврийцы – шестьдесят. Вместе с миапаронами, гемиолами и либурнами пиратов, гнездившихся на Крите и на окружавших его малых островках, они могли составить внушительный флот из не менее трехсот пятидесяти кораблей. Правда, среди них совсем не было даже греческих триер, способных наносить таранные удары вражеским судам, но на стороне пиратов были маневренность и быстроходность их кораблей.

Мамерк, продолжая движение к проливу, намеревался оставить в Убежище то добро, которое удалось захватить в Финикийском Порту, чтобы дальше идти налегке. Он еще не знал, что Геренний и его люди покинули усадьбу, а римляне сожгли ее. Когда же пираты, высадившиеся в бухте Улисса, увидели на месте усадьбы, где они привыкли отдыхать и залечивать раны, одни обгорелые строения, то всех охватил неописуемый гнев и жажда мести. Мамерк разослал всем своим навархам приказы, что корабли нигде не будут останавливаться, пока не войдут в пролив, чтобы с ходу напасть на римскую эскадру, стоявшую в мессанской гавани. Эти корабли, большей частью однопалубные или двухпалубные, были легкой добычей для пиратов. Только в гавани Регия, расположенной на италийском берегу, находились тяжелые военные суда, но, по сообщению пиратских осведомителей, многие из них были старые, к тому же регийские власти испытывали трудности с набором гребцов.

От бухты Улисса пиратская флотилия под парусами и на веслах дошла до Абрикса и продолжала движение вдоль побережья. У Скал Циклопов пиратам повстречался отряд из шести римских кораблей под командованием Марка Гратидия. Римляне вынуждены были принять неравный бой, закончившийся полной победой пиратов. Все римские дикроты были взяты с бою, подожжены и потоплены. Матросам и гребцам с этих кораблей пираты дали возможность спасаться вплавь, но только немногим из них удалось добраться до берега: усилившийся западный ветер и течение обрекли на гибель большинство пловцов.

Бирема, которой командовал Гратидий, сошлась в абордажном бою с либурной «Амфитритой» и двумя миапаронами. Все находившиеся на борту римского корабля легионеры и их начальник погибли, мужественно сражаясь.

Захваченную бирему Мамерк также велел поджечь. Но в этот момент внимание пиратов привлекли отчаянные женские крики, доносившиеся из трюма корабля. Они открыли трюм и, к своему великому удивлению, обнаружили в нем трех девушек. Матросы «Амфитриты» узнали в них самых прелестных обитательниц Убежища.

– Ювентина! – вскричал Мамерк, когда она поднялась на верхнюю палубу, залитую кровью и заваленную трупами убитых легионеров. – А Геренний и все остальные? Что с ними? Кто сжег Убежище?

– Десять дней назад он и все его люди ушли на «Дельфине» в Италию, – отвечала Ювентина. – Видацилия предали рабы-доносчики. Он едва спасся, бросив гостиницу в Сиракузах. По пути своего бегства Видацилий навестил Геренния и предупредил его об опасности…

– Но куда направился Геренний?

– Где-то на берегу Адриатики он еще прошлой осенью арендовал участок земли и решил там обосноваться. А я с моими девушками решила остаться в Убежище, потому что нам нужно было дождаться Сирта, да и не хотели мы покидать Сицилию. Что нам делать в чужой стороне? «Дельфин» ушел без нас. А через три дня прибыли на кораблях римляне из Мессаны. Нас они взяли под стражу, а виллу подожгли.

– Ну что ж! – злобно скрипнув зубами, произнес Мамерк. – Война так война, – и, обращаясь к сгрудившимся вокруг него пиратам, стал выкрикивать: – Теперь слушайте, что скажу! Еще есть время до заката. Идем в Мессану. Успеем сжечь стоящие там корабли, разграбить гавань и познакомиться наощупь с пухлыми горожанками, а на рассвете завтрашнего дня выйдем в море и двинемся на Крит, чтобы принять участие в битве с флотом Антония Горлопана, если у него хватит духа выступить против нас.

– На Мессану! – дружно завопили пираты.

– Мамерк! – обратилась Ювентина к наварху. – Я прошу тебя, высади нас на берег у Катаны. Оттуда я и мои девушки доберемся до надежного места. Я уверена, что Мемнон уже там и…

– Это невозможно! – резко прервал Мамерк. – У меня нет времени заниматься вами. К тому же Требаций уже послал к Александрийцу своего гонца, чтобы напомнить ему о клятве, данной им в конвенте. Он теперь в большой чести у мятежников в Триокале, и ему будет нетрудно уговорить их послать на защиту Крита от римлян свою эскадру. Мне известно, у них не меньше тридцати кораблей. Пора бы им делом подкрепить союз с нами. В позапрошлом году мы очень помогли рабам оружием. Теперь пришел их черед прийти нам на помощь…

– Если ты так дорожишь временем, то высади нас хотя бы на этом берегу, у этих скал, – сказала Ювентина, умоляюще глядя на Мамерка.

– Я вижу, ты плохо поняла меня, красавица, – с раздражением заговорил Мамерк. – Тогда я скажу тебе яснее. Мемнон, узнав, что его жена отправилась в путешествие на Крит, сам поспешит туда же во главе эскадры. После смерти Сальвия Трифона он второй человек в Триокале. Ему ничего не стоит уговорить своих товарищей по мятежу послать на помощь нам свои корабли. Не горюй, красавица! Встретишься еще со своим ненаглядным в Новой Юнонии.

– Ну вот! – упавшим голосом произнесла Ювентина, обращаясь к подругам. – Кажется, мы снова стали заложницами. Сначала были у римлян, теперь у пиратов…

* * *

Оставив за кормой пылающую бирему, ставшую погребальным костром для Марка Гратидия и его воинов, «Амфитрита» в сопровождении двух десятков либурн и миапаронов двинулась от Скал Циклопов на север.

Корабли шли на веслах и под парусами, поставленными наискось к ветру, дувшему с моря.

Примерно через четыре часа, когда солнце уже клонилось к закату, пиратская флотилия вошла в Сикульский пролив.

Появление пиратов было полной неожиданностью для жителей Мессаны и находившегося в городе римского гарнизона, насчитывавшего всего около трехсот человек. Миапароны с ходу ворвались в гавань, и пираты в большом числе высадились на берег, наводя ужас на праздные толпы горожан и беспечно расположившихся на главной торговой площади купцов с их товарами. Сотни людей устремились к Приморским воротам, спеша поскорее оказаться внутри городских стен. А тем временем пираты крушили торговые палатки, взламывали двери складов и тащили добро на свои корабли. Чужие корабли они без разбору забрасывали горящими факелами и глиняными бутылями с воспламеняющейся жидкостью…

Проквестор Фабриций Руг, временно исполнявший обязанности начальника мессанского гарнизона (он уже сложил полномочия в Лилибее и возвращался в Рим, но по просьбе Гратидия временно задержался в Мессане в качестве его заместителя) даже не подумал о том, чтобы оказать сопротивление морским разбойникам. Слишком неожиданным и стремительным было нападение. Фабриций успел лишь приказать солдатам запереть все въездные ворота города.

Весь остаток дня и всю ночь пираты жгли римские корабли, грабили купеческие склады на Занкле (серповидной косе, ограждавшей гавань от моря), хватали и насиловали женщин, не успевших спрятаться в храмах или убежать в город.

Ювентина, Акте и Леена, усталые и разбитые, забрались в кастерий либурны и проспали там до утра.

На следующий день, рано утром, Мамерк Волузий оповестил всех навархов, чтобы они готовились к нападению на регийскую гавань. Поведение регийцев, не оказавших никакой помощи Мессане, он объяснял их трусостью. Поэтому Мамерк решил, что ему удастся уничтожить и регийские корабли, тем более что они продолжали бездействовать: ни один корабль так и не вышел из гавани Регия до самого полудня.

Пиратские корабли покинули мессанскую гавань и, выстраиваясь в боевую линию, двинулись к Регию, но от нападения на его гавань Мамерку пришлось отказаться, потому что в это самое время со стороны Харибды показались паруса не менее тридцати квинкверем и квадрирем. Это был передовой отряд кораблей Мизенского флота под командованием одного из легатов претора Антония. При виде этих грозных плавучих крепостей пираты повернули свои корабли к выходу из пролива и, обогнув мыс Левкопетру, взяли курс на Крит.

Глава седьмая

Несостоявшийся обмен. – «Амфитрита» в бурном море. – Экспедиция Марка Антония. – Сражение у Холодного мыса. – Конец Новой Юнонии

Марк Скавр и его сотня всадников прискакали к усадьбе Лонгарена под Катаной, еще не зная, какая судьба постигла Гратидия и все его корабли.

В отряде Скавра находились под охраной Сирт и Астианакс. У обоих были отобраны мечи. Они ехали в окружении тридцати всадников, следивших за каждым их движением.

Гонец от Гратидия, нагнавший Скавра в пути, сообщил, что легат уже вышел из мессанской гавани с шестью кораблями и остановится у Катаны не позднее завтрашнего полудня. Это сообщение успокоило Скавра. Он опасался, что Гратидий задержится в Мессане из-за погоды, которая портилась, предвещая шторм.

В это время Мемнон со своим конным отрядом уже находился в усадьбе Лонгарена.

Скавр и его всадники прискакали туда в два часа пополудни, приблизившись к воротам усадьбы на расстояние выстрела из лука.

Мемнон вывел на видное место сенаторов Тукция Сентина, Атилия Вергилиона и молодого Фонтея Капитона, чтобы противная сторона убедилась, что пленники здоровы и невредимы. Сам он жадным взором высматривал среди прибывших всадников Ювентину и ее подруг, но женщин не было. Он увидел только Сирта и Астианакса, которые сидели верхом на лошадях без оружия и в окружении охраны. Мемнону стало ясно, что римляне из осторожности решили сами назначить место обмена.

Скавр, проехав немного вперед, громким голосом вызвал Мемнона на переговоры. Александриец не замедлил выехать к нему навстречу, сразу узнав старого знакомого, который даже теперь, когда ему не грозила опасность, смотрел на бывшего гладиатора не без смущения и даже робости.

После того, как оба всадника обменялись короткими приветствиями, первым заговорил Скавр, разъяснивший Мемнону условия обмена. Тот сразу с ними согласился, не выказав ни удивления, ни раздражения.

– Мы вынуждены проявлять осторожность, – пояснил Скавр. – Нас принуждает к этому ваше многочисленное войско, стоящее лагерем под Катаной.

– Ваши опасения понятны, – отвечал Мемнон. – Но можете быть спокойны: с нашей стороны не будет обмана. Мы за честный обмен этих трех знатных римлян, взятых нами в плен, на троих девушек, захваченных вами. Надеюсь, они в добром здравии, но должен предупредить, что если хотя бы одна из них подверглась пыткам или насилию, все пленные римские граждане, находящиеся в Триокале, будут распяты на крестах.

Последние слова Мемнон произнес с мрачной угрозой.

Скавр поспешил заверить, что с пленницами обращались хорошо, в чем Мемнон скоро сам сможет убедиться, и выразил надежду, что в дальнейшем можно будет продолжить благое дело по освобождению всех римлян за выкуп.

– Мы не раз предлагали вам обмен пленных на оружие, но вы отказывались, а деньги нам не нужны, – хмуро ответил Мемнон.

На этом переговоры закончились. Марк Скавр повел свой отряд к берегу моря южнее города. Там он приказал всадникам спешиться. К этому берегу Гратидий должен был привести свои корабли.

Остаток дня прошел в ожидании, но в море так и не появилось ни одного паруса. Небо постепенно заволакивало тучами. Дул порывистый ветер. Ночью началась гроза. Сверкали молнии и гремел гром. От моросившего дождя плащи и туники людей промокли насквозь…

Утром от римлян к Мемнону, который по-прежнему находился в усадьбе Лонгарена, прискакал гонец. Он сказал, что Марк Скавр хочет сообщить ему что-то очень важное и ждет его с пятью всадниками на морском берегу у храма Посейдона.

Мемнон, взяв с собой пятерых всадников, прискакал к назначенному месту с недобрым предчувствием.

– Что случилось? – спросил он Скавра, лицо которого было бледнее мрамора.

– Произошло непредвиденное, – заикаясь от волнения, сказал Скавр. – Пираты уничожили наши корабли, на одном из которых были Ювентина и ее служанки. Об их судьбе ничего не известно…

– Будьте вы все прокляты! – в ярости закричал Мемнон, чувствуя, как сердце его сжимает отчаяние: – Какие пираты? Критские? Киликийские? – быстро спрашивал он.

– Точных сведений нет, но спасшиеся матросы сообщили, что с пиратских кораблей доносились ругань и крики на латинском языке. Я полагаю, это были люди Требация…

Неожиданная весть потрясла Мемнона. Он лихорадочно соображал. Оставалась надежда, что Ювентина и девушки живы, но если они попали в руки киликийцев, то те могли увезти пленниц на Делос и там продать, что было бы непоправимой бедой. В этом случае женщины могли пропасть бесследно. Когда-то даже римляне не смогли разыскать большинство своих солдат, которых захватил и затем продал в рабство Ганнибал, хотя поиски их велись по всем странам от имени римского сената, обещавшего владельцам, купившим римских граждан, возместить их стоимость[115]. Догадается ли Ювентина, если она и ее подруги попали к киликийцам, уговорить их, чтобы они послали в Триокалу своих гонцов, обещая за себя большой выкуп? Но больше всего обнадеживало то, что на римские корабли напали не киликийцы, а пираты Новой Юнонии. Это была соломинка, за которую ухватился Мемнон, решивший немедленно отправиться на Крит. Незадолго до похорон Сальвия в Мотию вернулся Катрей с тридцатью пятью кораблями. На них и рассчитывал Мемнон. Он решил как можно скорее добраться до Мотии. Там он намеревался снарядить несколько кораблей и повести их к Криту. Александриец не сомневался, что со стороны Афиниона, Катрея и других высших командиров, которые дорожили дружбой с ним, он найдет понимание и поддержку.

Когда Скавр напомнил Мемнону, что в руках у него Сирт и Астианакс и что он отпустит их не иначе как в обмен на Фонтея Капитона и Тукция Сентина, в сердце александрийца закралось подозрение: а не выдумана ли римлянами вся эта история с пиратами? Но друзей нужно было выручать. Поэтому Мемнон согласился на обмен, но с условием, что за Сирта и Астианакса он отпустит только одного из пленников. Скавр, поколебавшись, ответил на это согласием, причем удивил Мемнона тем, что выбрал для обмена Фонтея Капитона (александриец не мог знать, что тот был близким другом Скавра). Скавр же пояснил, что отец молодого человека не так богат, чтобы прислать за него выкуп, а сенаторов могут выкупить за счет государства.

Когда Сирт и Астианакс присоединились к отряду Мемнона, тот повел всадников от моря по кратчайшему пути к Мотии.

К Лукцею Мемнон отправил гонца, чтобы предупредить самнита, что в Катану он не вернется в связи с постигшей его бедой. Ранее он объявил о своем решении остаться в Катане и там готовиться к походу на Мессану, призывая к восстанию рабов восточного побережья острова.

Судя по карте, отряду Мемнона предстоял путь протяженностью не менее ста семидесяти пяти римских миль. Самая короткая дорога к юго-западному берегу острова вела через перевалы Терейских гор к Месопотамию. Оттуда путь лежал вдоль берега моря по хорошей дороге до самой Гераклеи. Всадник, не жалея коня, мог преодолеть все это расстояние за два-три дня.

Мемнон хотел в тот же день добраться до Месопотамия и только там дать отдых лошадям, но Сирт, хорошо знавший местность, убеждал его сделать остановку возле Акр или Касмен. Близилась ночь, а до Месопотамия оставалось не менее двадцати восьми миль.

Сирт оказался прав. Отряд успел засветло миновать Акры. Ночь застала всадников под Касменами, где им пришлось спешиться.

Отряд расположился прямо возле дороги, в четырех стадиях от города, в котором уже знали о появлении мятежников. Там думали, что это передовой отряд разведчиков, за которым двигается целое войско. Поэтому все въездные ворота были заперты, а солдаты гарнизона и вооруженные обыватели поспешили на городские стены.

В это время на дороге со стороны Акр показались десять или двенадцать всадников, мчавшихся во весь опор.

– Я их знаю, – приглядевшись, сказал Сирт Мемнону. – Это всадники Лукцея.

– Похоже, они спешат сообщить нам что-то важное, – предположил Астианакс.

Всадники действительно принесли неожиданную весть, которая обрадовала всех, и в первую очередь Мемнона: они сообщили, что на самом закате в Катану прибыли корабли Катрея.

Командир прибывших всадников докладывал Мемнону:

– Корабли родосца уже вошли в гавань, когда Лукцей узнал от твоего гонца, что ты намерен идти в Мотию. Поэтому он сразу же послал нас следом за тобой.

В обратный путь отряд пустился, как только рассвело. На этот раз всадники берегли лошадей и прибыли в Катану только через шесть часов, сделав в пути две короткие остановки.

С Катреем Мемнон познакомился позапрошлой зимой во время одной из поездок в Эмпорий Сегесты. По пути туда он как-то заехал в Мотию, где его с радушием принял ахеец Скопад. В честь александрийца он устроил пир, пригласив на него всех старших командиров, и в их числе Катрея. Родосец Мемнону понравился. Моряки сразу нашли общий язык, беседуя о будущей роли флота восставших, о преимуществах либурнийских кораблей перед римскими биремами и даже триремами. Мемнон обещал тогда свое содействие в переговорах Катрея с киликийскими пиратами, у которых родосец хотел приобрести двухпалубные корабли. В разговоре с ним Мемнон также поведал Катрею о положениии дел на Крите. От него родосец узнал, что Кидония и Фаласарны в последнее время охотно принимают пиратов на службу во флоте. Позднее, когда Катрею пришлось увести свои корабли из Мотии, он вспомнил о своем разговоре с Мемноном и принял верное решение, отправившись на Крит, чтобы предложить фаласарнийцам свои услуги. Влившись со своей эскадрой в состав флота Фаласарн, Катрей участвовал в трех походах к берегам Греции и Малой Азии. Власти Фаласарн были им довольны. Когда же Катрей и его товарищи узнали, что Лукулл в Сицилии потерпел неудачу и снял осаду Триокалы, все они решили при первой же возможности вернуться к берегам Сицилии. Была зима, относительное затишье на море то и дело сменялось сильными ветрами, а вид неба порой внушал страх даже бывалым морякам. Но это не могло остановить отважных морских скитальцев. В конце января родосец договорился с фаласарнийскими космами о выходе своей эскадры в свободное плавание. Совет космов ничего не имел против этого. Никто из них не мог предположить, что беглый раб, ставший свободным и преуспевающим человеком в Фаласарнах, снова примет участие в безнадежной войне с Римом.

К тому времени у Катрея было двадцать шесть однопалубных и девять двухпалубных судов, которые могли под парусами и на веслах развивать большую скорость. Правда, многие из них довольно сильно обветшали и нуждались в починке. От берегов Крита до Сицилии эскадра прошла за шесть дней, пользуясь устойчивым попутным ветром. В один из первых дней февраля корабли Катрея вошли в гавань Мотии. Их восторженно приветствовали воины Скопада и Бранея. Возвращение Катрея было большой радостью для Афиниона, ибо именно в эти дни он принял окончательное решение перенести войну в Италию при первых же слухах о походе кимвров на Рим.

Поначалу киликиец рассчитывал на помощь пиратов, которые могли бы переправить на италийский берег хотя бы пять тысяч воинов. Этот отряд должен был двинуться навстречу кимврам с юга, по пути призывая к восстанию рабов в Бруттии, Лукании, Апулии и Кампании. Афинион не сомневался, что ряды восставших по мере их продвижения к Риму будут пополнены многими тысячами италийских невольников. Но вскоре стало известно, что римляне готовятся к большому походу против пиратов. И на Крите, и в Киликии эвпатриды моря теперь были целиком заняты приготовлениями к войне с римлянами – им было не до Сицилии. Отныне Афинион мог рассчитывать только на корабли Катрея…

В день похорон Сальвия эскадра Катрея уже третий день была в море. Решение покинуть мотийскую гавань родосец принял самостоятельно. Он был убежден, что основные события этого года развернутся у восточного побережья острова и непосредственно в Сикульском проливе, поэтому его кораблям следует находиться в гавани Катаны, занятой восставшими. Оттуда они могли в любое время быстро достигнуть пролива. Катрей также планировал заняться в катанской гавани починкой своих судов.

Мемнон и Катрей встретились, как братья. Родосец уже знал о постигшем Мемнона несчастье и сам предложил ему для путешествия на Крит шесть лучших своих дикротов. Вместе с родосцем в Катану прибыл Гай Цестий. Он передал Мемнону письмо от Требация. Архипират настоятельно просил александрийца употребить весь свой авторитет среди восставших, чтобы убедить их послать на защиту Крита все имеющиеся у них корабли. «Мне известно, что ты стал вторым человеком в Триокале после Афиниона, – писал Требаций. – Поэтому тебе нетрудно будет это сделать. Помни о священной клятве, которую ты дал два года назад в конвенте».

– К сожалению, из тридцати пяти моих кораблей только восемь или десять судов пригодны для серьезного морского боя, – сказал Катрей, когда Мемнон вкратце передал ему и Лукцею содержание письма.

– Мы не можем рисковать, отослав к Криту все корабли, – решительно заявил Лукцей. – Пользы от них в сражении будет мало. Потеряв же все корабли, мы так и останемся запертыми в Сицилии. Без них мы не сможем переправить в Италию даже небольшой отряд…

С этим не стал спорить и Цестий, который еще в Мотии смог убедится в том, что почти все корабли эскадры находятся в плачевном состоянии.

– Требаций получил явно неточные сведения о кораблях, которыми располагает Катрей, – с досадой сказал он. – Он говорил мне, что рассчитывает по меньшей мере на сорок двухпалубных кораблей.

Было решено, что Мемнон поведет на Крит один либурнийский корабль и пять полуторапалубных дикротов. Либурна под названием «Нереида» была самым дучшим из девяти двухпалубных кораблей в эскадре Катрея. Но полуторапалубные дикроты тоже имели по два ряда весел и размерами своими лишь немного уступали либурнийским кораблям. Скоростью же они превосходили римские биремы и триремы.

Либурна могла принять на борт не больше двадцати пяти воинов, а каждый дикрот мог взять только пятнадцать. Поэтому Мемнон отобрал среди воинов Лукцея ровно сто добровольцев. Это были люди испытанной храбрости, участники сражений при Скиртее и Аместрате. Мемнона они любили и уважали за отвагу, доблесть и благородный характер. Всего же, включая воинов, матросов и гребцов, в поход должны были отправиться четыреста семьдесят человек…

* * *

На второй день плавания от Сикульского пролива «Амфитрита» и сопровождавшие ее двадцать семь кораблей, груженных добычей, которую взяли пираты в Финикийском Порту и в гавани Мессаны, удалились от сицилийских берегов не менее чем на двести римских миль, но идти прямым курсом на Крит становилось все труднее из-за сильного нота, который отгонял суда в сторону Пелопоннеса.

Ювентина, Леена и Акте сильно страдали от морской болезни. Они забрались в кастерий и лежали там, всеми забытые, на свертках холста и мотках канатов.

На рассвете третьего дня плавания Ювентина нашла в себе силы, чтобы выглянуть наружу, и сердце ее сжалось от страха: вокруг было одно смятое ветром бескрайнее пространство моря. Рассвет едва пробивался сквозь тучи, низко нависшие над грозно кипящей стихией.

– Вот они, бурные владения Нептуна! – прошептала она.

Мамерк был достаточно опытным мореходом, чтобы не почувствовать приближения большой бури, поэтому он предпочитал находиться ближе к южной оконечности Пелопоннеса, где можно было укрыться от непогоды в Мессенском или Лаконском заливах. Посоветовавшись с проратом, он принял решение повернуть корабли на север с поднятыми парусами. Однако очень скоро ветер стал менять свое направление. Мамерк предупредил матросов, чтобы они готовились к встрече со шквалом, и не ошибся.

Он налетел под вечер, неожиданный и свирепый. Не все корабли успели вовремя свернуть паруса. На глазах у матросов «Амфитриты» перевернулись два миапарона. Ни одного человека с этих судов не удалось спасти – всех поглотила морская пучина. Как справлялись с бурей другие корабли, уже не было видно из-за быстро сгущавшейся темноты. Вскоре море обняла непроглядная ночь.

На «Амфитрите» матросы, подгоняемые криками и бранью наварха, очень быстро убрали паруса. Только на верхушке главной мачты, гнувшейся как тростник, оставался маленький суппар, который вскоре был изорван в клочья налетевшим порывом ветра и унесен в море.

Из-за шума волн и воя ветра не слышно было, что кричали люди. Внезапно хлынул дождь. Ослепительно сверкнула молния. Одновременно с оглушительным ударом грома корабль резко накренился на правый борт. Но каким-то чудом «Амфитрита» не опрокинулась. Следующая волна ударила ее в правый борт, и судно выпрямилось. В этот момент перепуганный наварх со страшной руганью приказал срубить главную мачту. Вооруженные топорами матросы бросились на верхнюю палубу, и вскоре мачта рухнула за борт. Два связывающих ее с кораблем каната лопнули сами, остальные были перерублены топорами матросов, после чего либурна стала держаться на волнах более устойчиво.

Почти всю эту ужасную ночь слышны были только рев ветра и грохот моря. Две уцелевшие мачты трещали в своих скрепах. Громадные волны перекатывались через осевшую в воду корму. Нос же, наоборот, был приподнят, из чего Мамерк заключил, что течь находится в кормовой части судна. Несколько матросов спустились в заполненный водой трюм, чтобы обследовать днище. Им пришлось много раз нырять, пока не удалось обнаружить и законопатить щель, из которой в трюм поступала вода.

Пираты в течение нескольких часов вычерпывали воду из трюма с помощью ведер, которые они передавали из рук в руки. Гребцы изо всех сил налегали на весла. Мамерк перебрался ближе к кормовым матросам и зычным голосом отдавал им команды, следя за тем, чтобы нос корабля был все время направлен навстречу волнам.

Ближе к рассвету ветер начал слабеть, и небо расчистилось от туч. Усыпанное звездами, оно вдохнуло в сердца мореплавателей надежду. Как только солнце поднялось над чертой горизонта, Мамерк снова повел «Амфитриту» курсом на север, как и перед началом бури. Других кораблей не было видно: либо их далеко отнесло ветром, либо все они погибли.

В полдень Ювентина, Леена и Акте выбрались из кастерия, чтобы воздать благодарственную молитву перед деревянным изображением Амфитриты. Со страхом глядя на всхолмленную ветром равнину моря, они преклонили колени и благодарили богиню за спасение.

За три часа до заката показалась земля. Это была южная оконечность Пелопоннеса – мыс Тенар, от которого до Крита оставалось около ста пятидесяти римских миль. Здесь наварх решил остановиться, чтобы поставить новую мачту и тщательно просмолить днище корабля.

Во вторую половину дня матросы и гребцы «Амфитриты» вытащили корабль на песчаную кромку берега. Немного передохнув, пираты принялись за починку корабля.

Десять матросов, которых Мамерк снабдил деньгами, ушли на поиски какой-нибудь деревни, где можно было бы закупить провизию, потому что на корабле не осталось ни еды, ни пресной воды: все, что находилось в трюме, было испорчено морской водой.

Вечером матросы вернулись, сгибаясь под тяжестью мешков, наполненных печеным хлебом, головками сыра, вяленой рыбой и кувшинами с вином. Все это было куплено ими в деревне, которую они нашли приблизительно в шести милях от берега.

Перед самым наступлением темноты все необходимые работы на «Амфитрите» были закончены. Матросы тщательно просмолили днище корабля и поставили новую мачту, изготовив ее из цельного ствола сосны, срубленной в находившейся поблизости роще.

Ночь выдалась необычайно тихой. Ювентина, Леена и Акте, съев по куску хлеба с сыром и выпив немного вина, устроились в расщелине одной из скал неподалеку от моря и, накрывшись куском холста, впервые за все дни плавания уснули крепким сном.

С первыми лучами солнца пираты стащили корабль на воду.

При полном безветрии «Амфитрита» взяла курс на юго-восток. На малой скорости Мамерк рассчитывал к рассвету следующего дня достигнуть западной оконечности Крита.

Однако еще до полудня задул свежий попутный ветер. Эту внезапную перемену погоды на корабле расценили как великую милость богов. Все славили Посейдона, Амфитриту и других морских божеств, обещая им по возвращении на Крит обильные жертвоприношения.

Чтобы увеличить скорость корабля, Мамерк приказал поставить на всех трех мачтах дополнительные паруса. Матросы с безукоризненной точностью выполняли все команды своего наварха. В скором времени на «Амфитрите» не осталось ни одного клочка холста, который не надувался бы ветром. Теперь корабль шел с предельной скоростью, и повеселевший Мамерк заявил, что если ветер не переменится, можно уже вечером готовиться к ночевке на Крите.

Так оно и произошло. Незадолго до заката показались окрашенные багровыми лучами заходящего солнца обрывистые критские берега. Либурна, миновав Фаласарны и Холодный мыс (с давних времен его еще именовали Бараньим Лбом), вошла в залив шириной в три стадия. Это была гавань расположенного неподалеку города Лисс. Гавань была заполнена торговыми кораблями. «Амфитрита» едва успела бросить в ней якорь, как наступила ночь. Мореплаватели с радостью предвкушали отдых в Новой Юнонии. До нее оставалось около семидесяти пяти миль пути вдоль южного побережья острова.

Ночь прошла спокойно. Мамерк, спавший на верхней палубе, проснулся, когда небо только начало светлеть. Он тотчас поднял матросов, дав им полчаса на то, чтобы позавтракать, после чего приказал поднять якорь.

За пять часов при встречном ветре либурна достигла Срединного залива с впадавшей в него рекой Электрой. Здесь была стоянка флота Новой Юнонии. Многие корабли, в основном миапароны и дикроты, были вытащены на каменные дамбы. Некоторые из них стояли со сломанными мачтами, свидетельством недавней бури.

Со всех кораблей «Амфитриту» встречали приветственные крики эвпатридов моря.

Либурна пристала к одному из многочисленных причалов, сооруженных из скальных обломков. Над ними высились грозные утесы. Крепость стояла в нескольких стадиях от берега. Со стороны моря ее почти не было видно…

Мамерк, во время плавания почти не замечавший трех путешественниц, перед тем как сойти на берег, вспомнил о них и, подозвав к себе, приказал следовать за ним. Девушки молча повиновались.

Поднявшись вместе с ними на высокий берег по вырубленным в скале ступеням, Мамерк быстро зашагал к зеленеющим неподалеку загородным садам обитателей Новой Юнонии. Три его спутницы, стараясь поспеть за навархом, не шли, а бежали за ним.

Ювентина с любопытством поглядывала на грозно возвышавшуюся в нескольких стадиях от берега пиратскую крепость с зубчатыми стенами. Это и была Новая Юнония. Вокруг крепости были разбросаны небольшие виллы. Усадебные дома не отличались изяществом. Это были обычные сельские строения с воронкообразными крышами, какие можно было видеть во всех италийских деревнях. В большинстве своем эти виллы принадлежали старым римским изгнанникам-гракхианцам – привилегированной части обитателей Новой Юнонии.

Вилла Мамерка находилась неподалеку от ворот крепости, обращенных в сторону Гортины, одного из древних критских городов. Она досталась ему в наследство от отца, лет десять назад убитого в морской схватке с афинянами. Мамерк был римлянином по рождению. Его отец, бежавший из Рима после поражения и гибели Гая Гракха, взял с собой восьмилетнего сына, которому на родине была бы уготована жалкая судьба нищего пролетария. Мамерк, с юных лет воспитывавшийся в среде изгнанников, относился к Риму со жгучей ненавистью. Он пользовался покровительством членов конвента и самого Требация. Морскую службу начал с простого матроса и стал превосходным моряком. В возрасте двадцати лет Мамерк получил звание прората. Через несколько лет он уже командовал кораблем и потом не раз возглавлял небольшие эскадры в морских походах. Моряки уважали его за храбрость и умелое предводительство, хотя побаивались его крутого и мстительного нрава…

Ворота виллы были распахнуты настежь. Человек десять рабов и рабынь встретили господина хором приветственных возгласов. В тот же момент из дома вышла высокая и очень красивая молодая женщина в длинной, до пят, роскошной столе, препоясанной под высокой грудью. Ее густые и мягкие кудри цвета воронова крыла свободно ниспадали на полуобнаженные плечи и были скреплены надо лбом диадемой, украшенной драгоценными камнями.

Мамерк молча обнял ее и поцеловал в губы.

Ювентина с жадным интересом разглядывала красавицу. Она сразу догадалась, что это была Понтия Умбрена, бывшая возлюбленная Мемнона.

Умбрене было около двадцати пяти лет. Сложена она была великолепно, и Ювентине невольно подумалось, что именно такой, вероятно, была знаменитая гетера Фрина, послужившая моделью для Праксителя, когда он ваял с нее свою Афродиту. Гипсовую копию великого скульптора она видела в перистиле дома Минуция.

Ювентина поднесла руку к своим спутанным волосам, которых уже много дней не касался гребень, и опустила глаза на измятое, перепачканное смолой и порванное в нескольких местах платье. Вышитая красивыми узорами стола, еще не так давно так нравившаяся Мемнону, превратилась в отрепье. Потом она обратила внимание на свои руки, не блиставшие чистотой, и украдкой вздохнула.

Про себя она отметила, что Понтия Умбрена, несомненно, по-настоящему любит Мамерка. Молодая женщина с явным желанием отвечала на его поцелуи, не стесняясь присутствующих.

Когда-то Мемнон был избранником этой красавицы. Они были вместе почти два года…

Ювентине было немного не по себе: а вдруг Умбрена станет вести себя с нею заносчиво или с презрением?

Но Умбрена, как только высвободилась из объятий супруга, обратилась к ней с приветливой улыбкой:

– Мамерк успел мне шепнуть, кто ты. Правду сказать, я не ожидала, что ты такая молоденькая, – добавила она, внимательно ее разглядывая.

– О, мне уже двадцать лет, – сказала Ювентина и, помолчав, добавила: – А я тебя такой и представляла себе.

– Какой же? – сделав удивленные глаза, спросила Умбрена.

– Красивой, – простодушно ответила Ювентина.

Искорка печали промелькнула в глазах Умбрены, но она тут же заговорила непринужденным тоном:

– Я много слышала о тебе, Ювентина. Знаю, сколько ты всего пережила. Мамерк и Цестий рассказывали мне о том, что ты последовала за Мемноном навстречу большим опасностям. Но мне очень хотелось бы послушать от тебя самой твою историю…

– Боюсь, она покажется тебе совсем не интересной.

– Об этом позволь судить мне самой… А эти девушки? Твои рабыни? – бросив взгляд на Леену и Акте, спросила Умбрена.

Ювентина покачала головой.

– У меня никогда не было и никогда не будет рабынь. Это мои подруги…

* * *

Ту самую ночную бурю, которая едва не погубила «Амфитриту», Мемнон и его люди (воины, матросы и гребцы с шести кораблей) переждали в гавани Катаны. На следующий день, когда ветер поутих, Мемнон отдал приказ к отплытию, хотя Цестий (он был опытный моряк) советовал выждать еще хотя бы один день, так как волнение на море было еще довольно сильным.

Но Мемнон не стал ждать. Он опасался, что Ювентина попала в руки киликийских пиратов, которые могли отвезти ее и девушек на Делос. Киликийцы, возвращаясь к своим берегам, продавали захваченных пленников делосским перекупщикам. Мемнон знал, как быстро раскупали рабов на рынке. Бывали случаи, когда на Делосе за один день распродавали восемь или десять тысяч невольников. Корабли работорговцев развозили их по всей ойкумене. Мемнон взял с собой большую сумму денег, которую собрали для него Лукцей и его воины, на случай если Ювентину все-таки увезли на Делос и ему пришлось бы выкупать жену из рабства. Он был готов исплавать все моря, чтобы найти ее. Он даже думать не хотел о том, что потерял ее навсегда.

Мемнон не знал еще, что в этот же день из гаваней Мессаны и Регия курсом на Крит двинулся весь флот претора Антония.

Жители двух городов высыпали на оба берега пролива, привлеченные зрелищем, какое редко можно было увидеть. Такого количества кораблей Мессана и Регий не видели со времен Второй Пунической войны. Их было не меньше, чем в те дни, когда Сципион Старший перевозил в Сицилию свою армию, собираясь затем перебросить ее в Африку, чтобы нанести решительное поражение Ганнибалу и принудить Карфаген к капитуляции.

Двадцать пять квинкверем, тридцать квадрирем, семьдесят трирем, пятьдесят двухпалубных либурн и сто двадцать малых быстроходных кораблей – всего двести сорок пять судов и около шестнадцати тысяч солдат собрал Марк Антоний для похода против пиратов.

Перед тем как покинуть Мессану, он отправил в Рим письмо с описанием дерзкого нападения пиратов на ее гавань, добавив к этому, что своевременное появление его кораблей заставило пиратов спешно отступить. Антоний настойчиво убеждал сенат, что лучшей защитой Сицилии от пиратов будет его поход к Криту и Киликии. Он писал, что намерен уничтожить все их стоянки на Крите, после чего, продолжая преследование, уничтожить у берегов Киликии. Антоний отослал это письмо в полной уверенности, что большинство сенаторов с пониманием отнесется к его плану полной ликвидации морского разбоя. В Сикульском проливе флот его простоял три дня. Антоний с нетерпением ждал, когда успокоится море. Известие о том, что в гавани Катаны сосредоточились несколько десятков кораблей мятежных рабов, он оставил без внимания: претор Сервилий в своем письме уверил его, что около шестидесяти кораблей, стоящих в лилибейской гавани, будут переброшены им к проливу, как только установится благоприятная погода. Эти корабли должны были присоединиться к мессанской и регийской эскадрам для надежной охраны пролива. Но, как потом выяснилось, ничего этого Сервилий не исполнил.

Решение Антония о походе на Крит шло вразрез с постановлением сената, но претор на все был готов, лишь бы назло всем выскочкам из простолюдинов, занимавшим в последние годы высокие государственные должности, прославить свое имя решительной победой над морскими разбойниками и получить почетное прозвище «Критского» или «Киликийского»[116].

Надо сказать, что в то время ни Антоний, ни кто-либо другой из римлян не имели ясного представления о том, с какими трудностями связана борьба с пиратством. Сам Антоний вскоре убедился, что его флоту с шестнадцатью тысячами солдат не по силам решение такой задачи. Для ведения войны с морским разбоем требовалось гораздо больше сил и средств, а преследование быстроходных пиратских кораблей по всему Внутреннему морю вообще не имело смысла.

Только тридцать пять лет спустя после нескольких безрезультатных экспедиций римлян против пиратов борьба с ними была поручена одному из лучших римских военачальников Гнею Помпею Великому. Особым постановлением народного собрания ему были предоставлены чрезвычайные полномочия сроком на один год. Помпей получил право по своему усмотрению назначать легатов с преторскими полномочиями. В его распоряжении была армия численностью до ста двадцати тысяч солдат и флот, насчитывающий пятьсот военных кораблей. Сосредоточив в своих руках большую власть и огромные средства для ведения войны, Помпей разработал особую тактику действий на всем Внутреннем море. Оно было разделено им на тридцать округов. Во главе каждого из них поставлен был свой начальник с определенным количеством кораблей. За пиратами началась настоящая охота. Войска Помпея заняли Крит и Киликию, разрушили сто двадцать пиратских крепостей, истребив свыше десяти тысяч пиратов и еще больше захватив в плен. Остальные пираты, вытесненные из всех своих убежищ, собрались для последней отчаянной битвы у мыса Коракезион. Однако битва не состоялась, так как в результате переговоров с Помпеем пираты решили сложить оружие. Помпей честно выполнил условия договора с морскими разбойниками: они получили свободу, но должны были поселиться в киликийском городе Солы, который римский главнокомандующий переименовал в свою честь Помпейополем…

Марк Антоний, конечно, понимал, что у него не хватит сил для захвата Крита. Он мог увязнуть в войне с островитянами, ничего не добившись в течение срока своих полномочий. Поэтому он решил действовать по примеру претора Квинта Фабия Лабеона, который за восемьдесят семь лет до него, двинув свой флот к Криту, пригрозил всем городам острова, что начнет с ними войну, если они не возвратят захваченных ими в разное время римлян и италийцев. В то время остров был охвачен междоусобной смутой: Кидония вела войну против Гортины и Кноса. Фабий Лабеон послал в эти города гонцов с требованием прекратить войну, вернуть пленных, а заодно отрядить к нему послов для обсуждения дел, касающихся критян и римлян. Большинство критян с презрением отнеслось к угрозам римского претора. Кидония и Кнос войну не прекратили, послов не прислали и пленных не возвратили. Приморские города островитян, издревле промышлявших морским разбоем, располагали большим количеством кораблей, а воины их отличались истинно дорийской храбростью. Только Гортина вступила с римлянами в переговоры и удовлетворила их требования относительно захваченных ею пленных италийцев. Тит Ливий писал, что по всему острову удалось собрать четыре тысячи пленных и что за это Фабий Лабеон, «хотя ничего другого и не совершил, вытребовал от сената морской триумф». С тех пор Рим перерестал вмешиваться во внутренние дела Крита. Что касается Антония, то он собирался, подойдя с флотом к острову, разослать своих гонцов во все города с требованием не давать приюта никому из пиратов, а также беглым рабам из Италии, которых власти этих городов должны были выдать ему в оковах…

* * *

На третий день плавания Мемнон и его товарищи увидели показавшийся на горизонте римский флот. Александриец насчитал более двухсот кораблей, из которых много было квинкверем и квадрирем.

Погода в это время установилась самая благоприятная. Дул попутный либ. Мемнон приблизительно вычислил, что Антоний со своими тяжелыми тихоходными судами подойдет к Криту значительно позднее его маленькой эскадры, состоявшей из легких быстроходных кораблей, которые развивали скорость больше двенадцати римских миль в час.

Под всеми парусами шесть его кораблей, пользуясь попутным ветром, на седьмой день достигли Ливийского моря[117] и в тот же день вошли в Срединный залив.

От устья Электры до возвышавшейся на скалистом берегу крепости по всей прибрежной полосе моря тесными рядами стояли либурны, миапароны, гемиолы и другие корабли всевозможных типов, собравшиеся со всего критского побережья, с соседних островов Хрисеи и Левки, а также с берегов Киликии и Исаврии. По своей численности объединенный флот пиратов почти не уступал флоту Антония, но в нем нельзя было увидеть ни одного корабля с четырьмя или пятью ярусами весел. Главным преимуществом пиратских кораблей была необычайная быстрота их хода.

Появление шести кораблей с трепетавшими на их мачтах красными вымпелами восставших сицилийских рабов толпившиеся на берегу моряки встречали радостными приветственными криками.

– Триокала!.. Триокала! – повторяли они, приветствуя эскадру Мемнона.

Мемнон, Астианакс и Сирт первыми из прибывших сошли на берег. Не отвечая на приветствия и расспросы встречных, они стали быстро взбираться по нарубленным в скале ступеням, ведущим к крепости. Римские изгнанники называли их «лестницей ста ступеней», по аналогии с лестницей, поднимавшейся на римский Капитолий с Яремной улицы. По пути Мемнон не увидел ни одного знакомого лица. Только поднявшись на скалу, он чуть было не столкнулся с Сервием Матиеном, кормовым матросом «Амфитриты».

– Александриец! – вскричал Матиен. – Вот уж кого не ожидал здесь встретить! Да покровительствуют тебе боги, доблестный Мемнон!

– Матиен! – обратился к нему Мемнон, тяжело дыша после стремительного восхождения. – Ради всех богов, скажи мне, здесь ли моя жена?

– Здесь, здесь она, – сразу успокоил его Матиен. – Прибыла вместе с нами на «Амфитрите». Мы освободили из трюма римского корабля твою красавицу и еще двух девушек. А восемь дней назад Нептун задал нам страху: всю ночь нас трепала буря. К сожалению, из наших двадцати семи кораблей вернулись домой только одиннадцать. Остальные, судя по всему, поглотил Нептун…

– Но где сейчас находятся женщины? – нетерпеливо спросил Мемнон.

– На вилле Мамерка, – ответил Матиен.

Обрадованные Мемнон, Сирт и Астианакс быстро зашагали по дороге к северной окраине крепости, где находилась вилла Мамерка. Но они еще не дошли до крепости, как увидели Ювентину, Леену и Акте, которые показались на тропинке, огибающей насыпной вал перед Морскими воротами. Женщины быстро шли им навстречу.

Это была волнующая встреча трех влюбленных пар.

Пока Мемнон целовал Ювентину, а Сирт кружил на руках Леену, Астианакс и Акте неуверенно приблизились друг к другу и остановились в смущении. Храбрый галл заметно оробел, глядя на девушку, которая показалась ему в тысячу раз прекраснее, чем во время короткой их встречи два года назад на альбанской вилле Аврелия, где они впервые увидели друг друга. Тогда она была очень просто одета, а теперь это была настоящая красавица в роскошном платье, в головной повязке с дорогими височными подвесками и сверкающими в ушах золотыми серьгами…

– Ты помнишь меня, Акте? – спросил Астианакс дрожащим от волнения голосом.

– О, да! – вырвалось у Акте.

И они протянули друг другу руки.

Ювентина, сияя счастливыми глазами, шепнула Мемнону:

– Ты должен навестить Мамерка и Умбрену, чтобы выразить им признательность за тот ласковый прием, какой они оказали мне и моим девушкам…

Весть о прибытии Мемнона и его кораблей достигла Требация и совещавшихся с ним в крепости навархов объединенного флота. За александрийцем тотчас был послан вестовой. Мемнон прибыл на площадь перед зданием конвента, где происходило совещание. Он сразу сообщил собранию, что его корабли обогнали по пути к Криту флот Антония, который должен появиться у западной оконечности острова не позднее завтрашнего вечера. После этого все навархи единодушно высказались за немедленное выступление в поход. Решено было дать сражение римлянам у Холодного мыса. Выход в море был назначен через два часа. Навархи рассчитывали привести флот к мысу еще до заката солнца.

Сразу после совещания Мамерк подошел к Мемнону и пригласил его в свою усадьбу.

– Успеем пообедать и проститься с женщинами, – коротко сказал он.

Мемнон поблагодарил его за гостеприимство, оказанное Ювентине и девушкам.

Мамерк был мрачен, но полон веры в победу. Мемнон не разделял этой веры. Слабость пиратского флота по сравнению с римским была для него очевидна.

– Но даже если римляне заставят нас уйти с Крита, эвпатридам моря не заказан путь к другим берегам, – обнадеживающим тоном заключил он.

– Хорошо тебе так рассуждать! – с ожесточением возразил Мамерк. – Ты здесь человек случайный, а меня привезли сюда еще мальчишкой. С тех пор Крит стал мне родиной, и, клянусь Юпитером Диктейским, я покину его не раньше, чем сойду в царство теней.

Мемнон не знал, что предусмотрительный Мамерк втайне ото всех уже приобрел в Гортине приличный дом и арендовал участок земли для устройства своей загородной виллы. Умбрена узнала об этом год назад и отнеслась к этому чисто по-женски, возблагодарив судьбу за то, что она развела ее с неудачником Мемноном и бросила в объятия человека куда более практичного…

* * *

Вечером того же дня часть объединенного флота пиратов вошла в гавань Лисса. Около ста пятидесяти самых легких кораблей двинулись дальше, к Холодному мысу, где им приказано было вести наблюдение за морем.

На кораблях все были настроены решительно, приводили в порядок оружие и снаряжение, канаты с абордажными крючьями, «вороны» и приставные лестницы с особыми зацепами на концах.

Ночь прошла спокойно. Никто из воинов, матросов и гребцов не сошел на берег. Все спали на палубах своих кораблей.

Наступивший день прошел в томительном ожидании. Со стороны раскаленных зноем ливийских пустынь непрерывно дул горячий ветер. Гребцы на дозорных кораблях не покидали свои скамьи на апостиках и почти непрерывной греблей удерживали на месте свои гемиолы и миапароны, полукольцом обступавшие Холодный мыс.

Мемнон, предупредивший навархов о времени появления у критских берегов римского флота, оказался весьма точен в своих расчетах: вражеские корабли показались за два часа до заката.

Матросы дозорных судов толпились на верхних палубах, молча разглядывая приближающийся неприятельский флот, в голове которого шли громадные пятиярусные квинкверемы. Это была основная мощь флота Антония. В сражении с пиратскими миапаронами эти тяжелые корабли были почти неуязвимы. Взять их приступом могли только четыре-пять однопалубных кораблей, сцепившись с ним абордажными крючьями. Пираты обычно взбирались на них по приставным лестницам. «Вороны» в этом случае оказывались бесполезными, так как квинкверемы были в два раза выше любого пиратского миапарона или гемиолы. Не меньшую опасность для пиратов представляли римские триремы с острыми носами, обитыми медью и железом. Этими таранами они способны были пробить борт любого корабля. Но в абордажном бою пираты не боялись их и не раз выходили победителями в столкновениях с ними.

Римский флот держал курс на Фаласарны. Этот город стоял на одноименном мысе, вытянутом далеко в море по направлению к Лакедемону.

Пиратские вожди решили напасть на римлян, выдвинувшись в море западнее Холодного мыса. Такая позиция исключала возможность для матросов, гребцов и легионеров с тонущих римских кораблей спасаться вплавь на далекий и занятый врагом берег. Пиратам же близость суши должна была придавать больше уверенности и смелости в схватках с врагом. Даже в случае гибели своего корабля каждый мог хотя бы надеяться на спасение, то есть в последний момент сорвать с себя доспехи и проплыть до берега пять-шесть стадиев.

Все навархи получили приказ схватываться с легкими кораблями противника, не вступая в бой с квинкверемами и квадриремами, которые имели на борту по сотне и более солдат, а на верхних палубах – катапульты и баллисты.

Римский флот остановился в глубоком заливе к югу от Фаласарн. Пираты перед самым наступлением темноты вывели свои корабли из гавани Лисса и, дойдя до Холодного мыса, остановились примерно в десяти олимпийских стадиях от берега. В это время на море установилось полное безветрие. Флот замер в ожидании рассвета. На мачтах кораблей зажглись сигнальные фонари…

Сражение началось, едва рассвело.

Римский флот двинулся от Фаласарн прямо на Бараний Лоб. Корабли пиратов, разделившись в своем наступлении, уклонились от встречи с квинкверемами и квадриремами, образовывавшими грозный клин в центре строя римских судов, и стремительно напали на оба крыла неприятельского флота, которые состояли из трирем и двухпалубных либурн. С самого начала сражения тяжелые римские корабли вынуждены были бездействовать. Абордажные бои завязались между либурнийскими кораблями римлян и пиратскими миапаронами. Либурны и гемиолы пиратов охотились за менее повортливыми триремами. Пользуясь быстротой своих судов и свободой маневра, они старались уходить от таранных ударов трехпалубных кораблей врага, но это удавалось не всегда. Несколько киликийских и критских гемиол римляне пустили ко дну. Пираты более успешно действовали в ближних схватках, нападая с двух сторон на какую-нибудь трирему или сходясь один на один с римскими либурнами. Около четырехсот пятидесяти кораблей с обеих сторон, рассеявшись и смешавшись на большом пространстве, в продолжение двух часов вели друг с другом абордажные бои. Тяжелым римским кораблям непросто было приходить на помощь своим либурнам и триремам. Только изредка начинали действовать катапульты, установленные на их верхних палубах: слишком велика была опасность поразить свои же корабли. Однако стрелки из луков и скорпионов точно попадали в цель зажигательными стрелами, предварительно забросав вражеские суда горшками и кувшинами с горючей жидкостью. Несколько критских и киликийских миапаронов, объятых пламенем, скрылись под водой. Но и римляне несли немалые потери. Пираты тоже в большом количестве применяли горючие вещества. То в одном, то в другом месте яркими факелами вспыхивали римские суда, а на других шла яростная борьба, слышались крики дерущихся, вопли раненых, лязг оружия.

«Амфитрита», которой командовал Мамерк Волузий, сцепилась с римской либурной. После ожесточенного боя пираты подожгли вражеский корабль, но и сама «Амфитрита» была протаранена триремой и стала быстро погружаться в воду. Матросы и гребцы «Амфитриты» покидали тонущий корабль и плыли к берегу. Среди них был и раненый Мамерк.

Либурна «Нереида» под командованием Мемнона и четыре дикрота во главе с Гаем Цестием, Апронием, Кератом и Амфиараем (один дикрот был уже сожжен и потоплен римлянами) напали на римскую квадрирему, окружив ее со всех сторон и забросав абордажными крючьями. Матросы и присоединившиеся к ним гребцы этих пяти кораблей с отчаянной смелостью взбирались на римский корабль по канатам или по приставным лестницам. Начавшаяся схватка с римлянами сразу принесла успех триокальским бойцам, которые за два с половиной года восстания научились хорошо владеть оружием. Дротики их точно летели в цель, а плохо обученные молодые римские тироны не могли сравниться с ними в силе, ловкости и еще больше в том остервенении, с каким вчерашние рабы бросались в бой, завидев римлян. Мемнон, заколовший и зарубивший в этом бою шесть или семь легионеров, одним из первых выскочил на верхнюю палубу квадриремы. Там около тридцати римлян во главе с двумя центурионами некоторое время продолжали оказывать мужественное сопротивление лезущим со всех сторон врагам, но были все перебиты или сброшены в море.

Подоспевшие к месту боя четыре римские триремы с ходу таранили два дикрота, сцепившихся с квадриремой, и все остававшиеся на них матросы и гребцы вынуждены были спешно перебираться со своих тонущих судов на захваченный вражеский корабль.

Дикрот Гая Цестия первым получил пробоину и очень скоро пошел ко дну.

Самого наварха, который был ранен в оба бедра, успели вытащить из воды матросы с «Нереиды», но вскоре и она стала погружаться в воду, протараненная в борт рострами римского корабля.

– Апроний! – оценив обстановку, крикнул Мемнон с палубы квадриремы наварху единственного уцелевшего дикрота, который еще не получил повреждений. – Уходи немедленно к Лиссу! Подберешь нас там на берегу!

– Я понял тебя, Мемнон! Надейся на меня! – прокричал в ответ Апроний и отдал приказ кормовым матросам поворачивать к берегу.

Из соединенного пиратского флота первыми не выдержали киликийцы. Часть из них повернули свои либурны, гемиолы и миапароны на север, огибая Фаласарнийский мыс и уходя в сторону Критского моря. Около тридцати киликийских и исаврийских кораблей спаслись бегством в восточном направлении вдоль южного берега Крита.

Вскоре обратились вспять и критские миапароны, находившиеся на левом фланге, так как римляне, растянув по фронту все свои легкие корабли, стали их обходить, чтобы прижать к берегу.

У критских пиратов оставалось всего около четырех десятков кораблей, и все они были обречены, если бы остались один на один с римским флотом.

Мемнон и его воины, захватившие квадрирему, увидели, что передовой либурнийский корабль, на котором находился Требаций, уже полным ходом идет вдоль берега в сторону Срединного залива. Остальные корабли пиратов, оставляя на волю судьбы тонущих товарищей с разбитых судов, поворачивали следом за своим главнокомандующим.

– Где Астианакс? – крикнул Мемнон Сирту, который, стоя посреди палубы, перевязывал полоской ткани от разорванной туники окровавленную левую руку.

– Он ранен, лежит на нижней палубе, – отозвался Сирт. – Я поручил его заботам Скиафа и Зевгита.

– Сколько еще раненых?

– Не меньше пятидесяти. Многие из них едва держатся на ногах…

– Займись ими, Сирт. Собери людей и помоги раненым перебраться ближе к кастерию.

– Мемнон! – крикнул подбежавший к нему матрос. – Смотри, римские корабли отрезают нам путь к отступлению.

– На квадриреме мы все равно далеко не уйдем, – сказал Мемнон и обратился к толпившимся на палубе матросам: – Слушайте мой приказ! Всем на весла! Ты, Кадмий, и еще трое – на корму! Разворачивайте корабль – и прямиком к берегу! Только там спасение. Если римляне преградят нам дорогу на суше, будем пробиваться в горы. По местам!

Верхняя палуба тут же опустела. Выполняя приказ Мемнона, примерно около ста восьмидесяти человек из оставшихся в живых триокальцев, включая воинов, матросов и гребцов, бросились к веслам.

Громоздкая квадрирема на виду у окружавших ее легких и средних римских кораблей медленно повернула носом к берегу.

Римляне не хотели таранить свой корабль, надеясь захватить его неповрежденным. Осыпаемая со всех сторон стрелами, квадрирема двинулась прямо на торчащие у берега скалы.

Через четверть часа тяжелый корабль с ходу врезался в скалистый берег. Раздался треск ломающегося дерева. Судно накренилось. В трюм хлынула вода.

– Забирайте с собой всех раненых! – крикнул Мемнон. – Берегите оружие!

Покидая тонущий корабль, люди, кто вплавь, кто по грудь в воде, выбирались на берег, передавая из рук в руки обессилевших от ран товарищей. Мемнон покинул корабль последним, то и дело напоминая матросам, чтобы они не забывали перетаскивать на берег необходимый материал для сооружения носилок для раненых. Как и во время похода от Скиртеи к Катане, он и теперь постоянно убеждал своих бойцов, что железным законом для них при отступлении должна быть забота о раненых, иначе это не отступление, а позорное бегство. За одно это воины любили и даже боготворили его. Поэтому и дрались они с бешеной отвагой, не щадя себя. Любой из них знал, что его не оставят на поругание врагу при тяжелом ранении.

Примерно через час отряд численностью в сто семьдесят шесть человек, не считая пятидесяти восьми раненых, которых товарищи несли на грубо сооруженных носилках, двинулся берегом моря на восток. Римляне не пытались их перехватить. Они в это время были заняты тем, что спасали своих тонущих матросов и гребцов, головы которых во множестве чернели на поверхности моря среди плавающих вокруг корабельных обломков.

По пути к отряду Мемнона присоединялись пираты с потопленных римлянами кораблей. Им удалось добраться до берега вплавь, и лишь немногие из них сумели сохранить оружие. Очень скоро отряд вырос до трехсот пятидесяти человек. Мемнон, шагая впереди колонны, обсуждал с Сиртом, Кератом и Амфиараем план дальнейших действий.

– Положение наше почти безвыходное, – мрачно говорил Мемнон. – Я совсем не уверен, что Требаций и его люди будут защищать крепость.

– Если так, то всем нам конец, – упавшим голосом сказал Амфиарай.

– Пожалуй, ты прав. Если Требаций бросит нас, забрав всю казну, и уйдет на оставшихся кораблях к киликийцам, то нам без денег никогда не выбраться с Крита. Здесь мы будем либо рабами, либо жалкими разбойниками, за которыми критяне будут охотиться, как за дикими зверями…

– Что же делать? – спросил Сирт.

– Пока одна надежда на Апрония. Он обещал ждать нас в пяти-шести милях отсюда у входа в Лисскую гавань. Я в нем не сомневаюсь. Если ему удалось уйти от римлян, он нас там дождется. Тогда с частью вооруженных мы продолжим путь на корабле Апрония, чтобы застать Требация в крепости…

– Ты хочешь… – начал Керат, но Мемнон перебил его:

– Все мы имеем право на долю в общей казне. Требаций должен поделиться с нами, если примет решение покинуть Крит…

* * *

Тридцать шесть кораблей во главе с Требацием, далеко оторвавшись от преследователей, шли вдоль южного берега острова, приближаясь к Новой Юнонии.

Крепость, которую никто не собирался защищать, напоминала в этот день город, захваченный неприятелем. С первыми слухами о поражении пиратского флота там начался грабеж, участниками которого были в основном беглые рабы, прекрасно понимавшие, какая им угрожает опасность: римляне не раз уничтожали на Крите стоянки морских разбойников и, как правило, предъявляли коренным жителям острова требование вернуть им рабов, бежавших из Италии и римских провинций. Все критские города обычно беспрекословно выполняли их требования: ссора с Римом им была не нужна. Спастись удавалось лишь тем рабам, у которых были деньги. Только они могли рассчитывать на то, что переживут черные времена. Остальные были обречены на крайнюю нужду и голод, которые в конце концов заставляли их сдаваться местным властям, а они в свою очередь передавали их римлянам, доказывая последним свою лояльность.

Грабители, объединяясь в шайки, рыскали по крепости и взламывали двери домов, принадлежавших отсутствовавшим навархам, в поисках их сокровищ. Особенно большая толпа собралась возле «белого дома», выбеленного здания конвента, в подвалах которого хранилась общая казна пиратов. Немногочисленная охрана здания едва сдерживала орущую толпу, требовавшую дележа «общей добычи». Однако первая же попытка толпы разбить двери «белого дома» была сурово пресечена неожиданно появившимися матросами с кораблей, вернувшихся после сражения у Холодного мыса.

Требаций высадил на берег около четырехсот матросов, чтобы они перенесли на корабли все деньги, хранившиеся в здании конвента. Разогнав толпу грабителей, пираты стали вытаскивать из подвалов «белого дома» небольшие плетеные корзины с рассыпанными в них серебряными монетами и переносить их на корабли, стоявшие у причалов в бухте Электры. В каждой корзине было по одному таланту. Приблизительная сумма общей казны известна была всем пиратам. Требаций никогда не делал из этого тайны. Из этой казны выплачивалось жалованье матросам и гребцам. Все знали о тех огромных суммах денег, которые тратились на строительство новых кораблей на киликийских верфях. За вычетом этих денег в хранилище «белого дома» оставалось еще свыше полутора тысяч талантов.

Пираты уже снесли на корабли три четверти всего серебра, как вдруг из-за мыса с западной стороны бухты Электры показался идущий на парусах и на веслах дикрот, до отказа заполненный вооруженными людьми. Пираты узнали в нем один из кораблей, приведенных из Сицилии Мемноном Александрийцем. Перегруженный людьми дикрот, энергично работая веслами, пересек залив и причалил рядом с кораблем Требация.

На причал, лязгая оружием, высыпало не менее трехсот воинов, матросов и гребцов во главе с Мемноном, который сразу направился к Требацию, стоявшему на берегу в окружении своих навархов.

– Рад видеть тебя живым и невредимым, брат мой Мемнон, – сказал ему Требаций.

– Мы чудом избежали гибели, после того как твои корабли вместе с кораблями киликийцев показали римлянам корму, – не отвечая на приветствие, ответил Мемнон. – Что ты собираешься делать? – спросил он, окинув мрачным взглядом толпу матросов, складывавших у причалов корзины с деньгами.

– Мы уходим. Здесь нам больше нечего делать.

– Стало быть, Новую Юнонию ты решил отдать без боя? – снова спросил Мемнон.

– Нет смысла оставаться в крепости, которую некому защищать. Тот сброд, который остался на берегу, совершенно не подготовлен к тому, чтобы драться…

– Все ясно, – резко прервал Мемнон архипирата. – Вы решили уйти, и это ваше дело! Но что делать вот этим доблестным воинам и еще тем, которые спасаются от преследующих их римлян берегом моря. Всех вместе нас четыреста двадцать человек из тех, кому посчастливилось вырваться живыми из сражения. Среди них есть раненые. Чтобы рассчитывать на спасение, всем нам нужны деньги. А в этих корзинах, которые твои люди выносят из крепости, как я понимаю, общая казна моряков?

– Говори, чего ты хочешь! – нахмурившись, сказал Требаций.

– Все мы имеем право на долю из общей добычи, – с силой выговаривая слова, произнес Мемнон. – Надеюсь, ты не откажешь нам в справедливости…

– Я понял тебя. Сколько же, по-твоему, я вам должен? – сдержанно спросил Требаций.

– По десять тысяч сестерциев на человека – вот самая малая плата для тех, кого бросают здесь на произвол судьбы, – отчеканил Мемнон.

– Клянусь Юпитером Диктейским! – не выдержав, воскликнул один из навархов. – По десять тысяч на каждого из четырехсот двадцати человек? Да это же четыре миллиона двести тысяч сестерциев! Сто шестьдесят талантов! И ты хочешь их получить?

– У нас нет иного выхода! – возвысил голос Мемнон и враждебным взглядом обвел стоявших на причале навархов. – Или мы получим эти деньги, или возьмем их силой!

– Что такое?.. Ты нам угрожаешь, грекос?.. А не хочешь ли в мешок вместе с петухом и обезьяной? – загремели возмущенные голоса навархов.

– Я вижу, вы ничего не поняли! – вскричал Мемнон, закипая гневом, и, повернувшись к своим бойцам, скомандовал: – Фаланга! Стройся!

Триста воинов разбежались влево от причала четырьмя рядами, образовав тесно сомкнутый строй. Одни из них взяли копья наперевес, другие обнажили мечи.

– Стойте! – поднял руку Требаций. – Неужели мы будем проливать братскую кровь из-за презренного металла?

– Повторяю, у нас нет другого выхода! – крикнул Мемнон. – Или мы получим свои деньги, или будем сражаться до тех пор, пока все до одного не сложим головы на этом самом месте!..

Не только Требаций – многие навархи и сбежавшиеся на берег пираты знали, что александриец не из тех, кто бросает слова на ветер.

– Хорошо, – спокойно сказал Требаций. – Я согласен.

– Как? Ты с такой легкостью хочешь отдать четыре миллиона? – воскликнул кто-то из навархов, поперхнувшись от злобы.

– Молчи, Фульсциний! Мемнон прав, – продолжал Требаций. – Эти люди – наши товарищи по оружию. Они честно сражались. Мы не можем их взять с собой на свои корабли, которые и так переполнены. Я показал бы всем пример алчности, коварства и несправедливости, оставив этих доблестных воинов без средств к существованию. Четыре миллиона двести тысяч сестерциев из тридцати пяти миллионов нашей общей казны – это мы вполне можем себе позволить…

Никто больше не стал возражать. Устраивать из-за денег кровавое побоище, когда вот-вот должен был появиться весь римский флот, было в высшей степени неразумно. В глубине души почти все пираты с кораблей, покидающих Крит, были согласны со справедливым решением своего вождя.

По приказу Требация сто шестьдесят корзин, наполненных серебряными денариями, драхмами и сестерциями, были переданы Мемнону и его воинам.

Мемнон, когда все это было сделано, подозвал к себе Апрония и сказал ему:

– Наши где-то в пятнадцати милях отсюда. Отправляйся к ним навстречу, погрузи всех на корабль и возвращайся. Потом ты поведешь дикрот в Кидонию вокруг острова, но заберешь с собой только раненых. Мы же пешком дойдем туда раньше тебя примерно на два дня. За это время я надеюсь уладить дело с наймом кораблей, которые переправят нас в Сицилию…

Глава восьмая

Поход к Кидонии

Корабли Требация ушли за несколько часов до появления в Срединном заливе римского флота. В то же время дикрот Апрония совершил необыкновенно быстрый переход в пятнадцать или шестнадцать миль от Новой Юнонии навстречу медленно двигавшемуся вдоль берега отряду, возглавляемому Сиртом, Кератом и Амфиараем. Приняв на борт сто двадцать человек, в том числе раненых, Апроний повернул дикрот в обратный путь.

Незадолго до заката корабль бросил якорь близ устья Электры.

Из пятидесяти восьми раненых десять человек уже скончались в пути от потери крови. Астианакс тоже потерял много крови и был на грани жизни и смерти. Ювентина, Акте и Леена, покинув усадьбу Мамерка Волузия, прибежали на корабль и окружили молодого галла и других раненых своими заботами.

Ювентине не хотелось разлучаться с Мемноном. Она пыталась уговорить его взять ее с собой.

– Тебе и девушкам нет никакой необходимости идти с нами через горы, перенося тяготы похода, – возразил Мемнон. – А на корабле вы будете полезны, ухаживая за ранеными. Не волнуйтесь, мы доберемся до Кидонии на два дня раньше вас. Там у меня есть несколько друзей и просто доброжелатели. Они помогут нам перебраться в Сицилию. Главное, у нас есть деньги. Кидонийские мореходы не откажутся заработать, если мы посулим им щедрую плату

– Сколько же времени потребуется кораблю, чтобы обогнуть кругом почти весь Крит? – спросила Ювентина.

– Четыре дня, не больше, если корабль будет идти полным ходом, делая по семьдесят миль в день, – уверенно ответил Мемнон, уже прикинувший примерно расстояние от Срединного залива в обход восточной оконечности острова до Кидонии.

Прощаясь с ним, Ювентина сказала:

– Обещай, что если мы выберемся отсюда, ты возьмешь меня с собой в Триокалу.

– Можешь не сомневаться. Отныне Триокала станет нашим домом, и мы навеки будем вместе… До скорой встречи, любимая!

Позднее Мемнон узнал от Ювентины, что раненого Мамерка Волузия, после того как римляне таранили и потопили его «Амфитриту», подобрал один из киликийских кораблей. По просьбе Мамерка киликийцы высадили его близ устья Электры. Добравшись до своей виллы, он сообщил Умбрене и всем домочадцам о поражении пиратов и велел им готовиться к переезду в Гортину. Как уже говорилось выше, там у него давно уже был куплен дом. Он предложил и Ювентине следовать за ним, но она отказалась.

Из четырехсот пятидесяти человек, покинувших Сицилию вместе с Мемноном, в живых осталось триста четыре человека, включая раненых. Остальные погибли в морском сражении у Холодного мыса.

Шестьдесят восемь пиратов (в их числе был и Гай Цестий) ответили отказом на предложение Мемнона отправиться вместе с ним в Сицилию, чтобы продолжить там борьбу с римлянами. Все они решили остаться на Крите, чтобы пережить здесь тяжелые времена. Мемнон не стал их переубеждать и выдал каждому из них по две с половиной тысячи денариев – всего около шестидесяти четырех аттических талантов. После этого они небольшими группами рассеялись в ближайших горах. Одни надеялись найти пристанище в Гортине и Рауке, другие решили добираться до городов, расположенных на севере острова. Там было много городов, среди них самые многолюдные – Элеутерны, Оакс и Кносс.

Своим людям, оставшимся на берегу, после того как дикрот Апрония, взяв на борт раненых (вместе с ними были Ювентина, Леена и Акте), покинул Срединный залив, Мемнон приказал готовиться к походу. Его отряд насчитывал сто восемьдесят семь человек. Нужно было идти налегке. Кроме оружия, каждый взял с собой только небольшой запас еды, а также деньги, которые были равномерно распределены между всеми участниками похода. Из восьмидесяти четырех талантов Мемнон рассчитывал одну треть потратить на найм кораблей в Кидонии. Остальная сумма должна была пойти на содержание и лечение раненых, которых он решил разместить у знакомых кидонийцев.

Отряд тронулся в путь, когда в Срединном заливе показался римский флот.

Сначала Мемнон повел людей вверх по течению Электры. Не доходя до развалин Феста, отряд перешел реку вброд и скорым шагом двинулся через горные ущелья на северо-запад острова. Дорога шла через поросшие лесом отроги гор, то поднимаясь на высокие склоны, то опускаясь в глубокие долины, где пастухи пасли свои стада.

Мемнон хорошо знал эту местность. В Кидонию он несколько раз ходил пешком и ездил верхом. Но чаще он бывал там по возвращении из морских походов. Пираты останавливались в городе, чтобы отдохнуть и поразвлечься. В критских городах на пиратство издавна установился взгляд более снисходительный, чем на разбои, совершаемые на суше. Критяне и сами нередко участвовали в грабительских походах к берегам Сицилии, Италии и Греции. В старинные времена Крит даже считался центром морского разбоя, который с течением времени переместился в Киликию. Мемнон полюбил Кидонию. Своей близостью к морю она напоминала ему родную Александрию. Но еще больше его привлекало в нем, как и во всех критских городах, отсутствие того гнусного деспотизма, который он привык видеть у себя на родине. Здесь еще соблюдались суровые древнедорийские порядки, во многом напоминавшие спартанские, но отличавшиеся от них большей демократичностью и социальной справедливостью. В отличие от Спарты, где членам «общины равных» за общественные обеды приходилось платить, власти дорийских городов Крита сами заботились о прокормлении граждан: там общественные обеды были бесплатными, в том числе для женщин и детей. В Кидонии Мемнон познакомился с людьми образованными, охотно принимавшими его в своем кругу. Одному из них он четыре года назад оказал безвозмездную денежную помощь, которая помогла ему выпутаться из долгов. Его звали Филодем. Он был преподавателем эпикурейской философии. Мемнон очень рассчитывал на этого человека. С его помощью он хотел, во-первых, нанять в Кидонии несколько двухпалубных кораблей, чтобы вместе со своими людьми переправиться на них в Сицилию, а во-вторых, надежно устроить раненых в какой-нибудь деревне или загородной усадьбе. Денег, чтобы оплатить все это, на первое время было достаточно.

«Если удастся добраться до Сицилии, я всегда буду помнить о тех, кого оставил на Крите, – размышлял он. – Найду способ, чтобы переслать деньги в Кидонию с надежными людьми».

О своем решении оставить Сирта вместе с ранеными он сообщил африканцу, когда отряд переправился через Электру.

– Раненые не выдержат многодневного плавания, – сказал он ему. – Они нуждаются в серьезном лечении. Зная твою благородную натуру, дорогой мой Сирт, я с легким сердцем оставляю их здесь под твоим попечительством. Мы еще подумаем о том, где и как нам разместить раненых…

Он помолчал, потом сказал:

– Бедный Астианакс очень плох. Найди для него самого лучшего врача в Кидонии.

– Сделаю все возможное, – ответил Сирт: – У Астианакса будет надежная сиделка. Я имею в виду Акте.

– Она решила остаться с ним? Славная девушка эта Акте.

– Она влюблена в Астианакса и ни за что не покинет его.

Первый дневной переход составил около тридцати миль. Мемнон, знавший, что на полпути к Кидонии находится небольшая деревня, побуждал товарищей прибавить шагу, чтобы добраться до нее засветло, однако ночь застала отряд на крутом перевале. Здесь участники похода развели костры, подкрепились наскоро испеченными лепешками и проспали до рассвета.

На следующий день, добравшись до деревни, все получили возможность хорошо подкрепиться и отдохнуть. Жители деревни отнеслись к ним с сочувствием, продавая им провизию по недорогой цене. Здесь Мемнон купил коня, решив, не теряя времени, верхом добраться до Кидонии и постараться как можно скорее уладить дело по найму кораблей. Амфиараю, которого он оставил командовать отрядом, александриец обещал вернуться в тот же день вечером или утром следующего дня.

Отдав все необходимые распоряжения, Мемнон вскочил на коня и погнал его вперед по дороге, заранее просчитав, что оставшиеся двадцать четыре или двадцать пять миль он преодолеет не более чем за два часа.

До Кидонии он добрался в час пополудни. На конном дворе у городских ворот его узнал владелец этого заведения. Мемнон тоже хорошо помнил старика, человека добродушного и очень словоохотливого. Его звали Гестией. Он сразу пригласил Мемнона к себе в дом. Ему не терпелось узнать новости. Александриец в немногих словах рассказал о разгроме пиратского флота.

– Требаций покинул Крит, а я остался здесь с немногими товарищами, – закончил он.

Гестией покачал головой и, вздохнув, сказал:

– Вам не позавидуешь, клянусь Зевсом Диктейским! – и, помолчав, продолжил: – Всех жителей Крита охватила тревога в связи с ожидающимся вторжением римлян. Они приготавливаются к обороне, не особенно полагаясь на заверения послов Антония, что претор не отдаст приказа своим солдатам высаживаться на острове, если ему выдадут всех укрывшихся в городах пиратов и беглых рабов из Италии и римских провинций.

– И что же решили власти Кидонии? – спросил Мемнон.

– Они заявили римскому послу, что не допустят в город ни одного пирата или беглого раба… Но у меня ты можешь чувствовать себя в полной безопасности.

– Послушай, Гестией… Мне необходимо повидаться с Филодемом… эпикурейцем. Ты его знаешь. Надеюсь, он в добром здравии?

– О, Филодем у меня частый гость… По-прежнему живет в свое удовольствие и учит молодежь, как достигнуть атараксии[118], – добродушно усмехнулся Гестией. – В этом деле он весьма преуспел. Его ученики предпочитают скромную и беззаботную жизнь, не подвергая ее превратностям судьбы. Все меньше молодых кидонийцев стремятся добывать средства к существованию, участвуя в опасных походах к чужим берегам. Многие считают, что для этого дела больше годятся отчаянные люди, бежавшие от преследований римлян или восточных деспотов…

– Но Филодем… Как у него идут дела? – мягко прервал Мемнон болтовню хозяина дома.

– В прошлом году он получил наследство от бездетного философа Евандра, умершего в прошлом году…

– Евандр умер? – искренне огорчился Мемнон.

– Он очень горевал о своем единственном сыне…

– Да, я помню… Бедняга погиб во время кораблекрушения, – сказал Мемнон.

– Тоска по сыну раньше времени свела его в могилу, – продолжал Гестией. – К Филодему он всегда хорошо относился, хотя и считал его слишком легкомысленным. Ведь сам он был стоиком и часто обзывал Филодема поросенком из стада Эпикура. Старик завещал ему свое прекрасное имение, и наш вертопрах уже успел его заложить, чтобы расплатиться с долгами.

– Большое имение? – поинтересовался Мемнон.

– Филодем жаловался, что шестьдесят его кларотов едва справляются с полевыми работами…

– Ты не откажешь мне в любезности послать за ним? Хочу поговорить с ним об одном важном деле.

– Вот что, – сказал Гестией. – Время обеденное. Ты, я вижу, очень устал с дороги. Предлагаю тебе хорошенько подкрепиться, после чего я прикажу рабам приготовить для тебя постель. Для меня большая честь принять тебя в своем доме.

– От всей души благодарю тебя, добрый Гестией. От обеда не откажусь, но отдыхать некогда. Прежде всего мне срочно надо повидаться с Филодемом…

– Хорошо. Я сейчас же пошлю к нему своего раба, раз ты так торопишься.

Гестией кликнул молодого слугу и приказал ему сбегать в город за Филодемом Эпикурейцем.

– Знаешь, где он живет? – спросил он слугу.

– Да, господин.

– Передашь ему, что прибыл его давний друг и хочет переговорить с ним по важному и срочному делу.

– Будет исполнено, господин.

Юноша удалился. Гестией, сделав небольшую паузу, заговорил:

– Филодем не раз поминал тебя добрым словом. Ты его поистине спас от кредиторов. Он часто говорил, что таких порядочных людей, как ты, немного наберется во всей ойкумене… Одно время тебя считали пропавшим без вести. Говорили, что твой корабль попал в бурю…

– Это так, – подтвердил Мемнон. – Но сам я, как видишь, остался цел… Это давняя и неприятная для меня история. Не хочется вспоминать. Я показал себя не лучшим моряком в том плавании.

Гестией бросил на него острый взгляд.

– Я хочу тебя предупредить, что в Кидонии многие из тех, с кем ты был раньше знаком, весьма наслышаны о твоих приключениях в Италии и особенно в Сицилии.

– Вот как? – удивился Мемнон. – И что же говорят обо мне?

– Говорят, что ты попал в плен к римлянам и был брошен в гладиаторы, потом бежал, и теперь ходит слух, что ты и есть тот самый предводитель рабов, который нанес в Сицилии поражение римскому претору…

– Удивительно, как быстро разносятся слухи, – невесело усмехнулся Мемнон и, помолчав, добавил: – Здесь у меня немало знакомых, и если римляне узнают обо мне, то обязательно потребует моей выдачи…

– Вот поэтому я и предупредил тебя…

Гестией стал расспрашивать Мемнона о своих знакомых из числа обитателей Новой Юнонии, вспомнил и о Мамерке Волузии, и о Гае Цестии. Мемнон рассказывал неохотно и на все его вопросы отвечал односложно. О своих товарищах, оставшихся в горной деревне, он очень скупо поведал, что их немного, всего «с десяток человек». Мемнон не без оснований опасался, что Гестией со своей болтливостью все полученные от него сообщения разнесет далеко за пределы своего конного двора.

Немного погодя дверь комнаты распахнулась, и появился запыхавшийся Филодем.

Мемнон поднялся ему навстречу. Они заключили друг друга в объятия.

– Рад тебя видеть, дорогой мой альбатрос! – широко улыбаясь, сказал Филодем.

– Я тоже, мой эпикуреец. Как видишь, ты первый, о ком я вспомнил, прибыв в ваши края.

– Не буду вам мешать, пойду посмотрю, чем занимаются мои бездельники, – тактично сказал Гестией и вышел из комнаты, оставив друзей наедине.

– Раб сказал, что у тебя ко мне срочное дело, – после небольшой паузы произнес Филодем, бросив на Мемнона вопросительный взгляд.

– Да, я в затруднительном положении. Ты мог бы мне помочь…

– Говори, я слушаю.

– Гестией сказал мне, что ты стал обладателем обширного поместья, которое тебе оставил по завещанию старик Евандр. Мир его праху!

– И что же? – вопросительно посмотрел на александрийца Филодем.

– Вчера пираты сразились с римлянами у Холодного мыса. Римляне одолели. Требаций бежал в Киликию. Я и около двухсот моих товарищей решили отправиться в Сицилию. Среди них полсотни раненых, они нуждаются в серьезном лечении. Я хотел бы оставить их в твоем имении… Разумеется, все будет оплачено: и лечение раненых, и уход за ними. Об этом можешь не беспокоиться.

– Означает ли эта победа римлян, что они попытаются овладеть Критом? – уклоняясь от прямого ответа, спросил Филодем не без тревоги в голосе.

– Трудно сказать… Вряд ли… Но ты не ответил на мою просьбу.

– Для полусотни раненых в моем имении места хватит, – немного помедлив, сказал Филодем.

– А ты не согласился бы сдать в аренду свое поместье на очень выгодных условиях?

– Возможно, – смутился Филодем. – Но я хотел бы подумать… Поместье дает мне десять тысяч драхм дохода в год, и если…

– Будем считать, что ты получаешь с нее доход в двадцать тысяч, – прервал Мемнон. – Для начала я предлагаю тебе два аттических таланта.

– Два таланта? Я не ослышался?

– Ты получишь их завтра же. В дальнейшем тебе придется иметь дело не со мной, а с одним человеком… он родом из Африки, чернокожий, но честная душа и весьма смышленый. Его зовут Сирт…

– Признаться, у меня голова кругом идет! – не скрывая радостного возбуждения, воскликнул эпикуреец. – Два таланта! Этих денег мне хватит с лихвой, чтобы расплатиться с кредиторами. Твое предложение очень заманчиво, Мемнон, и мне ничего не остается, как его принять. Должен признаться, я уже искал покупателя на свое имение.

– И сколько ты хочешь выручить за него? – живо поинтересовался Мемнон.

– Пожалуй, сто тысяч драхм меня бы устроили, – после небольшой заминки ответил эпикуреец.

– Мы еще поговорим с тобой об этом, – сказал Мемнон, – а пока у меня к тебе есть еще одна просьба.

– Слушаю тебя.

– Ты мог бы посодействовать мне в найме трех или четырех больших кораблей, чтобы они переправили в Сицилию меня и около двухсот человек моих товарищей?

– Я знаком с несколькими судовладельцами.

– Договаривайся с ними на любых условиях. Займись этим немедленно. Дорого каждое мгновение. Я хотел бы выйти в море, пока стоит благоприятная погода… Еще раз повторю, твои хлопоты будут щедро оплачены еще до того, как я покину берег Крита.

– О, не сомневайся, Мемнон. Сделаю все наилучшим образом…

Часть седьмая

КОНСУЛЬСКИЕ ЛЕГИОНЫ

Глава первая

В Риме. – Военная тревога. – Лагерь у Родана

В апрельские календы 651 года по римскому летосчислению, сразу по окончании Латинских празднеств, Марий выехал к своему войску, стоявшему лагерем в устье Родана.

Катулу пришлось задержаться в Риме до конца мая. Его легионы в значительной своей части состояли из новобранцев, которых он, по совету друзей, стал обучать рукопашному бою, нанимая в качестве наставников опытных преподавателей и наиболее искусных гладиаторов из школы Гая Аврелия, а также испытанных во многих сражениях рубак-ветеранов. Кроме того, Катул сначала из личных, а потом из государственных средств несколько раз устраивал для народа, в том числе и для своих солдат, настоящие сражения гладиаторов в Большом цирке, посылая хорошо обученных учеников ланисты Аврелия в вооружении самнитов против неопытных рабов и осужденных на смерть преступников, одетых в устрашающие наряды германцев. Молодые тироны, сидевшие на скамьях цирка вместе с другими зрителями, воочию убеждались, какое превосходство над плохо обученным противником имеет воин, овладевший истинно боевым искусством наносить и отражать смертоносные удары. Разумеется, все бои на арене неизменно заканчивались поголовным истреблением «германцев» под восторженные рукоплескания зрителей.

Тем временем в Риме стали появляться послы некоторых галльских племен, пострадавших от нашествия кимвров и родственных им тевтонов. Раньше они враждебно относились к римлянам, но теперь хотели заключить с ними военный союз против общего врага. На вопросы сенаторов, нет ли каких-либо признаков того, что германцы в этом году собираются угрожать Риму, галлы почти в один голос уверяли, что кимвры и тевтоны, объединившись, прекрасно устроились в благодатной земле между белгами и убиями, избрав это место для своего окончательного поселения, и пока ничто не говорит о том, что они готовятся к походу. Однако послы лингонов, принятые в сенате немного позднее, рассказали, что белги задержали в одной из своих деревень подозрительного незнакомца, который сознался, что он прибыл из Сицилии от восставших рабов для заключения союза с германцами для совместной борьбы против Рима. По словам лингонов, белги отпустили этого человека в Адуатуку, местечко, где обосновались тевтонские и кимврские вожди со своими дружинами, чтобы с его помощью убедить их идти на Рим и тем самым избавить себя от опасных соседей.

О самовольном походе Антония к Криту в Риме стало известно одновременно с сообщением о дерзком нападении пиратов на мессанскую гавань, которая была полностью разграблена, а десятки кораблей сожжены и потоплены. Сенаторы поначалу бурно возмущались поведением претора, который уже стал предметом насмешек в связи с похищением пиратами его дочери, а теперь еще отважился на неслыханную дерзость – нарушил сенатское постановление. Однако по прошествии немногих дней от Антония пришло письмо, в котором он сообщал о своей победе над объединенным флотом критских и киликийских пиратов и разрушении им главной пиратской крепости на Крите, основанной известным Гаем Требацием Тибуром, заочно осужденным по делу мятежа Гая Гракха. Эта весть несколько смягчила негодование сената. Сторонники Антония требовали дать ему возможность закрепить свой успех в деле полного искоренения морского разбоя и не препятствовать его походу к берегам Киликии.

В то же время из Сицилии приходили очень тревожные вести. Там шла жесточайшая война, в которой, судя по сообщениям частных лиц, преступлений и зверств было больше, чем правильных сражений. Сообщалось, что под видом повстанцев во многих областях действуют шайки грабителей из числа свободных, которые убивают всех без разбора – и свободных, и рабов, – чтобы по окончании смуты не осталось никаких свидетелей их злодеяний. Претор Сервилий продолжал посылать в Рим письма с жалобами на Лукулла, которого он обвинял в прямом пособничестве мятежным рабам и требовал провести расследование, касающееся получения Лукуллом взятки от них за снятие осады Триокалы, сожжение обоза и предательского роспуска вспомогательных войск. Такое обвинение казалось чудовищным, и в Риме мало кто в это верил. Но раздражение против Лукулла росло. Нашелся и человек, собравший многочисленных свидетелей среди римлян и сицилийцев для того, чтобы привлечь его к суду. Это был один из родственников Сервилия Авгура.

Суд над Лукуллом состоялся в очень неблагоприятный для него момент. Стало известно, что легион, приведенный Сервилием из Рима, не только потерпел поражение в открытом бою, но и потерял легионного орла, который попал в руки мятежников, причем сам Сервилий, пытавшийся скрыть этот факт, вступил в прямые переговоры с Афинионом с целью выкупа орла, но киликиец ответил отказом. Позор Сервилия обвинитель назвал прямым следствием предательских действий Лукулла. Публий Лициний Нерва, который весь минувший год старался вести себя тихо, не ввязываясь ни в какие политические дрязги и боясь, как бы ему самому не припомнили все его темные дела во время управления Сицилией, тоже был приглашен на суд в качестве свидетеля. Там ему пришлось выступить с небольшой речью, в которой он только скромно напомнил судьям и гражданам о том, что, не в пример Лукуллу, он, Нерва, приложил все старания, дабы обеспечить своему преемнику быструю переправу через пролив его войска, основательно пополнив его собранными по всей Сицилии солдатами.

Предвидевший неминуемый остракизм своего зятя Метелл Нумидийский хранил на судебных заседаниях гробовое молчание. Падение шурина наносило сильнейший удар по всей партии оптиматов, которую Метелл в течение нескольких лет поддерживал одной только славой своего имени. Метелл понимал, что уже ничем не сможет помочь Лукуллу, которого обвиняли не столько в нерадивом ведении войны, сколько – о, позор! – в беззастенчивом казнокрадстве, связанном с невыплатой жалованья солдатам из числа союзников. Поэтому он отказал зятю в его просьбе дать о нем в суде хвалебный отзыв, желая сохранить за собой репутацию безупречного государственного мужа.

Лукулл был осужден и отправился в изгнание. Из детей его только старший сын, Луций, сохранил полное имя отца, а младший, Марк, был усыновлен бездетным богачом Марком Теренцием Варроном и стал называться Марком Теренцием Варроном Лукуллом. О дальнейшей судьбе жены осужденного, Цецилии Метелле, известно только то, что она, оставшись без мужа, вела в Риме предосудительный образ жизни.

Местом своего изгнания Лукулл избрал Сицилию, поселившись в Гераклее. Говорили, что там он предусмотрительно, незадолго до конца своего наместничества, пустил в рост похищенные им деньги.

Старший сын его, Луций, сохранил об отце добрую память и впоследствии, когда в должности консула был послан на войну с Митридатом, воспользовался случаем, чтобы посетить отца-изгнанника в Гераклее, хотя для этого ему пришлось удлинить путь в Малую Азию, направив свои корабли не к Сикульскому проливу, а в обход западного и южного побережья Сицилии.

В конце лета появились первые тревожные сообщения из Косматой Галлии. Послы лингонов и эдуев, прибыв в Рим, сообщили, что кимвры и тевтоны уже двинулись на восток, оставив на месте племя адуатуков[119] для охраны общего имущества и сокровищ. Послам было известно, что Бойориг, царь кимвров, по уговору с Тевтободом, верховным вождем тевтонов и тойгенов, приказал наиболее воинственной части своего народа, называемой амбронами, следовать за тевтонами, которые должны были вторгнуться в Италию, двигаясь в юго-восточном направлении через земли треверов, лингонов и секванов. Сами кимвры пошли северным путем, левым берегом Рена, имея целью дойти до своих союзников гельветов из Тигуринского пага и увлечь их за собой.

Под влиянием этих сообщений не только сенаторы, но и простые граждане, целыми днями просиживая над новейшими картами Галлии, гадали, откуда следует ожидать вторжения варваров. Тевтоны, тойгены и амброны, судя по всему, очень скоро должны были встретиться с Марием, охранявшим самый удобный проход в Италию из Нарбоннской Галлии. Больше расхождений в спорах вызывало направление, избранное кимврами. Квинт Лутаций Катул, войско которого уже двигалось через Цизальпинскую Галлию, писал сенату, что, по всей вероятности, кимвры вторгнутся в Транспаданскую Галлию через проходы в Тридентинских Альпах. Как выяснилось позднее, консул оказался прав.

Лагерь Мария близ Арелата строился в течение полутора лет под непосредственным руководством Мария и представлял собой мощную крепость.

По совету своих легатов, Клавдия Марцелла и Мания Аквилия, консул выбрал для строительства лагеря именно это место, так как ожидалось, что по возвращении из Испании варвары двинутся на Италию берегом моря. Но кимвры из Испании повернули вглубь Косматой Галлии. Тревога в Италии улеглась. Целый год ни о кимврах, ни о тевтонах почти ничего не было слышно. Но теперь, когда слухи о грозном движении варваров докатились до Италии, все заговорили о дальновидности арпинца. В самом Риме вожди популяров, Апулей Сатурнин и Сервилий Главция, пользовавшиеся поддержкой Мария, усилили свою деятельность, агитируя плебеев поддержать их в приближавшихся центуриатных и трибутных комициях. Сатурнин добивался вторичного избрания народным трибуном, а Главция хотел стать претором. Сатурнин в плебейских собраниях продолжал отстаивать свой законопроект о наделении землей ветеранов Мария. Этот закон он предложил в минувшем году, но его не приняли из-за противодействия оптиматов, особенно Метелла Нумидийского, который, став цензором, в своей ненависти к популярам дошел до того, что пытался вычеркнуть имя Сатурнина из состава сената, но не был поддержан своим коллегой по должности. Сатурнин же выставил закон о ветеранах в интересах Мария, которому в то время необходимо было завоевать симпатии солдат, в первую очередь отслуживших свой срок легионеров.

Сам арпинец всеми способами добивался расположения воинов, ругал перед ними спесивую и враждебную простым гражданам знать, клялся, что никогда не прекратит борьбы за наделение землей ветеранов.

По прибытии в свой арелатский лагерь Марию представился случай показать себя и перед римлянами, и перед союзниками в очень выгодном свете. Там ему сразу же пришлось разбирать весьма щекотливое дело, взбудоражившее все легионы и особенно солдат из латинских когорт. Гай Лузий, племянник Мария (арпинец по-родственному помог молодому человеку весьма быстро продвинуться по службе и два года назад дал ему положительные рекомендации перед выборами военных трибунов), оказался законченным педерастом. Свою неодолимую страсть к красивым мальчикам до поры до времени ему удавалось скрывать. У него был любимый молоденький раб, которого он повсюду таскал с собой, но в один прекрасный день мальчишка сбежал. Лузий очень горевал об этой потере. В лагере под Арелатом ему приглянулся молодой и пригожий солдат из латинской когорты, которого он сначала пытался соблазнить, а потом и силой им овладеть, заманив в свою палатку, но возмущенный юноша выхватил меч и заколол трибуна насмерть.

Убийство трибуна простым воином было делом неслыханным. Требоний (так звали юношу) был заключен под стражу и ожидал суда. Ему грозил смертный приговор. Все союзники и большинство римлян были на стороне Требония, но положение его усугублялось тем, что он был латинским гражданином и не имел права провокации[120].

Легат Маний Аквилий, замещавший Мария во время его отсутствия, принял решение дождаться, когда в армию приедет консул и сам во всем разберется, тем более что дело касалось его родственника. В глубине души все полагали, что Требонию несдобровать, так как было хорошо известно, что Марий не только родственникам, но и многим своим землякам из Арпина помогал устроиться в Риме и вообще всячески им благоволил.

Однако Марий, прибыв в лагерь и узнав обо всем случившемся, собрал на сходку легионы со всеми вспомогательными войсками и объявил Требония невиновным. Он напомнил собравшимся, что издавна в римской армии существовал закон, по которому уличенных в мужеложстве с позором изгоняли из армии и даже выносили им смертные приговоры, поэтому молодой солдат поступил правильно, иначе сам стал бы соучастником преступления. А о своем племяннике он в конце своей речи выразился цитатой из «Одиссеи», которую сам услышал из уст своего благодетеля Сципиона Эмилиана в лагере под осажденной Нуманцией:

Заслужил он погибель, и так да погибнет другой,

Кто подобное сделать дерзнул бы![121]

Воины на сходке разразились одобрительными криками и еще больше пришли в восторг, когда Марий, подозвав Требония, возложил на его голову венок, приравняв таким образом его поступок к воинскому подвигу. После этого случая любовь к Марию со стороны простых солдат еще больше возросла.

Осматривая лагерные укрепления, воздвигнутые за время его отсутствия, Марий нашел их образцовыми, но отметил, что еще не все сделано для превращения лагеря в крепость, способную выдержать длительную осаду.

– Нам еще предстоит свезти сюда много оружия и жизненных припасов, чтобы варварам не удалось взять нас ни приступом, ни измором, – говорил Марий.

На всех совещаниях с высшими командирами он твердил о своем намерении бить противника по частям и о том, что не позволит вовлечь себя в сражение, если не будет уверен в полной победе.

Из портовых городов на юго-западном италийском побережье уже шли к устью Родана корабли, выполняя распоряжения Мария по доставке различных грузов. Еще раньше, чтобы как можно скорее доставлять в лагерь продовольствие, оружие и все необходимое, Марий распорядился прорыть канал, огибавший затянутое илом устье реки. Над сооружением этого канала солдаты и лагерные рабочие трудились почти до конца лета. Теперь грузы могли доставляться к лагерю по каналу, соединявшему море с рекой. Груженые лодки и барки тянули к месту выгрузки специально предназначенные для этого рабы-тягачи.

Между тем наступил сентябрь, и вскоре пришло известие о приближении варваров.

Марий разослал конные разъезды по всему левобережью до самого Авениона, чтобы узнать, когда и в каком месте германцы начнут переправу. Его беспокоило, что тевтоны, переправившись через Родан, сразу двинутся в Италию, не обращая внимания на укрепленный римский лагерь. В этом случае ему пришлось бы вывести войско из лагеря и двинуться следом за врагом, имеющим, как он предполагал, четырехкратное и даже пятикратное численное превосходство. Марий же рассчитывал задержать тевтонов у своего лагеря ровно настолько, чтобы заставить их самих испытать нужду во время осады. Выступая перед легатами и трибунами, арпинец указывал, что полумиллионная масса варваров вместе с их женами и детьми недолго продержится в быстро опустошенной ими местности и, кроме того, тевтоны понесут тяжелые потери при попытках взять лагерь приступом.

В один из этих дней конный отряд апулийцев во главе со своим префектом задержал подозрительного незнакомца в окрестностях Арелата. Судя по одежде и свободно растущим белокурым волосам, он был либо галлом, либо германцем, но на перевязи у него висел иберийский меч – оружие, издавно принятое на вооружение в римской армии. На вопрос префекта, кто он, незнакомец отвечал по-латыни с явным варварским акцентом:

– Я вольноотпущенник сенатора Марка Тукция Сентина… шел в лагерь консула Мария по поручению своей госпожи и благодетельницы, при помощи которой я выкупился на свободу. Она дала мне письмо для военного трибуна Марка Аттия Лабиена…

– Постой-ка! – прервал его префект. – Откуда и каким ветром тебя сюда занесло? Судя по твоему говору, ты ведь галл? Или германец?

– Родом я из Герговии, главного города арвернов, но вот уже двадцать лет живу в Италии. Я шел от Массилии в лагерь консула Гая Мария, который, как мне сказали, находится на берегу Родана.

Префект нахмурился.

– Но как объяснишь, что, направляясь в лагерь Мария от Массилии, ты очутился ближе к Арелату, чем к лагерю? – спросил он.

– Я никогда прежде не бывал в этих местах. Просто заблудился.

Этот ответ не снял подозрений префекта, которого смущала ветхая и грязная одежда галла.

– Ты должен был прибыть в Массилию на корабле, – продолжал допрос префект. – Но почему у тебя такой вид, словно ты много дней кряду продирался сквозь заросли? Как ты это объяснишь?

– До Массилии я ехал верхом от самого Рима, но конь мой захромал, и я оставил его в заезжем дворе близ Никеи. Оттуда шел пешком. Четыре ночи провел у костра. Вот и поистрепалась одежда.

Но и эти объяснения не удовлетворили префекта. По его приказу всадники обезоружили незнакомца, сняв с него перевязь с мечом, и тщательно обыскали. В поясе задержанного было найдено несколько десятков денариев, а в кармане кожаной куртки – небольшой кинжал в изящных ножнах.

– А где же письмо трибуну, о котором ты говорил? – спросил префект.

– Оно вложено в полую рукоять кинжала, – ответил галл.

– А-а, вещица-то с секретом… Дельная вещица! – проговорил префект, убедившись, что рукоять кинжала отвинчивается и в нее вложен тонкий свиток папируса.

По его лицу было видно, что он не прочь присвоить понравившийся ему дорогой кинжал. Однако префект, немного подумав, отказался от своего намерения и передал кинжал декуриону, приказав ему доставить задержанного в лагерь и сдать его вместе с изъятыми у него вещами дежурному военному трибуну.

– Пусть там разберутся с ним… Кто знает, может быть, это тевтонский лазутчик, – заявил префект.

Десять всадников во главе с декурионом пригнали галла в лагерь.

Декурион, как ему и было приказано, передал задержанного военному трибуну, дежурному по лагерю, вместе с изъятыми у него мечом и кинжалом, но без опояска с деньгами, который префект апулийцев, видимо, по рассеянности оставил у себя.

В тот день дежурным по лагерю был Квинт Серторий, военный трибун третьего легиона, который принял задержанного в своей палатке и сразу начал допрос.

Незнакомец, отвечая на вопросы трибуна, слово в слово повторил то, что сказал задержавшему его префекту.

– Сенатора Тукция Сентина я что-то не припомню, а вот Марк Лабиен самый близкий мой друг, – сказал Серторий и тотчас послал за ним вестового в четвертый легион.

– Ну, а эта отпущенница, которая послала тебя к Лабиену? Кто она? Его любовница? – не без любопытства спросил Серторий галла.

– Этого я не знаю, да и знать не хочу, – хмуро отвечал тот. – Мне только известно, что она познакомилась с Лабиеном два года назад еще в Риме, когда он был, кажется, только центурионом гастатов.

– Как зовут твою благодетельницу?

– Ювентина.

– Ювентина? О, я ее помню! – оживился Серторий. – Два года назад она была рабыней печально известного Тита Минуция… Прелестная девушка! А где она теперь?

– Она живет в загородной усадьбе в области Катаны на восточном берегу Сицилии, – немного помедлив, сказал галл.

– Так ты прибыл из Сицилии?.. Как там идут дела? Слышно, будто по всему острову во всю хозяйничают беглые рабы.

– Хвала богам, на восточном побережье пока все спокойно…

– А почему твоя благодетельница не послала письмо Лабиену с письмоносцем? – продолжал допрос Серторий.

– Госпожа просила меня остаться у него в качестве слуги. Я уроженец Галлии и мог бы быть полезен ему… например, в качестве переводчика. Кроме того, я неплохо владею оружием…

– Ну конечно. Ты ведь арвернец, а арверны народ воинственный. Квинту Фабию Аллоброгику пришлось потратить весь свой консульский год, прежде чем царь Битуит и его сын Конгенат безоговорочно капитулировали…

В это время дверная завеса распахнулась, и в палатку вошел Марк Аттий Лабиен.

– Вестовой позвал меня к тебе по какому-то важному делу, – обменявшись с Серторием рукопожатием, сказал Лабиен. – Что-нибудь случилось?

– Этот человек говорит, что прибыл к тебе с письмом от вольноотпущенницы Ювентины, твоей знакомой, – кивнув на галла, ответил Серторий.

– От Ювентины? – с удивлением переспросил Лабиен, бросив внимательный взгляд на незнакомца.

– По его словам, письмо вложено в рукоять этого кинжала, – сказал Серторий и, взяв со стола кинжал, лежавший рядом с иберийским мечом, изъятым у галла, протянул его Лабиену.

Лабиен отвинтил рукоять, вынул из нее свернутый в трубочку листок папируса и, развернув его, стал читать.

– Вот уж беспокойное существо эта девушка, – прочитав послание Ювентины, с улыбкой произнес он. – Она проявляет ко мне поистине материнскую заботу. Пишет, что посылает ко мне верного человека, на которого я могу во всем положиться…

Серторий весело рассмеялся.

– Право, тебе можно позавидовать… Кажется, совсем недавно ты уже получил письмо от одной девушки из Рима.

– Как твое имя? – обратился Лабиен к галлу.

– Думнориг.

– Довольно распространенное имя среди галлов, – заметил Серторий.

Лабиен немного помолчал, потом сказал:

– Ну что ж!.. Твоя благодетельница пишет, что ты не боишься никакой работы. Отведу-ка я тебя в обоз к своим отпущенникам. Там ты будешь нелишним…

* * *

– Не забудь, что сегодня моя очередь угощать тебя ужином, – напомнил Лабиен, прощаясь с Серторием. – Заходи ко мне сразу после того, как сдашь дежурство.

– Приду обязательно, – пообещал Серторий.

В сопровождении галла Лабиен отправился к месту расположения своего легиона. Он планировал остаток дня до ужина обойти всех старших центурионов, чтобы предупредить их о предстоящих на следующий день полевых учениях.

Некоторое время трибун и арвернец шли молча.

– Итак, тебя зовут Думнориг, и Ювентина прислала тебя ко мне на службу? – первым нарушил молчание Лабиен. – Ты, я вижу, человек храбрый, если отважился явиться сюда. Здесь очень скоро будет небезопасно.

– Ювентине я обязан свободой и всегда готов выполнить любое ее поручение, – глухим голосом ответил Думнориг.

– Ну, я-то обязан ей самой жизнью, – в задумчивости сказал Лабиен и тут же спросил: – Она писала мне, что хорошо устроилась на вилле ее покровителя, но так ли это? Не нуждается ли она в чем-нибудь? И кто он, этот покровитель?

– Это старый и добрый человек, – уверенным тоном солгал Думнориг. – Он любит ее, как собственную дочь.

– Странно. Я полагал, что у нее не было других покровителей, кроме Минуция… Ты ведь слышал о Минуции, который взбунтовал рабов под Капуей?

И Лабиен бросил на галла внимательный взгляд.

– Да, господин. Ювентина мне рассказывала…

– Значит, сам ты не участвовал в восстании? – полюбопытствовал Лабиен.

– Нет, – коротко и твердо ответил Думнориг.

– Ты можешь говорить со мной откровенно. Хотя я не сочувствую рабам, хватающимся за оружие, но не мое дело судить их за это. Даже если ты был с Минуцием под Капуей, это останется между нами…

– Я не участвовал в мятеже, – сказал Думнориг, почитая за благо не быть с римлянином слишком откровенным. Но он тут же пожалел об этом, вспомнив о Геродоре, который, по словам Ювентины, мог находиться в римском лагере. Это была его непростительная оплошность. Как он мог забыть об этом? С Геродором он был в приятельских отношениях, но тот, сам того не желая, мог выдать его…

– В сущности, мне это безразлично, – продолжал Лабиен. – Меня интересует другое… И тут ты должен ответить мне правдиво. Я спрашиваю не из простого любопытства. Есть ли у нее кто-нибудь? Я спрашиваю, есть ли у нее мужчина?

– По-моему, нет, – снова солгал Думнориг. – Во всяком случае, я ничего такого не замечал… Она ведет замкнутый образ жизни.

Беседуя, они дошли до расположения четвертого легиона, в командование которым Лабиен вступил несколько дней назад[122].

В палатке трибуна наводил порядок его отпущенник Аристион. Он с удивлением уставился на загорелого и запыленного незнакомца, вошедшего в палатку следом за Лабиеном.

– Отложи на время все свои дела, Аристион, – обратился Лабиен к отпущеннику. – Отведешь этого человека в обоз к Геродору, скажешь ему, что отныне у него будет помощник во всех его делах… И сразу возвращайся, – добавил он. – Серторий придет к нам незадолго до заката. Не забудь приготовить барашка под его любимым соусом. А я, пожалуй, пройдусь по когортам…

* * *

Думноригу, пока Аристион вел его в ту часть лагеря, где находился обоз четвертого легиона, пришлось рассказать ему, кто он и зачем прибыл в лагерь. Разумеется, он тщательно обдумывал каждое свое слово, чтобы не сболтнуть лишнего, тем более что отпущенник Лабиена оказался очень разговорчив и любопытен.

– Так ты послан к нам той девушкой, которая спасла жизнь моему господину под Капуей? – продолжал свои расспросы Аристион. – О, я наслышан о ней. Она спасла не только господина, но и Геродора, с которым я тебя сейчас познакомлю…

«Только бы Геродор не проговорился, что знает меня», – уже в который раз повторял про себя Думнориг. Но надежда на это была слабой. Арвернец уже думал о том, как он будет изворачиваться, объясняясь и с Аристионом, и особенно с Лабиеном, которому так опрометчиво солгал.

– Этому плуту необычайно повезло, – весело продолжал Аристион. – В позапрошлом году претор перегринов хотел его распять, но господин по просьбе своей спасительницы выхлопотал ему помилование.

– За что же его хотел распять претор? – спросил Думнориг с притворным удивлением, лишь бы поддержать разговор.

Аристион принялся с увлечением рассказывать о том, что Думноригу было давно известно, за исключением явно выдуманных Аристионом подробностей. Впрочем, галл только делал вид, что слушает, а сам думал о своем.

Префект апулийских всадников оставил у себя все его деньги, а без них нечего было и думать о возвращении в Сицилию – ни морем, ни сушей.

– А вот и герой Кампанской войны! – со смехом прервал Аристион раздумья арвернца.

Они уже дошли до стоянки обоза четвертого легиона. Думнориг сразу узнал Геродора, который шел по квинтане к декуманским воротам и тащил за собой на поводу молодого упрямого мула. Бывший раб и телохранитель Минуция почти не изменился за последние три года, если не считать, что похорошел лицом и, пожалуй, немного пополнел. Впрочем, он всегда был весьма недурен собой, хорошо сложен, высок ростом и кудряв. По характеру он был парнем жизнерадостным и простодушным. Думнориг вспомнил, как Минуций под Капуей как-то отругал молодого человека, что-то сказавшего невпопад, и с досадой произнес: «Тебе уже тридцать лет, пора бы и поумнеть».

Бывший телохранитель Минуция, который в другое время рассердился бы на Аристиона в ответ на его слишком вольную шутку, увидев рядом с ним Думнорига, потерял дар речи. Но если Геродор, узнав Думнорига, и был крайне удивлен, то не показал этого.

Думнориг и Геродор ничем себя не выдали, претворившись, будто видят друг друга впервые. У Аристиона не возникло никаких подозрений относительно того, что оба его дурачат. Он еще немного поболтал с ними и ушел, вспомнив, что ему нужно приготовить полюбившийся Серторию соус к жареному барашку.

– Вот так штука! – воскликнул Геродор, оставшись один на один с Думноригом. – Ты как здесь оказался?

– Долго рассказывать, – нехотя произнес галл. – На сегодня с меня хватит. У меня уже язык заплетается. С того момента, когда меня допрашивал начальник конного разъезда, который остановил меня в трех милях от лагеря, я еще дважды подробно объяснял, кто я, откуда и зачем прибыл. Потом как-нибудь расскажу тебе обо всем по порядку…

Помолчав немного, он добавил:

– Ты правильно поступил, сделав вид, что не знаком со мной. Этот болтун наверняка разнес бы по всему римскому лагерю о трогательной встрече двух товарищей по оружию из войска Минуция…

– Я считал тебя погибшим… тебя и всех твоих друзей-гладиаторов, – тихо промолвил Геродор.

– Мне посчастливилось вырваться живым из бойни под Казилином. Кроме меня, спаслись тогда Мемнон, Варий, Сатир, Астианакс и Багиен. Ириней и Сигимер были убиты на моих глазах, доблестно сражаясь. Варий погиб позднее, уже в Сицилии. Это он первым поднял там мятеж рабов и пал в бою смертью героя…

– А Мемнон и остальные? – спросил Геродор.

– Живы, – коротко ответил Думнориг.

– И все они теперь в Сицилии, среди восставших?

– Нетрудно догадаться.

– А ты? Почему ты здесь?

– Так получилось… Сам-то ты не забыл о своих погибших друзьях? Эватле, Стратоне… Могу я надеяться на то, что ты и впредь будешь помалкивать о нашем с тобой давнем знакомстве?

Думнориг бросил на Геродора испытующий взгляд.

– За кого ты меня принимаешь? – почти с обидой вскричал тот и гордо расправил плечи. – Если ты не знаешь, я до конца был с Минуцием…

– Я знаю, Геродор… Ювентина мне о тебе рассказывала.

– Ты виделся с нею?

– Еще весной.

– Как бы я хотел встретиться с ней и, припав к ее ногам, отблагодарить за свое спасение! Если бы не она…

– Ты, кажется, куда-то собрался? – перебил Геродора арвернец, кивнув на мула, хлопавшего ушами.

– Нужно сходить в Арелат, чтобы запастись хорошим вином, свежими фруктами и овощами для господина, – заговорил Геродор, вспомнив о насущных делах. – Он теперь не какой-нибудь центурион гастатов. С ним водят дружбу особы из сенаторского сословия и порой заглядывают к нему в палатку по какому-нибудь делу или в надежде на угощение… Как ты понимаешь, угощать знатных особ приходится на самом высоком уровне, – многозначительно подмигнул он Думноригу.

– Я прогуляюсь с тобой, если не возражаешь.

– О чем речь? Вдвоем веселее… Присмотри за мулом, а я сбегаю за корзинами. Тут недалеко.

Геродор ушел, свернув с квинтаны на соседнюю улицу, где, судя по трепетавшим на ветру вымпелам и стоявшим у коновязей лошадям, расположилась союзническая конница.

Думнориг остался наедине с мулом. Арвернец почесывал его за ушами и с интересом разглядывал укрепления римского лагеря.

По всему было видно, что трудов здесь не пожалели. У подножия холма, на котором располагался римский лагерь, были выкопаны в три ряда широкие и глубокие рвы, причем наиболее удаленный от лагеря ров, находившийся на ровной и низменной местности, был заполнен водой из реки. Перед рвами, как он узнал позднее, римляне устроили многочисленные ловушки, среди которых самыми коварными были так называемые «лилии». Это были глубокие конусообразные ямы, на дне их торчали вкопанные в землю заостренные колья, причем верхнюю часть ямы прикрывали хворостом, чтобы скрыть ловушку. Тот, кто падал в яму, обязательно напарывался на острый кол. Не менее опасны были «могильные столбы» – вкопанные во рвах деревья с заостренными сучьями. Они тоже были тщательно замаскированы. Провалившийся в ров натыкался на заостренные сучья. Перед этими ловушками, в тех местах, где росла густая трава, во множестве скрывались так называемые «стрекалы» – целиком вбитые в землю толстые колья, от которых в разные стороны расходились прикрепленные к ним острые железные крючья. Эти приспособления были устроены для того, чтобы часовые, охранявшие лагерь ночью, вовремя обнаруживали приближавшихся к укреплениям вражеских воинов, которые не могли сдержать вскриков и стонов, зацепившись ногами за крючья, и тем самым выдавали свое присутствие вблизи лагерных укреплений.

Выше по склону холма пролегал еще один ров – такой же глубокий, как и все остальные, но значительно шире. Через него напротив главных ворот лагеря был переброшен перекидной бревенчатый мост, который в случае нападения врага можно было убрать соединенными усилиями нескольких десятков человек. Сразу за этим рвом возвышался насыпной вал, по гребню которого шел высокий и прочный частокол, переплетенный гибкими прутьями ивняка. Вал был сплошь убит камнями и настолько крут, что приставить лестницу к частоколу было весьма затруднительно.

Думнориг знал, что ни тевтоны, ни кимвры не имели представления о правильной осаде городов и крепостей. Порой они применяли грубо сколоченные приставные лестницы, делая попытки взобраться на крепостные стены. Никогда не использовали они ни таранов, ни катапульт, ни баллист, ни онагров. В этом не было ничего удивительного. О военном искусстве греков и римлян они не имели ни малейшего представления. От одного старого кимвра, немного изъяснявшегося на кельтском языке, Думнориг слышал, что восемнадцать лет назад кимвры и тевтоны медь считали драгоценным металлом, а железа совсем не знали, пользуясь в битвах копьями с каменными наконечниками.

Но дикари были многочисленны. При встречах с другими племенами на территории Германии они сметали на своем пути местные ополчения и, нигде подолгу не останавливаясь, продолжали движение на юг.

Выйдя за пределы расселения германцев, они надолго остановились в Норике, где впервые познакомились с железом и быстро обзавелись не только железными наконечниками для своих копий, но и мечами. Пребывая в Норике, кимвры и тевтоны завязали союзнические отношения со скордисками – иллирийским племенем, враждовавшим с римлянами.

Консул Гней Папирий Карбон попытался вытеснить германцев из этой области, богатой железными рудами, которые издавна вывозились оттуда в Италию и Рим. Однако битва при городе Норейе закончилась поражением римлян. После этой победы кимвры и тевтоны повернули на запад и через Рен и Юрские горы проникли в Галлию. Здесь они заключили союз с воинственными гельветами из Тигуринского пага и стали угрожать галльским владениям римлян.

Выступивший против них консул Марк Юний Силан был разбит. Еще через два года такая же участь постигла Луция Кассия Лонгина, потерпевшего поражение у Леманского озера, хотя на этот раз против римлян сражалась только часть народа кимвров. Это были амброны, пришедшие на помощь союзным тигуринцам.

Именно в это время тевтоны и кимвры разделились. Тевтобод повел свой народ дальше на запад, чтобы найти удобное место для поселения на просторах Косматой Галлии, а кимвры во главе с Бойоригом вторглись в Нарбоннскую провинцию римлян и нанесли поражение консулу Гнею Манлию Максиму и проконсулу Квинту Сервилию Цепиону при Араузионе. С этого-то времени Рим и всю Италию объял cimbricus terror (кимврский ужас)…

Глава вторая

Странствия Думнорига

Думнориг, как уже знает читатель, отправился послом восставших к кимврам еще весной. Он не знал тогда, что германцы ушли из Испании. Об этом он впервые услышал, прибыв в Мессану. Поначалу Думнориг не поверил этому слуху. Но уже в гавани Остии, где он пересел на корабль, следовавший в Массилию, слух подтвердился: галл случайно подслушал разговор двух римлян о том, что кимвры пересекли Пиренеи и двинулись на запад побережьем Кантабрского моря.

Путешествие Думнорига затянулось почти на четыре месяца. Начало его можно было считать удачным. От Триокалы он ехал верхом на коне с сумкой письмоносца, которую ему подарил Сирт. Думнориг ему был за это весьма благодарен. Сумка письмоносца, пока он ехал дорогами Сицилии, а потом добирался морем до Массилии, отводила от него все подозрения.

После того, как Думнориг простился с Ювентиной близ Катаны, он за одну ночь и до вечера следующего дня проскакал на коне около восьмидесяти миль до Мессаны. Там он продал коня и устроился на корабль, который следовал до Остии.

Очень выручала Думнорига его вполне сносная латынь. Светлая кожа и белокурые волосы сразу выдавали в нем галла. Ему приходилось быть общительным, даже болтливым, чтобы предупреждать излишние вопросы. При каждом удобном случае он представлялся письмоносцем откупщиков и не забывал добавлять, что является вольноотпущенником римского сенатора Тукция Сентина. Это сразу располагало к нему окружающих.

Железное здоровье позволило ему легко перенести многодневное плавание по беспокойному морю. Несколько путешественников, севших на корабль в Остии вместе с Думноригом, не выдержали: проклиная все на свете, они приказали кормчему высадить их в первой же гавани.

Лишь на восьмой день плавания от Остии корабль прибыл в Массилию. Но прежде чем пуститься по следам кимвров, Думнориг решил навестить давнюю свою возлюбленную, жившую в крошечном имении в полумиле от города. Он познакомился с ней девять лет назад, когда беглым рабом пробирался на родину…

Думноригу было восемнадцать лет, когда началась война с римлянами. Впервые он пришел вместе со своими сверстниками из родной деревни на военную сходку под Герговией, главным городом арвернов. О том времени в памяти его остались однообразные картины многодневного похода – неисчислимое множество вооруженных людей, двигавшихся через леса и равнины в сторону восхода солнца…

Потом было великое сражение с римлянами у слияния Изары и Родана. Арверны бились против римлян в союзе с рутенами. Римляне победили. Верховный вождь арвернов Битуит пытался договориться с ними окончить войну почетным миром, но римский консул жаждал безоговорочной капитуляции. Еще много мужчин оставалось в землях арвернов и рутенов, не желавших покоряться завоевателям. Поэтому консул Квинт Фабий Максим[123] решил уничтожить самых сильных из них и бросил своих солдат на плохо укрепленные галльские деревни. Арверны и рутены, храбрые, но не знавшие правильного строя и плохо вооруженные, тысячами гибли в неравных схватках с дисциплинированными и обученными римскими легионами. Женщины, подростки и дети массами угонялись в рабство. Сто двадцать тысяч взрослых арвернов было перебито римлянами в жестоких боях. Битуит сдался врагам, чтобы остановить истребление своего народа…

Думнориг уцелел в битве у Изары, но по прошествии нескольких дней был ранен в одной из стычек с римлянами и попал в плен. Вместе с тысячами пленных арвернов, рутенов и аллоброгов он пешком прошел до самого Рима. Там римские квесторы в течение немногих дней распродали всех пленников.

Думнорига и еще несколько десятков его соотечественников купили римские поселенцы из новой колонии, основанной на месте разрушенного Карфагена. Через шесть или семь дней корабль с невольниками пристал к африканскому берегу.

Арвернцу пришлось в течение девяти лет томиться в неволе, работая от рассвета до заката у римского колониста в непривычных условиях под палящим африканским солнцем.

Колонисты рабов не жалели. Рабы были дешевы. Надсмотрщики то и дело пускали в ход плети и кулаки. Убежать было некуда: только на морском побережье билась чужая жизнь, а дальше от моря простиралась безводная пустыня, наводившая на галлов ужас.

И все же Думнориг решился на побег. Это был первый его побег, и он не удался. Его схватили в Утике, грозились распять, если он не назовет имя своего законного господина. Но Думнориг страстно хотел попасть в Италию, а оттуда перебраться на родину. Объявив себя рабом палача арвернов Квинта Фабия Максима Аллоброгика (никакого другого римского имени он тогда не знал), даже под розгами уверял, что бежал из его италийского имения с целью найти приют у нумидийского царя Югурты, который в это время с большой охотой принимал у себя перебежчиков – не только свободных, но и рабов. Ему поверили, заковали в ручные цепи и вместе с другими беглецами отправили на корабле в Италию, чтобы вернуть законному господину «для надлежащего наказания».

Второй побег он совершил сразу же по прибытии в Остийскую гавань. Потом он не мог объяснить самому себе, как решился на такое безумие. Руки Думнорига, как и у остальных рабов, были в оковах. Побег со скованными руками не имел смысла. Но ночью он встал и, перешагивая через тела спящих товарищей по несчастью, пошел куда глаза глядят. Охранявшие рабов сторожа его не заметили – видимо, уснули.

Пройдя по безлюдным ночным улицам, Думнориг вышел к морю у береговой башни. Где-то совсем рядом он услышал голоса. Это были солдаты городской стражи. Но никто его не окликнул. Вскоре он оказался за городом и поначалу двинулся по дороге вдоль морского побережья. Немного погодя он попытался изменить направление, подавшись на север, но путь ему преградило широкое озеро. Как он потом узнал, это было Остийское озеро с примыкавшими к нему Лаврентскими болотами. Всю ночь и почти весь день Думнориг упрямо шел по дороге, не встретив ни одного путника. В полдень показались стены и башни небольшого города. Это был город Лаврент. Думнориг свернул на дорогу, ответвлявшуюся в сторону от моря. Эта дорога протяженностью всего в семь римских миль соединялась с Лавинийской дорогой, двигаясь по которой можно было попасть сначала в городок Лавиний, а потом в Рим. Об этом он тоже узнал позднее. Но в тот момент Думнориг, увидев слева от дороги густой курчавый лес, двинулся к нему.

Этот лес, как и болото, назывался Лаврентским. Первые три дня Думнориг питался одними желудями. Он почти умирал от голода и холода, когда на него случайно наткнулись скрывавшиеся в лесу беглые рабы. Их было девять человек. Они помогли ему избавиться от оков, и Думнориг стал десятым в этой разбойничьей шайке, жившей ночными набегами на деревенские огороды или разбоями на дорогах.

В недобрый час оказался Думнориг в Лаврентском лесу. Вскоре из Рима туда была выслана целая когорта солдат для розыска беглых невольников. Но Думноригу и его друзьям повезло: они вовремя укрылись в топких болотах, пока солдаты прочесывали лес и хватали скрывавшихся в нем беглецов. После того как солдаты закончили облаву и ушли, несчастные разбойники вышли из своего убежища и получили возможность запастись скудной провизией на зиму. По ночам они выкапывали репу на полях лавинийских крестьян, ставили силки на зайцев и других мелких животных…

Пережив очень голодную и холодную зиму, беглецы вышли по весне на большую дорогу и встретили на ней четырех бедняков, одетых в залатанные плащи. Они катили перед собой груженую старым тряпьем тележку. В другое время беглые рабы и не подумали бы связываться с какими-то жалкими ветошниками. Но в тот день они были особенно голодны и злы. К тому же одежда их превратилась в лохмотья. Остановив старьевщиков, они стали рыться в их тележке, надеясь отыскать для себя что-нибудь подходящее из платья. Но ветошники внезапно сбросили с себя свои трибоны и обнажили остро отточенные мечи. Двое разбойников были убиты на месте, остальные пришли в ярость и забили насмерть всех четверых противников своими дубинами. Каково же было их изумление, когда в тележке под грудой ветоши они обнаружили две корзинки с денариями и сестерциями. Каждая из них была весом не меньше таланта. Видимо, один из мнимых ветошников был торговцем, который решил вместе со своими слугами перевезти эту крупную сумму денег из Остии в Рим. Они отправились в путь, переодевшись в нищенскую одежду, дабы не стать приманкой для грабителей. Поскупившись нанять вооруженную охрану, торговец потерял и деньги, и слуг, и собственную жизнь.

Похоронив товарищей в лесу, разбойники честно поделили между собой добытые деньги и решили навсегда покинуть Лаврентский лес. Они рискнули появиться на торжке близ святилища Альбула, купили себе приличную одежду и сбрили бороды. После этого они расстались друг с другом. Больше Думнориг никого из них никогда не видел.

С особой силой проснулась в нем тоска по родине. Он готов был пробираться туда пешком по ночам, прячась днем в глухих местах. Но дойдя до Альзия в Этрурии, беглец осмелел и вошел в город с толпой торговцев в надежде устроиться на корабль, идущий в Массилию. В это время он уже обладал запасом латинских слов, достаточным для того, чтобы выдавать себя за римского отпущенника. Его расчет на это вполне себя оправдал. Ни видом своим, ни плохой латинской речью он не вызывал ни у кого каких-либо подозрений. Придумать имя мнимому своему патрону не составило для него большого труда. Один из его товарищей-разбойников часто рассказывал о своем господине из патрицианского рода Огульниев. Тот был очень богат и жаден, экономя на питании рабов больше, чем на кормежке домашних животных, почему и побеги невольников из его латифундии не были редкостью. Думнориг назвался вольноотпущенником Марка Огульния. Как потом ему стало известно, род Огульниев был очень старинным и почитался как в Риме, так и во многих городах Италии. Поэтому молодой арвернец, чуть ли не на каждом шагу произнося имя своего «патрона», везде встречал хорошее к себе отношение.

Ему удалось устроиться на корабль, следовавший в Массилию. Один из матросов, массилийский грек, обещал приютить его в своей хижине за небольшую плату. Думнориг рассчитывал провести в городе несколько дней. Он хотел встретить там каких-нибудь торговцев из земли арвернов или рутенов, чтобы вместе с ними добраться до родных мест. Но ему пришлось надолго задержаться в Массилии. Поначалу он никак не мог найти торговцев-земляков. Однажды на рынке разговорился и познакомился с молодой женщиной. Она торговала овощами и была владелицей небольшого загородного имения. Гиспала (так звали женщину) была отпущенницей. Ее патрон, бывший римский квестор, изгнанный из Рима по приговору суда, отпустил Гиспалу по завещанию с маленьким участком земли неподалеку от города. Гиспале было около тридцати лет. Она была весьма привлекательна, но имела недостаток – сильно прихрамывала от полученного в детстве увечья. Из-за этого она так и не вышла замуж. Но Думнорига это не смущало. Он быстро сошелся с ней. Она его вполне устраивала, а Гиспала была от него в восторге, потому что он был молод, хорош собой и не ленив в работе.

Но Думнорига по-прежнему тянуло на родину. От Массилии до Герговии было около сотни миль. Как-то мимо усадьбы отпущенницы проходил обоз, направлявшийся в Сегодун, главный город рутенов. Думнориг ушел вместе с купцами, оставив Гиспалу в большой печали. Она уже успела сильно к нему привязаться…

Думнориг прошел через землю рутенов и добрался до Герговии, в окрестностях которой была его деревня. Но на месте деревни нашел лишь старое пепелище. Он еще был молод тогда и не разучился плакать. Не сдерживая душивших его слез, Думнориг сидел на том самом месте, где когда-то стоял дом, в котором он родился и вырос. Яркие воспоминания детства и юности были еще очень свежи в памяти, особенно образ девушки из соседней деревни, ее прекрасные голубые глаза и милая улыбка, которой она ласкала его при встречах. Ее звали Вильмира. Она должна была стать его женой. Но и ее деревня была сожжена. Римляне, осаждая Герговию, безжалостно опустошили окружавшую ее местность.

Погоревав, Думнориг пробовал отыскать мать и сестер или родственников в Герговии и в уцелевших ближайших деревнях, но все было напрасно. Ни о его матери, ни о его сестрах никто ничего не слышал, никого из родственников и даже знакомых он не нашел: все сгинули в минувшей страшной войне, все на родной земле стало ему чужим.

Думнориг вернулся к Гиспале, и они прожили вместе около двух лет.

Арвернец не мог предположить, что его, беглого раба из Африки, будут разыскивать в Заальпийской Галлии. Он не знал, что в Массилии обосновалось товарищество фугитивариев, которое занималось поимкой беглых рабов в Нарбоннской Галлии с той поры, как она официально стала римской провинцией. Его схватили, когда он имел неосторожность открыто появиться в Массилии. Ему даже не позволили проститься с Гиспалой, и, заковав в цепи, бросили в трюм корабля, следовавшего в Остию, откуда Думнориг три года назад совершил побег.

Из Остии его привезли в Рим. Думнориг упрямо твердил, что он раб Квинта Фабия Максима. Он надеялся, что консуляр не устоит против соблазна заполучить дарового раба. Бывали случаи, когда раб, сбежавший от одного господина, оказывался в имении другого. Но Квинт Фабий принадлежал к высшему сословию и дорожил своей репутацией. Поэтому он не пошел на обман ради ничтожной наживы и не признал Думнорига своим рабом. Арвернец же предпочитал смерть возвращению в Африку. Никакие истязания не могли бы его заставить назвать имя своего настоящего господина. Беглых рабов, отказывавшихся назвать своих законных господ, обычно распинали на крестах. Но случайно подвернулся еще никому не известный тогда ланиста Гай Аврелий, владелец небольшой гладиаторской школы, который купил Думнорига у фугитивариев за небольшую плату.

В то время Гай Аврелий еще не имел постоянной гладиаторской школы в Риме. Несколько десятков своих гладиаторов он содержал в Капуе. Ланиста возил их по всей Италии, заставляя сражаться на рыночных площадях италийских городов. Думнориг в этих первых боях легко выходил победителем. Был он силен, храбр и быстро научился хорошо владеть мечом. Позднее он благодаря постоянным упражнениям довел свое боевое искусство до еще более высокой степени совершенства. Поэтому судьба его щадила очень долго. Конечно, он знал, что жизнь гладиатора коротка. Таких, как он, имевших на своем счету свыше двухсот поединков и групповых боев, было немного.

Когда Думнориг с пятью товарищами бежал из Рима, ему было уже тридцать четыре года. Он обрел свободу, которую отныне ему приходилось постоянно отстаивать с оружием в руках, но ни о чем не жалел. Напротив, он часто благодарил судьбу за то, что она свела его с такими прекрасными товарищами, как Мемнон, Сатир, Астианакс и Багиен. Они стали ему братьями. Только их одних он любил.

После того как Триокала освободилась от осады, Афинион и Мемнон задумали связаться с вождями кимвров, чтобы договориться с ними о совместной борьбе с римлянами. Поход германцев в Испанию был плохим знаком для восставших сицилийских рабов. Непосредственная угроза вторжения варваров в Италию, как казалось, миновала надолго. Римляне могли теперь направить большие силы в Сицилию, чтобы покончить с восставшими. Думнориг сам предложил себя на роль посредника в переговорах с кимврами. Он был уверен, что никто другой не справится с этим делом лучше него…

* * *

Прибыв в Массилию, Думнориг прежде всего отправился к Гиспале, но потом пожалел об этом. За десять лет разлуки с ним она сильно изменилась. От прежней веселой и жизнерадостной молодой женщины не осталось и следа. Возраст ее приближался к сорока годам, а выглядела она настоящей старухой. Когда Думнориг неожиданно исчез, Гиспала еще долго его ждала, надеясь на чудо. Потом она пристрастилась к вину, и все пошло прахом. Бедное ее хозяйство пришло в упадок. Гиспала в одиночку надрывалась на своем участке, кое-как ковыряя землю, и выращивала только зелень, которой торговала на массилийском рынке. Этим она и жила.

Встреча их была безрадостна. Гиспала много пила и жаловалась, что ей не хватает денег, чтобы купить раба. Думнориг отдал ей две сотни денариев, почти наполовину облегчив свой опоясок с деньгами.

Прожив у Гиспалы два дня, он ни разу не видел ее трезвой. Утром третьего дня он уехал не простившись, так как после чрезмерных возлияний накануне она была невменяема. Так и не добудившись ее, он вскочил на коня и поскакал на запад.

Когда он добрался до Герговии, то не увидел в ее окрестностях и тех деревень, в которые заходил двенадцать лет назад: вся местность в округе была опустошена побывавшими здесь кимврами. Из бесед с жителями Герговии Думнориг узнал, что четыре года назад по землям арвернов и соседних племен прошли несметные силы германцев, все сокрушая на своем пути. Их конунг Бойориг приглашал арвернов присоединиться к кимврам, чтобы вместе идти против римлян, но жители, охваченные ужасом, запирались от свирепых пришельцев в своих укрепленных городах, предпочитая терпеть голод и нужду. Все же и в Галлии нашлось немало охотников поучаствовать в грабежах вместе с воинственными северными варварами. Им по душе была кочевая жизнь в составе непобедимого народа, вызывавшего смертельный страх даже у римлян. Тысячи их, измученных нуждой или обиженных знатными и гордыми людьми в своем отечестве, собирались в отряды и выбирали себе вождей, отличавшихся силой и отвагой. Когда галлы попадали в плен к римлянам, то сбивали последних с толку, заставляя их думать, что сами кимвры или тевтоны происходят от кельтов и не имеют ничего общего с германцами…

По родной арвернской земле Думнориг продвигался беспрепятственно, всюду находя неплохой прием. Он ехал верхом на добром коне. Оружием у него были иберийский меч (тот самый меч, которым он вооружился у гробницы Сципионов, совершив с товарищами побег из школы Аврелия), и небольшой крепкий щит, купленный им в Герговии. В поясе оставались две сотни денариев из тех денег, которыми его снабдил Афинион. Люди видели в нем состоятельного путешественника, а не бездомного бродягу.

На границе между арвернами и битуригами Думнорига предупредили, что на дорогах неспокойно и возможны встречи с разбойниками. В одном месте из-за деревьев кто-то по-подлому выпустил в него стрелу, но она пролетела мимо. Видимо, какому-то негодяю приглянулся его конь. Думнориг после этого стал осмотрительнее, стараясь быстрее преодолевать открытые пространства, одновременно избегая дорог, ведущих через слишком густые чащи леса. Места, казавшиеся ему особенно опасными, он проезжал с обнаженным мечом в руке и держа наготове щит.

Области битуригов и сенонов Думнориг пересек в течение шести дней, соблюдая особую предосторожность. Жители этих мест не пользовались у кельтов хорошей репутацией. В деревнях арвернец задерживался лишь для того, чтобы купить провизию. Ночевал под открытым небом, подвергая себя и своего коня немалой опасности, так как в лесных чащах полно было хищных зверей. Еще три дня понадобилось ему, чтобы проехать к главному городу каталавнов, носившему название самого племени.

В Каталавне Думнориг провел десять дней, найдя недорогой приют в доме одинокого охотника. Арвернец долго раздумывал, как ему поступить. Белги были воинственны и свободолюбивы. Тевтонов и присоединившихся к ним кимвров они считали врагами и захватчиками, занявшими территорию, которую белги считали своей. В местности, где расположились громадными лагерями сначала тевтоны и тойгены, а затем кимвры и амброны, белги и соседние с ними племена раньше пасли свои стада. Правда, тевтонский конунг Тевтобод некоторое время пытался мирно договориться с местными вождями, указывая им на то, что сами белги когда-то пришли из-за Рена, то есть имели с германцами кровное родство. Однако страх белгов перед тевтонами, особенно после того как к ним присоединились кимвры, был велик, и вся Белгика лихорадочно готовилась к войне с незваными гостями.

Поразмыслив, Думнориг пришел к выводу, что в одиночку ему будет очень нелегко пересечь Белгику, охваченную всеобщей тревогой и подозрительностью по отношению к иноплеменникам. У него возникла мысль добраться до кимвров и тевтонов с помощью кого-нибудь из белгийских купцов, которых он заприметил на рыночной площади Каталавны. Свой выбор он остановил на Гертобриксе, который был богаче всех. Старик-охотник, в доме которого остановился Думнориг, отзывался о нем как о человеке, принадлежавшем к знатному белгскому роду. Да и сам арвернец убедился в этом, когда разузнал, что тот живет в своем собственном загородном доме, содержит гостиницу с конным двором и окружен многочисленными слугами. Думнориг решился поговорить с ним начистоту и в десятый день своего пребывания в Каталавне явился прямо к нему, передав через слугу, что хочет сообщить ему о чем-то весьма важном.

Гертобрикс согласился его принять, и узнав, с какой целью прибыл посланец восставших рабов из далекой Сицилии, пришел в изумление, похожее на негодование.

– А ты не боишься, что я могу приказать заковать тебя в цепи и отправить в Рим?

– Этим, конечно, ты окажешь большую услугу римлянам, – хладнокровно отвечал Думнориг, – но ты подумай о том, что сами римляне даже при всем желании не смогут отплатить народу белгов благодарностью. Они не отправят вам на помощь через всю Галлию свои легионы, чтобы избавить от разорительного присутствия миллиона германцев на вашей земле. Какое там! Римляне сами испытывают страх перед ними. А если между белгами и германцами вспыхнет большая война? Нужна ли она народу белгов? Ничего, кроме страшного разорения и неисчислимых бедствий, она не принесет. Но если ты поможешь мне добраться до Бойорига и Тевтобода, то тем самым будешь способствовать тому, что кимвры и тевтоны покинут Галлию. Они ведь давно грозились посчитаться с римлянами. Кто знает, может быть, мне удастся уговорить их пойти на Рим, когда они узнают, что в самой Италии к ним готовы присоединиться десятки и сотни тысяч угнетенных рабов.

Гертобрикс задумался, потом сказал:

– Лето в самом разгаре. Не слишком ли поздно послали тебя твои друзья с таким поручением? Даже если тебе удастся склонить Тевтобода и Бойорига к походу против римлян, им понадобится намало времени, чтобы собраться и хорошо подготовиться к нему. Да и сам поход займет не меньше тридцати и более дней, прежде чем кимвры и тевтоны достигнут Италии. Думаю, это произойдет не раньше, чем наступит осень, а за нею – зимняя стужа со снегопадами.

– Германцам это нипочем, – возразил Думнориг. – Они становятся только энергичнее, когда чувствуют приближение осенней прохлады. Они будут в выигрыше, если будут наступать даже суровой зимой, потому что привыкли к холоду у себя на родине. А римляне прекрасно переносят летний зной, но при первых заморозках предпочитают отсиживаться в своих зимних лагерях или за городскими стенами.

– Твои слова кажутся мне убедительными, – раздумчиво произнес Гертобрикс, – но я должен посоветоваться со своими старейшинами в Дурокорторе. Возможно, они согласятся оказать тебе содействие.

Думнориг снова возразил:

– Чем меньше людей будет знать обо мне, тем меньше будет лишних разговоров. А еще лучше, если наша сегодняшняя встреча останется тайной для всех, кроме нас двоих, тогда и у римлян не будет оснований гневаться на белгов за то, что они подбивали германцев напасть на Италию.

– Белги не испугаются гнева римлян, – с гордостью расправил плечи Гертобрикс.

– Храбрость белгов известна всей Галлии, – почтительно склонив голову, сказал Думнориг. – Но я думаю, не следует давать римлянам повод настраивать секванов, арвернов и других кельтов, пострадавших от нашествия германцев, против белгов. Римляне коварны и злопамятны. Покорив предальпийских галлов, они уже проникли за Альпы и не успокоятся, пока не подчинят себе всю Галлию. Пока им самим грозит опасность, они будут заигрывать даже с германцами. Разве ты не слышал о марзах, которые уже готовы были заключить союз с кимврами, но консульский легат Сулла отговорил их? Можешь не сомневаться, они не упустят возможности посеять вражду между народами Галлии, как только им удастся покончить с кимврами и тевтонами. Они припомнят белгам, что благодаря их содействию кимвры и тевтоны договорились с восставшими рабами Сицилии о совместной борьбе против Рима. Не лучше ли будет, если о нашем сегодняшнем разговоре никто и никогда не узнает?

– Ты прав, – согласился Гертобрикс под лавиной столь серьезных доводов. – Да и кто их знает, наших стариков? Как еще они отнесутся к тому, чтобы пропустить через земли белгов посланца беглых римских рабов для переговоров с германцами? Даже если согласятся, то вряд ли удастся сохранить это в тайне. Да, ты прав, не стоит поднимать из-за всего этого шум. В интересах не только белгов, но и всех кельтов, чтобы тевтоны и кимвры поскорее убрались отсюда. Пусть идут на римлян и хорошенько им зададут. Вся Галлия только облегченно вздохнет, когда станет известно, что кимвры и тевтоны окружили Рим своими повозками…

Три дня спустя, ночью, Думнориг присоединился к отряду Гертобрикса, который посадил на коней не менее двух десятков своих слуг и выступил с ними из Каталавна, двинувшись вдоль границы между ремами и треверами в направлении области нервиев.

Под защитой этого отряда Думнориг чувствовал себя в полной безопасности.

На второй день пути отряд Гертобрикса прибыл в главный город нервиев Багак. Там у него среди знатных людей были обширные знакомства. Одному из них он представил Думнорига как своего лазутчика, которого он решил заслать в стан германцев, чтобы разузнать, не замышляют ли они чего-нибудь против соседей, союзников белгов. Вскоре арвернец оказался в составе небольшого отряда нервиев, который препроводил его до пограничной реки, за которой начиналась территория, занятая тевтонами и кимврами.

Уже на следующий день Думнориг прискакал в Адуатуку, укрепленное поселение, занятое тевтонами. Здесь находилась ставка их верховного вождя Тевтобода. А еще через два дня Думнориг предстал перед собранием кимврских и тевтонских вождей. Он передал «конунгам» привет от царя восставших Сальвия Трифона (Думнориг не мог знать, что в это время Сальвия уже не было в живых) и предложил им от имени «повелителя всей Сицилии» военный союз против римлян. Думнориг решил, не стесняясь, выдавать желаемое за действительное. Откуда простодушным германцам было знать об истинном состоянии дел в Сицилии?

Вожди германцев выслушали его благосклонно. Думнориг был немало удивлен, когда кимвр Бойориг развернул перед ним большой лист пергамента, на котором весьма искусно была выполнена карта Италии и Сицилии, испещренная греческими наименованиями городов и рек. Возможно, эта карта досталась дикарям от массилийских купцов. Он видел подобную карту лишь однажды, когда образованный Мемнон внимательно разглядывал ее после памятного сражения под Леонтинами, собираясь идти походом к Триокале.

Совершенно неграмотный, но сообразительный галл с невозмутимой уверенностью ткнул пальцем примерно в то место сицилийского треугольника, где должна была находиться столица восставших. Хотя на карте этот небольшой и малоизвестный город вряд ли был обозначен. Думнориг не без основания полагал, что никто из вождей германцев не сможет с ним сравниться в его географических познаниях, и почувствовал великое облегчение, когда убедился в правильности своего предположения.

Бойориг и Тевтобод неплохо изъяснялись по-кельтски. Другие германские вожди пользовались услугами переводчика из племени сегусиавов. Думнориг в немногих словах обрисовал положение в Сицилии: война идет уже третий год, восставшие разбили войска трех римских преторов, остров во власти восставших, которые располагают хорошо вооруженной шестидесятитысячной армией (в этом месте своего рассказа Думнориг тоже сильно преувеличил). Он особо подчеркнул, что Сальвий Трифон, царь восставших, твердо обещает при первых же слухах о вторжении храбрых германцев и их союзников-галлов в пределы Италии переправить все свое войско через Сикульский пролив и двинуть его прямо на Рим.

– Армия наша по мере приближения к Риму будет постоянно расти, – продолжал Думнориг. – По всей Италии стонут в цепях тысячи и тысячи рабов, измученных непосильным трудом и несправедливостью. Среди них множество бывших кельтских воинов из побежденных римлянами племен. Натерпевшись в рабстве, они без колебаний примкнут к нам и будут храбро сражаться.

– Мы одни в состоянии справиться с римлянами, этими неженками, похожими на женщин, – презрительно и гордо изрек гигант Тевтобод, поводя могучими плечами. – Когда-то у нас в руках были одни копья с каменными наконечниками, но мы все равно обратили в бегство консула Карбона с его воинами, сплошь одетыми в броню и вооруженными железными мечами. Но теперь у нас самих нет недостатка в железе. Наши копья и мечи не уступают римским. Когда мы пойдем в Италию, наше шествие будет подобно огню, который сожжет Рим.

– Мой брат Тевтобод совершенно прав, – важно сказал Бойориг и обратился к Думноригу: – Скажи откровенно, твой царь стремится к союзу с нами, чтобы принять участие в дележе добычи, которую мы возьмем в Риме?

– Ни царь Трифон, ни его люди не заинтересованы в добыче настолько, чтобы это повредило нашим дружеским и братским отношениям с вами, – отвечал Думнориг, осторожно подбирая слова. – Мы вообще готовы отказаться от всякой добычи. Мы хотим лишь одного – уничтожения Рима и всех римлян, которых не так уж много – всего около трехсот пятидесяти тысяч по последней переписи. Но одним нам, без вашей помощи, трудно будет противостоять им. Поэтому нас не интересует добыча. Угнетенные рабы, освободившиеся от власти надменных господ, сами в состоянии добыть себе все необходимое привычным для них трудом. Когда вы, два непобедимых народа, сотрете с лица земли город Рим и весь римский народ, мы протянем вам руку дружбы и благодарности, а затем уйдем на свой остров. Больше нам ничего не нужно.

Думнориг, внимательно следивший за выражением лиц германцев, слушавших его речь, отметил про себя, что его слова пришлись им по душе. Теперь можно было обратиться к ним с предложением, на принятие которого северными варварами очень рассчитывали Афинион и Мемнон.

– В самой Италии тевтоны и кимвры всегда могут обрести союзников, – после небольшой паузы продолжил Думнориг.

– Союзников? – переспросил Бойориг. – Я знаю, что в Италии немало народов, недовольных властью римлян, но разве есть среди них такие, которые пойдут на союз с нами?

– Под союзниками я имею в виду тысячи и тысячи угнетенных рабов, согнанных в Италию со всего света. Эти несчастные от рассвета до заката изнуряют свои тела на тяжелых полевых и подземных работах. Только их трудом создаются в Италии несметные богатства, принадлежащие немногим. Они будут встречать вас как своих освободителей. В короткое время даже к сравнительно небольшому отряду германцев присоединятся тысячи рабов. Очень скоро этот маленький отряд превратится в большую силу, которая будет противостоять римлянам в самой Италии, пока кимвры и тевтоны будут заняты приготовлениями к походу…

– Постой-ка, – прервал Тевтобод с удивлением. – Если я правильно тебя понял, твой царь предлагает нам послать в Италию наш отряд с целью возмущать там рабов?

– Это было бы большим подспорьем в войне тевтонов и кимвров против римлян, – поспешил ответить Думнориг. – Я готов провести этот отряд через такие места, где многие тысячи невольников с большим воодушевлением возьмутся за оружие…

На этот раз вожди стали презрительно морщить лица и отрицательно качать головами. Думнориг понял, что германцы предпочитают не связываться с рабами и в отношении их не менее надменны, чем сами римляне. Они сами владели сотнями рабов и относились к ним с презрением.

– Ответ на это предложение ты получишь позднее, – сказал Бойориг, обращаясь к арвернцу.

Думнориг покинул собрание вождей со странным чувством. У него складывалось впечатление, что он почти без пользы проделал долгий и опасный путь. Ему показалось, что кимвров и тевтонов не нужно уговаривать, чтобы они поторопились с выступлением в поход против римлян, так как у них все уже было решено задолго до его появления. Что касается замысла Афиниона с помощью германцев поднять восстание рабов на севере Италии, то на это не приходилось рассчитывать.

Кимвры и тевтоны неспешно собирали свои силы вокруг Адуатуки, города, который они сами основали. Свое название он получил от племени адуатуков, одного из небольших бродячих германских племен, пришедших в Галлию из-за Рена. В Адуатуку германцы свезли свое имущество и сокровища, добытые в многочисленных походах и войнах. Для охраны этой добычи шесть тысяч отборных адуатуков вместе со своими семьями должны были остаться в укрепленном городе.

В приготовлениях к походу, как и предсказывал Гертобрикс, прошло все лето. Думнориг пустился в обратный путь за день до намеченного выступления в поход тевтонов (кимвры ушли четырьмя днями раньше). Он присоединился к многотысячному отряду конных разведчиков, составленному из числа тойгенов. За этим отрядом на следующий день двинулась вся масса тевтонов и амбронов в сопровождении женщин и детей, ехавших на повозках…

У Немауса Думнориг покинул отряд тойгенов, который надолго остановился в области тектосагов, ожидая подхода основных сил германцев. Дальше арвернец решил в одиночку продолжать путь к Массилии, откуда он намеревался морем добираться до Сицилии.

За одну ночь Думнориг, нещадно погоняя измученного коня, доскакал до Родана. Коня пришлось бросить. Сам он, не снимая одежды, вплавь добрался до левого берега реки неподалеку от Арелаты. Он успел обсушиться и после этого пройти несколько миль, обходя Арелату, пока его не задержал конный римский дозор.

Думнориг был очень признателен Ювентине за ее предусмотрительность. Она сообразила, что он может попасть в опасное положение, оказавшись вблизи римского лагеря у Родана, дав ему с собой письмо, предназначенное Лабиену. Письмо это оказалось для него спасительным…

Глава третья

Нашествие тевтонов

В римский лагерь у Родана каждый день приходили слухи о движении тевтонов и кимвров. Марий, узнав о том, что германцы разделились в своем наступлении, обрадовался. Созвав расширенный военный совет (на него, кроме легатов и военных трибунов, были приглашены все старшие центурионы), он произнес ободряющюю речь, в которой выразил полную уверенность в разгроме врага.

– Отныне, – сказал он, – мы будем не только обороняться, но и, выждав удачный момент, дадим варварам сражение. Одержав над ними решительную победу, мы двинемся на помощь Катулу против кимвров. Но я предупреждаю всех, что никоим образом не допущу самовольства и пренебрежения дисциплиной. В битву с тевтонами вы вступите только по моему приказу, когда я буду уверен в победе.

Весть о том, что кимвры избрали северный путь, двинувшись в поход берегом Рена, живо обсуждалось в солдатской массе. В своих палатках легионеры склонялись над картами, купленными у массилийских торговцев. Хотя территория Косматой Галлии была еще слабо изучена греками и римлянами, но места обитания таких племен, как гельветы, сегусиавы, секваны и эдуи на карте были отмечены с большей или меньшей точностью.

Самому Марию и его легатам уже известно было точное время выступления германцев из их лагеря, расположенного приблизительно в семидесяти римских милях западнее Рена и ста милях от его устья. Эти сведения были получены от белгских вождей, объявивших себя союзниками римлян. Квинт Серторий, один из военных трибунов, даже попытался вычислить, сколько дней понадобится тевтонам, чтобы подойти к устью Родана. По его подсчетам, тевтоны со своими громоздкими обозами, женщинами и детьми способны были проходить не больше семнадцати миль в день и должны появиться в самые ноны сентября. Но он ошибся на шесть дней, потому что германцы, видимо, не очень спешили, часто делая остановки в пути, чтобы дать подтянуться отставшим.

В середине сентября передовые отряды тевтонов вышли к Родану напротив Арелата.

Три дня на правом берегу скапливались массы вооруженных воинов, тысячи повозок, запряженных мулами и лошаками, которых вели под уздцы высокие и крепкие молодые женщины с белокурыми волосами. На одних повозках везли скарб и съестные припасы, в других сидели маленькие дети, таращившие любопытные глазенки на живописные, покрытые лесами холмы, за которыми высились обледенелые вершины Альп.

Вопли дикарей будили в горах страшное тысячеголосое эхо.

А на левом берегу реки конные римские разведчики с угрюмой задумчивостью разглядывали диких пришельцев из далекой Германии, вспоминая о другой величайшей войне, едва не погубившей их город и весь римский народ. Сто лет назад точно так же подходили когда-то к Родану войска завоевателя, решившего затмить славу Александра Великого и сокрушить Рим, намного превосходивший своей силой и могуществом державу персов.

Римские всадники невольно обращали свои взоры туда, где горы спускались к подножию крутыми уступами, образуя глубокие овраги и страшные пропасти, мимо которых когда-то вел свою армию Ганнибал. Он перешел со своими воинами Родан немного выше того места, где стоял лагерь Мария, и двинулся через Альпы в Италию.

Но тевтоны, гордые своею численностью и победами, в отличие от Ганнибала, избрали самый удобный путь в обход Морских Альп, чтобы, наступая берегом моря, соединиться с кимврами в Италии, быть может, под самыми стенами Рима.

Они начали переправу через Родан там, где река разделялась на два рукава, образуя небольшой остров. Вряд ли кто-нибудь из них знал, что именно здесь сто шестнадцать лет назад скрытно переправился на левый берег отряд Ганнона, чтобы ударить в тыл тектосагам, мешавшим ниже по течению реки переправе основных сил Ганнибала.

Нынешние тектосаги, покоренные римлянами, не были враждебны тевтонам, шедшим на Рим войной. Два года назад они были союзниками кимвров. Они надеялись, что при помощи кимвров избегнут участи аллоброгов, саллювиев и других галльских племен, попавших под иго римлян. Надеждам этим не суждено было сбыться. Кимвры пошли в Испанию, оставив тектосагов один на один с легионами деятельного и решительного Корнелия Суллы. Тектосаги были разбиты, и вождь их Копилл попал в римский плен. Теперь они могли только злорадствовать, глядя, как, подобно весеннему разливу, массы тевтонов и их союзников затопляют берега Родана, грозной лавиной наступая в сторону одиноко стоявшего укрепленного римского лагеря.

Тевтоны переправлялись через реку на сцепленных между собой плотах. Через два дня, после того как основная масса вооруженных организованно переправилась на левый берег, наступил черед женщин и детей, а также повозок, вьючных животных и крупного рогатого скота. Лошади большей частью плыли сами, привязанные ремнями к лодкам или плотам.

Невозможно было сосчитать даже приблизительно количество народа, участвующего в этом грандиозном походе. Римляне полагали, что одних вооруженных тевтонов было не менее двухсот пятидесяти тысяч. Амбронов, даже после понесенных ими больших потерь в сражениях с римлянами и испанцами в течение двух последних лет, числилось свыше тридцати тысяч без учета женщин и детей. Тойгенов насчитывалось почти столько же.

По меньшей мере десять тысяч тевтонских воинов отправились на плотах вниз по течению реки, остальные двигались в пешем порядке вместе с обозами. Передовые отряды протаптывали дороги в тех местах, где их никогда не было. Вслед за ними нескончаемыми вереницами катились повозки…

Думнориг в эти дни мог незаметно уйти из римского лагеря. Здесь ему нечего было делать. Но его удерживало отсутствие денег (ему вернули только меч и кинжал, подарок Ювентины, а деньги присвоил себе префект апулийцев), к тому же он разоблачил бы себя перед Лабиеном, отплатив тем самым черной неблагодарностью Ювентине, которая, конечно же, дорожила своей дружбой с молодым римлянином и не хотела выглядеть в его глазах обманщицей и предательницей, использовавшей его с целью спасти пособника тевтонов. Было также простое любопытство: хотелось собственными глазами увидеть, чем кончится борьба между двумя могущественными народами. И он решил не торопиться с уходом из римского лагеря. В сущности, его миссия была выполнена. Арвернец не без оснований полагал, что именно он подтолкнул вождей германцев начать поход против римлян в этом году. Мысль об этом наполняла гордостью его душу.

Римляне, казалось, были в отчаянном положении. Тевтоны подавляли их своей несметной численностью. Думнориг недоумевал: неужели за два с половиной года после Араузиона Рим не смог собрать больше воинов? В армии Мария было всего шесть легионов, составленных из римских граждан. По численности они лишь немного уступали вспомогательным войскам союзников, то есть Марий располагал примерно семьюдесятью тысячами воинов против по меньшей мере двухсот пятидесяти тысяч тевтонов, тойгенов, амбронов и кельтов. Конечно, римляне были лучше организованы и более дисциплинированы, но представить себе, что им удастся победить тевтонов в открытом бою, Думнориг не мог. Несомненно, Марий все надежды возлагал на свой хорошо укрепленный лагерь. «Разве под Скиртеей три тысячи человек не отбили все приступы тридцатитысячной армии Лукулла? – вспоминалось Думноригу. – Лагерь Мария снабжен всем необходимым на долгое время. Римляне хотят задержать здесь тевтонов до наступления зимних холодов, чтобы остановить их движение к Риму», – рассуждал он.

Арвернец уже знал, что другая римская армия под командованием Лутация Катула преградила путь кимврам где-то в восточных Альпах. Об этом он слышал в разговорах римских солдат. Сведений о том, как там разворачиваются события, не было еще, вероятно, и у самого Мария. Думнориг считал, что кимвры по своей численности и боевому опыту превосходят тевтонов. Если бы им удалось разбить Катула, то они должны были бы обязательно двинуться на помощь тевтонам, чтобы покончить с Марием. Если бы это произошло, судьба Италии была бы решена бесповоротно…

За четыре дня тевтоны окружили римскую крепость громадным полукольцом. С запада лагерь Мария защищал Родан. Понтонный мост, соединявший лагерь с противоположным берегом реки, варвары разрушили, пуская по течению груженные камнями плоты. Когда мост раскололся на несколько частей, тевтоны подняли радостный и торжествующий вой, пронессшийся над речной долиной и многократно отозвавшийся эхом в горах.

Все эти дни Марий выстраивал на валу своих солдат, особенно молодых тиронов, еще ни разу не участвовавших в боях, чтобы они постепенно привыкали к звериному рыканью и воплям варваров, к их устрашающему виду. Он полагал, как писал биограф Мария, что новизна прибавляет напрасных страхов, а привычка уменьшает робость даже перед тем, что действительно страшно.

Каждый легионер был вооружен пятью-шестью особыми дротиками, изготовленными по специальному заказу Мария. Они представляли собой заостренные железные прутья, снабженные деревянными рукоятями. Марий из всех видов метательного оружия особенно ценил дротики. Но обычные дротики с деревянными древками и железными наконечниками не обладали желаемой убойной силой по причине своей легкости. Учитывая численное превосходство противника, римский военачальник решил при безусловном сохранении выбранной им удобной позиции в полной мере использовать именно это метательное оружие. Зная, что кимвры и тевтоны всегда наступают густыми толпами, он значительной части солдат дал в качестве дополнительного вооружения утяжеленные дротики нового образца, чтобы они могли с возвышенных мест обрушивать их на врага через головы товарищей, сражавшихся в строю…

Вид строившихся перед частоколом когорт легионеров раздражал варваров. Много раз отдельные отряды тевтонов подходили к самым рвам и «волчьим ямам», служившим коварной преградой для нападающих. Германцы заваливали их хворостом и землей. Марий посылал против них наемных критских лучников и пращников из Акарнании. Противники непрерывно осыпали друг друга стрелами, камнями и свинцовыми пулями, но до настоящей схватки не доходило. Варвары в течение пяти дней, пока длилась переправа, готовились к приступу. Массы их кишели в громадном стане, окруженном двумя рядами повозок, возле которых суетились женщины и дети. Дым от многочисленных костров заволакивал речную долину. Близлежащие рощи исчезали как по волшебству. Германцы безжалостно их вырубали и, очистив стволы деревьев от ветвей, волокли бревна к глубоким рвам, опоясывавшим подножие холма, на котором стоял римский лагерь. Во многих местах рвы были перекрыты бревенчатыми мостами или засыпаны землей.

На шестой день тевтоны пошли на приступ.

Марий приказал легионерам, стоявшим на валу, забрасывать врагов тяжелыми копьями. Италийские союзники римлян непрерывно метали в лезущих на вал тевтонов легкие дротики. Одновременно заработали катапульты, баллисты и скорпионы. Результат превзошел все ожидания. По меньшей мере шестьсот тевтонских воинов почти в мгновение ока полегли на месте. Но разъяренные варвары продолжали наступать, не считаясь с потерями. В одном месте несколько сотен храбрецов добрались до частокола и принялись раскачивать его толстые бревна, переплетенные колючими ветвями. С ними вступили в бой солдаты одной из когорт шестого легиона, на две трети укомплектованного пролетариями из велабрского квартала Рима. Забросав врага дротиками, они обнажили мечи и с остервенением кинулись на врагов. Схватка тут же переросла в ожесточенное кровопролитие. Тевтоны, с трудом удерживаясь на склоне вала, не выдержали и побежали. Велабрцы подняли торжествующий крик и без приказа ринулись вслед за отступающим врагом. Перелезая через частокол, они неслись вниз по валу и схватывались с тевтонами у заваленных землей и деревьями рвов. Увидев это, Марий тотчас велел трубить отход. Завязывать с врагом настоящее сражение не входило в его планы. Он видел, что большинство воинов из италийских союзников, да и многие римляне, все еще находятся под впечатлением громадного численного превосходства варваров, их воинственного и устрашающего вида.

В глубине души он порадовался доблестному рвению солдат шестого легиона. Но когда велабрцы, отогнав тевтонов от вала, вернулись в лагерь, консул приказал построить их на принципии и вместо похвалы за проявленную храбрость обрушился на них с суровым укором:

– Кто приказал вам идти в бой? Назовите мне имя того, кто первый призвал вас к наступлению, и я прикажу казнить его как предателя! Где дисциплина? Где порядок? Неужели вы не понимаете, что сейчас главное не триумф справить или трофей воздвигнуть, но отвратить эту грозовую тучу, этот удар молнии – и спасти Италию?

На будущее он пригрозил всем, кто без приказа бросится в бой, самыми суровыми карами.

Неудача этого первого штурма тевтонов не смутила. На следующий день они полезли на лагерный вал с трех сторон, но и на этот раз дело решил непрерывный град летевших из-за частокола дротиков. Потери варваров были огромны. Тела убитых на валу лежали грудами.

В связи с этим Маний Аквилий выразил свою озабоченность, что вскоре эти трупы начнут смердеть на солнцепеке.

– В последующие дни к ним прибавятся еще и еще… нам самим придется убирать их или, может быть, предложить тевтонам перемирие, с тем чтобы они могли похоронить своих собратьев?

– Сдается мне, что эти дикие варвары не пойдут на перемирие и будут только злорадствовать, когда мы начнем крутить носами от вони, – подумав, ответил Марий. – Что ж! Когда смрад сделается невыносимым и солдаты начнут умолять меня вести их в бой, вот тогда я, может быть, и прикажу выносить знамена.

– А если серьезно?

– Не стоит ломать над этим голову, мой Аквилий! В лагере одних рабов не меньше двадцати тысяч. Двадцать тысяч бездельников, которые только и делают, что жуют даровой хлеб! Они в один день соберут и побросают трупы в Родан. А пока пусть варвары вдоволь налюбуются своими собратьями, устилающими вал.

На третий день тевтоны штурмовали лагерь римлян с утра до вечера. Они разделились на шесть частей, по пятнадцать-двадцать тысяч в каждой, и попеременно бросались на вал с трех сторон. Но все было тщетно. Навстречу германцам железным дождем летели дротики, которые оказались столь убийственным оружием, что всякий раз заставляли наступавших откатываться от укрепленного лагеря. Римляне их не преследовали, подчиняясь приказу своего главнокомандующего. Но даже среди центурионов-примипилов и военных трибунов росло недовольство Марием, запрещавшим вылазки. Как и рядовые воины, они жаждали сражения.

Вечером у Мария попросил приема Квинт Серторий, военный трибун третьего легиона.

Марий хорошо запомнил этого юношу из Нурсии по прошлогодним центуриатным комициям. Он был самым молодым претендентом на должность военного трибуна. Ему не исполнилось еще и двадцати лет. Отбор же был жестким. Достойных соискателей хватало с избытком, особенно из участников Нумидийской войны. Но в большинстве своем они в глаза не видели ни галлов, ни германцев. Серторий же побывал в страшной сече под Араузионом, получил ранение и потом отличился в войне с тектосагами. Помнил Марий и его друга Лабиена, который вырос в глазах избирателей не только за участие в войнах со скордисками, фракийцами, кимврами и тектосагами, но и за проявленную храбрость под стенами Капуи, хотя на подавление восстаний рабов римляне привыкли смотреть с пренебрежением и оттенком презрения. Но времена изменились. В войне с сицилийскими рабами к тому времени потерпели поражения три претора, и конца ей не было видно. В народе говорили, что за победу над таким противником не зазорно будет предоставить победителю овацию, а то и лавры. Лабиен, как и Серторий, получил во время выборов военных трибунов много голосов. Серторий прошел восьмым по списку, Лабиен – десятым.

– Слушаю тебя, Серторий, – усталым голосом произнес Марий, когда молодой трибун вошел к нему палатку.

– Прошу дать мне разрешение проникнуть к варварам и разузнать об их дальнейших намерениях. Я уже приготовил все необходимое для этого… Оденусь по-кельтски и спущусь к ним проверить, как они несут сторожевую службу…

– Что это пришло тебе в голову? – с удивлением спросил Марий.

– Разве тебя не тревожит настроение солдат? Они требуют, чтобы их вели в бой, а мы сидим в осаде. Бездеятельность порождает раздражение, уныние, воины теряют веру в свои силы. Их угнетает неизвестность. Сколько еще нам смотреть на это скопище варваров и выслушивать их оскорбления? Они называют нас трусами, когда на их призывы никто не выходит из наших рядов, чтобы померяться с ними силой в единоборстве. Может быть, узнав что-нибудь об их планах, ты решишься, наконец, ударить по врагу хотя бы в одном месте и…

– Ты хочешь сходить в гости к варварам? – прервал Марий трибуна. – Но для такого дела неплохо было бы знать хотя бы с десяток слов из их тарабарщины.

– Я немного знаю язык кельтов, а среди тевтонов их немало. Сам слышал их крики, когда они осыпали нас бранью и вызывали на бой. Кроме того, со мной пойдет один галл, отпущенник. Верный человек. Он оказался не из робких и согласился идти со мной не раздумывая…

– Что ж, удачи тебе, юноша! – подумав, сказал Марий. – Как только стемнеет, я пришлю к преторским воротам своего контубернала, который даст пропуск тебе и твоему храброму галлу.

Серторий возвратился в свою палатку, где его ожидали Лабиен и Думнориг, уже примерявший на себя галльский наряд.

– Что сказал Марий? – спросил Лабиен.

– Все в порядке. Он сам не прочь узнать, что замышляют эти канальи после трех своих бесплодных попыток взять наш лагерь.

– Мы уже говорили с тобой об этом, – сказал Лабиен. – Им ничего не остается, как сделать попытку выманить нас из лагеря. Что если они частью своих сил двинутся прямо на Рим?

– Это и предстоит нам выяснить, – сквозь зубы произнес Серторий и обратился к Думноригу:

– Свой меч можешь оставить при себе, хотя он и испанский. Это не вызовет подозрений, потому что галлы предпочитают сражаться нашими мечами, а не своими, которые выкованы из плохого железа и гнутся при первых же ударах.

– Не знал я, что ты так основательно запасся одеждой варваров, – сказал Лабиен, когда Серторий и Думнориг преобразились в диких галльских воинов.

– Мысль приглядеться к ним поближе возникла у меня еще в Риме, – отозвался Серторий, надевая куртку из медвежьей шкуры поверх кольчуги с медным нагрудником.

Думнориг молча перетянул на поясе браки широким кожаным ремнем.

– Ну, как? Похож? – приладив на голове галльский шлем с оскаленной волчьей пастью, спросил он, повернувшись к Лабиену.

– Не отличишь от самого Тевтобода!

Выглянув из палатки, Серторий сказал:

– Пора! Уже стемнело.

Втроем они пошли к преторским воротам.

Там их ожидали префект ночной стражи и контубернал консула, передавший Серторию и Думноригу таблички с особым паролем для лазутчиков.

– Часовые и дозорные предупреждены, – сказал префект стражи.

– Да сопутствует вам удача, – скрывая волнение, тихо произнес Лабиен.

Серторий и Думнориг спустились вниз к самому подножию вала. В одном месте их окликнул римский дозор. Сказав пароль, Серторий и Думнориг приблизились к дозорным и передали свои таблички декану, который подсказал им, где удобнее пройти через рвы.

Лазутчики, то и дело перешагивая через трупы убитых германцев, спустились с холма. Дальше они пошли через завалы, перегородившие последний ров, заполненный водой. Отсюда накануне тевтоны пытались густой колонной взойти к преторским воротам, но были отбиты с большими потерями.

До восхода луны оставалось не более двух часов. Серторий и Думнориг осторожно шли в сторону мерцавших в темноте огней тевтонского лагеря.

Они вовремя обнаружили вражеский дозор. Это были германцы, переговаривавшиеся между собой на своем каркающем языке.

Тихо обойдя дозор, лазутчики приблизились к первому ряду повозок. Прислушались. Там еще не спали. Слышались женский говор и плач детей. Где-то неподалеку раздавался лязг железа и грубые мужские голоса.

В сплошной стене из повозок разведчики разглядели небольшой промежуток и убедились, что сторожевую службу тевтоны несут очень небрежно. Этот узкий проход никем не охранялся. Серторий и Думнориг бесшумно проскользнули в него и шагах в двадцати от себя увидели окруженный воинами большой пылающий костер. Тевтоны о чем-то громко разговаривали, часто перебивая друг друга и размахивая руками. Рядом с ними у коновязи фыркали лошади.

Сжимая копья в руках, Серторий и Думнориг, никем не замеченные, прошли за второй ряд повозок, быстро обнаружив широкий просвет между двумя большими крытыми повозками, и очутились внутри тевтонского лагеря.

Среди множества костров, у которых сидели и лежали германцы, разведчики почувствовали некоторое облегчение. Здесь можно было не опасаться окликов часовых. Переходя от костра к костру, они прислушивались к людскому говору, пока внимание их не привлекли отчетливо произнесенные кельтские слова.

– Остановимся здесь и послушаем, о чем говорят галлы, – прошептал Серторий на ухо Думноригу, который в это время был погружен в невеселые размышления о том, что ему приходиться быть соглядатаем римлян в стане союзников. Бросить Сертория и остаться в тевтонском лагере? Но как это сделать, не подвергнув нурсийца опасности? Он испытывал симпатию к этому храброму юноше. О том, чтобы выдать его тевтонам на верную смерть, у него даже в мыслях не было. «В конце концов, я добросовестно выполнил порученное мне дело и теперь могу позволить себе делать все, что мне самому не противно», – успокаивал он сам себя.

Галлы у ближайшего к лазутчикам костра смеялись и говорили всякий вздор. В этом убедился даже Серторий, плохо разбиравший их беглый говор, хотя три года назад он довольно успешно переводил речь главы посольства аллоброгов консульскому легату Клавдию Марцеллу.

Разведчики осторожно переместились к другому костру. На этот раз им повезло. Думнориг сразу понял, что сидевшие у костра воины обсуждали предстоящий поход. О новом штурме римского лагеря он не услышал ни слова. Неясно было, покинут ли лагерь все тевтоны или же часть из них останется сторожить римлян в их неприступном лагере. По мнению Думнорига, тевтоны должны были поступить именно так. У них было достаточно воинов, чтобы без особого риска разделить свои силы: оставить для осады римского лагеря сто тысяч амбронов, тойгенов и кельтов, а самим двинуться на соединение с кимврами или даже прямо на Рим…

– О чем они говорят? – шепотом спросил Серторий.

– Я еще ничего толком не разобрал, – уклончиво ответил Думнориг.

– А я понял, что они говорят о Тевтободе, который отдал приказ готовиться к выступлению в поход… Неужели они собираются уходить? Но когда?

– Кажется, они говорят о том, что амброны уйдут в последнюю очередь…

– В последнюю очередь? Означает ли это, что они уйдут все, оставив у себя в тылу наш лагерь?..

– Неясно…

– Тихо… Послушаем еще.

Вскоре оба лазутчика окончательно выяснили, о чем говорили галлы: завтра утром первыми должны выступить тойгены и кельты, потом начнут уходить тевтоны и амброны.

– И ни слова о том, кто останется у Родана, – пробормотал себе под нос Серторий.

В этот момент со стороны соседнего костра, окруженного десятком воинов, до лазутчиков донеслись громкие и отчетливо различимые возгласы кельтов:

– Верно! Пусть римляне сидят за своими частоколами…

– А мы пойдем на Рим…

– На Рим! На Рим!..

Серторию окончательно стало ясно, что варвары действительно решили полностью снять осаду.

– Уходим, – сказал он Думноригу.

Луна взошла, когда они благополучно выбрались из тевтонского лагеря.

Плутарх, биограф Сертория, оставил короткое сообщение об этом подвиге нурсийца: «Одевшись по-кельтски и усвоив наиболее ходовые выражения, необходимые, если придется поддерживать разговор, он смешался с варварами и многое узнал».

Утром Серторий пришел к Марию с докладом.

Марий выслушал его с недоверием. Он полагал, что тевтоны задержатся у Родана на более длительное время. Хотя бы частью своих сил, чтобы продолжать осаду его лагеря. Они могли оставить у Родана стотысячную армию. Почти столько же во главе с Тевтободом ворвались бы в Италию и двинулись на беззащитный Рим. Или пошли бы на соединение с кимврами, угрожая с тыла легионам Катула. Тут было над чем призадуматься. Марий не склонен был пренебрегать способностями тевтонского верховного вождя, о котором ему ничего не было известно. Даже о Бойориге он знал только то, что тот собственноручно убил консульского легата Марка Аврелия Скавра, попавшего к нему в плен под Араузионом. А что говорит Серторий? Варвары собираются сегодня же снять осаду римского лагеря? Решили всеми силами наступать на Рим, имея в тылу Мария с семидесятитысячным войском? Но что здесь неразумного? По крайней мере этим они вынудят римлян покинуть укрепленный лагерь, чтобы в конце концов сразиться с ними в открытом бою…

Такие мысли проносились в голове арпинца. Однако в наступившее утро ему пришлось убедиться в верности сообщения Сертория, хотя еще неясно было, как поведет себя враг: оставит ли часть своих сил у римского лагеря или полностью снимет осаду?

Передовой отряд тойгенов численностью около тридцати тысяч воинов первым двинулся на восток, выходя на дорогу, соединявшую Арелат с Массилией. Следом потянулись повозки с поклажей, окруженные крикливыми толпами женщин и детей. Это шествие продолжалось до самого вечера. На следующий день снова пришли в движение колонны вооруженных тойгенов. К концу дня следом за ними выступило многотысячное скопище кельтских добровольцев. Эти меньше были обременены своими семьями. Многие из них когда-то были изгоями в родных краях, отчаянный люд из племен тигуринцев, аквитанцев, сегусиавов, битуригов и многих других, в разное время примкнувших к могущественным и непобедимым пришельцам из Германии…

Глава четвертая

Битва при Аквах Секстиевых. – Думнориг и Веледа

Тойгены и кельты составляли около четверти всех сил тевтонов. Но прежде чем все они покинули громадный лагерь, раскинувшийся на берегу Родана, прошло еще два дня. Казалось, они преднамеренно замедляли движение, чтобы устрашить римлян своею численностью.

От рассвета до заката отряды варваров и их повозки вместе с женщинами и детьми непрерывно двигались перед валом римского лагеря, из которого за ними с молчаливой ненавистью наблюдали десятки тысяч глаз.

Один из отрядов кельтских всадников остановился напротив преторских ворот. Всадники что-то со смехом прокричали выстроившимся на валу у частокола римским солдатам.

– О чем они каркают, эти варвары? – спросил у Думнорига Геродор (оба стояли на возвышенном месте перед частоколом в толпе обозных рабочих).

– Галлы спрашивают, не желают ли римляне что-либо передать своим женам, ибо скоро они будут в Риме, – с усмешкой перевел Думнориг.

На третий день пришли в движение первые отряды тевтонов, и шествие их продолжалось до двух часов пополудни. На четвертый промчался мимо римского лагеря сам Тевтобод с многотысячным отрядом конников и снова потянулись колонны вооруженных тевтонов и вереницы повозок, с грохотом катившиеся по пыльным дорогам в сторону Акв Секстиевых и Массилии.

Только на шестой день ушли последние отряды амбронов, составлявшие арьергард тевтонов. Шествие замыкал отборный отряд численностью не менее пяти тысяч воинов. Они шли густыми колоннами, колыхавшими лесом длинных копий. На многих было римское вооружение: латы из полированных стальных пластин и железные шлемы, увенчанные оскаленными звериными мордами. Амброны участвовали во всех битвах с римлянами не только на стороне кимвров и тевтонов, но и на стороне тигуринцев, вместе с которыми они пять лет назад нанесли жестокое поражение консулу Луцию Кассию Лонгину у Леманского озера, причем сам консул и его легат Луций Кальпурний Пизон пали в сражении. У кимвров они находились на особом положении отборного войска, никогда не знавшего поражений. Тевтоны получили это войско от кимвров как залог нерушимого союза и взаимных обязательств между двумя братскими народами.

Марию и его легатам оставалось только гадать, на сколько миль удалились передовые отряды тевтонов в своем движении по пути к Массилии. Как потом выяснилось, в течение этих шести дней двигавшаяся на восток лавина людей, повозок и животных превратила в пустыню пшеничные поля римских колонистов из Акв Секстиевых и вытоптала огороды жителей Массилии, но до самого города не дошла. Перейдя реку Арс, отряды тойгенов и галлов заняли живописную, изобиловавшую теплыми источниками местность, которая была ближе к Аквам Секстиевым, чем к Массилии. Здесь они расположились надолго, ожидая, когда подойдут главные силы.

Горячий и решительный Клавдий Марцелл предлагал стремительными переходами обогнать врага, укрыться за стенами Массилии и нанести тевтонам внезапный удар в тот момент, когда они в походном порядке будут проходить мимо города.

– Приурочим нападение к концу дня, чтобы тевтоны не успели ввести в сражение все свои силы, и с наступлением темноты отступим в Массилию, – убеждал консула Марцелл.

Маний Аквилий советовал дать первое сражение тевтонам не у Массилии, а под Никеей. Там находился постоянный и хорошо укрепленный лагерь, куда еще летом было свезено большое количество продовольствия и вооружения. Дальнейшая борьба представлялась легатам и самому Марию как серия молниеносных сражений. Все были едины во мнении, что столь многочисленного и сильного врага надо бить по частям.

Однако вскоре Марию и всем его помощникам пришлось убедиться, как просто во время войны непредвиденная случайность может опрокинуть все прекрасно обдуманные стратегические планы и диспозиции.

Когда амброны скрылись из виду, Марий приказал готовиться к выступлению из лагеря. Вперед он послал конные отряды разведчиков во главе с военными трибунами, которые должны были вести постоянное наблюдение за противником и регулярно посылать к нему гонцов с донесениями.

Амброны остановились на ночлег, пройдя за день не больше пятнадцати миль по дороге, соединявшей Арелат с Массилией. Марий, двигавшийся следом, остановил свое войско в двух милях от их стоянки. Как и все остальные варвары, амброны не утруждали себя строительством лагерей – они лишь огораживали себя повозками.

Иначе вели себя римляне, следуя своему железному правилу, установленному с древнейших времен. Еще до наступления темноты соединенными усилиями всех воинов и следовавших за войском рабов был выкопан ров и возведен вал по всему периметру лагеря. Возведению частокола помешала наступившая ночь.

Рано утром, после завтрака, римляне снова взялись было продолжить строительные работы, но в это время амброны снялись с места и двинулись дальше. Бросив недостроенный лагерь, Марий повел свое войско следом, держась от врага на расстоянии трех или четырех миль.

Второй день похода был более утомителен, чем первый. Амброны ускорили движение и прошли за день не менее двадцати пяти миль. Римляне шли медленнее, отстав от них по меньшей мере на шесть миль.

В это время Марий получил важное донесение от разведчиков: тевтоны, перейдя три дня назад обмелевший Арс, расположились на его левом берегу в нескольких милях от Акв Секстиевых. Варвары явно не торопились. Видимо, ждали вестей от кимвров. Но ни тевтоны, ни римляне еще не знали, что кимвры уже перешли Тридентинские Альпы и без боя захватили римский лагерь на реке Атезии. По сообщению Плутарха, римлян охватил постыдный страх при первом же появлении германцев, спускавшихся в долину реки по обледенелым альпийским склонам. Они массами стали покидать лагерь, и никакими приказами их невозможно было остановить. Сам Катул вынужден был возглавить отступление своих легионов, походившее на бегство.

Когда уставшие с похода римляне подошли к реке, амброны уже перешли ее и расположились в полумиле от берега за тесными рядами своих повозок, слева от громадного лагеря тевтонов, затянутого голубой дымкой бесчисленных костров.

Из всех возвышенных мест на правом берегу Марий выбрал высокий холм, немного вытянутый в сторону реки. Он приказал военным трибунам разместить на нем лагерь. Легионеры и солдаты вспомогательных войск, подгоняемые центурионами и деканами, торопливо ставили палатки, после чего вооружались заступами, дерновинами и прочими необходимыми инструментами, взятыми из обоза, спеша до заката солнца обнести лагерь рвом и частоколом.

По пыльной дороге, ведущей в Массилию от Арелата, еще двигались отставшие повозки и сопрвождавшие их толпы солдатских рабов, обозных рабочиих и торговцев, а на нижних склонах холма уже кипела дружная работа.

Пока солдаты преторской когорты устанавливали для Мария палатку, он поднялся на самую вершину холма и окинул взором противоположный берег реки, на котором без конца и края раскинулось становище германцев.

– Ох, и много же вас! – прошептал он.

Как писал Плутарх, «в тех краях бьют горячие ключи, и римляне застали варваров в такой момент, когда многие из них, окружив эти источники, благодушествовали и предавались праздности, восхищаясь прелестью местности».

Между тем контуберналы консула обходили военных трибунов и центурионов примипилов, сзывая их на военный совет. Все высшие командиры быстро сходились на преторий.

Марий спустился к ним с вершины холма и пригласил всех в свой шатер. Выступая на военном совете, он подтвердил свое намерение вести армию в обход тевтонов и потом навязать им сражение перед укрепленным лагерем у Никеи. Но на вопрос, когда он отдаст приказ начать обходное движение, консул отвечал уклончиво:

– Армия в любой момент должна быть готова к выступлению по первому моему приказу. Если враг задержится здесь более двух дней, медлить не имеет смысла.

– Примешь ли ты сражение, если завтра тевтоны нападут на нас? – спросил один из центурионов примипилов.

– Приму, если буду уверен в победе, – ответил Марий.

Обсуждение диспозиции войск на случай неотвратимости сражения заняло около часа. Марий твердо заявил, что не допустит опрометчивого выхода легионов на равнину.

– Мы начнем сражение на превосходной позиции, которая позволит нам обрушить на более многочисленного врага тысячи и тысячи наших дротиков. Помните, только этот вид оружия, особенно губительный в начале сражения, принесет нам первоначальный успех, остальное довершат наши мечи и наше мужество.

Совещание подходило к концу. Но еще до того, как Марий распустил военный совет, на преторий ввалилась разгневанная толпа солдат, предводимая огромного роста бородатым воином. В нем читатель без труда узнал бы Спурия Лициния Дентикула, того самого завзятого игрока в кости, который за два года до описываемых событий был одним из гостей на званом обеде в доме Волкация, бывшего господина Ювентины.

Вбежавший в палатку Мария бледный и взволнованный префект претория доложил консулу о вспыхнувшем бунте солдат.

– Бунт? – с удивлением переспросил Марий и нахмурился, услышав доносившийся снаружи грозный лязг оружия и гул сердитых голосов.

– Сейчас я поговорю с ними! – свирепея, закричал Маний Аквилий.

– Нет, – остановил Марий своего заместителя. – Я сам выясню, в чем там дело.

Когда консул вышел из палатки, на претории уже собралось по меньшей мере три сотни легионеров, которые потрясали копьями и грубо бранились.

Появление консула не успокоило толпу. Наоборот, шум поднялся сильнее прежнего.

– Это что еще за сборище? Зачем вы здесь? – спросил Марий таким зычным и грозным голосом, что все собравшиеся разом притихли.

Но в этот момент вперед выступил Дентикул с лицом, искаженным злобой.

– Я декан первой центурии четвертого манипула второй когорты шестого легиона Спурий Лициний Дентикул, – прокричал он, дерзко глядя на консула. – Мы все пришли узнать от тебя… да, мы пришли узнать, до каких пор нам таскаться по жаре и натирать свои хребты палисадинами? Второй день плетемся мы следом за варварами, выносим их насмешки, работаем, как могильщики, копая рвы, и ждем, когда ты наконец соблаговолишь указать нам то место, где мы сможем начать сражение. И вот ты привел нас сюда, но тут нет ни одного источника, а внизу река, охраняемая варварами. Посмотри, они купаются и смеются нам в лицо, в то время как мы не можем позволить себе глотка воды! Ты привел нас на этот холм, выжженный солнцем, и еще спрашиваешь, почему мы здесь. Если ты не понимаешь, то мы тебе отвечаем: нам нужна вода, мы хотим пить…

Толпа поддержала Дентикула неистовыми криками:

– Пить!.. Мы хотим пить!.. Воды!.. Дай нам воды!

Видно было, как в глазах Мария разгорается лютый гнев, но арпинец сдержал себя и обратился к собравшимся лишь слегка повысив голос:

– Так вы явились на преторий, чтобы просить у меня воды?

Марий расправил плечи и, выпрямившись во весь рост, величественно протянул руку в сторону реки.

– Вот вам питье, за которое вы будете платить кровью! – воскликнул он.

– Так почему же ты не ведешь нас на них? – заорал в исступлении Дентикул. – Или ждешь, когда кровь высохнет в наших жилах?

– Веди!.. Веди нас на них! – загремела толпа.

Взор Мария немного просветлел, и он с видимым удовлетворением обвел глазами стоявших перед ним солдат.

– Теперь я вижу, что вы действительно рветесь в бой! – спокойно произнес он. – Я охотно исполню ваше желание – будет вам сражение!

Он сделал паузу и добавил твердым голосом, чеканя каждое слово:

– Но сначала нужно укрепить лагерь!

Солдаты поняли, что дальнейший разговор с консулом не имеет смысла, и стали молча расходиться. Один Дентикул, судя по выражению его лица, ничуть не угомонился. Он круто повернулся и, грубо расталкивая встречных, быстро зашагал в сторону преторских ворот.

Покинув преторий, декан сошел вниз по склону холма к дороге, тянувшейся со стороны Массилии к Аквам Секстиевым, римской колонии, основанной двадцать один год назад проконсулом Гаем Секстием Кальвином и названной его родовым именем. Жители в страхе покинули ее, узнав, что тевтоны оставили у себя в тылу укрепленный лагерь Мария и двинулись на Рим. Аквы Секстиевы стояли как раз на пути движения варваров. Часть колонистов ушла в Массилию под защиту ее неприступных стен, другие вместе со своим скарбом и животными подались в ближайшие горы. Тевтоны, ворвавшись без боя в обезлюдевшую колонию, не нашли там никакой добычи.

На этой дороге остановился, растянувшись на целую милю, римский войсковой обоз, охраняемый пятью тысячами лигурийцев. Вместе с наемными лагерными рабочими, погонщиками мулов и конюхами за римским войском во множестве следовали торговцы, их рабы, а также рабы, принадлежавшие солдатам. Хотя легионы Мария большей частью состояли из пролетариев, самых бедных римских граждан, солдатских рабов в обозе насчитывалось не менее двадцати тысяч, и все это был народ крепкий, в цветущем возрасте. Многих воинов из числа союзников также сопровождали рабы: одни погоняли мулов, запряженных в повозки, иные сами катили тележки с пожитками или несли узлы на собственных плечах.

У Дентикула был всего один раб по имени Дардан – все, что осталось у него от отцовского наследства. Его пагубное пристрастие к игре в кости в конце концов довело его до полного разорения. Чтобы рассчитаться с долгами, ему пришлось расстаться с загородным имением, единственным источником его благосостояния, и всеми своими рабами, за исключением любимца Дардана, тридцатилетнего уроженца Фессалии, такого же рослого и сильного, как и он сам.

Сытое и праздное благополучие Дентикула сменилось позорной нуждой. Но он был еще молод, силен, храбр и решил вступить в армию, надеясь когда-нибудь поправить свои дела в будущих грабительских войнах во славу Рима и в корысть себе. Правда, в ближайшее время он мог рассчитывать только на скудное солдатское жалованье, потому что война с тевтонами не сулила большой добычи. Ему уже известно было от сведущих людей, что тевтоны и кимвры оставили все свое добро и сокровища под охраной одного из германских племен где-то в самой глубине Галлии. Дентикул, кляня свою судьбу за все неудачи, обрушившиеся на него в последние годы, не знал, на ком сорвать свою злобу. Мария он ненавидел. Для него, прирожденного римлянина, арпинец был таким же «новым человеком», выскочкой и пройдохой, как и для всей надменной римской знати. Он был глубоко убежден, что Марий бессовестно похитил лавры нумидийской победы у Метелла Нумидийского, а блестящим завершением войны с Югуртой обязан храбрости и доблести Корнелия Суллы. Он с презрением относился ко всему римскому народу, который, по глупости своей, третий раз подряд избирал консулом невежественного арпинского крестьянина, по сути ничем особенным не проявившим себя ни в одной войне, в какой ему приходилось участвовать в звании командующего.

То, что Марий приказал строить лагерь в местности, где не было источников, Дентикул считал грубой и непростительной его оплошностью. «Ну погоди же ты, деревенщина, – закипая яростью, думал Дентикул. – Теперь не ты, а я буду командовать армией. И посмотрим, у кого это лучше получится».

У него уже зародился план, как ускорить столкновение с варварами, заодно досадив арпинцу и показав всем, что осторожность консула является ничем не оправданной трусостью и будь на его месте человек более решительный, с тевтонами давно уже было бы покончено.

Итак, Дентикул добрался до обоза и разыскал своего Дардана, поведав ему о предстоящих трудностях с водой.

– А как же мне быть теперь с этим бедным животным? – простодушно спросил Дардан и любовно потрепал рукой по холке великолепного ретийского мула, который с удовольствием жевал ячмень из поставленного на землю бронзового ведра.

– В том-то и загвоздка, дурень, что он останется без воды, – с раздражением ответил Дентикул.

– Нет, не останется, – уверенно возразил Дардан. – Приказ консула не подходить к реке относится только к вам, солдатам, но никак не к нам, рабам. Как только мой мул доест ячмень, я принесу ему воды из реки в этом самом ведре, не спрашивая разрешения у консула.

– Не говори глупостей! – еще больше раздражаясь, сказал Дентикул. – Не успеешь опустить ведро в реку, как варвары тебя схватят и прикончат. Видишь их повозки на противоположном берегу?

– Ну и что же? От их повозок до реки не менее трех выстрелов из лука. Как-нибудь успею зачерпнуть ведро воды, а потом пущусь наутек, как…

– А теперь взгляни вон на те кусты, что у самого берега! – перебил раба Дентикул. – Я уже успел разглядеть, что там затаилось не меньше сотни амбронов, которые ждут не дождутся, когда какой-нибудь дурень, вроде тебя, спустится к реке. Вот и поразмысли: река обмелела, варвары легко перейдут ее вброд и догонят тебя с твоим ведром, если, конечно, ты не оставишь им его в качестве трофея, когда будешь уповать на быстрые ноги.

– Но что же делать, господин? Животные – не люди: им не объяснишь, что придется потерпеть, пока Марий не отдаст приказ отогнать варваров от реки…

– А ты попробуй уговорить обозников, – заговорщицким тоном сказал Дентикул, – убеди их, чтобы они все вместе спустились к реке и добыли воду, пусть даже с бою. Неужели не найдется среди вас сотни две храбрецов? Если, конечно, ты сам не побоишься…

– Я не из трусливых, – обиделся Дардан и, немного помедлив, с решимостью тряхнул головой. – А что? У меня есть добрый топор с длинной рукояткой. У многих в обозе имеются копья и даже мечи…

– Вот и прекрасно, клянусь Юпитером! – радостно воскликнул Дентикул и хлопнул раба по плечу. – Договорились! Со своей стороны, обещаю тебе поспешить к вам на помощь с десятком бойцов, которыми я командую. А там посмотрим, может быть, и вся когорта пойдет следом…

На этом Дентикул и Дардан расстались.

Дентикул зашагал в расположение своего легиона, солдаты которого дружно копали ров со стороны реки, торопясь до заката солнца закончить свою работу.

Завидев Дентикула, центурион раскричался на него:

– А, явился, наконец! Думаешь, я не знаю, кто был зачинщиком в этом позорном деле? Недаром твоему предку дали прозвище Дентикул[124]. С тех пор все в твоем роду только и делают, что скалят зубы и щелкают ими по всякому поводу и без повода… А ты решил и консула попробовать на свой зубок? Так и знай, я буду ходатайствовать перед трибунами, чтобы тебя лишили звания декана… Ну, а вы что рты пораскрывали? – набросился он на солдат из контуберния Дентикула. – За работу, лентяи! Всегда ищете возможность бездельничать или бунтовать! Клянусь Геркулесом! До чего додумались, чтоб вам всем пропасть! Ворвались на преторий! Орали на самого консула! Опозорили весь легион, проклятые смутьяны!..

А в это время Дардан, все больше и больше воодушевляя себя на ратный подвиг, обходил своих друзей-обозников, растолковывая им создавшееся положение и побуждая их всем вместе идти за водой к реке.

Примерно за два часа до заката Марий беседовал с двумя своими легатами, Аквилием и Марцеллом, обсуждая с ними насущные дела, в том числе и проблему с водой.

– Скажи прямо, почему ты выбрал для лагеря столь неподходящее место? Неужели только для того, чтобы ожесточить сердца солдат отсутствием воды? – спрашивал Маний Аквилий.

– Неподходящее место? О чем ты говоришь, Аквилий? – удивленно взглянул на него Марий.

– Поблизости нет ни одного источника, а подходы к реке охраняются варварами.

Марий возразил:

– Выбирая место для лагеря, я прежде всего руководствовался соображениями безопасности. Можно было, разумеется, стать лагерем на более ровном месте, где бьет много родников, но я не хочу рисковать, имея перед собой неприятеля, вчетверо превосходящего нас численностью. Даже этот холм мы не в состоянии укрепить так же надежно, как лагерь у Родана.

– А как же обещание, которое ты только что дал солдатам? Означает ли оно, что ты не станешь больше уклоняться от решительного сражения, если тевтоны будут препятствовать нам брать воду из реки? – спросил Клавдий Марцелл.

Но на этот вопрос Марий не успел дать ответа. В палатку вбежал префект претория и сообщил:

– Обозники завязали схватку у реки, а солдаты шестого легиона без приказа бегут к ним на помощь.

Лицо Мария побагровело.

– Кто посмел ослушаться моего приказа? – загремел он и, стукнув кулаком по столу, вскочил с места.

– Шестой легион! – в ярости прохрипел Маний Аквилий. – Проклятое сборище мятежников из Велабрского квартала! Это они только что ворвались на преторий с наглыми рожами, требуя немедленного сражения…

Упрямый и неистовый декан десятого манипула восьмой когорты шестого легиона Спурий Лициний Дентикул в этот день сыграл роль почти что главнокомандующего римской армией: это по его воле началось знаменитое первое сражение близ Акв Секстиевых.

Его рабу Дардану довольно быстро удалось собрать вокруг себя самых смелых и сильных из тех рабов, которых он сам хорошо знал, после чего к ним присоединилось несколько сотен обозных рабочих и погонщиков мулов.

Как писал Плутарх, «рабы, во множестве следовавшие за войском, не имея воды ни для себя, ни для вьючных животных, гурьбой спустились к реке. Они захватили с собой, кроме сосудов, секиры и топоры, а некоторые даже мечи и копья, чтобы добыть воды – пусть даже с бою».

Солдаты третьего и шестого легионов, копавшие ров на склоне холма, обращенного к реке, с удивленным любопытством наблюдали за шествием рабов. А те двигались по направлению к реке беспорядочной толпой и вели себя воинственно, размахивая кто копьем, кто секирой, кто рогатиной. Но у многих из них вообще не было никакого оружия. В руках они несли ведра, гидрии и даже большие глиняные пифосы в плетеных корзинах.

Вскоре речная долина огласилась радостными криками и шумным плеском воды. Рабы не только наполняли свои сосуды, но и сами, истомленные зноем и жаждой, бросались в воду, не снимая одежды.

В густых зарослях на противоположном берегу реки находился сторожевой пост амбронов численностью около ста человек. Вооруженные копьями и щитами, они выскочили из своего укрытия и с угрожающими криками устремились вброд через реку навстречу сгрудившейся на противоположном берегу толпе римских обозников. Однако те и не думали отступать. Вперед выступили рабы, вооруженные топорами и копьями. Пока их товарищи наполняли водой принесенные с собой сосуды, они смело вступили в бой с амбронами, не обращая внимания на то, что от повозок уже со всех ног несутся на помощь своим собратьям десятки и сотни амбронов, сотрясая воздух дикими воплями.

Начавшаяся схватка грозила перерасти в сражение, причем рабы, вооруженные хуже, чем амброны, явно не могли им долго противостоять.

В это время Лициний Дентикул, копавший ров вместе с воинами своего контуберния, с яростью швырнул на землю свой заступ и заорал так, что его услышали соседние центурии:

– Да поглотит меня Тартар, если я оставлю в беде моего верного Дардана!

На крик Дентикула тут же прибежал бдительный старший центурион когорты, уже получивший выговор от военного трибуна за разнузданное поведение своих подчиненных, осмелившихся явиться на преторий.

– Что ты опять задумал, Дентикул? – закричал центурион. – Клянусь Геркулесом! Если ты посмеешь нарушить приказ консула…

– У консула много рабов, чтобы их не жалеть, – завопил Дентикул в бешенстве, бросаясь к тому месту, где лежали его щит и копье, – а у меня остался один единственный раб, который гибнет у меня на глазах…

– Да, да, наших рабов убивают! Надо им помочь, иначе они все погибнут! – воскликнул еще один воин, а вслед за ним многие другие подняли крик, что скорее умрут, чем позволят варварам истребить своих рабов.

По меньшей мере три десятка солдат шестого легиона, не слушая своих командиров, первыми ринулись к реке. Впереди всех мчался неистовый Дентикул, на бегу готовивший для броска свое тяжелое копье.

Плутарх писал так: «На крик сражения сбежалось много римлян, ибо Марию трудно было удержать солдат, боявшихся за своих рабов».

В это время у реки несколько сотен рабов и подоспевших к ним на помощь лигурийцев из охраны обоза отважно бились с амбронами, часть которых уже выбралась на правый берег, но остальные вынуждены были драться, стоя по пояс в воде, так как их противники всеми силами старались удержать за собой выгодную позицию на мелководье.

Дентикул и бежавшие следом за ним легионеры подоспели как раз вовремя, бросая с разбега свои копья в амбронов, переходивших реку. Не останавливаясь, они выхватили мечи из ножен и кинулись в самую гущу дерущихся. Ободренные их появлением обозники подняли торжествующий крик, и бой закипел с новой силой.

Марию и его легатам, Аквилию и Марцеллу, поднявшимся на самую вершину холма, чтобы оценить положение, создавшееся в результате этой неожиданно завязавшейся схватки, представилась картина, не предвещавшая ничего хорошего: римский лагерь еще не имел ни рвов, ни вала, ни палисада, а у реки сбилась в кучу беспорядочная толпа сражающихся. Видно было, как военные трибуны и центурионы с трудом удерживают на месте солдат шестого легиона, которые яростными криками требовали вести их в бой.

А на противоположном берегу реки амброны под звуки своих рогов уже строились в боевой порядок.

Марий бросил мрачный взгляд на раскинувшийся за рекой громадный лагерь тевтонов. Там, казалось, никого не взволновало начавшееся сражение. Не было заметно никакой суматохи, возникающей при неожиданном нападении врага. Только те из тевтонов, которые находились ближе к месту расположения стоянки амбронов, толпами собирались на берегу реки и вели себя словно зрители на театральном представлении, размахивая руками и что-то крича.

– До наступления темноты тевтоны вряд ли начнут переходить реку, – уверенно сказал Аквилий, думая о том же, что и Марий, и поглядывая в сторону солнца, багровый шар которого ярко горел над самыми вершинами гор.

– Но схватки с амбронами не избежать, – произнес Марцелл, наблюдая за тем, что происходило у реки.

– Ты прав, Марцелл, – сказал Марий. – Теперь слушайте мой приказ. Ты, Аквилий, отправляйся в шестой легион, который так и рвется в бой, – пусть выносят знамена и строятся в боевой порядок. Но первыми пусть идут на врага лигурийцы. Этим займешься ты, Марцелл. Предупреди трибунов четвертого легиона, чтобы они послали своих гастатов на помощь лигурийцам. Оба легата, повинуясь приказу, молча разошлись в разные стороны.

Марий остался один на вершине холма. Его одинокая фигура видна была всем – и римлянам, и тевтонам. Он стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост и скрестив руки на груди.

Легионеры приветствовали своего вождя громовыми криками, ударяя копьями в щиты.

Все работы по укреплению лагеря были прекращены. Легионеры и солдаты вспомогательных войск союзников выстраивались с оружием у своих палаток, чтобы по первому приказу выступить из лагеря навстречу врагу.

Первыми двинулись к реке пять тысяч лигурийцев, охранявших обоз. По своему вооружению и одежде они мало чем отличались от уроженцев Косматой Галлии. Лигурийцы славились своей воинственностью. Исстари они враждовали и со своими галльскими соседями, и с греками Массилии. В конце концов лигурийцы были усмирены римлянами, которые сделали их своими союзниками. Правильного строя они не знали, наступая беспорядочными толпами во главе со своими вождями.

Между тем свыше тридцати тысяч амбронов, быстро построившись для битвы на противоположном берегу реки, уже пошли в наступление, на ходу исполняя особый воинский танец, представлявший собой резкие прыжки и удары копьями о щиты.

Как писал Плутарх, «они мчались вперед не разъяренной, беспорядочной толпой, а крики, которые они издавали, не были невнятны: ритмично ударяя мечами и копьями о щиты, они все разом подпрыгивали и выкрикивали: „Амброны!“».

Лигурийцы и амброны сошлись друг с другом почти на середине реки, утопая по пояс в воде. Раздался страшный тысячеголосый вопль. Вскоре уже ничего не было слышно, кроме лязга оружия и диких криков бойцов.

На помощь лигурийцам устремились две тысячи гастатов четвертого легиона. Но натиск амбронов был неодолим. Лигурийцы ненадолго задержали их продвижение вперед и были отброшены вместе с несколькими когортами римлян, посланными им на помощь. При этом строй амбронов не был нарушен этим первым столкновением с противником. Они выбирались на правый берег и тут же смыкали свои ряды для нового удара.

В этот момент резко зазвучали трубы шестого легиона, выстроившегося на склоне холма. Под предводительством легата Мания Аквилия римляне двинулись на амбронов тесно сомкнутым строем под звуки труб и рев шести тысяч голосов.

Воины первого ряда легиона едва успели метнуть свои дротики в стремительно приближающегося врага. Амброны неслись вперед неудержимой лавиной. Не прошло и минуты, как оба войска сошлись, и началась жестокая резня.

Даже не искушенный в военном деле сторонний наблюдатель мог увидеть, насколько невыгодной была позиция амбронов, презревших то обстоятельство, что местность, по которой они наступали, резко понижалась к реке; к тому же задние их ряды еще не переправились на правый берег, и тысячи воинов стояли в воде не в силах двинуться вперед, потому что римляне своим натиском остановили передние ряды врага и шаг за шагом стали теснить его к реке.

В скором времени на помощь шестому легиону подошли три когорты четвертого легиона под предводительством трибуна Марка Лабиена. Заняв возвышенные места, легионеры забросали плотную массу амбронов дротиками и копьями. Этот смертоносный град более всего привел варваров в замешательство. Они дрогнули, строй их рассыпался, и началось бегство.

«Многие из амбронов, еще стоявшие у реки, были сброшены в воду своими же и погибли, запрудив русло трупами», – писал Плутарх.

Римляне, распаленные жестокой сечей, яростно преследовали врага и, не раздумывая, бросались в реку вслед за беглецами.

Стало смеркаться. Марий, увидев, что неприятель отброшен, приказал трубить отступление. Но удержать солдат было невозможно. Они переходили на противоположный берег реки, продолжая преследование бегущих амбронов. Лишь немногие из варваров, сохранившие свое оружие, отваживались встречать римлян лицом к лицу; остальные бежали к повозкам, потому что в панике побросали щиты и копья.

Совершенно неожиданно ситуация изменилась. Навстречу беглецам и их преследователям, спрыгивая с повозок, устремились женщины, вооруженные кто секирой, кто мечом, а кто копьем. Никогда еще не слышали римляне такого ужасающего пронзительного крика, какой подняли тысячи женщин, в считанные секунды заполнившие все открытое пространство перед повозками.

Плутарх писал: «Со страшным криком напали они и на беглецов, и на преследователей, одних встречая как предателей, других как врагов. Замешавшись в ряды сражающихся, они голыми руками вырывали у римлян щиты и хватались за мечи, не чувствуя порезов и ран, и только смерть смиряла их отвагу».

Несомненно, отвага этих женщин спасла в тот день амбронов от полного истребления, хотя имело свое значение и то обстоятельство, что день подходил к концу.

«С наступлением сумерек, – продолжал Плутарх, – римляне отошли, но провели после такой удачи в страхе и трепете всю ночь, так как лагерь их не был защищен ни валом, ни частоколом, а внизу еще оставалось множество непобедимых варваров. К ним присоединились амброны, которые спаслись бегством, и всю ночь раздавались их жалобы, похожие больше на звериный рык и вой, чем на человеческие плач и стенания. С жалобами смешивались тысячеустые угрозы и вопли, их повторяли окрестные горы и речная долина, наполняя округу страшным гулом, а сердца римлян – ужасом. Сам Марий был в смятении, опасаясь, как бы не началось беспорядочное, бессмысленное ночное сражение».

Квинт Серторий не участвовал в этом сражении. Ему было приказано удерживать на месте свой третий легион, солдаты которого так и рвались в бой, видя, что шестой и четвертый легионы дерутся у реки.

Выхватив у одного из центурионов его изогнутую розгу, Серторий размахивал ею перед носами наиболее ретивых и грозным голосом кричал, обходя толпившихся у палаток солдат:

– Всем стоять на местах! Приказ стоять на месте! Молчать! Всем заткнуть глотки! Без вас там справятся с горсткой варваров!

Легионеры повиновались с сильным ропотом.

Между тем стемнело. Со стороны реки доносились тысячеголосые вопли, хотя сражение уже закончилось. Это были страшные крики тевтонов и амбронов, полные бессильной ярости и жажды мести.

В лагерь возвращались еще не остывшие после битвы солдаты шестого и четвертого легионов. Вперемешку с ними двигались группы лигурийцев, понесших особенно большие потери. Их войско было полностью расстроено. Еще долго перекликались голоса тех, кто разыскивал товарищей или свои знамена. Спать никто не ложился: боялись, что дикари в исступлении начнут бой в темноте ночи.

Серторий тревожился за Лабиена. Он расстался с ним, когда тот, получив приказ легата Марцелла, повел к реке когорты своего четвертого легиона.

Нурсиец решил дождаться друга в его палатке. Когда Серторий пришел туда, то увидел Аристиона, Геродора и Думнорига, вид у которых был растерянный.

– Около тридцати человек восьмой когорты не вернулись из сражения и… господин тоже, – срывающимся от рыданий голосом сообщил Серторию Аристион.

– Если он только ранен, можно еще спасти его, не дать истечь кровью, – торопил Геродор.

– Разумное решение, – поддержал Думнориг и взглянул на Сертория, как бы спрашивая у него разрешения немедленно отправиться на поиски его друга.

– Я пойду с вами, – сказал Серторий.

Вчетвером они спустились к реке и, стараясь не производить шума, перешли ее, выбравшись на левый берег. Начав поиск, двигались осторожно, опасаясь затаившихся врагов.

В лагере амбронов происходили шум и движение. Судя по всему, они собирались на сходку. Где-то в глубине лагеря раздавались яростные вопли толпы, сопровождавшие крикливые призывы вождей. У самых повозок слышны были одни гортанные крики женщин и плач детей.

Поиск продолжался не менее двух часов. Среди убитых и умирающих римляне попадались редко – в большинстве это были амброны. Своих раненых римляне увели и унесли с собой.

Вскоре взошла луна, и стало светлее. В одном месте Аристион наткнулся на несколько мертвых тел легионеров, лежавших вперемешку с трупами женщин. Он тихим шепотом подозвал к себе находившегося рядом Сертория, и они вдвоем принялись осторожно растаскивать щиты, под которыми были погребены тела убитых.

В это же время Думнориг и Геродор подобрались ближе к повозкам. Здесь они то и дело натыкались на трупы женщин, убитых в схватке. Геродор двинулся туда, откуда раздался жалобный стон, но это тоже оказалась женщина, умиравшая в агонии.

Лабиена нашел Думнориг. Трибун был не только жив, но и передвигался ползком, сдерживая стоны.

– Я принял тебя за варвара, – прошептал раненый, благодарно пожимая руку Думноригу, как только тот позвал его по имени.

Вскоре к ним подошли все остальные.

– Уходим, – тихо приказал Серторий, с беспокойством взглянув на луну, которая уже высоко поднялась над речной долиной, освещая своим неясным светом все приречье.

Аристион и Геродор помогли Лабиену подняться на ноги, но тот не мог идти: не слушались израненные в бедрах ноги. Тогда Аристион и Геродор подняли его на руки и понесли.

До реки оставалось не более двухсот шагов, когда их заметили женщины, бродившие у повозок. Они подняли страшный визг. При ярком свете луны видно было, как с повозок соскочили несколько человек, вооруженных копьями и щитами.

– Не останавливайтесь! Прибавьте шаг! – крикнул Серторий Аристиону и Геродору, и те, как можно выше подняв на руках раненого Лабиена, что есть духу помчались к реке.

Серторий обнажил меч и подобрал валявшийся на земле щит. То же самое сделал Думнориг.

Сначала на них почти сразу наскочили шесть амбронов, вооруженных копьями и мечами.

Думнориг первым отразил щитом удар копья и, проскользнув под ним, вонзил амброну меч в грудь. Серторий последовал примеру галла: отбив щитом направленное ему в грудь копье, он стремительно сблизился с противником и достал его колющим ударом в лицо. Амброн дико завопил и, выронив щит, повалился на траву. Серторий же отпрянул в сторону и припал на колено, чтобы избежать нового удара. Острие второго копья вонзилось в его щит, но тут на помощь трибуну пришел Думнориг, поразивший его противника мечом в открытый правый бок.

Теперь Серторий и Думнориг были вдвоем против троих врагов, которые после гибели своих товарищей пришли в некоторое замешательство, но со стороны повозок уже неслись крики бегущих им на помощь варваров. Их было не меньше десятка.

– Отходим! – крикнул Серторий Думноригу, который в это время подставил свой щит навстречу копью, брошенному одним из амбронов с расстояния десяти или двенадцати шагов.

Копье насквозь пробило щит, слегка оцарапав руку галла выше локтя. Освобождать щит от копья не было времени. Думнориг отбросил щит и встретил напавшего на него врага с открытой грудью. Но амброн, выхвативший из ножен меч, не мог сравниться в умении владеть мечом с гладиатором, выдержавшим более двухсот схваток на арене. Варвар, размахивая мечом, старательно прикрывался большим щитом. Думнориг схватился левой рукой за край щита, рванул его на себя, отбил мечом встречный рубящий удар меча противника, после чего сделал стремительный и точный выпад, множество раз отработанный им на арене. Острие его меча вонзилось противнику прямо в середину груди. Амброн умер, не успев даже вскрикнуть.

В это время несколько показавшихся из темноты амбронов стали издали метать в Сертория и Думнорига свои копья. Римлянин и галл с разбега бросились в реку и благополучно перешли на правый берег. Прибежавшие к реке амброны не стали их преследовать, только метнули им вслед несколько копий, не долетевших до цели.

Серторий и Думнориг быстро нагнали Аристиона и Геродора, которые несли на руках изнемогавшего от ран Лабиена. Они помогли им донести трибуна до его палатки, уложили на постель, омыли и перевязали раны.

– Проклятые амазонки, – сокрушался Лабиен, слабым голосом рассказывая о том, как на него почти у самых повозок налетела толпа женщин, вооруженных топорами и рогатинами. – Одна из них повисла у меня на шее, как верная жена после долгой разлуки. Я пронзил ее мечом в бок, но едва она сползла с меня, целая стая рыжеволосых гарпий окружила меня со всех сторон. Одни угощали меня ударами своих рогатин, другие долбили в щит секирами… Последнее, что я запомнил… полуголая баба, здоровенная, как Пенфесилия[125]… она взмахнула над моей головой тяжелой дубиной, обитой кусками железа…

– Тебя следовало бы хорошенько отругать, – мягко сказал Серторий. – Ты уже военный трибун, а не центурион, который должен бежать впереди молодых солдат, показывая им, как нужно разить врага… Но ты всегда верен себе, храбрец, – улыбнулся он, потрепав друга по плечу.

* * *

Хотя Марий и страшно гневался на шестой легион, солдаты которого продемонстрировали верх недисциплинированности и разнузданности, в глубине души он вынужден был признать, что дерзость и неистовство одного смутьяна, в конечном итоге, обернулись для римлян первой блестящей победой над доселе непобедимым врагом.

Сам Дентикул, раненный в сражении, отлеживался в обозе, где за ним ухаживал верный Дандар. Консул приказал его разыскать, чтобы подвергнуть наказанию, но арпинцу, по большому счету, было уже не до него, так как все его помыслы были заняты предстоящей битвой, избежать которой было невозможно. Она должна была произойти здесь, на берегу этой речушки, неподалеку от римской колонии под названием Аквы Секстиевы.

Победа над тридцатью тысячами амбронов, о которых давно гремела слава как о самых бесстрашных и непобедимых воинах, вызвала в римской армии небывалое воодушевление. Все жаждали битвы не меньше, чем раздраженные неудачей варвары.

На следующий день в громадном становище тевтонов все пришло в движение. Сдвинутые в несколько рядов повозки на берегу реки стали разъезжаться по всем направлениям, освобождая место для переправы тевтонского войска на правобережье. Около десяти тысяч всадников первыми перешли реку и рассеялись по равнине, свободно передвигаясь перед римским лагерем. Следом за конницей широким фронтом стали переправляться пешие воины. Поражение, понесенное варварами накануне, заставило их вспомнить об организованности и дисциплине. Переправа совершалась хотя и с великим шумом, но без какой-либо суматохи или неразберихи.

Римляне тем временем продолжали спешно укреплять свой лагерь. Конные тевтоны, приближаясь к ним, осыпали работавших римлян злыми насмешками на своем родном языке или на ломаной латыни, сопровождая их взрывами хохота. Но римские солдаты и их союзники делали вид, что не обращают на них внимания. Марий строжайше запретил вступать в словесные перепалки или стычки с врагом, пока лагерь стоит недостроенный. Все военные трибуны, за исключением раненого Марка Аттия Лабиена, внимательно следили за поведением своих солдат, занятых строительными работами.

В середине дня Марий созвал военный совет. Он уже не говорил больше о намеченном им ранее обходном маневре, твердо решив завтра же вывести всю армию для большого сражения. Вместе с тем он постоянно напоминал командирам об опасности окружения римского войска численно превосходящими силами тевтонов, если оно начнет сражение, выйдя на открытое место.

После очень короткого вступления Марий огласил приказ:

– Завтра все легионы и вспомогательные войска займут позиции на склоне холма перед частоколом лагеря и спустятся на равнину не раньше, чем оттеснят на нее врага. Никакого опрометчивого движения вниз по склону холма, пока варвары не поднимутся к нам сами! Встретим их на превосходных позициях. Префектам союзников приказываю занять со своими когортами наиболее возвышенные места позади легионов. Оттуда они должны непрерывно забрасывать врага дротами, метая их через головы стоящих впереди легионных солдат. Пусть каждый запасется как можно большим количеством дротов, в которых у нас нет недостатка. Тебя, Маний Аквилий, ставлю во главе первого, второго, четвертого и пятого легионов и поручаю командовать центром. Трибун третьего легиона Квинт Серторий займет левый фланг. Сексту Элию Туберону, трибуну шестого легиона, занять позицию у реки на правом фланге. Префекту конницы Гнею Корнелию Коссу быть готовым к выступлению из лагеря перед общим построением легионов. Тебе, Гней Корнелий, предстоит первым завязать сражение, если васадники варваров вздумают расстраивать наши ряды перед его началом. Но как только тевтоны двинутся на нас всеми силами, отойдешь к Серторию на левый фланг и растянешь фронт своих всадников, насколько это будет возможно, чтобы не дать врагу совершить обход и угрожать нашему тылу. Тебя же, Гай Клавдий Марцелл, я назначаю префектом триариев всех шести легионов. Когда наступит ночь, ты обойдешь со своими шестью когортами позиции тевтонов со стороны Акв Секстиевых. Укроешься там со своими воинами в поросших лесом ущельях. Ждем тебя в разгар нашей битвы с варварами. Нападешь на них с тыла и тем самым довершишь нашу победу.

Переправу через реку тевтоны закончили во второй половине дня. Они расположились на равнине перед холмом, на котором во всей своей грозной мощи стоял римский лагерь, уже опоясанный широким рвом и частоколом.

За рекой германцы оставили около семи тысяч воинов для охраны своих повозок с женами и детьми.

Марий больше всего опасался, что противник, пользуясь своей численностью, начнет окружение его лагеря. Для обходного маневра у Тевтобода сил было более чем достаточно. Тогда римлянам пришлось бы обороняться по всему периметру лагеря, ослабив главный фронт. Но тевтоны, закончив переправу, неспеша занимали равнину со стороны Акв Секстиевых своими многотысячными подразделениями, и ни один из их отрядов в тот день не двинулся в обход римского лагеря. Можно было ожидать, что они попытаются это сделать ночью, но варвары так и не воспользовались своей превосходящей численностью.

В наступившую ночь конные разъезды римлян к западу от своего лагеря не обнаружили никакого обходного движения со стороны противника. Во вторую стражу Марцелл поднял своих солдат (это были триарии, воины старших возрастов, опытные рубаки, участники многих войн и сражений). Стараясь не производить лишнего шума, легат вывел отряд из лагеря через квесторские ворота. Триарии, далеко обойдя лагерь тевтонов, перед самым рассветом укрылись в двух поросших лесом лощинах почти в самом тылу врага.

Лагерь Мария не был столь непреступен, как крепость в устье Родана, да и съестных припасов в нем для семидесятитысячного войска могло хватить не больше чем на шесть-восемь дней. Трибуны и центурионы, обходившие вечером палатки солдат, больше не отмалчивались в ответ на их вопросы, когда их поведут в бой, – сурово предупреждали, что на следующий день будет решаться судьба Рима и всей Италии.

Ночью у Лабиена начался жар. Должно быть, он простудился, долго пролежав на сырой земле. Аристион, Геродор и Думнориг поочередно сменялись у его постели, заставляли его пить горькие настои из лекарственных трав, которые порекомендовал один из легионных врачей.

Думнориг в последние десять дней, наблюдая за происходящим, все больше испытывал чувство глубокого разочарования и раздражения, которое вызывали у него действия тевтонов. По его мнению, нельзя было выпускать Мария из его укрепленного лагеря у Арелата. Достаточно было бы оставить под ним амбронов и кельтов, чтобы они, укрепив свой собственный лагерь, держали римлян в осаде, отбивая их вылазки. В это время Тевтобод с основными силами беспрепятственно двигался бы на Рим.

«А там и кимвры, разбив консула Катула, пришли бы им на помощь, – размышлял Думнориг. – А что теперь? Завтра тевтоны, судя по всему, попытаются взять римский лагерь. Но римляне уже показали свою силу, всего лишь малой частью своих сил разгромив этих безумцев амбронов. Предположить такое трудно, но что если завтра и тевтонов постигнет такая же участь?».

Думнориг не мог себе представить решительную победу семидесяти тысяч римлян и вспомогательных войск над почти тремястами тысячами тевтонов, тойгенов, амбронов и кельтов, но в сердце его закрадывалось беспокойство.

«Если это все-таки произойдет, кимврам придется иметь дело с двумя римскими армиями. Бойориг более разумен и опытен, чем Тевтобод. Вполне возможно, ему придется принять решение отказаться от похода на Рим и вернуться в Галлию, на прежнее место поселения. Вот тогда-то Рим получит возможность обратить все свои силы против Сицилии», – делал свои мрачные прогнозы арвернец, бодрствуя у постели Лабиена. Впрочем, он полагал, что завтрашняя битва, хотя она и будет кровопролитной, не приведет к решительной победе ни римлян, ни тевтонов.

За час до восхода солнца весь римский лагерь был уже на ногах. Накануне Марий предупредил командиров, чтобы солдаты позавтракали раньше обычного.

С первыми лучами солнца консул приказал поднять над своей палаткой красный флаг. Это был сигнал аквилиферам и вексилариям выносить на боевые позиции легионные орлы и знамена манипулов, а трубачам и горнистам трубить построение для битвы.

Громадный стан тевтонов тоже пришел в движение. Там, видимо, не ожидали, что римляне осмелятся в этот день на открытый бой. Варвары готовились к штурму лагеря. Поэтому их вопли были особенно яростными.

– Как ты себя чувствуешь, господин? – спросил Аристион Лабиена, когда тот проснулся от прозвучавших рядом с палаткой хриплых звуков буцин.

– Если признаться, отвратительно, – ответил трибун, бледный, как папирус. – Но я должен видеть битву.

– Врач запретил тебе делать лишние движения, пока не затянутся раны, – обеспокоенно заметил Аристион.

– Геродор и Думнориг обещали мне вчера соорудить что-то вроде лектики, – не слушая его, напомнил Лабиен.

– Она готова, мой господин.

В это время в палатку вошли Геродор и Думнориг. Они помогли Лабиену выйти наружу и усадили на крепко сколоченные носилки в виде кресла.

Немного погодя к палатке подошли четверо рабов Сертория.

– Господин прислал нас сопровождать носилки, – доложил один из них.

– Поторопитесь, – нетерпеливо сказал Лабиен. – Видите, лагерь почти опустел. Я хочу видеть все…

* * *

Свою конницу Марий послал на равнину, чтобы варвары не имели возможности напасть на легионы во время их построения и привести их в замешательство, как это случилось в сражениии при Араузионе.

Легионы строились в две линии разомкнутыми когортами на склоне холма. Возвышенное пространство позади них, по обе стороны от преторских ворот, занимали отряды италийских союзников. Задние ряды италийцев примыкали к самому рву, опоясывавшему лагерь. По бревенчатым перекидным мостам через ров переходили рабы и обозные рабочие с охапками дротиков в руках…

Между тем на равнине уже завязалось жаркая схватка между римскими и тевтонскими всадниками. Обе стороны несли приблизительно равные потери. Марий, словно желая внести разнообразие в конное сражение, послал вперед велитов в рассыпном строю.

Тевтобод, увидев высыпавших на равнину римских легковооруженных, поледовал примеру неприятеля и вывел на равнину самых молодых своих пеших воинов, едва достигших совершеннолетия юношей. Они шли в бой почти без одежды и без доспехов, вооруженные щитами, копьями и мечами. Эта тевтонская молодежь впервые участвовала в сражении. Многие из них родились в тот год, когда кимвры и тевтоны покинули свой полуостров[126]. Им еще предстояло сделаться настоящими воинами, сняв доспехи с убитых ими врагов.

В течение получаса продолжалось это беспорядочное сражение, в котором всадники смешались с пехотинцами и с одинаковым пылом разили друг друга копьями и мечами. За это время обе стороны выстроили свои основные силы для битвы. Марий приказал трубить отход своим всадникам и велитам, которые быстро отступили: конница отхлынула на левый фланг, а легковооруженные пехотинцы организованно прошли через интервалы между стоящими по фронту когортами, которые еще не сомкнулись в одну сплошную линию.

Варвары это отступление восприняли как бегство неприятеля, подняв дикий торжествующий крик. Самые сильные из тевтонов, потрясая оружием, выступали из рядов и вызывали на единоборство неподвижно стоявших на склоне холма солдат легионов, которые, повинуясь приказу, лишь теснее сдвигали ряды когорт. Ни один из римлян, хотя среди них было немало опытных и сильных рубак, не ответил на вызовы врагов, не вышел на поединок.

На правом фланге Марий приказал выстроить отборные когорты италийских союзников, обратив их лицом к реке. Им было приказано, наступая с высоких позиций, сбрасывать тевтонов в реку, если те пойдут в обход вдоль берега.

На левом фланге, кроме конницы, консул сосредоточил всех лучников и пращников, но всю надежду на устойчивость левого крыла своего войска он возлагал на затаившегося в тылу у тевтонов Клавдия Марцелла. Закаленные во многих битвах триарии должны были ударить по правому флангу врага в самый разгар сражения.

Между тем всадники и легковооруженные тевтоны очистили равнину, и вскоре раздался оглушительный яростный крик варваров, одновременно вырвавшийся из двухсот с лишним тысяч глоток и потрясший окрестности.

Северные варвары пошли в наступление.

Как писал Плутарх, «тевтоны, не дождавшись, пока римляне спустятся вниз и положение сторон уравняется, второпях схватили оружие и в гневе бросились вверх по холму».

Глубокое построение тевтонов имело целью первым же натиском смять ряды римских когорт и быстро одержать победу. Накануне германцы дали обет богу своему Вотану, обещая посвятить ему все живое у врагов: и людей, и животных. Согласно этому обету германцы не брали пленных, убивая всех подряд; не щадили даже коней и вьючных животных – все это приносилось ими в жертву великому богу Вотану.

Большие надежды Марий возлагал на массовое применение метательного оружия – дротиков нового образца, о которых уже упоминалось выше. С этой целью он и выстроил свои легионы на склоне холма.

Первая линия римлян встретила наступавших тевтонов градом копий, которые выбили из их рядов многие сотни бойцов, но это даже на миг не остановило лавину варваров. Римляне едва успели выдернуть мечи из ножен. Первый удар тевтонов был ужасен. Центр фронта римских легионов заколебался, прогнулся, но устоял. Пока римляне в первых рядах бились мечами и пытались щитами столкнуть тевтонов вниз по крутому склону холма, вторая линия легионов и вспомогательные войска были заняты метанием дротиков. Деревянные рукояти дротиков не выдерживали силы бросков и отлетали уже в воздухе. Металлические прутья с заточенными остриями тучами неслись через головы легионеров, бьющихся с врагом в ожесточенном рукопашном бою, и обрушивались на плотную массу тевтонов. Это было безнаказанное убийство сотен и тысяч храбрых воинов, не имевших возможности сражаться. Дротики падали непрерывно, производя страшное опустошение в рядах варваров. На правом и левом флангах происходило то же самое. Осыпаемые непрерывным градом дротиков, задние ряды тевтонов подались назад, ослабляя напор всего своего строя, а римляне шаг за шагом теснили врага и разили его не только мечами, но и ударами своих крепких щитов, снабженных остроконечными медными умбонами.

Лабиен, Думнориг, Аристион и Геродор вместе со сбежавшимися к частоколу лагеря толпами рабов и торговцев, затаив дыхание, молча наблюдали страшную картину битвы.

В эти первые минуты сражения Думнориг невольно вспомнил о том, как два года назад плохо вооруженные повстанцы Минуция сошлись с более многочисленными и лучше вооруженными солдатами Лукулла, который опрометчиво приказал им наступать вверх по склону холма, занятом восставшими. Марий поступил точно так же, как и Минуций, решив в полной мере использовать занятую выгодную позицию, с тем чтобы позволить своим легко вооруженным воинам непрерывно обрушивать на врага тучи дротиков и метательных снарядов.

Оттесненные к подножию холма, тевтоны прекратили отступление. Сражение закипело с новой силой и ожесточением. Но ряды варваров были сильно расстроены, а в это время вторая линия легионов Мария, сменяя раненых и обессилевших товарищей первой линии, вступала в бой сплоченными когортами и подобно железным клиньям врезалась в кишащую массу обезумевших от ярости дикарей, подставлявших себя под расчетливые, изощренные, отработанные в постоянных упражнениях удары легионеров.

Думнориг с трудом сдерживал негодование, видя, как бездарно руководили своим огромным войском Тевтобод и другие вожди, которым не приходило в голову использовать многократное превосходство тевтонов, тойгенов, амбронов и кельтов, чтобы охватить римлян с левого фланга и попытаться проникнуть в их лагерь, не имевший столь мощных сооружений, какие окружали римский лагерь у Родана. У тевтонов была возможность сделать это, если бы двадцать или тридцать тысяч стоявших в полном бездействии тойгенов и галлов двинулись в обход. Но Тевтобод, огромный телом, сильный, как лев, и ничего не понимавший в военном деле, находился в первых рядах сражающихся и со страшной силой разил своим огромным мечом подступавших к нему врагов, пока не рухнул сам, весь покрытый ранами, на громоздившиеся перед ним трупы.

Исход сражения еще не был ясен, когда в тылу у тевтонов показались когорты триариев под командованием Клавдия Марцелла. Неожиданный удар их пришелся по правому флангу тевтонов и той части тойгенов, которые еще не были втянуты в битву.

В это время центр тевтонского строя заколебался, подался назад и разорвался под торжествующие вопли римлян.

Начался разгром тевтонского войска. Основная масса тевтонов, тойгенов и амбронов бросилась за реку, к своим повозкам. Но там женщины встречали их ударами секир или сами бросались грудью на острия копий и мечей своих мужей, чтобы не попасть в плен к римлянам.

Несколько тевтонских вождей со своими конными дружинами предпочли смерти на поле сражения спасение бегством. Но им не суждено было добраться до лагеря адуатуков, охранявших имущество кимвров и тевтонов в далекой Галлии: всех их захватили секваны, когда они попытались пройти через их земли. Рядовых тевтонов секваны перебили или обратили в рабство, а их вождей, гордо называвших себя царями, отослали Марию, когда тот уже двигался со своими победоносными легионами на выручку Катула, которого кимвры вынудили поспешно отступить за реку Пад…

Римляне неотступно преследовали бегущих, убивая всех, кто пытался оказывать сопротивление. В плен брали только безоружных. Римские всадники окружали и сгоняли в одно место женщин, детей и подростков. Это была главная добыча римлян. Как потом выяснилось, общее число пленных превысило сто двадцать тысяч человек. Римский эрарий после продажи их в рабство пополнился более чем на сто миллионов сестерциев.

Как только толпы бегущих тевтонов стали переправляться через реку к своим повозкам, Маний Аквилий приказал своему заместителю продолжать преследование врага, а сам, вложив меч в ножны, почти бегом направился к тому месту, где находился Марий со своей преторской когортой.

Подойдя к консулу, он торжественно поздравил его с великой победой, после чего попросил отпустить его в Рим со славной вестью, прибавив при этом, что он не теряет надежды успеть выставить свою кандидатуру на должность консула.

– Итак, ты твердо решил вступить в борьбу за консульство? – спросил его Марий. – Но поспеешь ли ты к центуриатным комициям?

– Мне остается точно так же, как и тебе в свое время, положиться на Фортуну и на быстроходный корабль, – ответил Аквилий.

– С той лишь разницей, что твой главнокомандующий отпускает тебя куда с большей радостью в сердце, чем когда-то это сделал Метелл в отношении меня, – шутливо возразил Марий.

– Пока мое имя на слуху у римлян, я еще надеюсь пройти вторым по списку, – серьезно сказал Аквилий.

– Вторым? – переспросил Марий. – Но почему вторым, а не первым?

– Потому что первым будешь ты.

– Ты полагаешь, что оптиматы и на этот раз допустят мое заочное избрание?

– Пока не уничтожены кимвры, только ты должен стоять во главе государства. Я повторяю эти слова, услышанные недавно от твоей пророчицы Марты…

– Да, Марта… Удивительный дар у этой женщины. Пока все ее пророчества сбываются. Не зря я повсюду вожу ее с собой все эти годы. Когда я нахожусь в затруднении, то призываю ее к себе, чтобы посоветоваться, и никогда мне не приходилось в этом раскаиваться. Знаешь, она подтвердила пророчество гаруспика в Утике, заявив, что я семь раз буду консулом. Можешь посмеяться надо мной, но я начинаю в это верить…

– В свое пятое консульство ты окончательно в этом убедишься.

– И что же ты хочешь предложить квиритам в качестве своей предвыборной программы? – поинтересовался Марий.

– Я пообещаю им скорейшее подавление мятежа рабов в Сицилии и высвобождение сицилийских легионов для отправки их против кимвров.

– Что ж, да будет так… Не скрою, мне жаль расставаться с тобой.

– Сразу после центуриатных комиций я вернусь к тебе из Рима с сообщениями о твоем новом консульстве и предоставленном тебе триумфе.

– Вот тут ты ошибаешься, – возразил Марий. – Я не стану требовать триумфа над тевтонами.

– Ты шутишь! – с удивлением воскликнул Аквилий.

– Ничуть… Я отпраздную триумф, когда небо над Римом окончательно расчистится от грозовых туч, или не справлю его никогда.

– Но я не понимаю…

– Подумай сам. Катул остался один на один с кимврами. Надо спешить к нему на выручку. А справлять триумф одному, без победоносных легионов – значит жестоко оскорбить своих солдат.

Марий обнял друга, потом сказал:

– Отправляйся в Рим, мой Аквилий. Я уверен, что твоя кандидатура будет по достоинству оценена на выборах. Ты, как никто другой, заслужил консульскую должность своей беззаветной храбростью и безупречной службой…

* * *

Думнориг был потрясен столь быстрой и полной победой римлян. Двести или, может быть, двести пятьдесят тысяч тевтонов за каких-нибудь три часа были полностью разгромлены семьюдесятью тысячами римлян и их союзников. Он никогда не поверил бы этому, если бы не увидел всего собственными глазами.

Галл испытывал острое желание как можно скорее покинуть римский лагерь. Довольно уже он загостился у римлян – пора было возвращаться к своим, в Сицилию. Но ему нужны были деньги. Несколько дней назад он пожаловался Серторию, что префект апулийских всадников при его задержании под Арелатой отобрал у него пояс с пятьюдесятью денариями. Трибун обещал ему найти префекта и заставить его вернуть деньги.

Однако происшествие, случившееся с ним вскоре после битвы, заставило его спасаться бегством в тот же день.

Когда раненого Лабиена, которому стало хуже, отнесли обратно в палатку, Геродор обратился к Думноригу с просьбой накормить и отвести на водопой мула, о котором все забыли в суматохе последних двух дней.

Думнориг пошел на стоянку обоза четвертого легиона, задал корму изголодавшемуся мулу, после чего повел его к реке.

Путь к Арсу преграждало обширное пространство, на котором в беспорядке лежали трупы амбронов, убитых в позавчерашнем сражении. Оттуда уже несло миазмами. Думнориг стороной объехал это поле смерти и спустился к реке в полумиле от лагеря.

Здесь место было удивительно живописное. Вдоль берега высоко к небу вздымали свои вершины старые тополя и росла густая сочная трава. На противоположном берегу простиралась всхолмленная равнина, покрытая многочисленными рощами.

Напоив и стреножив мула, он оставил его попастись у реки, а сам разлегся на траве и задумался. В Массилии он в лучшем случае мог рассчитывать только на корабль, следовавший в Остию, а там Думнориг решил устроиться на самое быстроходное судно, которое без пересадки доставило бы его как можно ближе к Сицилии или даже на самый остров. Думнориг также думал о том, что для восставших в Сицилии теперь кимвры остаются последней надеждой. Накануне он слышал беседу Лабиена и Сертория. Они говорили о том, что кимвры объявились в Тридентинских Альпах и если Катулу не удастся их задержать на реке Атезии, они прорвутся в Транспаданскую Галлию и откроют себе беспрепятственный путь в Италию. «Бойориг, конечно, опытнее и умнее Тевтобода, – размышлял Думнориг. – Отважится ли он после уничтожения тевтонов идти в Италию? Если он потеряет время, как это было после победы кимвров при Араузионе, армии Мария и Катула получат возможность объединиться и тогда…»…

Внезапно до него донеслись крики с противоположной стороны реки. Думнориг приподнялся и увидел бегушую вдоль берега женщину. За нею с улюлюканьем бежали двое, судя по одежде, рабочие из обоза.

Убегавшая от них женщина была молодой тевтонкой. Один из преследователей, высокий и длинноногий, нагнал беглянку и повалил ее на траву.

– Держу! – хохоча во все горло, крикнул он подбежавшему товарищу, толстому и сильному малому с красным потным лицом.

Тевтонка изо всех сил сопротивлялась насильникам. Толстяк несколько раз пытался задрать подол ее длинного платья, но девушка отчаянно болтала ногами и вдруг выскользнула из цепких рук, стремглав бросившись в реку.

– Ах, проклятая! Она укусила меня! – завопил толстяк.

Хотя река была неглубока и ее можно было перейти вброд, девушка поплыла, и плыла она очень быстро, как водяная крыса. Кинувшиеся вслед за ней преследователи немного поотстали. Они шли по грудь в воде, держа над головой свои мечи, чтобы не замочить ножны с перевязями.

Девушка переплыла реку и выскочила на берег, но, увидев Думнорига, который уже поднялся на ноги, остановилась в испуге.

– Не бойся! – сказал он ей по-кельтски.

Девушка попятилась, в отчаянии оглянувшись на своих преследователей, которые, утопая ногами в иле, с руганью и проклятиями выбирались на берег.

– Не бойся, – повторил галл. – Если доверишься мне, я не дам тебя в обиду.

Тевтонка перестала пятиться и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них были страх, отчаяние и надежда.

– Ты понимаешь кельтскую речь? – спросил Думнориг на родном языке.

Тевтонка быстро закивала головой.

– Вот и прекрасно! Стань вот сюда и ничего бойся.

Девушка нерешительно приблизилась к нему, после чего арвернец сделал два шага навстречу бегущим прямо на него преследователям девушки.

Увидев перед собой человека с сильно отросшими белокурыми волосами они поначалу приняли его за варвара и, замедлив шаг, остановились. Оба с изумлением уставились на Думнорига, загородившего собой беглянку.

– Эй, приятель! Ты не ошибся? Это наша добыча! – крикнул ему долговязый.

Думнориг вынул меч из ножен.

– А теперь слушайте меня, римские прихвостни! – с накипающей ненавистью заговорил он. – Я – гладиатор Думнориг, выдержавший двести боев на арене. Слышали про такого? Девушку вы не получите и ляжете здесь трупами, если не уберетесь отсюда.

– А-а, гладиатор! – надувая щеки, вскричал толстяк, обнажив меч и отбросив в сторону ножны. – Сейчас ты познакомишься с Сервием Торием, перед которым немало таких, как ты, раскачивались на дыбе в Атрии Свободы[127] и вопили, когда я их охаживал скорпионом.

Долговязый тоже проворно выхватил меч.

– Клянусь Венерой Либитиной! Будь я проклят, если этот гладиатор когда-нибудь получит деревянный меч[128]!

С этими возгласами оба приятеля кинулись на гладиатора, который вступил в бой, легко и ловко парируя удары противников.

– Плохо, очень плохо! – приговаривал он, сразу определив, что имеет дело с людьми, очень слабо знакомыми с искусством фехтования. – В жизни своей не видел таких увальней. Особенно ты, Сервий Торий, заплечных дел мастер! Это тебе не скорпионами размахивать в Атрии Свободы…

Не договорив, он поразил Сервия Тория в грудь и, быстро отпрянув в сторону, избежал укола меча второго противника, сделавшего свой выпад. В следующее мгновение арвернец выбил меч из его руки. На этом схватка прекратилась. Пронзенный в грудь толстяк, коротко вскрикнув, ничком упал на траву, а долговязый, оказавшись безоружным, пустился бежать.

Думнориг даже не пытался его догнать: тот бежал, как на Олимпийских играх, и вскоре исчез за грядой пышно разросшихся кустов.

Галл повернулся к тевтонке, стоявшей поодаль и дрожавшей, словно лист на ветру.

– Удрал! – произнес он с сожалением и, помолчав, продолжил:

– Теперь мне нет возврата в римский лагерь. С такой прытью этот длинноногий за полчаса добежит до него и поднимет на ноги всех обозников, а потом, когда против меня выдвинут обвинение в убийстве, римские законники чего доброго отправят меня под топор консульского ликтора или пригвоздят к кресту…

Думнориг подошел к лежавшему лицом вниз Сервию Торию. Тот уже не подавал признаков жизни. Бывший гладиатор нанес противнику точный удар, который пришелся ему в самое сердце.

Галл нагнулся над трупом и перевернул его на спину. Сняв с мертвеца опоясок, он присвистнул:

– Ого! Да тут, похоже, целое состояние!

По тяжести пояса Думнориг определил, что в нем не меньше шести фунтов веса. Он скинул с себя плащ и, расстелив его на траве, стал вытряхивать на него содержимое опояска.

– Вот он, оказывается, чем занимался! – пробормотал галл, когда на плащ посыпались не только сестерции и денарии, но также золотые кольца и женские серьги. – Негодяй обирал трупы убитых женщин. Теперь моя совесть чиста! Бессмертные боги, вы – свидетели! Да не осудите вы меня за то, что я прикончил этого мародера!..

Он ссыпал деньги и драгоценности обратно в пояс, поднял с земли плащ и только после этого снова повернулся к девушке. Тевтонка уже немного оправилась от страха, и убегать, похоже, не собиралась. Намокшее в воде платье четко обрисовывало ее крутые бедра, молодую упругую грудь. Как и большинство тевтонок, это была рослая и сильная красотка. Густые рыжие волосы не были заплетены в косы, как это было принято у тевтонских женщин. Это можно было объяснить тем, что германские или галльские женщины в момент опасности, когда их мужья под натиском врагов обращались в бегство, выбегали им навстречу с распущенными волосами и обнаженными грудями, чтобы напомнить бегущим, что они своей трусостью обрекают их на рабство и позор.

На вид ей было не больше двадцати лет, но Думнориг за то время, которое он провел среди германцев, обратил внимание, что девушки у них даже в пятнадцать-шестнадцать лет выглядят намного старше своего возраста. Их старила суровая походная жизнь.

– Сегодня ты избежала насилия, но скоро попадешь в руки работорговцев и станешь игрушкой любого, кто тебя купит, – с сожалением сказал он на родном языке.

Девушка смотрела на него молча.

– Понимаешь, что я сказал? – спросил Думнориг, четко выговаривая кельтские слова.

– Да, я понимаю, – кивнув головой, торопливо заговорила тевтонка по-кельтски с сильным германским выговором. – Я родилась, когда тевтоны последовали за кимврами после наводнения, затопившего наши поля. Мать моя вскоре умерла. Я ее не помню. В Галлии отец женился на кельтке из племени сигусиавов. Мачеха хорошо ко мне относилась и научила своему языку.

– Мне тебя жаль, но от судьбы не уйдешь, – сочувственно проговорил Думнориг, застегивая на себе пояс убитого. – Ты должна готовиться к жалкой участи рабыни. Тут уж ничего не поделаешь.

Девушка с мольбой протянула к нему руки.

– Погоди, выслушай меня… Отец убил мою мачеху и ее маленького сына, а я… я испугалась и убежала… он гнался за мной… я не хотела умирать, – отрывисто говорила она сквозь душившие ее слезы, путая кельтские слова с германскими.

– Я не знаю, что тебе посоветовать… Мне нужно скорее уносить отсюда ноги, чтобы не держать ответ перед римлянами за убийство этого мерзавца. Он, похоже, был вольноотпущенником или свободнорожденным… И, как я понял, бывший лорарий из Атрия Свободы. Тогда мне точно несдобровать. Но мне наплевать на их судилище. Теперь у меня есть деньги. Уже завтра я буду в море…

– Возьми меня с собой! – тихо попросила девушка.

– Зачем ты мне? – удивился Думнориг.

– А зачем спасал меня? – выкрикнула тевтонка со слезами в голосе.

– Я не мог допустить, чтобы эти двое изнасиловали тебя у меня на глазах, иначе перестал бы себя уважать, – хмурясь, сказал арвернец. – Я сделал то, что посчитал нужным… Почему я должен заботиться о тебе? Чем ты лучше других тевтонских женщин, с которыми римляне сейчас забавляются в своих палатках? – бросил он на девушку безжалостный взгляд.

– Тогда убей меня! – зарыдала она.

– Послушай, милая… Я беглый гладиатор. Жизнь моя полна опасностей. Каждый встречный мне враг. Я вне закона, понимаешь? Ты пропадешь вместе со мной.

– Я готова разделить с тобой все опасности и твою судьбу, – с внезапным жаром заговорила девушка. – Я не хочу на рабский рынок… Ты мой господин. Я не хочу быть рабыней никого другого, кроме тебя. Буду тебе служанкой, любовницей, как захочешь…

– Ты совсем обезумела! Какой из меня господин? Говорят тебе, я не могу… Прощай!

И Думнориг решительно зашагал прочь.

– Постой! – крикнула ему вслед девушка. – Остановись, я еще хочу сказать!

Арвернец замедлил шаг и обернулся.

– Ну, что еще?

Она догнала его и схватила за руки. Ее утопавшие в слезах глаза были злы и решительны.

– Ты гладиатор… Ты привык убивать… Так убей же меня. Что тебе стоит? – задыхаясь, сказала она.

Думнориг задумался.

«В конце концов, ее все равно поймают, изнасилуют и отошлют к квесторам. Потом втолкнут в общую толпу пленных, которых будут гнать, как скотину, тысячу миль до самого Рима. Жаль девчонку… Ладно! Возьму ее с собой, а там будь что будет», – решил он.

На этот раз он оглядел девушку более внимательно, чем в первый раз. Она показалась ему красивой, даже чем-то напомнила Ювентину, которую он всегда считал образцом женской красоты. У тевтонки были такие же золотистые волосы и розовая кожа…

«Если привести в порядок эту дикарку, то не стыдно будет показать в Триокале», – мелькнуло у него в голове.

Эта мысль его немного развеселила.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Веледа.

– Ума не приложу, что мне с тобой делать, Веледа, – со вздохом сказал он. – Ты говоришь, что готова стать моей женой, но я уже стар для тебя. Я уже и забыл, сколько мне лет… Где-то под сорок. Тело мое покрыто рубцами и шрамами. Ты мне в дочки годишься…

– Нет, нет, – торопливо сказала Веледа, близко придвинувшись к нему. – Ты еще молод и очень хорош собой… Отец хотел отдать меня в жены за уродливого тойгена. Видел бы ты его! А ты… ты настоящий красавец, – простодушно закончила она, не спуская с него глаз, полных мольбы и надежды.

– В самом деле? – невесело усмехнулся Думнориг. – Человеку, который давно не смотрелся в зеркало, после твоих приятных слов так и хочется заглянуть в него.

Веледа еще держала его руки в своих руках. Она решительно притянула их к своей высокой груди, и галл почувствовал ее волнующую молодую упругость.

Она держала его руки так крепко, что он отнял их не без труда.

– Ну, об этом толковать еще рано, – усмехнувшись, произнес Думнориг. – Будем молить богов о том, чтобы они помогли нам как можно скорее добраться до Массилии. Идти придется быстро. Возможно, за мной будет погоня. Если отстанешь, ждать не буду, – суровым тоном закончил он. Глаза Веледы радостно вспыхнули.

Думнориг быстро зашагал через луг к дороге. Галл знал, что она приведет его к Аврелиевой дороге. Гиспала как-то говорила ему, что примерно в двух милях от Массилии, если идти в сторону Арелата, с Аврелиевой дороги есть сход, который вскоре должен привести к другой дороге, плохо наезженной, и тянется она вдоль берега реки к Аквам Секстиевым. Но арвернец никогда не посещал эту колонию римлян, о которой Гиспала рассказывала, что она расположена в живописной и богатой источниками местности…

Думнориг шел быстро. Веледа почти бежала за ним, стараясь не отставать. Арвернец, прошагав около четырех или пяти миль, ни разу не оглянулся, но потом не выдержал – бросил назад косой взгляд. Увидев, что девушка отстала от него на целую сотню шагов и уже из последних сил переставляет ноги, спеша за ним, он остановился.

Когда девушка поравнялась с ним, Думнориг почувствовал к ней жалость. По бледному лицу ее катились крупные капли пота. Бедняжка тяжело и прерывисто дышала. При каждом судорожном вздохе полные и округлые груди ее, казалось, готовы были выскочить из глубокого разреза намокшего от пота платья.

– Отдохни! – коротко сказал он ей, и она, сделав несколько шагов к обочине дороги, повалилась на траву.

Отдышавшись, она подняла голову, взглянув на него исподлобья.

– Дальше пойдем не так быстро, – ободряюще сказал ей Думнориг.

– Ноги словно каменные, – поднявшись, тихо пожаловалась девушка. – Вот здесь, – показала она на бедра.

Думнориг взглянул на солнце, клонившееся к закату.

– Надо идти, – подождав еще немного, сказал он.

Через час они вышли на Аврелиеву дорогу. Отсюда уже видны были стены Массилии. Думнориг и Веледа сделали по убитой щебенью дороге всего около сотни шагов, как вдруг девушка схватила галла за руку, испуганно вскрикнув:

– Смотри!

Думнориг обернулся и увидел, что со стороны Акв Секстиевых, поднимая тучи пыли, мчатся всадники. Галл и тевтонка бросились в кусты, росшие у дороги, и замерли.

Вскоре мимо них промчались десять или двенадцать всадников. Думнориг узнал только одного из них – консульского легата Мания Аквилия. Галл вздохнул с облегчением: это была не погоня. Он догадался, что заместитель Мария спешит в Массилию, чтобы отплыть на корабле в Остию с сообщением о победе римлян.

Выбравшись из кустов, Думнориг и его спутница снова двинулись по дороге, ускоряя шаги.

Они прошли еще около двух миль и вышли на Аврелиеву дорогу, которая соединяла Массилию с Арелатом. Вдали уже виднелись стены и башни города.

До полного заката солнца оставалось не более двух часов.

– Здесь остановимся, – сказал Думнориг, показывая на густые заросли у дороги. – Надо привести себя в порядок.

Веледа, зайдя за куст, сняла с себя платье и стала просушивать его на ветру. Думнориг тоже снял свой плащ, вытряхнул из него пыль, после чего завернул в него ножны с мечом и перевязью: открыто входить в город с оружием было запрещено.

Он подождал, когда девушка подсушила и снова накинула на себя платье, потом заставил ее связать узлом на затылке распущенные волосы.

– Сегодня у массилийцев праздничный день, и вряд ли их женщины бегают из храма в храм простоволосыми, как это бывает в дни тревог, когда они умоляют богов защитить город от врагов, – пояснил он тевтонке.

К главным воротам Массилии они подошли, когда уже стало темнеть. Думнориг с удовлетворением вздохнул, увидев большую толпу нарядно одетых горожан, заполнившую все пространство между воротами и стоявшим неподалеку от них величественным храмом Геркулеса. Там уже зажигались первые факелы…

– Весть о победе римлян над твоими соплеменниками уже дошла до массилийцев, – тихо говорил арвернец тевтонке. – Похоже, недавно здесь было торжественное жертвоприношение и праздничное народное гуляние. Теперь горожане возвращаются домой. Мы успели как раз вовремя. Вместе с этой праздной толпой мы войдем в город, не привлекая к себе внимания. Потом переночуем в каком-нибудь доходном доме, а завтра постараемся устроиться на корабль, следующий в Остию или даже в Мессану…

Глава пятая

Маний Аквилий и консульские выборы. – Коронация Афиниона и возвращение Мемнона. – Борьба за Сикульский пролив

Вестники победы во главе с Манием Аквилием примчались в Массилию, где городские магистраты по требованию легата быстро предоставили им надежное быстроходное судно.

Пользуясь благоприятным ветром, гонцы Мария за три дня покрыли расстояние свыше четырехсот миль. Прибыв на четвертый день в Остию, они прямо с корабля пересели на коней и помчались в Рим.

Но как ни торопились Аквилий и его спутники, слух о победе все же опередил их. У Раудускуланских ворот их уже ждала огромная толпа. С большим трудом Манию Аквилию и его спутникам удалось пройти в город: со всех сторон их хватали за руки и одежду, расспрашивали, требовали прочесть письмо консула прямо здесь, а потом уже нести в курию. Солдаты дежурной когорты водворили порядок в толпе и довели гонцов до Форума, на который со всех концов города уже спешили мужчины, женщины и даже дети.

На ступенях курии гонцов в полном составе встречали взволнованные сенаторы.

Маний Аквилий, взбежав по ступеням, вручил письма принцепсу сената Марку Эмилию Скавру. В наступившей тишине принцепс торжественно прочел сообщение Мария об одержанной победе над тевтонами. Толпа на площади разразилась громом рукоплесканий и криков восторга. Люди обнимались и плакали от радости.

Второе письмо Мария с описанием двух сражений близ Акв Секстиевых и перечислением заслуг центурионов, военных трибунов и легатов прочел Кассий Сабакон, давнишний друг Мария и ярый его сторонник. Он обладал красивым звучным голосом. В письме прославлялись главные герои битвы: легаты Маний Аквилий и Гай Клавдий Марцелл, военные трибуны Квинт Серторий, Секст Элий Туберон, Марк Аттий Лабиен, начальник конницы Корнелий Кос и многие другие…

Аквилий прибыл в Рим за два дня до консульских выборов, и уже на следующий день появился на плебейской сходке. В краткой речи он просил дать ему консульство, обещая в короткий срок покончить с позором рабской войны в Сицилии и высвободить предоставленные ему легионы для пополнения войск, направленных против кимвров.

Плебеи восторженно рукоплескали Аквилию, славили его как героя битвы с тевтонами и кричали, что будут голосовать только за него и за Мария.

Оптиматы после осуждения Лукулла, обвиненного в казнокрадстве, и предосудительного поведения Марка Антония, нарушившего повеление сената и самовольно двинувшего флот к Криту и Киликии вместо того, чтобы принять меры к защите Сикульского пролива, больше не показывались перед народом с привычными своими требованиями соблюдения законности при выборе консулов. В народе оптиматов еще больше, чем прежде, ругали за неспособность заниматься государственными делами. Не только простые граждане, но и многие сенаторы признавали, что отказать Марию в заочном избрании консулом накануне решающего столкновения с кимврами было бы верхом безрассудства.

Так как оба действующих консула были на войне и явиться в Рим ни одному из них не представлялось возможным, сенат издал специальное постановление о назначении интеррекса[129]. В течение четырех дней предполагалось поочередно избрать консулов, преторов, курульных эдилов и военных трибунов для армии, готовившейся к походу в Сицилию.

Как и ожидалось, консульские выборы принесли победу Гаю Марию (заочно) и Манию Аквилию, который еще долго после этого купался в лучах славы героя победоносной войны с тевтонами. Сразу после выборов он, как и обещал Марию, отправился в обратный путь, в Массилию, чтобы первым привезти арпинцу благую весть, что он заочно избран консулом. Аквилия сопровождали и все прочие друзья Мария, желавшие лично засвидетельствовать ему свое искреннее восхищение и горячую преданность.

День встречи Мария с его друзьями, прибывшими к нему из Рима с поздравлениями и письмами от сената, запечатлел его биограф:

«После битвы Марий отобрал из варварского оружия и добычи все самое лучшее и наименее пострадавшее, чтобы придать великолепие своему триумфальному шествию, а из остального велел сложить огромный костер и принес великолепную жертву. Воины стояли вокруг в полном вооружении, с венками на голове, а сам он, препоясанный по обычаю предков и одетый в тогу с пурпурной каймой, взял в каждую руку по горящему факелу, вознес их к небу и уже готов был поджечь костер, как вдруг показались его друзья, быстро мчавшиеся к нему на конях. Все смолкли в ожидании, а прибывшие, подъехав ближе и спешившись, приветствовали Мария, сообщив ему, что он в пятый раз избран консулом, и вручили письма. Эта радостная весть увеличила победное ликование, и воины излили свой восторг в рукоплесканиях и бряцании оружия, военные трибуны увенчали Мария лавровым венком, а затем он поджег костер и завершил жертвоприношение».

По возвращении в Рим Маний Аквилий стал деятельно готовиться к походу в Сицилию. Он часто выступал на заседаниях сената, требуя для себя права производить дополнительные наборы среди римских граждан в пролетарских кварталах, чтобы к весне сформировать четыре новых легиона. Аквилий настоял, чтобы ему заблаговременно назначили легатов. В новые календы (1 января) он разослал назначенных ему легатов для набора вспомогательных когорт среди италийских союзников, а сам занялся вербовкой солдат среди неимущих римских граждан.

После центуриатных комиций в Риме занимались делами религиозными. Из разных мест в течение всего года пришло много сообщений о недобрых предзнаменованиях, среди которых самыми пугающими были земляной дождь в Этрурии и рождение на одной из кампанских вилл двухголового теленка. По поводу земляного дождя было объявлено девятидневное молебствие в честь богов Согласия. Прочие дурные знамения отвратили жертвами крупных животных и общим однодневным постом. Многие солдаты перед отправкой в сицилийский поход давали годичные обеты целомудрия.

О том, что происходило тогда в Сицилии, Диодор писал: «После смерти Трифона преемником его власти делается Афинион. Он без всякого противодействия со стороны Сервилия, с одной стороны, осаждал города, а с другой – смело опустошал всю страну и овладел многим».

Афинион до начала осени держал в осаде одновременно пять городов. Аллара, жители которой проявляли особенное упрямство в нежелании идти на какие-либо переговоры, была взята приступом и разграблена. В Рим приходили письма, в которых новый царь рабов характеризовался как человек более опасный, чем Трифон. Он был одержим коммунистическими идеями, объявив землю общественной собственностью, и на месте захваченных крупных поместий насаждал земледельческие общины из рабов. Проквестор Фабриций Руг, которого претор Сервилий временно назначил префектом Мессаны, писал сенаторам, что в Мотии и в Катане мятежники собрали много кораблей и, судя по всему, готовятся использовать их для переброски войск в Италию. В связи с этим сенат принял еще одно срочное постановление, касающееся претора Антония. Ему было отправлено строжайшее повеление немедленно идти вместе со всем флотом к Сикульскому проливу.

После своей победы у реки Канне Афинион торжественно короновался в Триокале. Его диадема, почти два года хранившаяся в храме Астарты под Лилибеем, была привезена в столицу восставших и под восторженные клики войска возложена на голову киликийца.

Коронация Афиниона представлялась всем знаменательной. Его предсказание о том, что он станет царем всей Сицилии, как никогда было близко к окончательному свершению. Даже в городах говорили об этом. Страх перед непобедимостью кимвров и воцарение Афиниона породили в Сицилии множество предсказаний о будущем переустройстве мира в связи с неизбежной гибелью Рима. Самой Сицилии пророчили господство охлократии, изгнание богачей, конфискацию и уравнительный передел земли. До Афиниона доходили сведения об этих пророчествах, и он все больше утверждался в мысли о своем великом предназначении.

Он убеждал своих соратников, что его тактика в отношении сицилийских городов оправдала себя и ведет хотя и к медленному, но верному объединению всей Сицилии под его властью. Эту тактику сицилийцы давно поняли. Открыто вступать в сношения с Афинионом власти городов не решались – боялись римской кары за попустительство мятежникам. Но им довольно часто приходилось вести с ним тайные переговоры, чтобы избежать ужасов осады.

В западных областях киликийцу удалось установить полную монополию на хлеб. Созданные им сельские коммуны частью отвозили собранное зерно в Триокалу, Мотию и другие укрепленные места, весь остальной хлеб через посредников продавался городам за звонкую монету или обменивался на различные товары. Посредниками выступали смелые и предприимчивые купцы, готовые на все ради наживы. Среди них особенно успешно действовал Пангей. В Триокале он теперь был своим человеком и появлялся там, когда хотел, имея в качестве покровителя самого Афиниона. Получая зерно из хранилищ в Триокале, он вез его в города и там или обменивал на оружие, или продавал, причем немалую часть вырученных денег оставлял себе. Он так разбогател, что занялся ростовщичеством, ссужая большие суммы жителям Гераклеи, Селинунта и некоторых других приморских городов под высокие проценты. Его корабль постоянно курсировал вдоль всего южного побережья острова.

Таким образом, осаждая города, Афинион по-прежнему требовал от них не капитуляции, а поставок оружия, одежды и обуви для своих солдат в обмен на хлеб. Не отказывался он и от денег. Они ему нужны были в основном для выплаты жалованья своим воинам, а иногда и на подкуп должностных лиц в городах. К захвату городов он не стремился. Как и покойный Сальвий Трифон, он придерживался мнения, что пребывание воинов в городах поведет за собой разложение армии и утрату ею боевого духа. Этим второе сицилийское восстание рабов отличалось от руководимого Эвноем-Антиохом первого восстания, носившего в основном оборонительный характер, потому что такие крупные города, как Энна, Агригент, Моргантина, Тавромений, находившиеся в руках восставших, римляне держали в постоянной осаде и брали их жестоким измором. Афинион же, кроме Триокалы, ограничился захватом лишь двух приморских городов – Мотии и Катаны, где стояли его гарнизоны. Аллара, после того как восставшие взяли ее приступом, полностью обезлюдела.

В Мотии, как и прежде, начальствовал ахеец Скопад с тремя тысячами воинов, а в Катане находился четырехтысячный отряд самнита Лукцея, которому еще Мемнон в минувшем году поручил во что бы то ни стало удерживать город. Лукцей восстановил разрушенную часть стены, превратив город в сильную крепость, недоступную как с суши, так и с моря, потому что в катанской гавани уже сосредоточилось около шестидесяти боевых кораблей, приведенных туда Катреем. Родосцу удалось захватить в нескольких сицилийских гаванях одну квадрирему, шесть трирем и два десятка легких кораблей. С такими силами он рассчитывал нанести поражение римским кораблям, охранявшим Сикульский пролив.

Во второй половине таргелиона (в первой половине июня) вернулся из критского похода Мемнон с частью своих добровольцев. Их было двести пятьдесят шесть человек. Остальные, не считая сорока восьми раненых, оставленных на Крите, погибли в морском сражении у Холодного мыса.

В Кидонии Мемнон при содействии своего друга Филодема нанял пять кораблей, условившись с судовладельцами, что он и его товарищи будут доставлены в Сицилию. Филодем, получив от Мемнона большую сумму денег, предоставил свою загородную усадьбу Сирту на правах аренды. В усадьбе были размещены все раненые. Для лечения и ухода за ними Мемнон нанял врачей и сиделок. На прощанье он дал клятву всем раненым, что всегда будет помнить о них.

Ювентина простилась с Лееной и Акте, которые решили остаться на Крите вместе с Сиртом и Астианаксом. Последний перенес операцию, сделанную ему опытным кидонийским хирургом, который сшил ему раны и заверил, что отныне его жизнь вне опасности.

Филодем, как и обещал, все устроил наилучшим образом: в течение немногих дней им были наняты пять надежных кораблей, на которых кормчими были сами судовладельцы, опытные моряки; они охотно взялись переправить в Сицилию Мемнона и всех его людей. Александриец очень щедро им заплатил. Оставшиеся после всех трат деньги Мемнон до последнего денария передал Сирту и обещал при первой же возможности прислать еще.

Кидонийские корабли после пятидневного плавания высадили александрийца и его товарищей в катанской гавани. На этом их критская одиссея закончилась. В Катане Мемнон провел три дня. Узнав от Лукцея, что под Энной стоит войско Афиниона, первый стратег повел туда свой маленький отряд.

Апроний с восемьюдесятью гребцами и матросами остался в Катане, приступив к починке своего дикрота, который за время почти двухмесячного плавания находился в плачевном состоянии. Отважный моряк рассчитывал привести судно в порядок и присоединиться к эскадре Катрея.

Отряд Мемнона прибыл в лагерь под Энной в один из первых дней гекатомбейона. Здесь он и все участники критского похода с большими почестями были встречены Афинионом и всем его десятитысячным войском, расположившимся громадным лагерем в живописной местности неподалеку от прекрасного озера Пергос, посвященного Деметре и Персефоне.

В честь возвращения первого стратега Афинион отменил на три дня все военные занятия и послал благодарственные дары во все храмы, находившиеся вокруг Энны.

По приказу киликийца на виду у осажденного города были расставлены пиршественные столы, за которыми вместе с высшими командирами разместились Мемнон и его соратники по морской экспедиции. Рядовые воины угощались возле своих палаток. Головы всех прибывших были украшены венками из лавра. Их чествовали как героев, хотя в сражении у Холодного мыса пираты потерпели полное поражение.

Со стен своего города наблюдали за веселым пиршеством врагов изголодавшиеся эннейцы.

Афинион после взятия Аллары держал все свои силы под четырьмя осажденными городами. Под Акрами стоял Браней с десятью тысячами воинов. Адран был осажден двумя легионами, которыми командовали Сатир и Багиен. Абацен был взят в железное кольцо иллирийцем Тевтатом, командовавшим восьмитысячным войском. Сам Афинион с десятью тысячами воинов за шестнадцать дней до возвращения Мемнона подошел к Энне, предложив властям города откупиться от осады поставками оружия, одежды и обуви. Но его мирное предложение было отвергнуто. По своему местоположению и крепости опоясывавших ее стен Энна была совершенно недоступна вооруженной силе. Афинион, окружив ее многочисленными заставами, дал знать всем эннейцам, что сам город ему не нужен, но он не отступит от него, пока голод не заставит их выполнить его вполне умеренные требования.

Киликиец, прежде чем сесть за стол, прогуливался с Ювентиной возле небольшого и красивого мраморного храма Любящей матери, посвященного Деметре. Храм стоял у подножия горы, на которой была расположена Энна. Афинион расспрашивал Ювентину о днях, проведенных в плену у римлян и среди пиратов Крита, потом вспомнил об их встрече в Теменитской роще, где она, по просьбе Вария, выступила с речью от имени Мемнона, обещавшего доставить с Крита оружие для заговорщиков.

– Ты произвела тогда на меня неизгладимое впечатление, – говорил Афинион. – Больше, чем твоя красота, меня поразили смелость и убежденность, когда ты говорила о своем муже, о его благородстве, честности, отваге и преданности делу справедливости. После твоего выступления я перестал колебаться, и судьба моя была решена…

– А я позднее говорила о тебе Мемнону как о самом образованном человеке среди всех заговорщиков, – разоткровенничалась Ювентина. – Правду сказать, он поначалу считал тебя легкомысленным щеголем…

– Вот как! – с веселым оживлением воскликнул Афинион и тут же вздохнул, посерьезнев. – Тогда, в Теменитской роще, я смотрел на тебя во все глаза и с грустью думал о том, как, должно быть, счастлив тот человек, которого любит такая красивая и достойная женщина, как ты… Тебе, конечно, было очень тяжело в постоянной разлуке с мужем? – помолчав, спросил он.

Ювентина вздохнула.

– Ты прав, для меня было настоящей мукой ждать и сознавать, что каждое мгновение его подстерегает опасность. Когда же случалось, что он навещал меня, я была по-настоящему счастлива. Помню каждый день, который мы провели вместе. К сожалению, таких дней было немного. Зато теперь… Мы поклялись друг другу, что отныне только смерть нас разлучит.

Мемнона и Ювентину царь восставших усадил рядом с собой. Весь вечер он был оживлен и весел, подробно излагая свои планы о будущем переустройстве Сицилии. Это была его любимая тема. Впрочем, и все окружающие, открыв рты, как завороженные, внимали каждому его слову. Все, о чем говорил киликиец, казалось таким простым и достижимым!..

Когда застолье подходило к концу, Мемнон предложил помянуть павших у Холодного мыса, потом заговорил о раненых, оставленных на Крите.

– Я обещал, что вернусь за ними, если судьбе и всем бессмертным богам будет угодно, чтобы мы одержали в Сицилии окончательную победу! – с силой возвысил голос Мемнон.

– Победа будет за нами! – вскричал Алгальс, поднимая свой кубок.

– За победу!.. За свободу! – раздались возгласы за столом.

Расположившиеся у своих палаток солдаты, поднимая свои чаши и кубки, подхватили:

– За победу!.. Да здравствует свобода!

– Мне не дает покоя мысль о Думнориге, – сказал Мемнон в задумчивости. – Удалось ли ему дойти до кимвров?

– Я уверен, он сделал все, что мог, – отозвался один из командиров, арвернец Белловез, соотечественник Думнорига.

– Если мы услышим, что германцы выступили в поход против римлян, это и будет свидетельством того, что Думнориг сделал свое дело, – сказал Афинион и, помолчав, продолжил: – С первыми же слухами об этом начнем без промедления перебрасывать наши войска к проливу. Катрей сообщил, что ему удалось захватить еще с десяток кораблей в Финикийском Порту и Гелоре. К сожалению, это в основном торговые суда и дозорные корабли береговой охраны. В гаванях Мессаны и Регия римляне, как сообщают наши лазутчики, имеют четыре квадриремы, шесть трирем, десять бирем и восемь либурнийских кораблей, не считая дозорных однопалубных судов. Они могут стать серьезной помехой во время переправы наших бойцов на италийский берег.

– Какой численности войско ты решил переправить в Италию? – спросил Мемнон.

– Я думаю, будет достаточно шести или восьми тысяч отборных воинов, и возглавить их я хочу поручить тебе.

– С радостью возьмусь за это дело, – оживившись, сказал Мемнон. – Я не совершу ошибки Минуция, который после победы над Лукуллом продолжал оставаться в Кампании, не двигаясь с места, когда ему нужно было вести свое войско в соседние области, чтобы привлекать к восстанию тысячи и тысячи новых бойцов. Нет, я буду свободно передвигаться по всей Италии, пока не соберу большое войско, а потом поведу его к Риму навстречу германцам…

* * *

Почти месяц Мемнон и Ювентина провели под Энной. Александриец сам объездил для нее коня, выбрав его из табуна, пригнанного в лагерь под Энной нумидийцем Астанабалом, помощником и другом Мисагена. С тех пор они каждый день совершали прогулки верхом. Местность вокруг озера Пергоса была необычайно живописна. Ювентина восхищалась ею и много раз повторяла с восторгом, что ей кажется, будто она в полях Элизиума.

В один из дней Ювентина с дарами посетила большой храм Деметры, стоявший в кипарисовой роще на берегу озера. Мемнон, стреножив коней, поджидал ее на опушке рощи, пока она приносила жертвы богине: мужчинам ступать на этот освященный участок и тем более в храм богини было строжайше запрещено. Великая Деметра после похищения ее любимой дочери Аидом прониклась ненавистью ко всем мужчинам. Это было чисто женское божество, однако мужчины почитали ее так же, как и женщины, ибо, по их представлениям, только от Деметры зависело, будет ли хороший урожай.

Главная жрица храма, приняв от Ювентины священные дары, рассказала ей много интересного. Она сообщила, что удивительной красоты озеро Пергос не единственное в области Энны. «Здесь много озер и рощ, посвященных Деметре, – говорила она. – По берегам этих озер круглый год цветут прекрасные цветы. И это не случайно, потому что именно в этих местах вместе со своими подругами резвилась любимая дочь Деметры, юная Персефона. И чудесному климату, и пышной растительности в этой области мы обязаны великой богине, пожелавшей увековечить память о счастливых днях, проведенных на земле ее прекрасной дочерью, перед тем как ее похитил мрачный Аид, внезапно появившийся из-под земли на своей колеснице. Властитель мертвых умчался с похищенной девушкой в направлении того места, где позже был основан город Сиракузы. Там, где земля вдруг разверзлась и Аид вместе со своей добычей исчез в преисподней, тут же образовалось озеро, близ которого жители Сиракуз до сих пор ежегодно справляют празднество, посвященное Персефоне».

Мемнон и Ювентина в течение первых десяти дней объездили верхом все эти благословенные места, которые, казалось, были хранимы божественным провидением от беспощадного летнего зноя, в то время как всего в нескольких десятках милях западнее Энны обширные поля были уже полностью выжжены солнцем.

Ювентина одновременно восхищалась и огорчалась.

– Какая красота вокруг! Неужели все это будет вытоптано солдатскими башмаками и копытами лошадей, когда римляне придут на помощь эннейцам?..

Но римляне не появлялись. Скоро стало известно, что претор Сервилий покинул область Гераклеи и увел всех своих солдат в Сиракузы. У него было всего двенадцать тысяч войска. Основой его были два «лукулловых легиона» общей численностью в пять с половиной тысяч человек. Отдельной частью преторского войска был четырехтысячный легион, приведенный в провинцию Сервилием, но он уже не мог носить это наименование, так как потерял своего орла в сражении при Канне. Остальные две с половиной тысячи воинов были италийскими и сицилийскими союзниками. Римские и латинские добровольцы, прибывшие в провинцию вместе с Лукуллом, не получили от Сервилия обещанного высокого жалованья и в гневе покинули провинцию, разграбив по пути к проливу несколько местечек.

Таким образом, весь запад Сицилии снова, как и при Лицинии Нерве, оказался в полной власти восставших. Но и на восточном побережье Сервилий не осмеливался выступить против мятежных рабов со своим малочисленным и деморализованным войском. Под Акрами, как упоминалось выше, стоял лагерем десятитысячный отряд галла Бранея. Жители Акр взывали к претору о помощи. Однако претор не без оснований подозревал коварный замысел восставших, целью которого было полное окружение его войска под Акрами, так как отряды Сатира и Багиена, находившиеся под Адраном, в любое время могли прийти на помощь Бранею, отрезав войску Сервилия путь отступления к Сиракузам. Местность вокруг Акр была гористая, весьма удобная для засад. Здесь римляне могли быть зажаты в кольцо окружения.

Диодор писал впоследствии, что в этот период Афинион подверг страну безжалостному опустошению. Под словом «опустошение» в первую очередь надо понимать бедственное положение городов, лишенных необходимого снабжения, и катастрофическое сокращение посевных площадей. Многие поля были заброшены. Раньше под плетьми надсмотрщиков десятки тысяч рабов собирали баснословные урожаи, обеспечивая зерном всю провинцию и Рим, получавший даровой хлеб в виде десятинного налога. Теперь же работники афинионовых «коммун» засевали менее половины всей пахотной земли. Почти весь сжатый на полях хлеб свозился в Триокалу, Мотию и Катану, захваченные мятежными рабами. В осажденных городах цена на хлеб доходила до двадцати денариев за модий. Поставки зерна в Рим совершенно прекратились. Афинион многие города принуждал платить дань, а взамен обещал щадить окрестные поля. Городские общины, отвергшие всякие сношения с мятежными рабами, жестоко поплатились за свое упрямство: по приказу Афиниона его воины разорили и сожгли у них загородные виллы, сжав или уничтожив все хлебные нивы.

В первый день гекатомбеона (16 июля) к Мемнону прибыл вольноотпущенник пленного сенатора Марка Тукция Сентина (он уже более года находился в Триокале вместе с другими знатными римлянами, в разное время захваченными в плен), чтобы договориться с ним о выкупе патрона. По его словам, он привез из Рима в Гераклею десять талантов. Мемнон рассчитывал получить больше (этот сенатор слыл одним из самых богатых римлян), но согласился отпустить римлянина за эту сумму, так как очень нуждался в деньгах.

Он не забывал о Сирте и оставленных вместе с ним раненых на Крите. В начале июля пришло письмо от Филодема, привезенное александрийцу гонцом Лукцея. Письмо доставил в Катану критский купец. Филодем соглашался на бессрочную аренду своего имения за пятнадцать тысяч драхм в год. Мемнона это вполне устраивало. Он уже подумывал о том, чтобы постепенно основать на Крите колонию по образцу сельских коммун в Сицилии.

Своими мыслями об этом александриец поделился с Афинионом, который тут же загорелся идеей создания на Крите не одной, а нескольких колоний.

– Придет время, соберем побольше кораблей, потихоньку переправим туда своих людей и построим на критском побережье свои крепости, – размечтался киликиец. – А почему бы и нет? Если Требаций с десятком кораблей без особого труда там закрепился, не боясь ни аборигенов, ни римлян, почему бы и нам, после того как германцы сокрушат Рим, не заняться колонизацией этого благодатного острова. С падением Рима мы будем достаточно сильны, чтобы устанавливать наши порядки на Крите с таким же успехом, как это мы делаем в Сицилии…

Не теряя времени, Мемнон решил ехать в Триокалу вместе с отпущенником римского сенатора и, получив выкуп за пленника, переправить деньги Сирту. Он отослал письмо Катрею в Катану. В нем он просил родосца отрядить небольшую эскадру кораблей во главе с Апронием для поездки на Крит.

Афинион, прощаясь с александрийцем, поручил ему заняться неотложными делами в Триокале.

– Там собралось около пяти тысяч беглых и даже свободных. В основном это голодный люд, который привлекли туда бесплатные хлебные раздачи. Эвгеней жалуется, что с трудом управляется с этой вольницей. Постарайся отобрать из них всех тех, кто способен носить тяжелое вооружение. Остальных передай Эвгенею. У него есть несколько сотен лучников и пращников. Вот пусть они и займутся обучением новичков под его присмотром. Тех, кто будет уклоняться от военной службы, гони в шею. Нахлебники нам не нужны. Пусть попрошайничают где-нибудь в другом месте, – напутствовал киликиец своего первого стратега.

– Не беспокойся, сделаю все возможное, чтобы к началу весны превратить их в настоящих бойцов, – сказал Мемнон.

Афинион вдруг вспомнил о Ювентине.

– Я знаю, ты очень неприхотлив, но теперь с тобой жена. Лагерная жизнь не для нее. Поэтому моя загородная вилла в полном твоем распоряжении. Позднее мы подумаем, как самым достойным образом устроить первого стратега и его супругу. Кстати, пока стоят знойные дни, ты можешь отправить Ювентину в Селинунтские Термы. Там, я уверен, ей понравится…

– В Селинунтские Термы? – переспросил Мемнон.

– Ну да! Своих красавиц я уже давно отослал туда, чтобы не таскать их за собой и чтобы никто не упрекал меня, что я окружил себя роскошью и любовницами, а других призываю стойко переносить тяготы и лишения военной службы.

Афинион усмехнулся и, помолчав, добавил:

– Раньше в Термах развлекались римляне и местные богачи. Теперь это здравница для наших раненых и больных. Солнце, тепло, море и хороший уход – все это им обеспечено. Они это заслужили…

На следующее утро Мемнон и Ювентина собрались в путь. В сопровождении отпущенника сенатора и под охраной тридцати всадников они поскакали по дороге, ведущей на Анкиру. Мемнон решил ехать более трудным, но самым коротким путем, рассчитывая преодолеть за день шестьдесят пять миль и прибыть в Триокалу до заката солнца. До Анкиры, стоявшей на полпути между Энной и Триокалой, они добрались после пятичасовой езды на уставших лошадях. Мемнон, получив заверения Ювентины, что она в состоянии выдержать остаток пути, дал только двухчасовой отдых всадникам и лошадям.

В Триокалу, как и рассчитывал Мемнон, они прискакали в тот же день, поздно вечером.

Отряд остановился у нарядной виллы, когда-то принадлежавшей одному из триокальских богачей. После того как город сдался восставшим, владелец этой виллы вместе со своей семьей поспешил уехать к родственникам в Гераклею, а несколько десятков рабов и рабынь своих оставил присматривать за усадьбой. Уверенный в том, что римляне скоро справятся с бунтовщиками, хитрый триокалец перед своим отъездом напрямую обратился к Афиниону с льстивым предложением принять ее от него в дар. Поклонник коммунистических идей Ямбула и сам не прочь был пожить в роскоши. Он поселился в имении вместе с двумя своими возлюбленными. Во время осады Триокалы римлянами вилла ничуть не пострадала, потому что в ней поселился сам претор Лукулл.

Всем хозяйством усадьбы заведовал Гермий, сын Эргамена, с которым Мемнон два года назад скрывался на Каприонской горе. Афинион сделал юношу своим управляющим по просьбе его отца, когда Гермий в одной из схваток с римлянами был тяжело ранен и стал одноруким инвалидом.

Гермий, узнав, что Афинион предоставил виллу в распоряжение первому стратегу и его жене, тут же созвал служанок, и те отвели Ювентину в одну из роскошно обставленных комнат.

Мемнон позаботился о своих всадниках, разместив их в усадьбе, и объявил, что отныне все они будут охранять его жену. На следующий день, рано утром, он отправился в крепость, к Эвгенею, который был поставлен Афинионом начальником гарнизона.

Молодой сириец встретил первого стратега на ступенях царского дворца. Мемнон обнял его и расцеловал. Эвгеней сразу стал жаловаться, что в Триокале скопилось множество праздного люда, в городе царит анархия, даже воины шести его когорт плохо несут службу, ворчат на ежедневную строевую подготовку, мало упражняются с оружием и наводнили лагерь женщинами.

– Афинион затем и послал меня сюда, чтобы я помог тебе навести здесь порядок, – успокоил сирийца Мемнон. – Сегодня уже поздно, но завтра разошлешь глашатаев с призывом к сходке, местом которой будет лагерь у Гераклейских ворот.

В это время из дверей дворца вышел Эргамен, опираясь на костыль. Он увидел Мемнона и заковылял к нему.

– Да благословят тебя боги, храбрый Мемнон! – сказал он. – С благополучным возвращением!

– Рад тебя видеть, Эргамен, – ответил александриец, пожимая руку бывшему кузнецу, а ныне главному хранителю царской казны (на эту должность его поставил еще Сальвий). – К сожалению, мое возвращение не назовешь таким уж благополучным, потому что не все мои товарищи вернулись из похода. Более четырехсот человек последовали за мной на Крит, а вернулись всего около двухсот пятидесяти. Еще сорок восемь тяжелораненых пришлось оставить на острове…

– Знаю, все знаю! Афинион прислал мне письмо с распоряжением выдать тебе пять талантов из казны, чтобы ты отправил их на Крит. Вы оба правильно поступаете, заботясь о раненых. Несправедливо оставлять без помощи тех, кто честно пролил кровь за наше святое дело…

* * *

Войско Сервилия по-прежнему бездействовало, запершись в лагере под Сиракузами. Хотя претор требовал от приморских городов посылать ему на кораблях в Сиракузы вспомогательные отряды, власти этих городов присылали очень мало воинов, сетуя на нежелание черни нести тяготы и опасности военной службы за смехотворное жалование. Сервилию так и не удалось существенно увеличить свое войско. Вместе с вспомогательными частями из сицилийцев и италийцев он в последние три месяца своего наместничества располагал лишь тринадцатью тысячами солдат против сорока пяти тысяч хорошо вооруженных и подготовленных воинов Афиниона.

– Это все равно что идти с розгой на ретиария, – повторяя известную римскую поговорку, сердито огрызался Сервилий в ответ на призывы своих трибунов к активным действиям против мятежников.

В начале метагитниона (в середине августа) Афинион, сняв осаду измученной голодом Энны, которая вынуждена была поставить ему оружие, обувь и одежду в обмен на три тысячи модиев[130] пшеницы, выступил в новый поход.

На этот раз киликиец двинулся с войском к Моргантине, заблаговременно послав туда пленного римского оптиона с письмом, в котором потребовал от властей выдать ему большую партию оружия, большое количество одежды, обуви и двадцать аттических талантов, а если его требование не будет выполнено, грозил начать штурм города и, взяв его силой, вырезать всех жителей, невзирая на пол и возраст. Это ему посоветовали сделать беглые рабы из Моргантины, горевшие желанием отомстить своим господам за подлый обман, совершенный по отношению к ним в позапрошлом году, когда моргантинский проагор за взятку уговорил претора Нерву отменить декрет о даровании свободы рабам, которые отстояли город, осажденный Сальвием.

Насмерть перепуганный проагор Моргантины поначалу отправил гонца к претору Сервилию, заклиная его прийти на помощь городу. Тот прислал суровый ответ с приказом держаться до последней возможности, уповая на добрую помощь богов. Но для несчастных жителей Моргантины и ее проагора эта «последняя возможность» уже наступила, так как мятежники, подступив к городу, раскинулись под его стенами громадным лагерем.

В связи с повальным бегством из города большей части рабов население Моргантины уменьшилось втрое. Способных носить оружие среди свободных горожан насчитывалось не более полутора тысяч, а на оставшихся в городе рабов не приходилось рассчитывать ввиду их неблагонадежности. Никто из них уже не верил никаким посулам своих господ и городских властей. После долгого ночного совещания (срок предъявленного Афинионом ультиматума истекал в полдень нового дня) проагор и члены городского совета пришли к убеждению о необходимости выполнить «вполне умеренные», как они считали, требования предводителя мятежников, если тот, в свою очередь, поклянется именем бессмертных богов отойти от города.

Афинион честно выполнил заключенную с проагором договоренность, получив от моргантинцев все, что требовал. Войско восставших, простояв под Моргантиной всего четыре дня, снялось с лагеря, двинувшись к Катане, в гавань которой Катрей уже стянул все имевшиеся у него корабли.

Прибыв в Катану, Афинион отметил свою встречу с Лукцеем и Катреем большим пиршеством, устроенным на главной площади города. Царь восставших велел расставить на площади восемьсот столов, за которыми в течение трех дней бесплатно угощались воины и все желающие из бедных кварталов города. Расходы на пиршество составили не менее восьмидесяти тысяч денариев из тех денег, которые Афинион получил в качестве дани от Моргантины.

Из коммун в областях Сегесты, Энтеллы, Мерганы и многих других мест к Афиниону приходили посольства. Им все труднее приходилось отбиваться от продовольственных отрядов городов и разбойничьих шаек свободной черни, которые рыскали в поисках добычи. Зерно становилось основным мерилом стоимости и богатства. Свободные жители городов вынуждены были покупать его по невиданным ранее высоким ценам. Приходили к Афиниону и посланцы деревень. Мелкие и средние землевладельцы особенно страдали от разбойников. Многие из них, разоренные грабительскими набегами, умоляли киликийца освободить их от уплаты «десятины». Афинион в таких случаях поступал милостиво: одних освобождал от налогов, к другим для охраны посылал отряды хорошо вооруженных воинов. Но жалоб на разбои становилось все больше, и с этим злом Афинион ничего не мог поделать. «Придет время, и я поступлю с ними так, как они этого заслуживают, – грозился он по своему обыкновению. – Всех бездельников и разбойников вышвырну за пределы острова».

Лето подошло к концу. Наступил сентябрь, и вскоре стало известно о германцах, двинувшихся походом на Италию. Афинион решил, что пришла пора для решительных действий. К Мемнону в Триокалу он послал гонца с приказом собрать не менее двух тысяч отборных воинов и вести их к Мессане. Сам он выступил туда со всем своим десятитысячным войском. Такие же приказы послал он Сатиру, Багиену и Тевтату, которые перед тем известили его, что Адран и Абацен согласились в обмен на хлеб и снятие осады выдать восставшим требуемое количество оружия, плащей, туник и обуви.

К этому времени Мемнон уже навел в Триокале относительный порядок. Когда он прибыл туда, то прежде всего объявил всех мужчин, находившихся в городе, военнообязанными и стал ежедневно устраивать смотры и обучение воинов, распределяя их по центуриям и манипулам, проверяя вооружение и строго спрашивая за несоблюдение дисциплины и грабеж мирных жителей. Несколько десятков особенно дерзких анархистов пришлось наказать розгами и прогнать. Около трехсот человек из числа свободных бедняков сами ушли из Триокалы, не пожелав становиться в строй. Непригодных к военной службе (это были искалеченные в боях воины) он частью выделил в особое подразделение для охраны пленных и зернохранилищ, частью отправил на лечение в Термы Селинунта.

К концу лета Мемнон сформировал и обучил легион численностью в четыре с половиной тысячи воинов. Физическое состояние многих из них оставляло желать лучшего. Это были изможденные на тяжелых работах невольники старших возрастов – сорокалетние и даже пятидесятилетние. Большинство из них у себя на родине не были воинами. Но это были люди храбрые и горевшие желанием драться с римлянами, чтобы отомстить им за долгие годы рабства и перенесенные страдания.

Помимо этого, еще две тысячи молодых людей, не отличавшихся большой телесной силой, были подготовлены в качестве пращников и стрелков из лука. Всех воинов Мемнон ежедневно выводил на учения, заставляя их ходить в строю, по команде смыкая и размыкая ряды, метать дротики, стрелять из луков и упражняться с мечами.

Афинион уже был в одном дневном переходе от Мессаны, когда его гонец явился к Катрею с приказом вести все корабли к проливу. Киликиец рассчитывал привести к городу войско и флот одновременно. Катрей не мешкая вывел в море пятьдесят готовых к плаванию кораблей.

К вечеру эскадра достигла Тавромения и, пройдя мимо города, продолжила свой путь. Ночью корабли перешли на медленный ход и двигались при ярком свете луны, который позволял ориентироваться по очертаниям берега. Катрею важно было войти в пролив на рассвете, чтобы поразить врага своим неожиданным появлением.

Префектом гарнизона Мессаны был в это время молодой Марк Эмилий Скавр. В начале лета он сменил на этом посту проквестора Фабриция Руга, который по особому распоряжению сената вернулся в Рим для нового назначения. Сам Скавр с радостью передал бы все хлопоты по защите пролива от мятежников кому-нибудь другому. Но после отъезда Фабриция Скавр оставался единственным римлянином, занимавшим официальную должность. Если помнит читатель, Антоний перед началом своего похода к Криту и Киликии назначил его заместителем Марка Гратидия. Об этом Скавр сам попросил тестя, честно ему признавшись, что не хочет идти вместе с ним в море, так как плохо переносит морскую болезнь. В ответ претор только пожал плечами: он давно уже убедился в никчемности Скавра и считал его ненужным балластом в походе. Он не мог предположить, что очень скоро Гратидий погибнет в схватке с пиратами и вместо него столь ответственная должность перейдет к легкомысленному и малодушному зятю, неспособному к каким-либо серьезным и ответственным делам.

Молодой Скавр тогда не знал еще, что согласно постановлению сената сам Антоний со всем своим флотом должен был стоять на страже южного побережья Италии, чтобы не дать высадиться на нем сицилийским мятежникам. Антоний не посчитал нужным оповестить об этом ни Гратидия, ни Скавра. Поэтому он не чувствовал на себе особой ответственности за охрану пролива и даже не знал, в каком состоянии находятся корабли, стоящие в гаванях Мессаны и Регия. Только когда ему стало известно, что в катанской гавани мятежники собрали большое количество кораблей и явно готовятся к захвату пролива, он сразу оценил грозившую опасность и растерялся. У него в подчинении были лишь восемьсот легионеров и одна тысяча италийских союзников. Вскоре он узнал, что корабли мессанской эскадры наполовину не укомплектованы гребцами и матросами. Еще хуже обстояло дело с эскадрой, находившейся в Регии. Как ему сообщили, имевшиеся в ней квинкверемы и квадриремы представляли собой старые посудины, не готовые к настоящему сражению, к тому же среди приписанных к кораблям солдат преобладали греческие наемники.

Скавр послал несколько писем претору Сервилию, почти умоляя его прислать из Сиракуз с десяток трирем и хотя бы тысячу солдат для усиления гарнизона Мессаны. Сервилий, конечно, мог проявить распорядительность, стянув к проливу не десять, а по меньшей мере пятьдесят кораблей из приморских городов, но он проникся ненавистью ко всем оптиматам, после того как Лукулл совершил по отношению к нему неслыханную подлость. В ответ на отчаянные призывы из Мессаны претор Сицилии отделывался обещаниями и со злорадным нетерпением ждал, когда сынок принцепса сената продемонстрирует всю свою беспомощность, трусость и бездарность, подвергнувшись нападению мятежников.

И этот момент не заставил себя долго ждать.

В начале сентября появились первые слухи о грозных передвижениях германцев в Галлии, а затем об осаде тевтонами лагеря Мария под Арелатой. О том, что происходило в Нарбоннской Галлии, Скавр знал из получаемых им писем от Целия Антипатра, который вскоре после своего возвращения в Рим из Сицилии в составе отряда добровольцев из знатной молодежи отправился в мариев лагерь, но по болезни вынужден был остаться в Массилии. Письма оттуда доставлялись как в Остию, так и в Мессану на скороходных вестовых кораблях, поэтому приходили довольно быстро. Антипатр писал, что консул проявил нерешительность и малодушие, так как не напал на варваров во время их переправы через Родан. «Арпинец упустил прекрасную возможность бить их по частям, а теперь сам оказался в окружении вместе со своими шестью легионами и вспомогательными войсками».

В один из последних дней секстилия, рано утром, Скавр был разбужен сообщением о внезапном нападении на гавань вражеских кораблей. Но прежде чем он успел собраться с мыслями и отдать какие-то распоряжения, гавань была уже в руках противника.

Появление кораблей мятежников в проливе было полной неожиданностью для римских навархов, которые накануне отпустили на берег большинство матросов и гребцов. Одна квадрирема и две триремы были захвачены повстанцами с ходу. Второй квадриреме, благодаря мужеству кормчего, матросов и гребцов, удалось пересечь пролив и укрыться в регийской гавани. Из остальных римских кораблей восставшими были захвачены еще одна трирема и пять либурнийских кораблей. Только две триремы и три либурны, успев выйти из мессанской гавани, отступили к Регию.

Римляне, греческие наемники и присоединившиеся к ним мессанские ополченцы с суши обстреливали прорвавшиеся в гавань вражеские корабли из луков и скорпионов, но вечером того же дня к городу подошел Афинион с двадцатипятитысячным войском и сразу же повел воинов в наступление на Занклу – так по старинному называлась серповидная коса, почти полностью отгораживавшая гавань Мессаны со стороны пролива. Римляне, боясь, что мятежники запрут их на косе, спешно покинули свои укрепленные заставы и отступили под защиту городских стен.

Марк Скавр, наблюдавший за происходящим в проливе и в гавани с башни городских ворот, совершенно пал духом. «Рабская война теперь неизбежно перекинется в Италию, – с ужасом думал он. – Несомненно, Риму будет угрожать опасность не менее страшная, чем во время нашествия галлов под предводительством Бренна. Тогда галлы захватили весь Рим, за исключением Капитолия. Только благодаря Марку Фурию Камиллу удалось спасти город. Но теперь помощи ждать неоткуда. Марий с его шестью легионами, похоже, будет не в состоянии справиться с бесчисленным скопищем тевтонов, окруживших его арелатский лагерь».

Под влиянием пессимистических прогнозов Антипатра относительно дальнейшего хода всей войны с германцами Скавр уже не сомневался в том, что вся армия Мария обречена на гибель. Он также знал, что Катулл, пытавшийся задержать кимвров в Тридентинских Альпах, тоже повел себя не лучшим образом, бросив хорошо укрепленный лагерь со всеми припасами на реке Атезии и отступив в долину Пада.

«Совершенно ясно, что Афинион не замедлит в течение ближайших дней переправиться в Италию, – проносились в голове Скавра панические мысли. – После этого он двинется через Бруттий, Луканию и Апулию, присоединяя к себе варваров-рабов, которыми кишат италийские латифундии. Тысячи и тысячи рабов будут угрожать Риму с юга, а с севера к нему подступят несметные силы кимвров и тевтонов. О, боги! Как велика и неотвратима опасность!».

Но пока воображение рисовало Скавру ужасную картину будущих великих потрясений в Италии, нашелся-таки человек, решивший изменить крайне неблагоприятную для римлян ситуацию в Сикульском проливе. Этим человеком стал уже знакомый читателю Гай Вентидий, тот самый военный трибун, который доблестно противостоял восставшим под Триокалой и был ранен во время последней вылазки осажденных. Рана его оказалась серьезной. Он лечился сначала в Гераклее, потом его на корабле доставили в Регий. Когда трибун немного поправился, Лукулла уже не было в Сицилии, а легион, в котором он служил, бездействовал под Сиракузами под предводительством нового претора Гая Сервилия.

Вентидий был не только храбрым воином, но и большим патриотом Рима. Он болезненно переживал неудачи римлян в Галлии, но особенно возмущался бездарным ведением войны против беглых рабов всеми преторами Сицилии. Как только римские корабли, покинувшие мессанскую гавань, бросили якоря в гавани Регия, Вентидий тотчас принял над ними командование. В городе лишь он один был в высоком ранге военного трибуна, поэтому все навархи и центурионы беспрекословно ему подчинились.

Доблестный трибун сам повел одну из квадрирем к мессанской гавани. За передовым кораблем из гавани Регия двинулись все находившиеся там исправные боевые корабли, в том числе две старые квадриремы и четыре триремы, взявшие на борт не менее двухсот пятидесяти хорошо вооруженных наемников. Вентидий решил одним ударом уничтожить вражеские суда, скопившиеся в мессанской гавани.

По меньшей мере двадцать пять двухпалубных и трехпалубных кораблей восставших выступили навстречу регийской эскадре. Более легкие суда маневрировали, выискивая вражеские корабли, с которыми можно было схватиться в абордажном бою.

Вскоре в проливе завязалось сражение.

Римляне располагали меньшим количеством судов, но три их квадриремы были неприступны для легких кораблей восставших. Они походили на плавающие крепости. Восставшие даже не пытались взять их приступом, охотясь за легкими и средними кораблями, стараясь с ними сблизиться и сцепиться, чтобы завязать рукопашный бой с находившимися на них римлянами и греческими наемниками. В этих схватках они чаще оказывались победителями, так как смелее и яростнее нападали.

Квадрирема под командованием Вентидия протаранила в лобовом столкновении одну из трирем восставших и, прорвавшись к мессанской гавани, потопила большой грузовой корабль, который уже двигался к италийскому берегу с пятьюдесятью всадниками на борту. Вместе с кораблем ушли на дно залива несколько десятков гребцов, а многие воины, спасаясь вплавь, потеряли лошадей и оружие.

Тем временем корабли Катрея потопили две триремы и подожгли шесть легких римских судов, заставив остальные дикроты и биремы противника отступить под прикрытие двух квадрирем, с которых корабли восставших обстреливались из катапульт и скорпионов.

Во второй половине дня однопалубники восставших, обойдя с флангов квадриремы, снова пошли на сближение с легкими кораблями римлян и завязали с ними абордажные бои. Сцепившиеся друг с другом суда течением и ветром относило к Харибде с клокотавшими там водоворотами. Повстанцы дрались с невиданной яростью: слишком сильным было их желание высадиться на италийский берег и начать поход на ненавистный Рим. Еще две римские биремы были подожжены, а три дикрота, получив пробоины, выбросились на берег у Сциллы.

Квадрирема Вентидия не справилась с сильным течением у самого входа в мессанскую гавань и, отнесенная к Харибде, дала течь, наткнувшись на подводную скалу. Трибун, скрежеща зубами от досады, вынужден был покинуть тонущий корабль вместе с солдатами, матросами и гребцами, перебравшись на подоспевшие к ним на помощь легкие суда. Очень скоро квадрирема исчезла под водой – только обломки ее еще долго крутились в водоворотах.

Все уцелевшие в бою римские корабли к концу дня отошли к Регию.

Восставшие могли считать себя победителями, но о переправе через пролив было еще рано думать. Ночью с италийского берега к восставшим переправились на лодке два лазутчика, посланные киликийцем в Регий еще в начале лета. Они сообщили, что на бруттийском берегу сосредоточилось около шести тысяч местного ополчения из Регия и Колумны. Кроме того, Афинион опасался начинать переправу, пока полностью не будут уничтожены корабли, укрывшиеся в регийской гавани. Катрей был такого же мнения. Он поделился с киликийцем мыслями о том, как бы незаметно для неприятеля перевезти хотя бы тысячу воинов на мыс Левкопетру, где, как донесли разведчики, не было вражеских отрядов, которые могли бы помешать им там закрепиться, но и от этого плана пришлось отказаться, потому что на следующий день вернувшийся в Мессану дозорный корабль, который дежурил у входа в пролив со стороны Ионического моря, принес известие о появлении большого количества кораблей, идущих со стороны Пелопоннеса.

Это был флот Антония, возвращавшийся из киликийского похода.

Срок преторских полномочий Антония близился к концу. Ему удалось разрушить лишь несколько крепостей на киликийском побережье, взяв в плен около тысячи находившихся в них пиратов. Но основной цели Антоний так и не достиг. За исключением десятка миапаронов критских пиратов, застигнутых и потопленных им у острова Фармакусы, ему не удалось уничтожить ни одного корабля киликийцев. Все они рассеялись по Внутреннему морю, и претору оставалось довольствоваться приятным сознанием того, что за последние сто лет он первым из римских флотоводцев высадил на берег Киликии своих легионеров.

В начале сентября вестовое судно доставило ему строгий приказ сената немедленно идти в Сицилию, где в связи с неудачами претора Сервилия сложилась серьезная обстановка у Сикульского пролива. Антонию предписывалось незамедлительно вести флот к Сицилии и ни в коем случае не допустить высадки восставших рабов на италийский берег. Антоний повиновался приказу, и его флот при благоприятном ветре совершил двенадцатидневный поход от Птолемаиды до Сицилии.

С появлением флота Антония восставшим ничего не оставалось, как полностью отказаться от переправы через пролив. Катрей приказал поджечь все захваченные в мессанской гавани вражеские суда и с четырьмя десятками неповрежденных кораблей вернулся в гавань Катаны. Но оставаться там не имело смысла. У римлян теперь было подавляющее превосходство в количестве и качестве кораблей. Было ясно, что Антоний не замедлит двинуть все свои корабли против эскадры восставших, укрывшейся в катанской гавани. Поэтому родосец с согласия своих навархов решил вернуться в Фаласарны. О своем решении он уведомил Афиниона, отправив к нему гонца. Распространив в Катане слух о том, что он намерен увести свою эскадру в Мотию, Катрей за два часа до рассвета вышел с тридцатью четырьмя кораблями в море, взяв курс на Крит. Остальные шесть кораблей пришлось оставить в гавани Катаны. Они были в ветхом состоянии и непригодны к дальнему плаванию.

Афинион оставался с войском под Мессаной до конца октября, ожидая, что Антоний начнет высаживать своих солдат на сицилийский берег. Он считал, что в создавшейся ситуации Антоний и Сервилий должны были объединить свои силы и начать против него активные боевые действия.

У Антония было не менее четырнадцати тысяч воинов, но он отклонил просьбу Сервилия начать совместную борьбу с мятежниками, ссылаясь на то, что время упущено, восстание слишком разрослось и теперь только консульские легионы способны положить ему конец. Антоний предвкушал получение морского триумфа за одержанную победу над пиратским флотом у берегов Крита, разрушение киликийских крепостей и захват в плен около тысячи пиратов. Военные действия в Сицилии не сулили ему ничего хорошего. Малейшая неудача могла перечеркнуть все то, чего он достиг за время своей претуры. В Риме его успехи в войне с пиратами должны были произвести весьма благоприятное впечатление и в дальнейшем способствовать его притязаниям на консульскую должность.

В конце сентября, оставив в Мессане около пяти десятков кораблей для охраны пролива, Антоний увел флот в Мизены. Он добился от сената разрешения на морской триумф, так как римские граждане, еще не остывшие после ликований по случаю победы Мария над тевтонами, с большим воодушевлением встретили победителя пиратов. Его возвращение совпало с торжественным жертвоприношением на Капитолии и лектистерниями в честь Двенадцати богов Согласия. Это было расценено как доброе предзнаменование перед грядущим столкновением римлян с кимврами. Народ искренне верил, что Антоний успешно справился с задачей полного искоренения пиратства. Лишь немного позднее все поняли, что ошибались…

Пока флот Антония находился в проливе, Афинион дождался, когда к нему подойдут отряды Сатира и Тевтата, и, снявшись с лагеря, двинулся к Нойям с тридцатью пятью тысячами войска, которое через два дня обложило город со всех сторон. Но это был всего лишь отвлекающий маневр. Киликиец, отойдя от пролива, рассчитывал, что Антоний не устоит перед соблазном высадить на сицилийский берег своих солдат, чтобы соединиться с Сервилием и его легионами. К Бранею, стоявшему с десятью тысячами воинов под Акрами, киликиец отправил гонца с приказом, что в случае если Сервилий двинется от Сиракуз на север вдоль побережья или вглубь острова, он должен будет немедленно снять осаду Акр и следовать за вражеским войском, но не вступать с ним в сражение. План киликийца был прост: он решил перехватить Сервилия на пути его движения к проливу или, если Антоний двинется навстречу сицилийскому претору, нагнать и уничтожить Антония, окружив его превосходящими силами. Но все было напрасно. Антоний дал своим солдатам десятидневный отдых, высадив их у Колумны, после чего приказал грузиться на корабли. Его флот покинул пролив и вышел в море, а Сервилий так и не двинулся с места из своего сиракузского лагеря…

Когда в Сицилию пришло известие, что тевтоны потерпели от римлян сокрушительное поражение в Нарбоннской Галлии, восставшие приуныли. Зато в сицилийских и особенно в италийских городах устраивались благодарственные молебствия богам.

Афинион до середины ноября простоял под Нойями. Городские власти после тридцати дней осады повели с ним тайные переговоры. К этому их вынуждала катастрофическая нехватка съестных припасов. В конце концов обе стороны пришли к соглашению. Киликиец вывез из Катаны в Нойи большое количество зерна в обмен на оружие, обувь, ручные мельницы и теплую одежду. Эта сделка была совершена в обстановке глубокой тайны. Во всяком случае, претор Сервилий так и не узнал об этом «попустительстве мятежникам» со стороны властей осажденного города. Афинион же повел войско на зимовку в Триокалу. Надо сказать, что восставшие пользовались многими благами достигнутых в этом году успехов. Армия была сыта, хорошо одета, обута и вооружена. Афинион, собрав дань с городов, заплатил воинам жалованье.

Между тем даже в приморских городах продовольственное положение становилось все хуже. Многие из них лишились своих кораблей (их еще летом захватил или уничтожил Катрей, готовившийся к походу на Мессану и Регий) и не получали никакого снабжения по морю. Проагоры и господствующие в них олигархи суровыми мерами подавляли глухой ропот изголодавшегося ремесленного люда, который не видел ничего зазорного в том, чтобы с мятежными рабами устанавливались взаимовыгодные отношения, коль скоро сами римляне не оказывают осажденным городам никакой помощи. Городские власти набирали из черни продовольственные отряды, которые становились, по сути, настоящими разбойничьими шайками. Там, где они не получали отпора, ими творились бесчинства, грабежи, насилия и убийства. Таким образом, между городскими и сельскими жителями усиливалась вражда, доходившая до того, что многие крестьяне даже обращались за помощью к восставшим, и были случаи, когда триокальцы безжалостно истребляли отряды грабителей, причем крестьяне возвращали себе отнятое у них добро. Сам Афинион хвалил своих воинов, если они вступались за мирных землепашцев и особенно сельские коммуны, где трудились освобожденные им невольники. Он считал это залогом будущего единства сицилийцев в новом справедливом государстве…

Конечно, весть о поражении тевтонов была воспринята восставшими и их вождями с горечью и разочарованием. Но оставалась надежда на то, что кимвры, более многочисленные, чем тевтоны, и к тому же особенно прославившиеся своими победами над римлянами, в очередной раз нанесут им поражение и двинутся на Вечный город. В Триокале с большой радостью было воспринято известие о том, что легионы Катула оставили без боя свой лагерь на реке Атезии, а затем и вовсе ушли из Транспаданской провинции, которая полностью оказалась во власти кимвров.

Глава шестая

Возвращение Думнорига. – Консульские легионы в Сицилии. – Афинион и Аквилий в героическом единоборстве. – Сражение у Халкидской горы

В середине октября в Триокалу вернулся Думнориг с красавицей-тевтонкой Веледой, которую галл объявил своей женой.

Из Массилии Думнориг и Веледа отплыли на корабле, который следовал до Песта. Там они задержались на десять дней из-за сильного волнения на море. Денег у Думнорига было достаточно, поэтому он мог себе позволить поселиться с Веледой в хорошей гостинице. Тевтонка, никогда в жизни не знавшая ничего другого, кроме кочевой повозки отца, была в восторге от роскошной обстановки, в которой оказалась, хотя, по мнению галла, заведение это было отнюдь не из перворазрядных.

В Песте арвернец купил подруге новое платье и отвел к цирюльнику, который завил ее волосы, соорудив из них отличную прическу. После этого тевтонку стало не узнать. Можно было назвать ее настоящей красавицей. Во всяком случае, черноволосые женщины Песта, когда она и Думнориг проходили по улицам города, провожали белокурую девушку завистливыми взглядами. В то время многие жительницы Италии прибегали к различным средствам, чтобы осветлить свои волосы. Это поветрие приходило к ним из Рима, где тон задавали знатные матроны и девушки. Они целые дни проводили на берегу Тибра, вымачивая свои темные, как ночь, кудри в специальных осветляющих растворах. Думнориг втайне испытывал гордость за свою молчаливую спутницу (она по уговору с ним прикидывалась глухонемой, а галл представлял ее пассажирам корабля как свою племянницу). Теперь он не только не жалел о том, что взял с собой тевтонку, но и благодарил Белизану[131], которая внушила ему мысль не бросать девушку на произвол судьбы.

Морской переход от Песта до Мессаны занял четыре дня. В мессанской гавани еще стоял флот Антония, вернувшийся из киликийского похода. В Мессане Думнориг узнал, что в конце сентября в проливе произошло большое морское сражение между восставшими и римлянами, и только появление кораблей Антония не позволило Афиниону высадить на берег Бруттия свое войско.

От Мессаны до Катаны Думнориг и Веледа проделали пятидневный путь пешком, так как погода испортилась и на море разбушевался сильный шторм. Ночевали они в заезжих дворах.

В Катане по-прежнему находился четырехтысячный гарнизон под командованием Лукцея. Самнит по-братски встретил Думнорига, рассказал ему, что Катрей со всеми кораблями вынужден был уйти на Крит, а на море господствует римский флот. Сам он твердо решил не оставлять города, даже если враг будет угрожать ему с суши и с моря.

Когда Думнориг и Веледа прибыли в Триокалу, обрадованные его прибытием Мемнон, Сатир, Багиен и другие командиры стали уговаривать Афиниона, чтобы он объявил в честь храброго галла трехдневное общевойсковое торжество. Киликиец не заставил долго себя упрашивать. Он любил устраивать общественные пиры.

Арвернца чествовала вся Триокала. Во всех окрестных храмах по распоряжению царя совершались щедрые благодарственные жертвоприношения. Перед алтарями были забиты десятки быков и множество мелких животных. Это празднество было посвящено всем богам, которых восставшие благодарили за оказанное им покровительство в справедливой войне против Рима. Возносили богам и пожелание, чтобы в следующем году германцы одержали победу над спесивыми потомками Квирина.

Армия восставших в течение трех дней предавалась веселью. На стратегии, площади собраний и примыкавшим к ней улицам были расставлены сотни столов. Изжаренное на священных треножниках жертвенное мясо разносилось между всеми пирующими. Вино подавалось десятилетней и большей выдержки. Афинион приказал закупить сотни амфор с вином в близлежащих деревнях, выделив на это из царской казны сто тысяч денариев.

Последний день торжества более походил на свадьбу Думнорига и его избранницы. Галл немного стеснялся перед друзьями из-за Веледы. Молодая тевтонка совершенно не могла изъясняться ни по-гречески, ни по-латыни. Лишь с Думноригом, Багиеном, Белловезом и еще несколькими командирами из галлов, сидевшими за столом, она более или менее свободно говорила на их родном языке. Ювентина и Иона, присутствовашие на пиру, взяли на себя обязательство выучить ее греческому языку.

Друзья прославляли Думнорига за совершенный им подвиг. Мемнон произнес в его честь хвалебную речь, в которой особо подчеркнул, что благодаря переговорам Думнорига с германцами последние решились наконец на вторжение в Италию, а это, в свою очередь, помешало Риму направить в Сицилию большие силы.

– Жаль, конечно, что тевтоны потерпели поражение, – говорил Мемнон. – Однако кимвры по-прежнему непобедимы. Уже доподлинно известно, что они обратили в бегство армию консула Катула в Тридентинском ущелье и вытеснили ее из Транспаданской Галлии. Римлянам пришлось заключить с германцами перемирие и соглашение о том, что река Пад будет границей между ними. Говорят, кимвры поклялись в этом на своем священном медном быке. Но я уверен, что это временное затишье в войне. Нет сомнения в том, что она скоро возобновится, и только в тайных книгах судеб записано, римлянам или германцам торжествовать победу. Рим еще силен, но мы создали на сицилийской земле хорошо вооруженную и боеспособную армию, которая сокрушила три преторских войска и с доброй помощью богов разобьет собираемые против нас консульские легионы. Если кимвры прорвутся в Италию, мы тоже, переправившись через пролив, двинемся им навстречу, к Риму. Мы заключим с кимврами священный союз и покончим с римлянами раз и навсегда. И уже никто не будет нам мешать строить наше царство Свободы.

Сам Думнориг пытался представить свое опасное путешествие практически бесполезным, потому что Бойориг и Тевтобод перед его появлением в Белгике, как он понял, уже договорились о походе против римлян. Но никто не хотел и слушать об этом, расценивая слова галла как проявление присущей ему скромности.

Ювентина, Иона, Веледа и две царственные возлюбленные Афиниона поселились на зиму в уже упомянутой усадьбе под Триокалой. Кстати сказать, женщин в городе насчитывалось не менее, чем мужчин. В большинстве своем это были рабыни, сбежавшие от своих господ либо от непосильных работ, либо от издевательств и насилия, но встречались и свободные женщины: одни по разным причинам вынуждены были уйти из своих семей, другие промышляли продажей тела.

Иону после той страшной ночи, когда взбунтовавшиеся рабы убили ее мужа, Эвгеней отвел в Галикии. Иона хотела вернуться к родителям в Митилену, но родственники ее покойного мужа воспротивились этому, потребовав, чтобы она вышла замуж за младшего брата Диоклида. Они ссылались на древний обычай галикийцев, согласно которому вдова в случае смерти мужа обязана была выйти замуж за его младшего брата, если тот не был женат. Иона с трудом выносила своего постылого мужа, пока тот был жив, а брат его внушал ей настоящее отвращение. Поэтому она предпочла бежать к Эвгенею в Триокалу. Молодой сириец встретил свою возлюбленную с распростертыми объятиями, и с тех пор они жили в полном согласии. Молодая митиленка прекрасно освоилась в столице восставших, обзавелась многочисленными подругами и нисколько не жалела о своем бегстве из Галикии.

С Ионой Ювентина быстро сдружилась. Ей недоставало женского общества. Иона была образована, хорошо воспитана, мила и доброжелательна. Ювентина тяжело переживала разлуку с дорогими ее сердцу Лееной и Акте, поэтому знакомство с Ионой пришлось ей как нельзя кстати. Когда начались каникулярные дни, Мемнон с согласия Эвгенея предложил обеим женщинам переехать в Термы Селинунта. Там он снял для них хороший дом с прислугой. Дом стоял неподалеку от моря. В самих Термах в это время находился гарнизон численностью до восьмисот человек. Они охраняли лечившихся в городке раненых бойцов…

* * *

Прошла зима – третья зима восстания. Минувший год, как уже отмечалось выше, был для восставших самым удачным. Разбив претора Сервилия в открытом сражении, они стали полными хозяевами в Сицилии. Измученные осадами и голодом города не в состоянии были больше выполнять строжайший римский указ «о попустительстве мятежникам». Афинион отводил войска от городов, вступавших с ним в соглашения, давая им различного рода послабления: разрешал вспахивать и засевать брошенные поля, снабжал торговцев специальными пропусками, благодаря которым они имели возможность сбывать свои товары в приморских городах. В Триокалу шли обозы с продовольствием и самой разнообразной добычей. Никогда раньше восставшие не были так обеспечены и провиантом, и оружием. Общая численность их выросла до пятидесяти четырех тысяч человек.

В самом начале весны от своих разведчиков, вернувшихся из Италии, Афинион уже знал, что консул Маний Аквилий, которому сенат поручил подавление восстания в Сицилии, располагает тремя легионами, составленными из римских граждан, и собирает вспомогательные войска по всей Италии.

Армия восставших еще стояла в Триокале, точнее, в ее окрестностях. Афинион разбил ее на шесть корпусов, которыми командовали стратеги Тевтат, Сатир, Алгальс, Браней, Думнориг и Багиен. Это войско, готовое к выступлению в поход, насчитывало тридцать семь тысяч воинов. Десятитысячный отряд Бранея стоял лагерем поблизости от Сиракуз под Акрами. Скопад находился с трехтысячным гарнизоном в Мотии. Лукцей и его четыре тысячи воинов продолжали удерживать Катану.

Первым стратегом и своим заместителем с одобрения всех восставших киликиец назначил Мемнона, но звание главнокомандующего оставил за собой.

Каждый корпус имел под Триокалой свой благоустроенный зимний лагерь. Военные учения происходили ежедневно, прерываясь только в ненастную погоду. Сам Афинион постоянно занимался гимнастикой и фехтованием. В упражнениях с мечом ему помогали Мемнон, Сатир и Думнориг, особенно хорошо владевшие оружием. Афинион не скрывал, что готовится вызвать на поединок самого римского консула Мания Аквилия, который славился своей силой и воинской доблестью. Киликиец хотел перед первым же сражением с консульскими легионами лишить римлян предводителя. Он тщательно обдумал, как поставить консула в такое положение, чтобы тот под каким-нибудь благовидным предлогом не уклонился от поединка с ним, и для начала распространил слух по всей Сицилии о своем желании сразиться с предводителем римлян в честном единоборстве.

По тем сведениям, которые получил киликиец от своих разведчиков, Аквилий должен был подойти к проливу не позднее апреля. Афинион решил привести к Мессане свое войско раньше этого срока, чтобы помешать консулу пополнить свои ряды за счет экстренного набора солдат среди сицилийцев, а также соединиться с войском претора Сервилия, стоявшего под Сиракузами. В один из последних дней марта тридцатисемитысячное войско восставших двинулось от Триокалы по дороге, ведущей на Анкиру.

В это время легионы Аквилия еще стояли под Римом, а сам он вместе со своим коллегой Марием во второй раз готовился к Латинским празднествам.

Незадолго до выступления Аквилия в поход разразился религиозный скандал в связи с нарушением церемонии во время жертвоприношения Юпитеру Лациару. Выяснилось, что не все представители латинских городов получили полагавшиеся им куски мяса жертвенного белого быка. Поэтому Латинское празднество, проведенное в начале марта, римские жрецы признали огрешным. Сенат принял решение провести его заново. Но празднество дважды переносилось из-за плохой погоды. По этой причине оба консула вынуждены были задержаться в Риме (присутствие их на празднике, посвященном Юпитеру Лациару, было обязательным).

Только в конце марта весна окончательно вступила в свои права, небо расчистилось от туч, выглянуло солнце, земля подсохла, и оба консула снова отправились к Альбанской горе, чтобы почтить Юпитера Лациара ночным факельным шествием и жертвоприношением.

По окончании празднества Марий сразу же выехал из Рима во главе небольшого отряда всадников. Он уже давно получил сообщение от своего заместителя Клавдия Марцелла, что его армия, пройдя быстрыми переходами через Лигурию, расположилась в зимнем лагере близ Вероны, рядом с лагерем проконсула Квинта Лутация Катула.

Аквилий же выступил в поход десятью днями позднее, подождав, когда к нему подойдут вспомогательные когорты из Самния. Он добился от сената, чтобы к двум его легионам присоединили третий, составленный из римских колонистов. В нем много было воинов старших возрастов, когда-то служивших и воевавших в Испании. Были среди них даже старики-ветераны, сражавшиеся еще под начальством Сципиона Эмилиана под Карфагеном и Нуманцией. Вместе с вспомогательными частями союзников и конницей войско Аквилия насчитывало тридцатьь пять тысяч воинов.

Маний Аквилий как военачальник намного превосходил Луция Лукулла, Гая Сервилия, не говоря уже о Публии Нерве. Это был храбрый и опытный воин, проявивший себя в нескольких войнах и десяти больших сражениях. Среди солдат он пользовался уважением за свою отвагу и телесную силу. И, конечно, особой славой он покрыл себя как участник битвы с тевтонами при Аквах Секстиевых в качестве заместителя и друга Гая Мария.

Только в середине апреля, принеся молитвы и дав обеты в храме Марса у Капенских ворот, Аквилий повел свои легионы на юг, делая длинные дневные переходы от рассвета до заката и размещая солдат на ночь в заранее устроенных зимних лагерях на Аппиевой, Домициевой и Попилиевой дорогах. Аквилий спешил привести свое войско к проливу раньше, чем об этом дойдут слухи до Афиниона. Он опасался, что мятежники, узнав о его приближении, успеют занять мессанскую гавань. В этом случае Аквилию пришлось бы искать место для преправы легионов на сицилийский берег где-нибудь севернее Харибды, на пустынном берегу близ Портма или в гавани Навлоха, что заняло бы очень много времени и затруднило доставку продовольствия.

Распоряжения консула властями италийских городов выполнялись неукоснительно. Эти распоряжения были разосланы им заранее. На пути следования войска жители выносили солдатам печеный хлеб, вареную полбу и другие съестные припасы, подвозили на повозках усталых и отставших солдат. Это позволило армии Аквилия совершать переходы по двадцать пять и даже по тридцать миль в день.

В самой Сицилии консул рассчитывал присоединить к своей армии тринадцать тысяч солдат претора Сервилия. Они были расквартированы в Сиракузах и совершенно бездействовали. Аквилий послал туда своего военного трибуна с полномочиями легата Марка Аттия Лабиена, молодого, но храброго и исполнительного командира, отличившегося в битве с амбронами под Аквами Секстиевыми. Он был сильно изранен в этой битве, но вылечился. Пополнения от сицилийских городов обещали быть ничтожными, так как вся провинция была под контролем мятежников, к тому же среди сицилийцев очень мало было желающих сражаться с беглыми рабами, о которых шла молва, что все они исполнены решимости либо победить, либо умереть. Война обещала быть жестокой. Это сознавали и римские солдаты, шагавшие к Сикульскому проливу по италийским дорогам.

* * *

На тринадцатый день похода римские легионы подошли к Регию и разместились в постоянном зимнем лагере неподалеку от старинного храма Нептуна. Сюда же в течение десяти дней подходили когорты италийских союзников, собранные консульскими легатами в различных областях Италии.

Между тем Афинион сосредоточил под Мессаной армию, насчитывавшую тридцать четыре тысячи пехотинцев и пять тысяч всадников. Она была пополнена тысячей пехотинцев, присланных Лукцеем из Катаны. Десять тысяч воинов во главе с Бранеем в это время стояли лагерем у Даскона, под Сиракузами. Ему пришлось снять осаду Акр, чтобы вести наблюдение за преторским войском, состоявшим из двух основательно потрепанных «лукулловых легионов», одного «сервилиевого легиона» и вспомогательных отрядов из сицилийских городов. Общая численность этого войска приближалась к тринадцати тысячам солдат. Большой заботой Афиниона было помешать ему соединиться с консульской армией. Поэтому Бранею было приказано, в случае если римляне двинутся к проливу, следовать за ними, не вступая в бой, до самой Мессаны, где, по замыслу киликийца, можно будет навязать им сражение, используя столь удачный случай атаковать врага с фронта и с тыла превосходящими силами.

Лагерь Афиниона стоял у подножия Халкидской горы. Восставшие укрепляли его с большим старанием. Афинион объявил, что именно под Мессаной решится судьба всей войны и что это место они покинут не раньше, чем разобьют врага.

Переправа консульских войск через пролив продолжалась три дня. Легионеры и союзники-италийцы, высаживаясь с кораблей на берег, сразу приступали к строительству нового лагеря неподалеку от бывшего старого зимнего лагеря, сожженного по приказу Афиниона еще осенью минувшего года.

В это время Аквилий получил короткое послание от Марка Лабиена, который сообщал, что войско бывшего претора Сервилия (тот уже отбыл в Рим) приведено им в порядок и он намерен, разбив преграждающий ему путь десятитысячный отряд мятежников, идти на соединение с консульским войском.

Афинион во главе отборного отряда конников ежедневно появлялся у римского лагеря в надежде увидеть Аквилия и вызвать его на поединок перед началом сражения. Киликиец рассчитывал на то, что спесивому римлянину в присутствии своих подчиненных неудобно будет оставить его вызов без внимания.

На третий день после переправы всего консульского войска через пролив Афинион в очередной раз приблизился со своим отрядом к вражескому лагерю и с радостью увидел у преторских ворот предводителя римлян, окруженного телохранителями и трибунами. Он приказал своим всадникам не трогаться с места и поскакал вперед один.

Киликиец осадил коня на расстоянии броска копья от консула и его свиты.

– Слушай меня, римский консул Маний Аквилий! – прокричал он. – Я, Афинион, царь Сицилии, вызываю тебя на смертный бой. Готов ли ты сразиться со мной? Если готов, назови время и место поединка. Если ты затрудняешься назвать место, предлагаю тебе встретиться завтра на равнине у Халкидской горы перед началом сражения.

Аквилий не замедлил откликнуться:

– Жди меня там завтра, самозванный царь! Я сражусь с тобой.

В тот же день консул созвал военный совет.

– Завтра будет сражение, – объявил он. – Главный мятежник вызвал меня, чтобы скрестить свой меч с моим, и я ни в коем случае не упущу случая собственной рукой прикончить этого наглеца.

Один из легатов попытался отговорить консула от немедленного сражения, считая разумным дождаться Марка Лабиена с двумя легионами, но Аквилий заявил, что он уже решил одним ударом покончить с этой позорной для Рима войной.

– Больше всего я опасаюсь, как бы мятежники не ускользнули от меня и не рассеялись многочисленными шайками по всему острову. Засев в горах на неприступных скалах, они затянут войну и, возможно, надолго. Я не могу этого допустить. Я уничтожу их завтра же. Сенат требует от меня, чтобы к началу лета я высвободил часть войск для отправки их против кимвров. О том же в своих письмах просят меня Марий и Катул. Пусть каждый командир и каждый воин знают, что даже здесь, в Сицилии, они сражаются, чтобы спасти Италию от варварских полчищ.

Квестор Элий Туберон откровенно высказался относительно поединка консула с вождем мятежников:

– Я не сомневаюсь, что в предстоящем сражении римляне одержат полную победу. Но стоит ли римскому консулу отвечать на вызов беглого раба? Не слишком ли велика честь для него? А что если боги позавидуют твоей силе, храбрости и умению владеть оружием? Наша победа в этом случае будет омрачена гибелью консула.

– Мне понятно твое беспокойство, Туберон, – сказал Аквилий, – но я прослыл бы трусом, отказавшись от поединка. А какой пример показал бы я своим воинам? Никто и никогда не упрекнет Мания Аквилия в малодушии и трусости, – гордо закончил он.

Утром следующего дня протяжные звуки труб созвали всех римских солдат на главную лагерную площадь перед консульским трибуналом, с которого Аквилий произнес речь:

– Воины! Вы уже знаете о дерзком вызове, который послал мне, вашему консулу, предводитель мятежников. Конечно, он сделал это неспроста. Он прекрасно наслышан, что Маний Аквилий овеян славой храброго воина, особенно отличившегося в великой битве с тевтонами под Аквами Секстиевыми. Некоторые из моих советников пытались удержать меня от того, чтобы я принял вызов. Они доказывали мне, что я, консул Рима, окажу слишком много чести беглому рабу, если вступлю с ним в единоборство. Я же посчитал, что отказаться от поединка – значит показать свою трусость. А Мания Аквилия можно заподозрить в чем угодно, только не в трусости. Поэтому сегодня все вы увидите, как ваш консул умеет разить врага. А когда сами вступите в бой, помните, что великие боги не дали смертным более победоносного оружия, чем презрение к смерти! Может быть, среди вас, воины, найдутся люди, которые скажут, что теперь перед нами не просто беглые рабы, способные лишь на то, чтобы гурьбой напасть на своего господина и перерезать ему глотку, а враг сильный, закаленный в битвах. Что ж! Бывает и так, что знаменитые народы и цари одолеваются чрезвычайно легко, а покорение презренного врага стоит потоков крови. Тем яростнее нападайте, так как вы видите перед собой низких рабов, подлых, невежественных и упрямых варваров, которые осмелились поднять оружие против вас, о сыны Квирина, повелителей всего мира!

Закончив свою краткую речь этими напыщенными выражениями, Аквилий приказал выносить знамена.

Войска покидали лагерь через преторские и правые боковые ворота. Первой высыпала союзническая конница, насчитывавшая не менее четырех с половиной тысяч всадников. За нею, колыхая длинными древками знамен и лесом копий, двинулись когорты италийских союзников. Серебряные орлы римских легионов несли рослые знаменосцы под охраной отборных и заслуженных солдат-антесигнанов, сверкающих стальными доспехами и серебряными фалерами на груди. Отряды римских гастатов и принципов занимали пространство за войсками союзников. Следом выступали триарии – отборная римская пехота, состоявшая из ветеранов, участников многих войн и сражений.

На равнине, у подножия Халкидской горы, куда двигалась масса римских войск, выстраивались для битвы и легионы восставших. Сторонний наблюдатель поразился бы, сравнивая это войско с римским: оно почти не уступало ему своей организованностью и даже вооружением. Все тяжеловооруженные имели большие прямоугольные щиты, копья и мечи. Многие из них были в римских панцирях и шлемах, отнятых у врага в былых сражениях. Но в основном головы повстанцев защищали греческие шлемы с широкими нащечниками и гребнями из конских волос, придававшими им особенно воинственный вид.

Римляне еще выстраивались на равнине, когда консул Маний Аквилий, соскочив с коня, принял от молодого контубернала свой щит, сделанный по заказу в лучшей оружейной мастерской Рима. Аквилий решил сражаться пешим. Он был очень силен и хорошо владел мечом. Верхом на коне он чувствовал себя менее уверенно.

Афинион, завидев консула, идущего от римских рядов к центру равнины, тоже соскочил с коня и надел на руку щит. Твердым шагом он двинулся навстречу противнику.

Армия восставших провожала своего предводителя на смертный бой воинственными криками и бряцаньем оружия.

Лишь когда противники сблизились, воцарилась тишина.

Царь восставших и римский консул бросились друг на друга со всем пылом ненависти и жаждой победы.

В чистом утреннем воздухе резко прозвучали первые удары двух мечей. Афинион был моложе, гибче и выше Аквилия, который был коренаст и налит геркулесовской силой. С юных лет посвятил себя римлянин военной службе. Он владел мечом лучше любого триария. Подобно Марию, своему другу, он не раз сходился в поединках с неприятельскими воинами и всегда выходил из них победителем. Но Афинион оказался сильнее и искуснее тех удальцов, с которыми Аквилию приходилось биться в Испании, во Фракии и в Галлии. Киликиец в течение трех лет войны брал уроки у настоящих мастеров боевого искусства. Среди них были Мемнон, Сатир и Думнориг, бывшие гладиаторы, прославленные в Риме герои арены.

Этот поединок был испытанием не только искусства и отваги, но также силы и выносливости. Отягощенные доспехами, оба бойца очень быстро теряли силы. Дважды Афинион, делая выпады, доставал грудь консула острием своего клинка и оба раза того спасал крепкий стальной панцирь. Мощные удары самого Аквилия киликиец с силой отражал своим небольшим овальным щитом, покрытым листовой бронзой.

Киликиец и римлянин слабели. Афинион уже пропустил несколько прямых ударов в грудь, один из которых пробил его кольчугу. Отчаявшись поразить врага колющими ударами в грудь и в лицо, киликиец перешел к рубящим ударам. Один из них, изловчившись, он обрушил на открывшееся правое плечо консула в тот миг, когда тот отвел назад руку с мечом для очередного колющего выпада. Консула спас крепкий стальной наплечник, но римлянин обманул противника, сделав вид, что ранен. Аквилий прикрылся щитом и тут же сделал стремительный выпад, поразив киликийца в грудь. В это же мгновение сам Аквилий получил сильнейший удар в голову и без чувств свалился на землю.

Афинион, качаясь на слабеющих ногах, повернулся лицом к своему войску и поднял над головой меч в знак победы. Но силы уже оставили его. Как выяснилось потом, ранение в грудь оказалось смертельным.

Выронив щит, царь восставших рабов упал во весь рост рядом с неподвижно лежавшим римским консулом.

К месту поединка с той и с другой стороны понеслись всадники. За ними вслед устремились легковооруженные пехотинцы, чтобы вынести из общей свалки тела своих вождей. Жаркий бой всадников длился не менее четверти часа. За это время у римлян были убиты префект союзнической конницы и многие командиры турм. Восставшие потеряли убитыми более сотни человек. Среди них был Исменей, помощник и друг Мисагена…

Квестор Туберон, принявший командование вместо консула, приказал трубить наступление. То же сделал и Мемнон, первый стратег, сменивший раненого царя восставших на посту командующего армией. Он еще не знал, что Афиниона вынесли из боя уже бездыханным. Внимательно наблюдая за поединком, александриец заметил, что консул успел сделать свой последний молниеносный выпад, прежде чем получить от Афиниона рубящий удар в голову. Но он надеялся, что полученная киликийцем рана не так серьезна…

Войска противников со страшным ревом сошлись на равнине, и сразу закипела яростная битва. Конница восставших, более многочисленная, чем римская, оттеснила врага от Халкидской горы, но охватить левый фланг римлян не смогла. Всадники Мисагена, пытавшиеся зайти в тыл сражавшимся римским легионам, во множестве пали от сыпавшихся на них дротиков и свинцовых пуль римских велитов и пращников, двинувшихся против них под прикрытием тяжеловооруженных ветеранов.

Прошел уже час после начала сражения, но кровопролитие продолжалось без видимого преимущества той или другой стороны. Туберон ввел в сражение всех триариев, но ни в центре, ни на флангах восставшие не отступили ни на шаг. Казалось, никакие раны, никакая усталость не могли сломить этих железных людей. Квестор Туберон с окружавшими его контуберналами и тридцатью всадниками личной охраны уже начинали терять веру в благоприятный для римлян исход сражения.

– Как дерутся, как дерутся! – повторял квестор, сжимая кулаки.

– Ты прав, если бы тевтоны сражались с таким же упорством, как эти проклятые рабы, нам, может быть, не улыбнулась бы победа при Аквах Секстиевых, – сквозь зубы заметил начальник охранной турмы.

Сражение продолжалось с неослабевающей силой в течение трех часов.

Незадолго до полудня густой туман, окружавший вершину Халкидской горы, опустился на поле сражения, неся с собою холодный ливень, ветер и град. На равнину по склону горы устремились бурные потоки. Так как дул юго-восточный ветер, а противники сошлись к западу от Мессаны, сражаясь одни лицом к городу, другие лицом к горе, ни одна из сторон не испытывала какого-либо преимущества от разыгравшейся стихии: под напором воющего ветра дождь и град одинаково мешали биться как римлянам, так и восставшим. Особенно страдали дерущиеся в центре, где была низина, быстро затопляемая водой. Люди там падали, барахтались в грязной воде, с трудом выбираясь из нее, но никто не выпускал из рук оружия, пока не получал смертельный удар.

Непогода вскоре развела сражающихся: дождь усилился, и противники вынуждены были прекратить битву. Солдаты, утопая ногами в грязи, отходили к своим лагерям и разбегались по палаткам.

Потери обеих сторон были огромны. Как потом стало известно, восставших было убито свыше пяти тысяч, римлян – три с половиной тысячи, но раненых у них было почти вдвое больше. Ни одна из сторон не могла объявить себя победительницей.

Возвращавшиеся в свой лагерь римские солдаты с радостью узнавали, что консул жив, хотя еще не пришел в себя от полученной раны в голову, а восставших охватили скорбь и уныние, так как им стало известно, что их царь и доблестный предводитель Афинион скончался от глубокой раны в грудь.

Глава седьмая

Первый стратег. – Военные хитрости. – Схватка у Большой Гиблы. – Победа при Имахаре. – У Сикульского пролива. – Царский посланец с Кипра

Всю ночь в окрестностях Мессаны бушевала гроза. Утром небо, как и накануне, было затянуто тучами. Моросил дождь. Усеянная трупами и затопленная водой равнина представляла собой мрачное и отвратительное зрелище. В отдельных местах стояли целые озера воды, смешанной с кровью, и в них утопали уже окоченевшие мертвые тела. Стонов умирающих почти не было слышно. Повстанцы и римляне, соблюдая своего рода молчаливо заключенное перемирие, выносили трупы своих товарищей с места побоища к сооружаемым вблизи обоих лагерей громадным погребальным кострам.

Ко второму часу пополудни небо прояснилось. Первыми запылали костры у римского лагеря. Воины выстраивались вокруг них в полном вооружении, чтобы отдать павшим товарищам последние воинские почести.

Немного позднее начались погребальные обряды восставших. Греки, македоняне, фракийцы и сирийцы имели одинаковый греческий обычай при похоронах павших воинов. Они трижды обходили или обегали горящие костры в полном вооружении. Этот обычай, существовавший еще у древних ахейцев, был принят всеми македонянами и греками во времена Александра Великого, страстного почитателя эпохи героев Троянской войны. Сирийцы, более чем за двести лет владычества македонян и греков в их стране, переняли у них многие военные обычаи и даже поклонялись греческим богам. Испанцы и галлы (их всех вместе было около восьми тысяч), громко призвав Геза и Тарана, двинулись вокруг костров медленным церемониальным маршем, делая резкие движения всем телом и мерно ударяя копьями в щиты.

Тело Афиниона сожгли на отдельном костре, но прах его был погребен в общей могиле вместе с обгоревшими костями простых воинов. Киликиец всегда восхищался подвигом спартанского царя Леонида, погибшего вместе со своими воинами в битве у Фермопил. Он не раз говорил, что желал бы встретить такую же славную смерть, разделив участь своих воинов, павших вместе с ним. На месте общего захоронения был возведен большой холм.

Отныне вся полнота командования армией восставших перешла к первому стратегу. Все командиры без исключения, а за ними и все простые воины единодушно признали Мемнона главнокомандующим. Он заслужил право быть первым среди восставших не только своей храбростью, но и умелым командованием под Скиртеей, Аместратом, Леонтинами и, наконец, под осажденной Триокалой, где его отряды, действуя в тылу у римлян, фактически заставили Лукулла снять осаду.

Во главе римского войска вместо выбывшего из строя консула стал войсковой квестор Секст Элий Туберон. При Аквах Секстиевых он был военным трибуном, сражаясь в первых рядах своего легиона. Это был человек очень храбрый, но упрямый и безрассудный. К тому же он, неожиданно для себя ставший командующим всей армией, загорелся желанием окончить войну до того, как консул оправится от полученного ранения. Туберон готов был уже на следующий день возобновить сражение, но вынужден был заняться похоронами павших.

Мемнон и его командиры также были за продолжение битвы. Восставшие показали врагу свою стойкость и отвагу, не отступив ни на шаг. Теперь они знали цену консульским легионам, которые оказались не лучше преторских, когда с ними сошлись подготовленные и хорошо вооруженные бойцы.

– Отступить – значит струсить, – первым из всех высказался Сатир.

– Драться до последней капли крови, – твердо сказал Багиен.

Все остальные стратеги и начальники легионов были настроены не менее воинственно. Мемнон ожидал подхода десятитысячного отряда галла Бранея, к которому еще Афинион послал гонца с приказом немедленно сняться с лагеря у Даскона и скорым маршем двигаться к Мессане удобной дорогой вдоль побережья, не обращая внимания на стоящее под Сиракузами преторское войско, в котором, по слухам, начались беспорядки, очень похожие на открытый мятеж. Именно эти слухи заставили Афиниона изменить первоначальный замысел. Он рассчитывал, что Браней подойдет к Мессане раньше римлян. В этом случае восставшие получили бы немалое численное превосходство над консульским войском. Никто еще не знал, что обстановка под Сиракузами резко изменилась не в пользу восставших.

* * *

Марк Аттий Лабиен, консульский легат, прибыл в Сиракузы в конце апреля, чтобы принять командование над преторским войском, которое находилось в состоянии разложения.

Среди солдат царила небывалая распущенность, близкая к полной анархии. В последние месяцы своего наместничества претор Сервилий совершенно отстранился от дел. От встречи с консулом, спешившим в Сицилию, он решил уклониться. Срок его пономочий истек, и он, как только получил известие, что консульская армия уже вышла к проливу, счел себя вправе покинуть провинцию. Он отплыл на корабле в Италию, передав командование легионами войсковому квестору.

Солдаты уже несколько месяцев не получали жалованья, и это явилось толчком к настоящему мятежу. Попытки квестора объяснить им причины задержки жалованья приводили их в ярость. Они продолжали требовать денег с неподобающей наглостью. Отношения их с командирами стали напряженными. Караульные громко ругали военных трибунов, обходивших посты. Многие легионеры по ночам выходили грабить мирных жителей, а порой и днем открыто покидали лагерь без отпуска. Вскоре военных трибунов не только перестали слушаться, но и самих прогнали из лагеря. Уверившись в собственной безнаказанности, солдаты вызвали в лагерь квестора и в его присутствии выбрали себе трибунов из своей среды. Квестору, опасавшемуся за свою жизнь, пришлось удовлетворить все их требования. После этого лагерь наполовину опустел, потому что многие легионеры стали на постой в дома сиракузян.

О творимых солдатами безобразиях Лабиен узнал от войскового квестора, который уже махнул рукой на все деморализованное воинство и с унылой обреченностью ждал, когда прибудет сам консул, чтобы навести здесь порядок.

Лабиен первым делом созвал сходку воинов и, взобравшись на трибунал, объявил им о своем назначении и о приказе идти на соединение с консульской армией к Мессане.

– Я закрою глаза на все ваши проступки, если все вы вернетесь к своим обязанностям, подчинитесь вашим законно избранным трибунам, но, главное, разобьете стоящего перед вами врага. Этим вы искупите все, что успели натворить, забыв о воинском долге.

Среди солдат тотчас поднялся невообразимый шум, раздались угрозы. К трибуналу стали прорываться главные зачинщики смуты, оравшие о невыплаченном жаловании, скудном пайке и несправедливости командиров.

Но Лабиен вел себя с неколебимой твердостью.

– Я не намерен выслушивать всяких болтунов. Даю вам два часа сроку на то, чтобы все, кто еще не забыл о том, что он римлянин, уложили на обозные повозки свои пожитки и построились возле Ахрадийских ворот. Еще через полчаса я отдам приказ о выступлении в поход, даже если за мной последует только одна центурия. Я уполномочен командовать вами, а не разбирать ваши жалобы. Когда я приведу вас к консулу, пусть он сам, обладающий империем, выносит законные решения по всем вашим претензиям и ламентациям.

Сказав это, Лабиен спустился с трибунала и, не обращая ни на кого внимания, отправился в город. За ним, сопровождаемые яростными воплями солдат, последовали все военные трибуны и старшие центурионы, которых Лабиен еще ранее пригласил на совещание в преторский дворец на Ортигии.

Солдаты разбредались со сходки раздраженные и озлобленные. Они шумели, ругались, проклиная смещенных ими командиров, однако через два часа все до одного собрались у Ахрадийских ворот и выстроились перед значками своих манипулов. Военные трибуны заняли в воинских частях свои места. Незаконно избранные солдатами трибуны почли за благо раствориться в общей солдатской массе.

Воины вспомогательных отрядов явились первыми. Они не участвовали в смуте римских легионеров, прекрасно понимая, что с ними никто не будет церемониться: они не обладали привилегиями римлян, особеннно правом провокации, которое позволяло римскому гражданину просить общее собрание легионеров о помиловании, даже если сам главнокомандующий приговаривал его к смерти. Что же касается италийских и прочих союзников Рима, то каждый из них мог в любой момент подвергнуться смертной казни за неповиновение.

Трибуны во время совещания предупредили Лабиена, что у Даскона стоит лагерем десятитысячный отряд мятежников и, если он решил вести легионы к Мессане, столкновения с ними не избежать. Поэтому они советовали ему выступить незаметно, ночью, и обойти лагерь противника.

– Я прибыл в Сицилию не для того, чтобы спасаться от преследователей, – возмутился Лабиен. – Нет, если враг захочет сразиться со мной, я не стану уклоняться от сражения, имея под своим началом хорошо обученных и к тому же испытанных в боях воинов. Разве это не те солдаты, которые в позапрошлом году обратили мятежников в бегство при Скиртее?

Лабиен и его трибуны еще не знали, что десятитысячное войско восставших под предводительством Бранея минувшей ночью покинуло свой лагерь под Дасконом и, выйдя к морю возле Леона, двинулось на север вдоль побережья. Браней выполнял полученный им приказ Афиниона – как можно скорее привести своих воинов в лагерь под Мессаной.

Лабиен, выслав вперед конных разведчиков, повел войско прямо на Даскон. Вскоре разведчики донесли, что лагерь мятежников пуст. Еще через некоторое время они обнаружили врага на полпути между Сиракузами и Ксифонией.

Браней же, узнав о том, что римляне, покинув свой лагерь под Сиракузами, следуют за ним, приказал своему войску остановиться и строить лагерь на ближайшем от дороги холме.

На следующий день, около полудня, показались римляне. Браней вывел из лагеря всех своих воинов и расположил их на равнине неподалеку от моря.

Лабиен приказал своему войску сменить походный порядок на боевой. С обеих сторон бросились друг на друга легковооруженные, и вскоре закипело сражение.

Небо было обложено тучами, с моря дул холодный ветер. До самого вечера не смолкали яростные крики сражающихся и лязг оружия. Исход сражения решен был в центре, где повстанцы, хотя они дрались с большим упорством, не выдержали натиска отборных римских легионеров, которых возглавил сам Лабиен, и начали беспорядочный отход к своему лагерю. Раненого Бранея едва успели выхватить из свалки дерущихся. Битва прекратилась, когда совсем стемнело.

Из десяти тысяч воинов Бранея только семь тысяч вернулись в лагерь. Сам он был ранен в голову. Посовещавшись с командирами, галл послал конных гонцов к Афиниону с донесением о неудачном сражении у мыса Тапс и целесообразности вернуться к первоначальному плану, то есть попытаться уничтожить бывшее преторское войско ударами с фронта и с тыла. Браней еще не знал, что днем ранее у Мессаны произошло большое сражение и что киликийца уже нет в живых.

Лабиен с полным правом мог объявить себя победителем, что он и сделал, хотя враг не был им полностью разбит и потери в его войске тоже были немалые. Кроме восьмисот убитых римлян и союзников было около тысячи раненых, так что его войско сократилось до одиннадцати тысяч.

Весь следующий день римляне занимались погребением своих павших товарищей. Раненых Лабиен отправил в Сиракузы. Восставшие, запершись в своем лагере, ожидали приступа. После понесенных потерь они не могли вступить с римлянами в открытое сражение (многие из них были ранены, оставалось всего пять тысяч боеспособных воинов). Но Лабиен, считавший своим долгом точно выполнить приказ консула, решил продолжить движение к Мессане, оставив вражеский лагерь у себя в тылу. Ему еще не было известно о сражении под Мессаной и ранении консула…

* * *

Узнав от гонца, что Браней потерпел поражение, а войско бывшего претора ускоренным маршем идет к Мессане вдоль морского побережья, Мемнон принял решение ночью оставить лагерь.

Он собрал стратегов и начальников легионов на военный совет и, огласив сообщение Стратона, заместителя Бранея, сказал:

– С присоединением к консульским легионам преторского войска римляне получат над нами большой перевес в силах. В настоящее время у противника, даже с учетом потерь во вчерашнем сражении, не менее тридцати тысяч пехоты и около четырех тысяч конницы. Завтра или послезавтра к ним подойдут еще более десяти тысяч солдат. Нас же осталось менее тридцати тысяч, включая раненых. В нашем положении разумнее всего нынешней же ночью тихо сняться с лагеря, совершить стремительный бросок в южном направлении вдоль берега моря и уничтожить преторское войско, обрушившись на него превосходящими силами, прежде чем к нему успеют подойти на помощь консульские легионы. После этого мы переправимся через Симет южнее Катаны и двинемся к Терейским горам. Пусть римляне думают, что мы отступаем. В горах нам нетрудно будет отыскать место, где они не смогут воспользоваться своим численным превосходством. Там мы и дадим врагу решительное сражение. Итак, ты, Мисаген, остаешься в лагере со всеми своими конниками, которые должны поддерживать костры и вести себя шумно, чтобы создавать у римлян впечатление, будто все наше войско стоит на месте. Как только обман раскроется, покинешь лагерь и догонишь нас.

Ночь выдалась темная, грозовая. Моросил дождь, сверкали молнии, гремел гром. Двадцать девять тысяч пеших воинов, обозы, повозки с тяжелоранеными, стараясь соблюдать тишину, покинули лагерь через задние ворота и, обогнув подошву Халкидской горы с южной стороны, перед самым рассветом вышли к морю у Тамариция. Отсюда они продолжили движение в сторону Тавромения, у которого, по расчетам Мемнона, «преторское войско» должно было появиться не позднее следующего дня.

Однако Мемнону не удалось застать врасплох консульского легата. Марк Лабиен, узнав от посланных вперед разведчиков, что навстречу ему идет численно превосходящий его враг, не стал рисковать и укрылся за стенами Тавромения. В этой превосходной крепости он даже с одной когортой мог себя чувствовать в полной безопасности.

– Вот оно, великое преимущество римлян! – с горечью произнес Мемнон, обращаясь к Сатиру и Думноригу, когда разведчики донесли, что неприятель отступил в крепость. – Они имеют возможность уклониться от сражения, спрятавшись в любом городе.

– Это верно, – мрачно согласился Сатир. – Перед ними всегда распахнуты ворота всех городов. Кроме того, они постоянно производят воинские наборы среди горожан. Мы сражаемся с лернейской гидрой…

К Тавромению восставшие подошли на рассвете и стали лагерем в равнинной местности. Здесь они пробыли не более шести часов, отдыхая после утомительного ночного перехода. В два часа пополудни войско снова тронулось в путь.

Пройдя мимо города с засевшим в нем врагом, первый стратег, не останавливаясь, довел солдат до Катаны, где к нему присоединился духтысячный отряд Лукцея, которому он приказал покинуть город. Теперь, когда на море господствовал римский флот, а восставшие отступали, удерживать Катану не имело смысла: осаждаемые с суши и с моря, защитники ее были бы обречены.

От Катаны Мемнон продолжал движение по большой дороге в сторону Леонтин, и в конце дня войско подошло к свайному мосту, перекинутому через Симет. Местные жители называли его Леонтинским.

Было уже темно. В это время небо уже расчистилось, засияли звезды. Воины расположились на берегу реки, не расставляя палаток. Спали под открытым небом.

Мемнон, внимательно изучив карту, решил нанести врагу пусть небольшой, но чувствительный урон. Он поделился своим замыслом с Тевтатом, Сатиром, Думноригом, Алгальсом и Багиеном.

– Завтра начнем переправляться на правый берег Симета и будем дожидаться прибытия Мисагена. Когда он появится, ты, Тевтат, уничтожишь за собой мост и поведешь войско к Моргантине, а я с двумя тысячами всадников поднимусь берегом против течения реки к Большой Гибле. Именно там на карте значится другой мост. Симет еще полноводен и глубок. Римляне, идущие за нами следом, не станут тратить времени на сооружение понтонной переправы и обязательно пойдут к Гибле, зная, что там есть мост. Вот где можно повторить хитрость Ганнибала, который применил ее в Испании против объединенного войска карпетанов, вакцеев и олькадов на реке Таге…

– Что за хитрость? – поинтересовался Думнориг.

– Когда карпетаны и их союзники внезапным нападением прижали войско Ганнибала к берегу реки, он в наступившую ночь переправил своих солдат вброд на противоположный берег и на следующий день, выждав, когда враги стали переходить реку, напал на них во время переправы. И хотя число неприятелей приближалось к ста тысячам, Ганнибал, имея втрое меньше сил, одержал над ними блестящую победу.

– Кажется, на реке Алларе ты уже применил подобную хитрость, – улыбаясь, сказал Сатир.

– А при Канне, не помнишь? – подхватил Багиен. – Там ты тоже, малыми силами напав на римлян во время их переправы через реку, сдерживал врага до тех пор, пока Афинион не обратил в бегство претора Сервилия, и потом пришел к нам на помощь…

– На многое я не рассчитываю, – сказал Мемнон, – но есть возможность нанести римлянам чувствительный урон.

– А что? Стоит лишний раз их укусить, пока нам приходится отступать, – высказался Алгальс, одобрив замысел Мемнона.

– В любом случае мы получаем хорошую возможность задержать противника у Симета и еще больше оторваться от противника, чтобы иметь время тщательно приготовиться к решительной битве, – заметил Тевтат.

Мемнон и его командиры еще не знали, что преследовавший их квестор Туберон гораздо ближе к ним, чем они предполагали. Туберон довольно скоро узнал об уходе восставших из лагеря под Мессаной благодаря одному припозднившемуся путнику, спешившему из Тамариция в Мессану. Тот, заметив передвигавшееся в темноте войско, сначала укрылся в придорожных кустах, а затем поспешил в римский лагерь, рассказав обо всем квестору.

Туберон получил это известие на рассвете и сначала не поверил ему, потому что во вражеском лагере дымились костры, трубили буцины, а у подножия его вала разъезжали всадники. Он приказал велитам под прикрытием лучников и пращников атаковать главные лагерные ворота неприятеля. Вскоре ему доложили, что находившаяся в лагере конница врага поспешно оставила его, выехав через декуманские ворота, и умчалась в сторону Тамариция. Сам лагерь оказался совершенно пуст.

Разведчики римлян обнаружили войско мятежников у Каллиполя. Квестор тотчас приказал воинам сниматься с лагеря. Он повел свое войско следом за врагом, сразу догадавшись, что целью его является отряд Лабиена, который уже третий день двигался от Сиракуз к Мессане, чтобы соединиться с консульским войском. Он опасался, что мятежники, перехватив Лабиена в пути, навяжут ему сражение и уничтожат, пользуясь большим превосходством в силах. Но у Тамариция к Туберону прибыл на дозорном судне гонец с письмом от Лабиена, который сообщил, что, укрывшись в Тавромении, он избежал столкновения с более сильным врагом, после чего принял решение следовать за ним в отдалении, не вступая в бой, и будет через каждые два часа посылать квестору донесения.

Пока консульские легионы двигались вдоль моря вслед отступающему врагу, четыре с половиной тысячи всадников Мисагена прямой дорогой от Тамариция нагнали Мемнона и его войско, уже переправившееся на правый берег Симета.

Как только Мисаген и его всадники переправились на правый берег реки, восставшие подожгли мост и двинулись по дороге, ведущей на Леонтину. Часть обоза вместе с тремя тысячами раненых Мемнон отправил прямым путем в Триокалу. Сам же он с двумя тысячами конников остался у сгоревшего моста и, дождавшись наступления темноты, двинулся по проселочным дорогам вдоль правого берега Симета вверх против течения реки.

За ночь и утро наступившего дня Мемнон и его всадники, проехав около шестнадцати или семнадцати миль, переправились вброд через главный приток Симета и укрылись в глухом лесистом ущелье неподалеку от дороги, соединявшей Большую Гиблу с Центурипами.

Поднявшись на вершину ближайшего холма, Мемнон с командирами увидели город на левом берегу реки. Это и была Большая Гибла. Город был опоясан крепкой стеной. От него к реке шла хорошая мощеная дорога, а через реку переброшен прочный свайный мост.

Чтобы никто из окрестных жителей не мог предупредить римлян о появлении его конницы, Мемнон послал к мосту несколько разъездов с приказом задерживать всех приближавшихся к нему путников и одновременно вести наблюдение за противоположным берегом.

Ночь всадники провели в ущелье. Спали на голой земле возле своих стреноженных коней.

На следующий день, едва рассвело, вернулись разъезды, сообщившие, что к Большой Гибле приближается римское войско. Это было для Мемнона и его всадников добрым знаком. Как они и ожидали, римский военачальник привел сюда своих солдат ночным маршем, чтобы сэкономить время, которое он потратил бы на сооружение понтонного моста взамен сожженного повстанцами.

Мемнон снова взобрался на вершину холма и увидел на дороге, тянущейся со стороны Катаны, походные колонны римских легионов. Конница уже выехала к реке, объезжая Гиблу с южной стороны. Она должна была первой переправиться на правый берег.

Мемнон спустился с холма и вскочил на коня.

Выехав из ущелья, две тысячи конников устремились к переправе.

При появлении восставших у моста на правый берег реки уже переправилось не менее тысячи римских всадников. Они совершенно не ожидали нападения, поэтому вели себя беспечно, рассеявшись по живописным приречным лугам, согреваемым ласковыми лучами майского солнца. На противоположном берегу оставалась основная масса римского войска – примерно тридцать пять тысяч пехотинцев и не менее двух третей конницы, которой еще предстояло переправиться через реку.

С дикими воплями и свистом всадники Мемнона, развернувшись по фронту не менее чем на три олимпийских стадия, напали на рассеявшиеся по берегу реки римские турмы. Повстанцы на полном скаку врубались в нестройные ряды вражеских всадников, нанося удары направо и налево. Движение на мосту приостановилось. Только на предмостном пространстве нападавшие перебили не менее трехсот конных римлян. Долина реки наполнилась отчаянными криками, звоном оружия, испуганным ржанием лошадей. Это было почти безнаказанное избиение растерявшихся от страха людей. Многие из них вместе с конями бросались в реку и спасались вплавь.

Бойня продолжалась в течение получаса. За этот короткий срок римляне потеряли около шестисот всадников. У повстанцев было убито всего тридцать человек.

Таким образом, римская конница, раньше насчитывавшая не менее четырех тысяч всадников, сократилась почти до трех тысяч.

Считая, что враг получил сполна, Мемнон приказал своим конникам подобрать брошенные римлянами вымпелы турм, после чего вся его конница умчалась прочь.

Около двух часов пополудни Мемнон догнал своих у Моргантины. В это время воины уже углубляли ров и укрепляли вал на месте старого лагеря, близ которого восставшие почти три года назад одержали победу над претором Нервой. Завидев всадников, солдаты оставили работу и подняли радостный крик. Когда же конники, приблизившись к главным воротам лагеря, стали бросать на землю захваченные в бою вексилумы, знамена вражеских турм, громовой победный клич тысяч и тысяч голосов разнесся по окрестностям.

На следующий день Мемнон повел войско в направлении Эрики. Между этим городом и отстоявшей от него примерно на десять миль Имахары александриец, пробираясь три года назад к лагерю Сальвия под Моргантиной, запомнил неширокую долину, окруженную горами, куда он теперь намеревался заманить римлян и там дать им сражение.

Эта долина была расположена в одной из теснин Терейских гор. Мемнон был уверен, что там враг не в состоянии будет развернуть все свои силы, зато восставшие смогут занять выгодные позиции на горных склонах.

После утомительного семичасового перехода, оставив за собой Эрик, легионы стали спускаться в долину. Она была шириной в неполную милю и протяжением более двух миль. По ней проходила дорога, соединявшая Эрику с Имахарой. В самой глубине долины от этой дороги ответвлялась другая. Она вела в сторону моря на Месопотамий. Сразу за развилкой двух дорог поднимался высокий холм, на котором Мемнон приказал строить лагерь.

Вечером вернулись разведчики, сообщившие, что враг идет следом, уже оставив позади Моргантину.

На рассвете следующего дня повстанцы возобновили строительство лагеря. В полдень он был готов. Крутой склон холма перед широким рвом служил как бы дополнительным валом, а хорошо убитый насыпной вал представлял собой удобное место, с которого можно было с разбега метать копья и дротики. В самых уязвимых местах на подступах к частоколу были вкопаны деревья с заостренными сучьями, направленными в сторону противника.

Но Мемнон думал не столько об обороне лагеря, сколько о предстоящем сражении, в котором надеялся основательно побить врага. Он усилил фланги лучниками и пращниками, а на случай прорыва римлянами центра составил четырехтысячный отряд, расположив его перед главными воротами лагеря. Около трех тысяч велитов, пращников и стрелков из лука он собрал вместе. Они должны были первыми завязать сражение с римлянами, а потом отойти на фланги, продолжая осыпать врага стрелами, дротиками и метательными снарядами с возвышенных мест.

Во второй половине дня показались передовые части римского войска. Это были отборные всадники и велиты. Случай у моста возле Большой Гиблы, где Туберон понес большой урон, потеряв шесть турм всадников, научил его осторожности и осмотрительности. Теперь его разведчики следовали за противником по пятам. Квестора несколько настораживало, что враг отступает через горы, отказавшись от прямого пути к Триокале. Но в том, что мятежники, понесшие огромные потери под Мессаной и лишившиеся своего вождя, пали духом и стремятся, как и в позапрошлом году, вести борьбу, запершись в Триокале, он не сомневался.

Туберон торопился как можно скорее схватиться с врагом, так как получил сообщение из Мессаны, что консул пришел в себя и рана его, по заверениям врачей, не представляет угрозы для жизни. Квестор лелеял в душе надежду, что именно он положит конец войне с рабами и тем самым наполнит Рим славой своего имени. После этого он мог рассчитывать на победу в преторских выборах. Это была его заветная мечта.

Мемнон незадолго перед сражением собрал воинов на сходку и объявил им, что здесь, в этой долине, окруженной горами, они дадут римлянам сражение, которое решит исход всей летней кампании.

– Если мы победим, вся Сицилия снова будет в наших руках. Если же отступим, никто и ничто не поможет потерпевшим поражение, даже горная местность, которая всегда была нашей союзницей. Такова, к сожалению, наша участь: нигде не оставлено нам ни клочка земли, кроме той, которую мы должны отвоевывать с оружием в руках. Теснота местности не позволит врагу обойти наши фланги, хотя он превосходит нас числом. Все должно решить ваше мужество и отвага. Этими качествами вы обладаете в полной мере. Покажите римлянам, чего они стоят, когда против них сражаются равным оружием, а не рогатинами и обожженными на огне кольями. Отомстите им за нашего славного вождя, который ценой своей жизни лишил врагов опытного предводителя. Теперь над римлянами начальствует его квестор, заведующий войсковой казной и обозом, изнеженный патриций, плохо знакомый с военным делом. И помните, что мы не одни. Кимвры, наши союзники, уже перешли неприступные Альпийские горы. Римляне отступили за реку Пад, оставив в их руках всю Транспаданскую Галлию. Когда кимвры двинутся на Рим, тогда и мы понесем наши знамена по земле Италии, призывая к борьбе тысячи и тысячи своих угнетенных братьев, которые давно нас ждут как избавителей от позорного рабства. Сегодня мы должны победить! Бейте без пощады этих кровожадных волков, возомнивших себя повелителями всех стран и народов! Победа или смерть!

В самом узком месте долина могла вместить по фронту не более тысячи воинов, поэтому Мемнон именно здесь выстроил свои основные силы. Двенадцать тысяч воинов густыми сомкнутыми колоннами перегородили всю долину. Ими командовали Сатир, Алгальс, Думнориг, Лукцей и другие храбрейшие командиры.

Тевтат и Багиен с четырьмя тысячами солдат, построенных в две линии, находились в тылу перед самым лагерем. Манипулы этого резервного отряда стояли в разомкнутом строю. Их было двадцать шесть по сто пятьдесят воинов в каждом. Между ними были оставлены свободные пространства, через которые в случае полного расстройства в центре основной линии сражающихся могли отступить уцелевшие бойцы, очистив место товарищам из резерва. Мемнон больше всего опасался за центр своего войска не потому, что там были размещены неопытные воины, а потому, что каким-то внутренним чутьем предвидел основной натиск римлян именно в центре.

Туберон обрадовался, узнав, что мятежники стоят на месте и готовятся к сражению, которого он так жаждал. Но квестор заблуждался, думая, что он завяжет бой на следующий день, после того как его солдаты возведут лагерные укрепления.

Посланная им вперед конница была тут же атакована легковооруженными повстанцами, осыпавшими ее всеми видами метательных снарядов, дротиками и стрелами. Римская каваллерия вынуждена была поспешно отступить под прикрытие велитов.

Вместе с римскими велитами выступили акарнанские лучники и фессалийские пращники. Мемнон же послал на помощь своим легковооруженным несколько отрядов конных стрелков из лука. Часть их напала на римлян, уже занимавших один из холмов близ дороги, соединяющей Имахару и Эрику, чтобы строить на нем свой лагерь. Туберон, видя, что враг упорно стремится завязать решительное сражение, отдал приказ легионам и когортам тяжеловооруженных союзников выстраиваться в боевой порядок.

Всадники и легковооруженные после жаркой беспорядочной схватки очистили пространство между сомкнутыми колоннами восставших и римлян. Взревели трубы, застучали барабаны, раздался воинственный рев тысяч голосов, и оба войска, каждое в тесном строю, сошлись на узком пространстве равнины.

Сражение было долгим и кровопролитным. Прошло более часа, прежде чем наметился успех римлян в центре, куда Туберон непрерывно посылал отборных бойцов-триариев, в числе которых было немало участников битвы при Аквах Секстиевых. Так как теснота местности не позволяла римлянам воспользоваться своим превосходством в численности и обойти противника с флангов, лучшие силы легионов квестор сосредоточил в центре. Алгальс на левом крыле, а Сатир на правом собирали на крутых склонах холмов лучников, пращников и велитов, которые непрерывно засыпали плотные ряды закованных в броню римских легионеров дротиками, камнями и свинцовыми пулями. Натиск римлян на флангах ослабевал. В это же время Мемнон, видя, что большая часть его бойцов в центре истреблена, дал знак Тевтату и Багиену, чтобы они придвинули ближе к сражающимся свои манипулы.

В то время как на флангах восставшие продолжали сдерживать врага, в центре фронт их дрогнул и прогнулся в сторону укрепленного лагеря. Сдержать натиск римлян было невозможно: они наступали громадным сплоченным клином, и повстанцы обратились в бегство. Римляне, издав победный клич, дружно преследовали врага, но беглецы, увидев перед собой разомкнутый строй резервного отряда, кинулись в спасительные промежутки между манипулами. Римляне во время преследования нарушили порядок в своих рядах и вынуждены были принять встречный бой со свежим войском, которое быстро сомкнуло строй и ударило по наступавшим с неодолимой силой. Этот организованный натиск резервного отряда в центре решил исход сражения. Прошло совсем немного времени, и римляне, не выдержав, обратились в безудержное бегство – сначала в центре, а потом и на флангах. Напрасно Туберон, размахивая мечом, призывал их остановиться и продолжать сражение. Раненный в лицо камнем, выпущенным из пращи, он упал с коня и был подхвачен всадниками из консульской турмы, которые поспешили вывезти квестора подальше от опасного места.

Отдельные части легионеров, возглавляемые храбрыми трибунами и центурионами, пытались остановить преследователей, преграждая им путь в ущельях, куда устремилась основная масса бегущих. Благодаря их самоотверженности многие римляне избежали гибели или позорного плена. С наименьшими потерями отступил легион под командованием Марка Лабиена. Он почти не участвовал в сражении, находясь в резерве. Лабиен к вечеру отвел своих солдат в Эрику, куда прибежало еще около трех тысяч римлян и союзников…

Уже в конце дня к Мемнону, наблюдавшему с вершины высокого холма за действиями своих воинов, дравшихся в ущельях, прискакал всадник. Лицо его было черно от пыли. Александриец не сразу его узнал. Это был нумидиец Астанабал, один из помощников Мисагена.

Осадив коня, он прокричал:

– Мемнон! Гита ранена! Она хочет проститься с тобой!..

Мемнон сбежал с холма, вскочил на Селевка и вместе с Астанабалом помчался к тому месту, где среди множества трупов людей и лошадей, разбросанных на большом пространстве перед спуском в ущелье, лежала умирающая Гита. Вокруг нее со скорбными лицами стояли юноши, ее товарищи из отряда конных лучников… Соскочив с коня, Мемнон опустился перед девушкой на колени.

Гита была сражена выстрелом из скорпиона. Короткая толстая стрела, пробив панцирь, застряла в груди. Лицо ее было бледно, глаза закрыты. Она слабо дышала. Пересохшие губы ее шевелились, но слов не было слышно.

– Гита! – тихо позвал Мемнон.

Девушка открыла глаза.

– Мемнон, – прошептала она. – Ты пришел… я боялась, что… умру и… не увижу тебя… а мне надо сказать…

Она умолкла, подавив стон.

– Я слушаю, слушаю тебя, моя девочка.

– Твоя… да, я твоя, – снова зашептала Гита, – всегда была только твоей… я любила тебя и… не смела мечтать о том, что когда-нибудь… потому… что ты принадлежал другой… я… видела твою жену… она так же прекрасна… как и ты…

Она снова замолчала. Каждое слово давалось ей с великим трудом.

– Помнишь… мы шли… к Каприонской горе? – силясь улыбнуться, спросила она.

– Помню, милая. Разве я могу забыть?

– Там… на горе… я была счастлива… рядом с тобой.

Она снова замолчала, потом выговорила уже из последних сил:

– Прощай… любимый!

И умерла после короткой агонии.

Мемнон поднялся на ноги.

– Ее нужно похоронить отдельно от других, – тихо сказал он Астанабалу и, помолчав, добавил: – Со всеми воинскими почестями.

* * *

Хотя Мемнон не очень рассчитывал одержать над врагом полную победу ввиду его большой численности, результаты сражения превзошли все его ожидания. Римляне были разбиты наголову, оставив только на поле сражения свыше четырех тысяч трупов. Во время отступления и бегства врага восставшие перебили еще около тысячи солдат из числа римских союзников и взяли в плен три с половиной тысячи человек. Они не прекращали преследования до наступления темноты. В руки победителей попал легионный орел (второй орел за всю войну) и тридцать пять знамен римских манипулов и когорт союзников.

Воспользоваться плодами своей победы восставшим было непросто. Убитых и взятых в плен врагов было много, но большинство римлян и их союзников под покровом темноты отступили частью в Имахару, частью в Эрику. Это были хорошо укрепленные города. Как потом стало известно, в Имахаре собралось около шестнадцати тысяч римлян и италийцев. В Эрике заперся с двенадцатью тысячами пехотинцев консульский легат Марк Лабиен.

Римская конница, преследуемая всадниками Мисагена, добралась до Гелазия Философианы, где и укрылась. Она почти не понесла потерь и насчитывала около трех тысяч всадников.

Раненый Туберон, отступивший с частью своих разгромленных легионов в Имахару, был вне себя от гнева и отчаяния. Особенно сокрушался он о потере легионного орла. Нескольких антесигнанов, защищавших орла, но оставшихся в живых, он приказал высечь перед строем на главной площади Имахары. Солдатам манипулов, потерявшим свои знамена, он велел вместо полбы выдавать ячмень, а их центурионов заставил стоять на видном месте с мечами наголо в одних туниках без поясов. Но все легионеры и союзники негодовали на квестора как на главного виновника поражения. Даже военные трибуны открыто его ругали и в разговорах между собой соглашались с тем, что беглый гладиатор по сравнению с ним оказался настоящим Ганнибалом. Туберона же сравнивали по безрассудству и опрометчивости с Гаем Фламинием, загубившим римское войско в битве у Тразименского озера[132].

После своего разгрома и больших потерь римляне даже немного превосходили восставших своей численностью, но силы их были разъединены и парализованы. Особенно тяжелым было положение квестора, запертого в Имахаре, под которой сосредоточилось все войско восставших. Марк Лабиен, отступивший с двенадцатью тысячами солдат в Эрику, имел возможность отступить из нее к восточному побережью. Там он мог занять любой хорошо укрепленный приморский город, снабжаемый по морю. Но у него уже зрел план, как вызволить квестора из осады. В первую же ночь после сражения он послал к Туберону одного молодого и храброго центуриона, который, пользуясь тем, что Имахара еще не была окружена плотным кольцом вражеских застав, без особых затруднений выполнил поручение легата. Он рассказал квестору о том, что задумал Лабиен. План легата был прост: в одну из ночей его люди разведут сигнальный огонь к востоку от Имахары на ближайшем к городу холме, и это будет означать, что на следующий день, за три часа до заката, легат, выступив из Эрики со всеми своими силами, ускоренным маршем приблизится к осажденному городу и неожиданно нападет на ближайший из лагерей врага; одновременно с этим квестор должен сделать вылазку из Имахары всеми своими силами и после разгрома врага, соединившись с Лабиеном, отойти к Эрике; запершись в городе, можно будет обдумать план отмщения врагу за понесенное поражение.

У Мемнона не было достаточно сил, чтобы держать в правильной осаде два хорошо укрепленных города. Потери восставших составили три тысячи убитыми и еще больше ранеными. В числе боеспособных оставалось только двадцать шесть тысяч пеших бойцов и около трех с половиной тысяч всадников. Даже одну Имахару александриец поостерегся окружать многочисленными заставами и тем самым распылять свое войско. В тылу у восставших была Эрика с засевшими в ней римлянами. Точного числа их Мемнон еще не знал, но несколько бежавших из города рабов уверяли его, что там больше десяти тысяч солдат.

Александриец приказал строить главный лагерь в двух милях от Имахары напротив ее въездных ворот, обращенных в сторону Палики. Кроме того, он разослал отряды всадников по окрестностям осажденного города с заданием не пропускать к нему крестьянские обозы.

Через два дня после сражения к войску Мемнона под Имахарой присоединился семитысячный отряд Бранея (в его отряде было много раненых после сражения у мыса Тапса). С прибытием Бранея общая численность восставших возросла до тридцати с половиной тысяч. Сам Браней еще как следует не оправился от полученного в бою ранения. Мемнон, посовещавшись с ним и его помощником Стратоном, приказал им строить отдельный лагерь напротив южных ворот Имахары.

На военном совете Тевтат и Алгальс предложили Мемнону принять царский титул, но тот отказался.

– Я хочу остаться в звании первого стратега, – заявил он. – Когда мы победим окончательно, можете избрать себе царя, но только не меня. Я не рожден для царской диадемы. Если честно признаться, она мне ненавистна с тех пор, как я потерял отчизну из-за борьбы между царственными особами в родной Александрии. С тех пор я стал приверженцем демократии и врагом деспотии. В юности я мечтал стать географом и путешественником, но случилось так, что я сделался воином. В этом качестве я надеюсь быть полезным нашему общему делу…

* * *

Восставшие могли только догадываться, какое впечатление произвело в Риме поражение консульской армии.

Между тем эта новость потрясла и сенат, и всех римских граждан. Сначала по Риму пронесся ложный слух о гибели консула Аквилия. Наконец в сенате были зачитаны письма квестора и легатов консула, которые сообщали о том, что в поединке Аквилия с предводителем мятежников последний был им убит, а сам консул получил тяжелое ранение в голову и находится на излечении в Мессане. О результатах сражения под Мессаной в письмах упоминалось скупо и неопределенно: битва была прервана разыгравшейся стихией в виде сильнейшего ливня с градом, мятежники понесли более тяжелые потери по сравнению с римлянами и на третий день после битвы начали отступление.

Прошло еще немного дней, и в Рим пришло известие о поражении консульских легионов под Имахарой. В курии Гостилия стояла скорбная тишина, когда зачитывалось письмо Аквилия, который с солдатской прямотой докладывал, что армия разбита, а ее остатки укрылись в трех городах. Впервые под сводами Гостилиевой курии прозвучало имя Мемнона, ставшего главным предводителем мятежных рабов после смерти Афиниона.

Консул обвинял во всем своего войскового квестора, который, воспользовавшись его долгим беспамятством после полученного им ранения, возглавил войско и, преследуя противника, по своей беспечности и самонадеянности позволил завлечь себя в горные теснины и там принял бой на невыгодной позиции. О себе Аквилий сообщал, что еще слаб, но уже пошел на поправку и в скором времени займется возложенными на него обязанностями. По тону и содержанию письма можно было заключить, что о состоянии своего войска консул имеет весьма смутное представление.

Так оно и было на самом деле. Аквилий, после того как ему стало известно о поражении под Имахарой, долгое время не получал никаких донесений ни от квестора, ни от легата. Он дни и ночи ломал голову над тем, как выпутаться из ужасного положения. Подчиненные за глаза уже называли его «консулом без армии», что на тот момент вполне соответствовало действительности. Наконец из Эрики к Аквилию явился гонец от Марка Лабиена с сообщением, что Имахара заключена в осаду, но он не теряет надежды вызволить запертых в городе Туберона и его солдат…

Мемнон на пятый день после сражения собрал военный совет. Все были согласны продолжать осаду Имахары и ругали кимвров за то, что они бездарно теряют время, позволяя римлянам собираться с силами.

– Можно подумать, что сами боги лишили их разума, – с горечью говорил Думнориг. – Четыре года назад они упустили возможность сокрушить Рим сразу после своей победы при Араузионе. А минувшей осенью после поражения тевтонов они совершили очередную глупость, заключив перемирие с Катулом…

– И чего они этим достигли? – подхватил Лукцей. – Слышно, что Марий и Катул, объединив свои силы, уже нарушили перемирие и переправились через Пад. Глупые варвары! Они дождутся, когда Марий стянет под свои знамена всех италиков, способных носить оружие! А их наберется не меньше, чем кимвров…

Мемнон не оставлял мысли о переправе в Италию хотя бы небольшого отряда, чтобы разжечь там восстание, причем не дожидаясь наступления кимвров на Рим. Он говорил, что пока Мессана находится без защиты, можно попытаться неожиданным ударом захватить Занклу и находящиеся в гавани корабли.

– Но для этого, – продолжал александриец, – нам нужны кормчие, гребцы и матросы. Всем вам поручаю немедленно заняться поиском бывших моряков в ваших легионах. Гребцов будем обучать, как это делали римляне во время первой войны с Карфагеном, то есть прямо на суше. В ближайшей роще соорудим подобие нескольких кораблей со скамьями для гребцов. Понадобится около полутора тысяч человек, чтобы составить из них команды матросов и гребцов хотя бы для двадцати судов, которые способны будут одновременно переправить на италийский берег две или три тысячи воинов. Наш лазутчик, вернувшийся из Регия, сообщил, что в конце прошлого года претор Антоний оставил в мессанской гавани две квинкверемы, три квадриремы и свыше тридцати трирем, либурн и дикротов. Даже если нам удастся захватить только часть средних кораблей, можно будет переправить через пролив несколько тысяч воинов. Этого будет достаточно, чтобы разжечь войну рабов в Италии.

Сатир и Лукцей изъявили желание возглавить экспедицию. Оба они были родом из Италии и хорошо знали страну. Остальные командиры обещали Мемнону самое ревностное содействие в поиске людей, знакомых с морским делом.

Последующие десять дней Мемнон целиком посвятил обучению гребцов. В четырех милях от Имахары александрийцем было облюбовано поросшее лесом ущелье. По его приказу солдаты срубили там необходимое количество деревьев и построили более сотни бревенчатых стен, напоминающих борта кораблей с двумя, тремя, четырьмя и даже пятью ярусами скамей для гребцов. Всеми работами, включая изготовление весел, занимались по меньшей мере пять тысяч человек. Когда все было готово, Мемнон отобрал тысячу четыреста человек, которые начали упражняться с веслами под руководством двухсот пятидесяти бывших моряков, служивших в свое время на кораблях гребцами или матросами. Нашлись даже бывшие прораты, когда-то управлявшие торговыми кораблями. Их набралось девятнадцать человек, и они были назначены ответственными за обучение будущих проратов и матросов.

Мемнон не сомневался, что при благоприятной погоде даже с неопытными моряками можно будет без особых затруднений вывести корабли из пролива и в течение трех-четырех дней плавания достигнуть мыса Кримиза. Это был заранее намеченный Мемноном пункт для высадки на италийский берег воинов Сатира и Лукцея. Они должны были как можно скорее собрать вокруг себя армию обездоленных невольников, быстро передвигаясь по Лукании, Апулии и Кампании.

Месяц скирофорион был уже на исходе, когда Мемнон в темную ночь вывел из главного лагеря семь тысяч воинов и двинулся с ними прямым путем к Мессане. В осажденном городе их уход не был замечен. Своим заместителем под Имахарой александриец оставил Тевтата.

Отряд Мемнона шел ускоренным маршем. Важно было появиться у пролива до того, как в Мессане начнут бить тревогу и уводить из гавани корабли.

Поход занял три дня.

Молва о приближении мятежных рабов дошла до консула Аквилия всего за несколько часов до их появления у пролива. Консул спешно собрал всех навархов и кормчих, приказав им как можно скорее отвести все корабли из мессанской гавани к Регию.

– Нетрудно догадаться, что мятежники идут сюда с единственной целью захватить корабли, а у нас слишком мало сил, чтобы помешать им в этом, – мрачно сказал окружавшим его десяти легатам (они были назначены сенатом не как помощники консула при ведении им боевых действий, а как составители нового уложения для Сицилии[133]).

Тем не менее полторы тысячи воинов гарнизона Аквилий разместил в двух укрепленных лагерях на подступах к Занкле. Остальные солдаты спешно рыли окопы перед въездными воротами, обращенными в сторону пролива. Им приказано было не допустить прорыва противника к торговым площадям и причалам. Но все эти приготовления и труды оказались напрасными.

Навархи и кормчие, выполняя приказ консула, довольно скоро собрали на кораблях матросов и гребцов, однако сильный встречный ветер, гнавший по проливу высокую волну, не давал возможности судам, покидавшим гавань, достигнуть Регия. Противостоять разбушевавшейся стихии было невозможно. Ветру помогало могучее течение, грозившее увлечь корабли к опасным водоворотам у Харибды. Две квадриремы, столкнувшись друг с другом при выходе из гавани, получили повреждения и вернулись на свою прежнюю стоянку. Только двум квинкверемам и одной квадриреме удалось пересечь пролив и добраться до регийской гавани. Более легкие корабли относились ветром и течением к сицилийскому берегу.

Как раз в это время к городу подошел Мемнон и сразу повел наступление на Занклу. Восставшие с ходу овладели двумя укрепленными заставами, обратив в бегство их защитников и получив свободный проход на косу. Три тысячи воинов во главе с Сатиром и Лукцеем быстро заняли всю Занклу, на берегу которой они нашли множество рыбачьих лодок. Хотя на море уже разыгралась настоящая буря, бойцы не раздумывая сталкивали в воду легкие суденышки рыбаков, запрыгивали в них по пять-шесть человек и бесстрашно гребли по мелководью к стоявшим на якорях триремам, либурнам и дикротам. В это время на кораблях царила паника. Безоружные матросы спешили высадиться на берег, чтобы не оказаться в плену у мятежных рабов.

К полудню мессанская гавань с большею частью находившихся в ней кораблей была полностью в руках восставших. Все римские солдаты, устрашенные подавляющей численностью врага, спешно отступили в город. Въездные ворота Мессаны были заперты. Солдаты и вооруженные обыватели собирались на стенах, готовясь отразить приступ. Но восставшие довольствовались захватом гавани.

Поднявшись на одну из городских башен, Маний Аквилий и его легаты стали свидетелями совершавшегося на их глазах несчастья. Консул был в отчаянии, хотя и старался этого не показать. Он прекрасно понимал, что теперь, переправившись через пролив, мятежники получат возможность возмутить в Италии массы рабов. Опасность была неотвратимой. Аквилий, еще не так давно произносивший в сенате негодующие речи о бездарности своих предшественников, терпевших поражение за поражением от беглых рабов, теперь сам вынужден был испить чашу неслыханного позора: его легионы разгромлены, а рабское восстание, с которым он обещал покончить в считанные месяцы, неминуемо должно было в течение немногих дней распространиться по всему югу Италии.

В это же самое время Мемнон стоял на ступенях алтаря Посейдона, с удовлетворением наблюдая за действиями своих воинов, уже захвативших все пространство между городом и проливом. Главное было сделано: корабли, способные вместить одновременно по меньшей мере три тысячи человек, воинов, гребцов и матросов, находились теперь в полном его распоряжении, и римляне уже никак не могли бы помешать высадке восставших на италийский берег. Воображение невольно рисовало александрийцу яркие картины будущего: появление в Италии хорошо вооруженного и закаленного в боях трехтысячного отряда сицилийских повстанцев, к которому, вне всяких сомнений, начнут присоединяться десятки тысяч рабов, и затем их совместное с кимврами наступление на ненавистный Рим. Думнориг уверял его, что кимвры, получив известие о высадке восставших в Италии, не станут больше медлить. Во время прошлогодней встречи с Бойоригом у арвернца сложилось благоприятное впечатление о вожде кимвров. Бойориг дал ему понять, что в отличие от Тевтобода он признает важность союза своего народа с восставшими сицилийскими рабами, особенно если они перенесут военные действия непосредственно в Италию.

* * *

На следующий день ветер немного поутих и переменил направление: дул свежий либ, при котором можно было идти под парусами и на веслах вдоль южного италийского побережья. Небо по-прежнему было затянуто тучами, но Сатир и Лукцей настояли на немедленном выходе в море. Они опасались, что римляне, как только ветер утихнет совсем, могут вывести из регийской гавани эскадру тяжелых кораблей, и тогда восставшим с их легкими и средними кораблями, управляемыми малоопытными кормчими и матросами, придется принять неравный бой. Мемнон согласился с их доводами.

Около полудня две квадриремы, десять трирем и тридцать пять либурнийских кораблей и дикротов вышли из мессанской гавани. Всего вместе с матросами и гребцами отряд Сатира и Лукцея насчитывал ровно три тысячи человек. Достигнув мыса Кримиз, все они должны были, бросив корабли, высадиться на берег.

Поначалу корабли шли только на веслах. У мыса Левкопетры кормчие рискнули поднять паруса… Проводив эскадру из гавани, Мемнон приказал оставшимся вместе с ним четырем тысячам солдат занять пустующий римский лагерь, находившийся в полумиле западнее стен Мессаны. Там солдаты могли укрыться от дождя и ветра в утепленных бараках.

Вопреки всем ожиданиям, к вечеру ветер усилился и переменил направление с западного на юго-восточный.

Утром Мемнон и Керат, начальник его личной охраны, вскочили на коней и примчались на берег пролива.

Вид неба с низко нависшими грозовыми облаками предвещал бурю. Со стороны Левкопетры дул сильный ветер. С оглушительным шумом разбивались о скалы мутно-зеленые волны.

– Проклятый нот! – кричал Керат, захлебываясь ветром. – Везет римлянам! Словно сговорились против нас Зевс с Посейдоном!

Во второй половине дня к лагерю прискакал большой отряд всадников во главе с Эвгенеем. Вместе с отрядом прибыли Ювентина и Иона. Молодые женщины упросили сирийца взять их с собой и пять дней наравне со всеми переносили трудности похода.

– Как только я узнал о том, что Афинион погиб, места себе не находил, – рассказывал Эвгеней Мемнону. – Потом пришло известие о твоей победе, однако множество раненых, которые в течение нескольких дней прибывали в Триокалу, и их рассказы об огромных наших потерях под Мессаной, заставили меня собрать в поход всех, кто способен носить оружие. Скопад пришлет тебе из Мотии еще тысячу воинов. А я посадил на коней триста молодцов, опередив всех, как я думаю, не менее чем на три дня. Две с половиной тысячи пеших, наверное, уже подошли к Имахаре. В Триокале я оставил восемьсот человек под начальством Эргамена.

– Боялся, что без тебя мы не управимся с римлянами? – улыбнулся Мемнон.

– Правду сказать, надоело сидеть без дела. У меня руки зудят – хочется еще раз увидеть спины и сверкающие пятки римлян… Мести я жажду, Мемнон! Мести за всех дорогих моему сердцу товарищей, которых потерял за эти три года, – за Мания Эгнация, за Вария, за Терамена, за Афиниона…

Ювентину и Иону решено было поселить во дворце мессанского проагора. Там были и управитель, и прислуга, со страхом ожидавшие разграбления имения мятежниками. Но как только управитель понял, что обе женщины, прибывшие в усадьбу под охраной десяти всадников, являются женами главных предводителей рабов, он немного приободрился. Теперь можно было ожидать, что «злодеи» не станут бесчинствовать, пока красотки находятся в имении. По приказу управителя рабы и рабыни предупреждали малейшие желания Ювентины и Ионы, обхаживая их как знатных особ. Сам он был с ними очень любезен и учтив, занимая их непринужденными разговорами. Он рассказал молодым женщинам, что в прошлом году в усадьбе проживали именитые гости: сын и дочь принцепса сената Марка Эмилия Скавра, а также дочь претора и знаменитого оратора Марка Антония.

– А весной этого года здесь провел несколько дней царь ваш Афинион… да будут справедливы к нему Минос и Радамант в день суда над ним, – добавил управитель.

Расположив к себе женщин, управитель взял с них обещание, что они уговорят своих мужей позаботиться о том, чтобы солдаты не разграбили имение.

Поздно вечером, перед сном, Ювентина, нежась в обьятиях Мемнона, тихим голосом рассказывала ему:

– В конце мая мы стали собираться к отъезду в Термы. Эвгеней прислал нам отряд всадников для охраны. Мы еще не успели выехать из Триокалы, когда пришло потрясшее нас всех известие о гибели Афиниона. Не буду рассказывать, как горевали Аталанта и Стримона. Иона, Веледа и я плакали вместе с ними. Десять дней назад они решили вернуться в Эмпорий Сегесты.

– Где они теперь? В Термах или в Триокале? – спросил Мемнон.

– Десять дней назад они решили вернуться в Эмпорий Сегесты.

– Кажется, они родом оттуда?

– Только Аталанта, она ведь свободнорожденная. А Стримона была отпущенницей, она уроженка Пафлагонии. До того как Афинион захватил Эмпорий Сегесты, они вдвоем жили у содержателя лупанара. Потом, благодаря Афиниону, который всегда их щедро одаривал, они приобрели в Эмпории дома и прислугу…

– Я тоже должен подумать о тебе на случай, если мне придется сложить голову, – серьезным тоном проговорил Мемнон.

– Молчи, я ничего не хочу об этом слышать, – испуганно прижавшись к нему, прошептала Ювентина.

– Если это случится, отправишься на Крит, в Кидонию. Там наши друзья – Сирт, Астианакс, Леена, Акте…

– Молчи, молчи…

– А Веледа? – спросил Мемнон, играя золотыми кудрями жены.

– Она поехала вместе с нами и осталась с Думноригом в его лагере под Имахарой.

Последующие три дня Мемнон провел вместе с Ювентиной во дворце проагора Мессаны. Эвгеней и Иона поселились в комнате на втором этаже. Две счастливые пары регулярно встречались в пиршественном зале во время обеда и ужина.

Погода окончательно испортилась, что очень беспокоило Мемнона.

Утром третьего дня, после завтрака, александриец и Ювентина сидели вдвоем за столом в гостиной (Эвгеней с Ионой уехали верхом к морю, чтобы полюбоваться разыгравшейся стихией). На столе была разложена карта Сицилии и южной оконечности Италии.

– Еще позавчера при слабом ветре корабли на одних веслах могли бы пройти от Мессаны до мыса Зефирия, – озабоченно говорил Мемнон, склонившись над картой. – Это всего около шестидесяти римских миль. Ах, если бы Сатир и Лукцей догадались высадить своих бойцов именно там! До Кримиза при сильном встречном ветре, который не перестает дуть со вчерашнего утра, им не добраться. Не нравится, совсем не нравится мне сегодня море. Похоже, будет буря, какой давно не было…

Около полудня Керат доложил Мемнону, что какой-то человек, прибывший с Кипра, просит принять его.

– С Кипра? – удивившись, переспросил александриец.

– Сказал, что его зовут Прокид и что ты близко с ним знаком.

– Прокид! – поразился Мемнон и взволновался. – Вот неожиданность! Скорее пригласи его.

Керат вышел, а Мемнон, повернувшись к Ювентине, сказал:

– Это один из моих соотечественников, друг детства. Хочется посмотреть на него. Пойди, милая, отдохни в нашей комнате, пока я буду с ним беседовать…

Ювентина молча ушла в спальню, задернув за собой дверную завесу.

Мемнон, скрестив руки на груди, в задумчивости прошелся по гостиной.

Прокид был самым близким другом его юности в Александрии. Мемнон всегда отличал его среди остальных своих приятелей за честность и порядочность. Они вместе учились и вместе приняли сторону Птолемея Латира, когда вспыхнула распря между претендентами на власть в Египте[134]. Вместе они последовали за Латиром на Кипр, когда войско и большая часть птолемеевского двора перешли на сторону Клеопатры и Александра…

Мемнон узнал Прокида, едва лишь тот появился на пороге. За семь лет он мало изменился, лишь немного пополнел.

– Прокид! Рад тебя видеть! – с радушием протянул к нему руки Мемнон.

– Дорогой Мемнон! Разве мог я думать, что мы когда-нибудь встретимся вновь! – сильно волнуясь, сказал молодой человек.

Они обнялись.

– Ты, конечно, сильно изменился, – внимательно глядя в лицо Мемнону, проговорил Прокид. – Очень посуровел… но все-таки это ты.

– А ты почти все тот же, – сказал Мемнон, с улыбкой рассматривая его. – Разве что более величественная осанка и взгляд почти надменный… Куда девались твоя былая застенчивость и твоя привычка смотреть мимо собеседника… Присаживайся! – жестом указал он на одну из скамеек, расставленных вдоль стен гостиной.

– Что поделаешь, Мемнон! – с важностью сказал Прокид, садясь на скамью и бросая косой взгляд на стол с развернутой на нем большой подробной картой Сицилии, испещренной названиями городов и даже местечек. – С некоторых пор жизнь заставила меня приобретать другие привычки, без которых невозможно продвинуться по службе. Теперь я особо доверенное лицо царя, и мне часто приходится принимать иноземных послов, когда он бывает занят другими делами. Приходится вести себя с царственным достоинством. Кстати, в прошлом году мне была оказана особая честь. Я был послан в Рим, чтобы от имени царя Кипра поздравить сенат и римский народ с победой над тевтонами…

– Итак, ты по-прежнему живешь на Кипре? – спросил Мемнон, желая переменить тему разговора.

– Даже собираюсь жениться на знатной девушке-киприотке, – улыбнулся Прокид.

– От всей души рад за тебя… А как дела в Александрии? – поинтересовался Мемнон.

– Клеопатра сильно сдала в последнее время и, видимо, скоро отойдет в царство теней. Птолемей Латир с нетерпением ждет кончины матери, которую, правду сказать, ненавидит такой же ненавистью, как и своего братца Александра, не теряя надежды поменяться с ним местами, тем более что в Египте все выше поднимают голову его сторонники…

Прокид помолчал и снова заговорил:

– На Кипре и даже в самой Александрии о тебе очень наслышаны, Мемнон. Они, конечно, осведомлены, что ты их соотечественник…

– Вот как! – искренне удивился Мемнон.

– И многие восхищаются тобой.

– Трудно представить, что на Кипре и в самом Египте есть люди, сочувствующие делу взбунтовавшихся рабов, – с недоверчивой усмешкой произнес Мемнон.

– Ты, конечно, прав, – согласился Прокид. – Слово «сочувствие» тут неуместно, но ты сам знаешь, как у нас ревниво относятся к римлянам. Все их неудачи многие воспринимают со злорадством. Даже поражения в войне с рабами. Римские легионы уже не кажутся такими непобедимыми. Еще бы! Уже четвертый год могущественный Рим демонстрирует здесь свое полное бессилие.

– По какому делу ты прибыл в Сицилию? – спросил Мемнон.

– Ты не поверишь… Меня послал к тебе сам Птолемей Латир.

– Поразительно! – воскликнул Мемнон. – И за что же я удостоился подобной чести?

– Царь говорил мне, что чувствует свою вину перед тобой. Ты реабилитирован, мой друг. Тот, кто оговорил тебя, в конце концов во всем признался и…

– Оговорил? – изменившись в лице, перебил Мемнон. – Но с какою целью? Кажется, я не успел нажить себе врагов на Кипре. Кто он?

– Это был один из тех, кого подослала Клеопатра. Имени заговорщика Латир не назвал… Видишь ли, когда его подвергали пыткам, он, чтобы не выдавать сообщников, стал называть имена близких друзей Латира. К сожалению, некоторые из них были потом казнены…

– Но я-то не входил в число приближенных к царской особе… напротив, все знали, что я был в немилости у Латира.

– Возможно, этот человек просто назвал твое имя, чтобы избавить себя от лишних мучений…

– И теперь божественная истина, затаившаяся на время, пока не были казнены невиновные, вдруг явилась Латиру во всей своей целомудренной наготе! – проговорил Мемнон с иронической усмешкой.

– Все выяснилось спустя примерно месяц после твоего изумительного побега…

– Всего месяц!.. Стоит пожалеть, что я слишком поторопился покинуть Кипр. Судьба моя могла бы сложиться иначе, не правда ли? Впрочем, нет! Меня ведь за это время наверняка успели бы выследить и убить без всякого суда.

Прокид опустил глаза и сказал:

– Латир, беседуя со мной, перед тем как я пустился в плавание, велел передать тебе, что постарается загладить свою вину, когда ты вернешься на Кипр…

Мемнон посмотрел на посланца с Кипра затуманенным взором.

– Как это не похоже на него! – медленно проговорил он. – Видимо, с годами он стал слишком сентиментален.

– Мне показалось, что он говорил совершенно искренне.

Мемнон покачал головой.

– Я знаю Латира лучше, чем ты, Прокид. Мне приходилось общаться с ним, когда еще жив был старый Птолемей Эвергет. Многие тогда пострадали от его мстительности и жестокости. Я никогда не поверю, чтобы тот, кто осуждал людей на смерть по первому же навету, может испытывать угрызения совести. Он и отца моего обвинил в недостаточной преданности ему. Старик честно высказал Латиру свою тревогу по поводу разгоревшейся смуты в Александрии и предложил свое посредничество между ним и Клеопатрой. Однако Латир обозвал его двурушником и затаил против него злобу. Если бы отец не умер в Александрии и последовал за ним на Кипр, то и его он, не колеблясь, зачислил бы в заговорщики. За семь лет, проведенных вдали от родины, я успел возненавидеть не только Латира, но и всех Лагидов, погрязших в интригах, подлостях и злодеяниях в борьбе за власть. Поверить в то, что кто-нибудь из них способен вспомнить и пожалеть о тех, кого они подло предали и безвинно убили? Нет! Эти отродья не могут явить своим потомкам никакого примера, достойного подражания, – только свой гнусный деспотизм. Они окружают себя лишь льстецами и доносчиками. Честным и порядочным людям рядом с ними нет места…

Прокид вздохнул.

– Я понимаю тебя, ты был несправедливо обижен Латиром и вправе гневаться на него, но гнев часто бывает причиной несправедливости и…

Мемнон резко прервал собеседника:

– Послушай, Прокид! Я буду с тобой откровенен и скажу прямо: не верю я Латиру. Я склонен подозревать, что это римляне надоумили его выманить меня из Сицилии, чтобы лишить восставших опытного военачальника и тем самым внести разброд среди восставших. Это очень похоже на потомков Квирина… Латир вдруг вспомнил обо мне и зовет меня на Кипр, сняв обвинения в заговоре! Ты не находишь, что твой приезд ко мне удивительным образом совпал с неудачей римлян в войне против кимвров в Транспаданской Галлии? Римский сенат встревожен. Особенно теперь, когда в Сицилии потерпели поражение легионы консула Аквилия.

Прокид широко раскрыл свои красивые глаза.

– Если твои подозрения соответствуют действительности… поверь, Мемнон, мне ничего не было известно о каком-нибудь коварном сговоре царя с римлянами. Я только выполняю его поручение…

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто сказал то, что думал.

Оба умолкли.

– Но… если ты ошибаешься, мне кажется, тебе разумнее всего позаботиться о собственном благе, – первым нарушил молчание Прокид. – Ты ведь и сам знаешь, что, несмотря на трудности войны с кимврами, Рим собирает войска по всей Италии для отправки их в Сицилию. Еще есть время, и ты можешь спасти себя. В гавани стоит мой корабль. Ты можешь…

– Предлагаешь мне бегство? – укоризненно покачал головой Мемнон.

– Что может связывать тебя, родившегося и выросшего в знатной македонской семье, с этими дикими и невежественными людьми? – решительным тоном продолжал Прокид. – Неужели ты рассчитываешь долго противостоять могуществу римлян? Я знаю тебя с детства. Помнишь наши философские беседы в Александрии? Ты часто цитировал Аристотеля, когда речь заходила о рабах и варварах. Ты говорил, что прав был Стагирит, далекий от идеи равенства людей и оправдывавший существование рабства…

– Римляне не так категоричны, как мы, эллины. Они говорят: Aristoteles non semper Aristoteles[135], – саркастически улыбнулся Мемнон, потом помрачнел: – Я был морским разбойником и презренным гладиатором. С того дня, как я бежал с Кипра, судьба нередко сталкивала меня с законченными негодяями, мерзкими предателями и подлыми лицемерами, но были и другие – честные, мужественные, доблестные и постоянные в дружбе люди, каких мне, к сожалению, не приходилось встречать ни в Александрии, ни на Кипре. И люди эти были кто пиратом, кто гладиатором, кто беглым рабом… О, мне многое пришлось испытать и увидеть собственными глазами, прежде чем я избавился от заблуждений и лицемерия юности!

– Неужели в родной Александрии не осталось никого, к кому бы ты не испытывал привязанности? – тихо спросил Прокид.

– Что об этом говорить? Прошлого не вернешь, Прокид, – тяжело вздохнув, проговорил Мемнон.

– Ну, а я? Кажется, я всегда относился к тебе с уважением и почитал как лучшего друга, и ты бы мог… – начал почти обиженным тоном Прокид, но Мемнон снова прервал его:

– Прости меня за прямоту, но когда Латир охладел ко мне и я вдруг увидел образовавшуюся вокруг себя пустоту, то и тебя, самого близкого моего друга, не оказалось тогда рядом…

– Прости и ты меня, – густо покраснев, смущенно проговорил Прокид. – Признаю, я должен был побороть свой страх перед Латиром, но я не смог. В то время он был страшен в своей подозрительности. Ты должен меня понять…

Он сделал паузу, потом спросил:

– Неужели тебя не тянет на родину?

– На родину? – переспросил Мемнон. – Но разве Кипр мне родина? И что я буду там делать? Дожидаться кончины этой властолюбивой старухи Клеопатры с робкой надеждой когда-нибудь вернуться в Александрию и потом снова участвовать там в уличных схватках, чтобы утвердить на египетском престоле Птолемея Латира? Да пропади оно все пропадом!.. Повторяю, к прошлому нет возврата. Я не оставлю своих товарищей, которых сам призвал сражаться. Испытав на самом себе, что такое рабство, я проникся ненавистью к нему и ко всем тем, кто стремился и стремится построить свое благополучие на страданиях и угнетении других. На Кипре или в Александрии я не перестал бы их ненавидеть…

– Разве ты не понимаешь, что у рабов, взявшихся за оружие, нет будущего? – воскликнул Прокид.

– А есть ли оно у тех, кто смирился со своей рабской участью? У тех, кто привык к унижениям, плетям, пинкам и побоям, которые заменяют слова? У тех, кого подвергают пыткам или приколачивают к крестам по произволу господина? На италийских и сицилийских полях очень редко я встречал рабов старше тридцати лет. Большинство из них умирает, не дожив и до двадцати пяти лет[136]. Миллионы их, родившихся и закосневших в рабстве, трусливо цепляются за каждый день своего ничтожного существования и не хотят понять, что судьба оставила им лишь два исхода: либо умереть от нужды и непосильного труда под плетью надсмотрщика, либо погибнуть с мечом в руке, сражаясь за свою свободу. К сожалению, большинство предпочитает первое. Я заметил, что те, кто решился примкнуть к нам, как правило, люди свободнорожденные. Они хорошо помнят о благах утерянной свободы, и только они способны сражаться за нее до последнего вздоха. Рабы, рожденные в неволе, слишком боязливы от привычки безропотно подчиняться воле господина… Нет у нас будущего, говоришь ты? Но кто знает, что написано в тайных книгах судеб? Я постараюсь сделать все возможное, чтобы огонь сицилийского восстания перекинулся в Италию. Там меня поддержат десятки тысяч плененных римлянами германцев, галлов, фракийцев. Эти храбрые люди, еще не забывшие о своей прежней доблести, пополнят ряды борцов за свободу. Я подниму против римлян всех недовольных в самой Италии и в союзе с кимврами буду сражаться с римлянами, пока город Рим, кем-то названный Вечным, не будет лежать в развалинах. После этого я возвращусь со своими сторонниками в Сицилию, чтобы продолжить справедливое дело, начатое Варием, Сальвием и особенно Афинионом, который первый на деле показал, что совместным трудом на общей земле люди могут достигнуть благоденствия, довольствуясь самым необходимым. Нет, еще не все потеряно! Кимвры, никогда не знавшие поражений, отбросили римлян и прорвались через Альпы в Транспаданскую Галлию. Консульские легионы в Сицилии потерпели поражение. Аквилию остается ждать подкреплений из Рима, но, пока существует кимврская угроза, он их вряд ли получит…

Мемнон прервал свою горячую речь и, сделав небольшую паузу, заговорил спокойно:

– Передай от меня царю Латиру, что я, Мемнон, сын Акаманта, считаю низким предательством бросить своих товарищей по оружию. Я останусь с ними до конца, сражаясь с ненавистными врагами.

Он поднялся со скамьи, давая понять собеседнику, что разговор окончен.

– Прощай, Прокид! Возвращайся на Кипр и передай мой привет всем тем, кто еще помнит меня. Я провожу тебя.

Уже на ступенях дворца Прокид остановился и, повернувшись к Мемнону, сказал:

– Ты и в самом деле стал другим, Мемнон. Совсем не похож на того мечтательного и даже кроткого юношу, каким я знал тебя в Александрии. А ведь прошло не так уж много времени. Честно говоря, я восхищаюсь твоим мужеством. Таких, как ты, на земле осталось немного. И если тебе удастся освободить Сицилию от римского владычества, то да будет так. Я искренне желаю тебе удачи. Прощай!

Встреча с Прокидом, другом своей юности, взволновала Мемнона. То, что на родине о нем вдруг вспомнили, поначалу вызвало у него приятное удивление, но потом он заподозрил низкое коварство римлян. С помощью предательства они не раз избавлялись от своих врагов: Вириата[137], Югурты, Минуция, Вария…

Когда он вернулся в гостиный зал, там его ждала Ювентина. Она обняла его и, расцеловав, прошептала:

– Ты был великолепен, мой Аполлон. Ты говорил так громко, что я все слышала… Я слушала тебя и думала, какое счастье любить такого человека, как ты. Сколько в тебе благородства, честности и отважной решимости продолжать справедливую борьбу! Я преклоняюсь перед тобой…

Глава восьмая

Неудавшаяся переправа в Италию. – Тревога в Риме и битва при Верцеллах. – Триумф Мария и Катула

На следующий день к Мемнону прибыл гонец от Сатира. Тарентинец сообщал, что находится в Абриксе, который он со своими воинами захватил приступом со стороны моря.

Гонец рассказал обо всем по порядку.

Выйдя из пролива, корабли благополучно миновали мыс Левкопетру, но под вечер поднялся сильный восточный ветер, отогнавший мореплавателей от мыса Зефирия, на котором Сатир хотел высадить всех солдат ввиду окончательно испортившейся погоды. Всю ночь корабли боролись с ветром в открытом море, но так и не смогли подойти к италийскому берегу. В наступившее утро одна из квадрирем подставила борт высокой волне и, перевернувшись, затонула. Все находившиеся на ней матросы, гребцы и солдаты погибли. После этого корабли вынуждены были повернуть к Сицилии, куда их гнал свирепый карб[138]. В полдень показался город Ацис, но буря пригнала корабли к Скалам Циклопов. Неопытность кормчих и слабая подготовленность матросов и гребцов к борьбе со стихией сказались в полной мере. Многие корабли разбились о прибрежные камни. Впрочем, большинству матросов, гребцов и солдат удалось спастись. Трирема, на которой находился Сатир, и еще пятнадцать следовавших за ней кораблей вошли в гавань Абрикса. Тарентинец, высадив на берег всех, кто имел оружие, стремительным ударом захватил городские ворота, обращенные к морю. Город оказался в руках восставших прежде, чем магистраты успели организовать его защиту. Они не ожидали нападения с моря в такую бурю. Никто из растерявшихся обывателей не осмелился оказать сопротивление ворвавшимся в город бойцам Сатира, которых он быстро разместил небольшими отрядами во всех городских кварталах.

После этого сообщения задерживаться у Мессаны больше не имело смысла, и александриец, снявшись с лагеря, на следующий день привел свой трехтысячный отряд в Абрикс.

Сатир встретил его печальной вестью о гибели Лукцея: его корабль был разбит в щепы у Скал Циклопов, и всех, кто был на нем, поглотила морская пучина.

Спасти удалось лишь двадцать либурнийских кораблей и дикротов, все тяжелые суда либо разбились о скалы, либо были брошены на берегу с серьезными повреждениями.

Вместе с прибывшим в Абрикс отрядом Мемнона всех восставших насчитывалось около шести тысяч человек. Из тех, кто участвовал в морском походе, около шестисот человек потеряли оружие.

А еще через день в город примчался гонец от Тевтата. Он привез известие о гибели Бранея и разгроме его семитысячного отряда под Имахарой.

– Это случилось накануне перед заходом солнца, – рассказывал гонец. – Сначала римляне напали на лагерь Бранея со стороны Эрики. Их было около двенадцати тысяч. Галл вывел против них всех своих воинов. В разгар сражения открылись ворота Имахары, и не менее четырнадцати тысяч войска во главе с квестором Тубероном ринулись на восставших с тыла…

Из рассказа гонца Мемнон заключил, что квестор и легат каким-то образом смогли заранее договориться между собой о совместных действиях. Очень уж согласованно действовали римляне, совершившие нападение на лагерь Бранея почти сразу с двух сторон. Гонец рассказал, что в самом начале сражения галл послал несколько всадников в главный лагерь, но помощь Тевтата запоздала. Два его легиона подошли к месту сражения, когда уже совсем стемнело. Римские военачальники точно рассчитали время, начав свои действия менее чем за два часа до заката. Квестору Туберону удалось вывести из осажденного города две трети своих солдат. Вместе с двумя легионами Лабиена он отступил в Эрику. Римское войско вновь собралось воедино. А на следующий день после битвы, когда Тевтат и Думнориг были заняты похоронами павших, стало известно, что римляне еще ночью оставили Эрик. Квестор отвел войско в Центурипы, куда немногими днями раньше, покинув Гелазий Философиану, прибыла вся конница римлян.

В календы квинтилия (1 июля) консульские легионы, потерявшие за сорок дней после переправы в Сицилию свыше восемнадцати тысяч солдат убитыми и ранеными, встречали в лагере под Центурипами своего предводителя, прибывшего из Мессаны. Все ждали от консула самых решительных действий и рвались в бой с жаждой отомстить беглым рабам за понесенное поражение. Но Аквилий воочию убедился в плачевном состоянии войска. Боеспособных воинов, включая конников, оставалось не более двадцати шести тысяч. Много было раненых. Необходимы были подкрепления, и консул вынужден был заняться тем же, чем до него занимались его предшественники, – набором солдат среди провинциалов и граждан италийских муниципиев.

Хотя для римлян весенне-летняя кампания в Сицилии закончилась серьезным поражением под Имахарой, восставшие также не могли объявить себя победителями. Они лишились своего царя, который геройски погиб у Халкидской горы. Его звездному предсказанию о том, что он будет полновластным царем Сицилии, не суждено было сбыться.

После неудачи экспедиции Сатира и Лукцея Мемнон не отказался от намерения переправить в Италию хотя бы одну тысячу бойцов. Он дожидался в Абриксе благоприятной погоды и готовил к плаванию легкие корабли (все квадриремы и триремы были уничтожены бурей).

Когда море успокоилось, александриец приказал спускать уцелевшие корабли на воду. Они были загружены провиантом и тем оружием, которое привезли с собой в Абрикс Тевтат и Думнориг. На полях двух больших сражений под Имахарой его было собрано немало. План оставался прежним. Мемнон наметил по карте, что предстоит сделать эскадре Сатира. Она должна была пересечь море от Абрикса до мыса Левкопетры и потом, если не помешает обратный ветер, пройти вдоль берега около двухсот миль до мыса Кримиза. Тарентинец со своим отрядом должен был высадиться на этом мысе и, бросив корабли, двинуться к Петелийским горам, чтобы найти в них подходящее место для устройства лагеря и оттуда совершать вылазки в ближайшие латифундии, освобождая и вооружая рабов. При первых слухах о переходе кимвров через реку Пад восставшие должны были из Лукании перейти в Апулию, а затем в Кампанию, призывая к оружию рабов и всех недовольных римским владычеством.

Но и от этого нового морского похода пришлось отказаться.

Римский сенат, обеспокоенный сообщениями об упорном стремлении сицилийских мятежников высадиться в Италии, еще в начале июня приказал Мизенскому флоту двинуться к берегам Сицилии не только для охраны пролива, но и для уничтожения кораблей, захваченных мятежниками, на всем побережье острова.

Узнав, что римский флот, пройдя пролив, уже находится близ Тавромения, Мемнон приказал сжечь все корабли, стоявшие в гавани Абрикса.

На военном совете было решено отвести войско на отдых в Триокалу.

Относительно Абрикса возникли разногласия. Сатиру жаль было оставлять захваченный им город. Он хотел остаться в нем, чтобы восставшие имели в восточной части острова хотя бы один опорный пункт, но Мемнон доказывал ему, что римляне не замедлят осадить Абрикс с суши и с моря, а город не подготовлен к тому, чтобы выдержать долгую осаду – недоставало съестных припасов.

Сатир скрепя сердце вынужден был согласиться с доводами александрийца.

От Абрикса первый стратег повел войско к Триокале и прибыл туда на шестой день похода.

* * *

Пока в Сицилии происходили описанные выше события, до Рима докатились слухи о начале наступления кимвров в Транспаданской Галлии. Эти слухи отчасти подтвердились: кимвры обвинили римлян в нарушении перемирия и, угрожая походом на Рим, потребовали, чтобы Марий увел свои легионы за реку Пад. Не только в Риме, по всей Италии жители приносили богам умилостивительные жертвоприношения. Страх повсюду был великий.

Легионы Мария и Катула еще весной заняли местность близ Вероны. Она называлась Раудинскими полями[139]. Это было нарушением заключенного между Катулом и Бойоригом перемирия, но Марий при встрече с кимврскими послами объявил им, что римляне не допустят дальнейшего пребывания варваров на территории своей провинции. Послы кимвров вели себя заносчиво, осыпая римлян бранью и угрозами. Арпинец, чтобы не остаться в долгу, велел привести к ним плененных тевтонских «конунгов» со связанными руками (они были захвачены секванами при их попытке вернуться в Адуатуку и отправлены к Марию в знак верности заключенному с ним союзу).

– Негоже вам будет уйти, не обняв своих братьев, – сказал Марий кимврам напоследок.

Послы ушли от Мария, пылая гневом и местью.

В середине месяца квинтилия (июля) пятнадцатитысячная конница кимвров появилась в окрестностях Вероны. Ее привел туда сам Бойориг. Как рассказывает Плутарх, царь кимвров с небольшим отрядом подъехал к валу римского лагеря и, вызвав Мария, предложил ему назначить день и место сражения. «Марий ответил ему, что никогда еще римляне не совещались о битвах с противником, но он сделает кимврам эту уступку». Вожди двух народов договорились, что встретятся на равнине у Верцелл, где в то время находился главный лагерь кимвров.

Марий после своей победы над тевтонами стал смелее и решительнее. Его уже не так пугала численность варваров. Представляя себе будущее сражение, он по-прежнему возлагал большую надежду на использование дротиков как самого грозного и истребительного оружия в борьбе с многочисленным врагом. Утяжеленные дротики, сыгравшие столь большую роль в битве при Аквах Секстиевых, он оставил на вооружении своей армии, но не обошел вниманием обычные пилумы и более легкие копья. Заказывая их в римских и италийских мастерских, он приказывал оружейникам внести в них небольшое изменение. Плутарх писал: «Марий впервые ввел новшество в устройстве копья. Раньше наконечник крепился к древку двумя железными шипами, а Марий, оставив один из них на прежнем месте, другой велел вынуть и вместо него вставить ломкий деревянный гвоздь. Благодаря этому копье, ударившись о вражеский щит, не оставалось прямым; деревянный гвоздь ломался, железный гнулся, искривившийся наконечник прочно застревал в щите, а древко волочилось по земле». Расчет был простым и верным: неприятельскому воину не удавалось быстро избавиться от дротика, вонзившегося в его щит, который ему приходилось бросать и вступать в рукопашный бой с открытой грудью. Таким образом Марий намеревался посеять в рядах противника суматоху и замешательство, которые при большей организованности и слаженности легионов могли облегчить ему задачу полного расстройства громадного и малоподвижного варварского войска.

Сражение у Верцелл произошло за три дня до календ секстилия (29 июля) 652 года от основания Рима.

Плутарх, использовавший в своем сочинении «Воспоминания» Луция Корнелия Суллы[140], который был легатом Катула, писал: «В назначенный срок оба войска выстроились друг против друга… Пехота кимвров не спеша вышла из укрепленного лагеря. Глубина строя у них была равна ширине… А конница, числом до пятнадцати тысяч, выехала во всем своем блеске, с шлемами в виде страшных, чудовищных звериных морд с разинутой пастью, над которыми поднимались султаны из перьев, отчего еще выше казались всадники, одетые в железные панцири и державшие сверкающие белые щиты. У каждого был дротик с двумя наконечниками, а врукопашную кимвры сражались большими и тяжелыми мечами. Всадники не ударили по римлянам прямо в лоб, а отклонились вправо и понемногу завлекли их в промежуток между конницей и строившейся левее пехотой. Римские военачальники разгадали хитрость противника, но не успели удержать солдат, которые сразу же бросились вдогонку, едва один из них закричал, что враг отступает. Тем временем вражеская пехота приближалась, колыхаясь, словно безбрежное море…».

Первые ряды римлян были смяты в мгновение ока. Но сомкнутые колонны когорт легионов второй линии устояли, а легионеры и союзники третьей линии, имея большой запас дротиков, с силой метали их через головы стоящих и сражающихся перед ними товарищей. Ни один дротик не пропадал даром, поражая кимвров, наступавших в плотном строю.

Плутарх писал: «Даже солнце, светившее кимврам в глаза, и зной сражались на стороне римлян, ибо варвары, выросшие… в туманных, холодных странах, терпеливые к морозу, в жару покрывались обильным потом, задыхались и щитами прикрывали лица… Большая и самая воинственная часть врагов погибла на месте, ибо сражавшиеся в первых рядах, чтобы не разорвать строя, были связаны друг с другом длинными цепями, прикрепленными к нижней части панциря».

На флангах шло беспорядочное сражение конных вперемешку с пешими. Кимврам, несмотря на их огромную численность, не удалось охватить ни правое, ни левое крыло римского войска. Римляне ожесточенно наступали и в центре, и на флангах. Глубина строя кимврских воинов равнялась нескольким шестнадцатирядным македонским фалангам. В страшной тесноте тысячи людей были раздавлены насмерть. Мертвые стояли рядом с живыми, так как некуда было упасть. Легат проконсула Катула Корнелий Сулла, собрав всех велитов из вспомогательных войск, приказал им метать дротики в середину вражеского строя. Дротики, брошенные с разбега, долетали даже до задних рядов кимвров, и те гибли сотнями.

Наконец строй варваров заколебался. Многих кимврских воинов, осыпаемых непрекращающимся дождем дротиков и лишенных возможности сражаться, вдруг охватило неодолимое желание вырваться из железного капкана, в котором они оказались по вине своих неразумных предводителей, и развернуться на свободном пространстве. Тесный строй варваров стал расползаться вправо и влево. В последний момент Бойориг, уже несколько раз раненный, бросил свою сражающуюся конницу на левом фланге и примчался к беспомощно топтавшимся на месте задним рядам пешего войска. Ему удалось повернуть к левому флангу не менее десяти тысяч бойцов, и они в ярости бросились в самую гущу боя. Но строй кимвров уже распадался на отдельные части, и Марий, заметив это, сам повел в бой стоявших наготове триариев, которые наступали манипулами и центуриями, вклиниваясь в разрывы строя врагов и производя в их рядах страшное опустошение. Триарии были старыми и опытными рубаками, участниками многочисленных войн и сражений. Громадные ростом, но неповоротливые кимвры, вооруженные большими и тяжелыми мечами, сотнями валились при встрече с этими искусными бойцами, разившими их колющими и рубящими ударами.

Около полудня римляне оттеснили германцев к самому их лагерю, который только в некоторых местах имел рвы и палисады, – его защищали в основном одни сдвинутые в несколько рядов повозки. Плутарх писал: «Римляне, которые, преследуя варваров, достигли вражеского лагеря, видели там страшную картину: женщины в черных одеждах стояли на повозках и убивали беглецов – кто мужа, кто брата, кто отца, потом собственными руками душили маленьких детей, бросали их под колеса или под копыта лошадей и закалывались сами».

Так закончилось великое сражение при Верцеллах. Убитых кимвров было так много, что точно сосчитать их было невозможно. В плен попало около шестидесяти тысяч взрослых мужчин, остальные были подростками и женщинами с малолетними детьми. Все они тут же стали добычей работорговцев, неизменных спутников римских легионов во время их походов. Квесторы продавали им по самой низкой цене красивых девушек и юношей, девочек и мальчиков. Остальных солдаты сгоняли в большие толпы – мужчин и женщин отдельно. Этим табунам рабов и стадам рабынь предстоял далекий путь к Риму.

Победу над кимврами и тевтонами в Риме почтили пятнадцатидневными благодарственными молебствиями по обету, который дан был сенатом четыре года назад.

За три дня до окончания благодарственных молебствий к Риму подошли победоносные легионы Мария и Катула.

С общего согласия сената и римского народа им обоим предоставлен был совместный триумф, который праздновался три дня.

Во время триумфа знатные люди и их многочисленные клиенты хором восхваляли Квинта Лутация Катула и его солдат, которые согласно третейскому суду послов города Пармы вложили наибольший вклад в победу римлян. Рассказывали, что люди Катула водили этих послов по полю сражения и показывали им пронзенные копьями тела убитых кимвров, причем наконечники этих копий легко было отличить по имени Катула, выбитом на них возле древка. Сторонники и почитатели Катула уверяли, что большую часть врагов истребили именно солдаты из легионов проконсула. Но, как писал впоследствии Плутарх, «первая победа и уважение к власти Мария заставили приписать весь подвиг ему». Подавляющее большинство римлян называли победителя тевтонов и кимвров то «вторым Фурием Камиллом», то «третьим основателем Рима». В дни триумфа во всех семьях за праздничным столом Марию посвящали начатки яств и совершали возлияния в его честь наравне с богами.

Пленных кимвров и тевтонов в течение многих дней после триумфа сотнями и тысячами отправляли в Большой цирк или в цирк Фламиния; там устраивались невиданные еще римлянами кровавые побоища. Такого числа участников гладиаторских сражений никогда не бывало прежде. Сенат единогласно постановил, что этих воинственных и озлобленных людей, к тому же совершенно не приученных ни к какой работе, лучше уничтожить в боях на арене, чем продавать с торгов, рискуя в будущем подвергать государство опасности рабских мятежей. В рабство продавали в основном женщин, подростков и детей[141].

В сентябре с большим торжеством праздновались Римские (или Великие) игры в честь Юпитера, которому был устроен роскошный лектистерний, после чего давались сценические представления на Марсовом поле и колесничные ристания в Большом цирке. После пятнадцатидневных молебствий, совершаемых римлянами по обету, который дал сенат четыре года назад, снова устроены были гладиаторские бои и травля зверей, в том числе и львов, которых народу впервые показали только два года назад. Тогда их привезли из Африки по заданию курульных эдилов Луция Лициния Красса и Квинта Муция Сцеволы. Эти красивые и свирепые хищники пришлись римлянам по вкусу. Против них бросали на арену безоружных тевтонов и кимвров. В последующие дни устраивались угощения за государственный счет и во всех двухстах двадцати римских кварталах производились бесплатные раздачи хлеба и оливкового масла.

После всех торжеств, затянувшихся до второй половины сентября, сенат обратился к делам государственным. Сицилия, разумеется, была самой большой головной болью сенаторов. Марий прочел письмо коллеги своего Мания Аквилия, который просил его убедить сенат отправить в провинцию несколько легионов, вернувшихся из Транспаданской Галлии, чтобы одним ударом покончить с позором рабской войны.

Выступая с речью в сенате, Марий настаивал на том, чтобы оставить Сицилию под управлением Аквилия на следующий год. Но его предложение о продлении полномочий Аквилия сенаторы отказались обсуждать, считая его преждевременным. По поводу подкреплений армии Аквилия ветеранами сенат вынес постановление о наборе двух легионов среди солдат, вернувшихся из Транспаданской Галлии, строго на добровольной основе.

Набор этих добровольцев был поручен самому Марию, который должен был по своему усмотрению назначить в легионы военных трибунов и центурионов всех рангов.

Ветеранов, желающих добровольно участвовать в новом походе за обычное жалование, было немного. Тогда консул, который к этому времени стал одним из самых богатых людей в Риме, посулил добровольцам такие щедрые денежные подарки, что в течение немногих дней ему удалось составить два легиона по пять тысяч воинов в каждом. Возглавить их в качестве легата Аквилия, по просьбе арпинца, согласился его давнишний друг, квесторий Гай Кассий Сабакон. Сенат утвердил его назначение.

Глава девятая

Предложение Пангея. – Наступление Аквилия. – Последние сражения. – Ювентина, Амадок, Лабиен. – Путь к спасению

Пангей и его отпущенник Амадок, после того как стало известно, что римляне разгромили и уничтожили кимвров в Транспаданской Галлии, стали готовиться к отъезду из Триокалы. Несмотря на громкую победу восставших под Имахарой, оба уже не верили в благоприятный для восставших исход борьбы. Пангей в это время уже меньше, чем раньше, занимался торговлей. Главным занятием его стало ростовщичество. Он размещал свои деньги в меняльных конторах Гераклеи и Селинунта под хорошие проценты. В Гераклее Пангей сблизился с бывшим претором Луцием Лукуллом, который после своего изгнания из Рима также увлекся ростовщичеством и быстро превратился в крупного денежного воротилу. Пангей познакомился с Лукуллом еще в позапрошлом году, когда тот держал в осаде Триокалу. Теперь римский изгнанник казался ему очень надежным партнером, и он большую часть своих денег доверял именно ему.

В Термах Селинунта находился корабль Пангея. Предусмотрительный кормчий еще в мае приказал гребцам и матросам вытащить его на берег, и жестокие летние бури не причинили ему существенного вреда; сломанную напором ветра мачту быстро заменили на новую, днище и борта судна хорошо просмолили. Гребцы (все из афинских бедняков) за полтора года пребывания на острове истосковались по родине. Пангей исправно платил им жалование и обещал сверх того наградные по возвращении в Афины. С появлением в Сицилии консульских легионов и кормчий, и гребцы все чаще стали напоминать молодому хозяину, что пора возвращаться к аттическим берегам.

– Вот и наступил конец освободительной войне рабов, – обреченно вздыхал Пангей. – Теперь римляне все свои силы бросят в Сицилию. А ведь был момент, когда и я поверил предсказанию Афиниона, что он станет владыкой на острове. Уж как все хорошо складывалось! Когда кимвры и тевтоны двинулись на Рим, я был почти уверен, что Вечному городу пришел конец.

– Мемнон, конечно, доказал, что он превосходный военачальник, но теперь он способен лишь затянуть войну, – с сожалением сказал Амадок.

– Ты прав, ты прав, – в задумчивости, как бы про себя, бормотал Пангей и внезапно заявил: – Я должен поговорить с ним.

– С кем? – удивился фракиец.

– С Мемноном. Он должен позаботиться о безопасности Ювентины, если действительно любит ее.

– Ты хочешь уговорить его, чтобы он отпустил ее с тобой? – еще больше удивился Амадок.

– Вот именно.

– Как-то я передал тебе слова Мемнона, чтобы ты держался подальше от его жены, – напомнил Пангею отпущенник.

– Это было давно, – проговорил Пангей, все больше укрепляясь в своем решении. – Мне кажется, он должен согласиться с моими доводами, хотя они придутся ему не по душе… Что будет с Ювентиной, когда он потерпит поражение и сам погибнет? Я скажу ему об этом прямо.

– А если он придет в ярость от твоего предложения? Не забывай, этот малый был пиратом и гладиатором. Как я заметил, характер у него отнюдь не эллинский…

– Не изрубит же он меня на куски.

– Знаешь, господин, – немного подумав, сказал Амадок, – если ты не против, я сам поговорю с ним обо всем… Меня он знает в лицо и, кажется, неплохо ко мне относится, а тебя он в глаза не видел.

Пангей в раздумье потер лоб рукой.

– Это верно. У меня никогда не было большой охоты знакомиться с ним.

– Итак, ты согласен.

– Пожалуй… Лучше будет, если сначала ты с ним побеседуешь. Думаю, что потом он сам пожелает встретиться со мной… А я тем временем съезжу в Термы и поговорю с Ювентиной.

Амадок покачал головой и усмехнулся.

– Боюсь, что с нею у тебя будет более бурный разговор, чем у меня с Мемноном.

– Эта упрямица должна, наконец, понять, что она в большой опасности и погибнет, если останется в Сицилии, – возразил Пангей

– Ты мне рассказывал историю этой женщины, и я понял, что любовь ее к этому парню нешуточна.

Пангей трепетно вздохнул.

– Да, это следует признать, – сказал он. – Но ведь и я ее люблю… так люблю, как никогда не полюблю другую. И я не могу покинуть Сицилию, зная, какая участь ждет ее здесь. Вся надежда на Мемнона. Скажи ему… Впрочем, ты сам найдешь нужные слова, чтобы убедить его, мой Амадок!

– Постараюсь.

После этого разговора Пангей оседлал коня и выехал в Термы Селинунта в сопровождении четырех вооруженных матросов с «Кибелы».

Амадок же отправился в царский дворец, думая, что Мемнон находится там, но по пути встретил однорукого Гермия, сына казначея Эргамена, который сказал ему, что первый стратег с самого утра проводит смотр войскам на равнине между Триокалой и Алларой.

– Разве ты не слышал, что консул Аквилий идет на нас? – спросил Гермий. – Наши лазутчики предупредили, что римляне получили подкрепления из Италии и поэтому осмелели. Но ничего! Мы им зададим, как и прошлым летом. Завтра все, кто способен носить оружие, отправляются в поход…

Амадок вышел из города и остановился на каменных ступенях спуска, начинавшегося у Гераклейских ворот. Отсюда хорошо была видна вся равнина, простиравшаяся перед крепостью. Посреди равнины громадным четырехугольником был возведен лагерь, обнесенный рвами и частоколом.

Лагерь был построен по римскому образцу. Мемнон внял советам многих опытных в военном деле людей держать солдат в одном лагере, а не в двух или в трех и даже в шести, как это было раньше. Это облегчало управление войском, делало собранных в одном месте людей более сплоченными и организованными.

Смотр, который первый стратег провел в последний день гекатомбеона (15 августа), спустя почти месяц после известия о победе римлян над кимврами в битве у Верцелл, показал, что войско восставших численностью в тридцать тысяч пехоты и пять тысяч всадников находится в отличном состоянии.

Мемнон придирчиво проверял каждый легион, каждый манипул, каждую турму и остался доволен: все воины, пешие и конные, были прекрасно подготовлены. В обозах тоже был полный порядок. По окончании смотра Мемнон обратился к воинам с речью, в которой выразил свою удовлетворенность их рвением, организованностью и дисциплиной.

– Прошло то время, – говорил он, – когда вы были плохо вооружены и недостаточно обучены, когда ваша беззаветная храбрость оказывалась бесполезной перед более высоким боевым мастерством и лучшим вооружением наших врагов. Теперь у вас есть все необходимое, чтобы бить их в открытых сражениях. Завтра мы отправляемся в поход навстречу консульским легионам. Это те же самые легионы, которые уже познали вашу силу в сражении у Мессаны и обратились в бегство под Имахарой. Недавно консул Аквилий получил подкрепления из Италии, но это не римляне, а италийские обыватели. Они уже не раз бежали от вас, потому что у них нет желания сражаться и умирать за чужие интересы. Они не устоят перед вами, если вы, вступая в бой, будете помнить, что сражаетесь за свою свободу и свои человеческие права, которые хотят у вас отнять и вновь заковать вас в цепи позорного рабства. Я уже много раз говорил вам и повторю: лучше мужественно умереть, чем влачить подлую жизнь невольника. Других слов, чтобы прибавить вам мужества и отваги, у меня для вас нет.

Громовой клич и бряцанье оружия раздались в ответ на эту безыскусную, но понятную всем речь первого стратега.

Колонны воинов, колыхая лесом копий, организованно покидали равнину, возвращаясь в лагерь.

Мемнон в сопровождении стратегов отправился в крепость, где он назначил военный совет.

Амадок, поджидавший александрийца у Гераклейских ворот, громко его поприветствовал.

– Привет и тебе, Амадок! – ответил Мемнон, замедлив шаг.

– Мне необходимо поговорить с тобой, – быстро подойдя к нему, сказал Амадок.

– Что-нибудь важное? – бросил Мемнон на фракийца вопросительный взгляд.

– Я не стал бы беспокоить тебя по пустякам. Но сейчас ты занят. Не уделишь ли мне немного времени сегодня вечером?

– Хорошо. Жду тебя во дворце перед самым закатом…

* * *

Термы Селинунта уже больше года были местом излечения и отдыха раненых и больных триокальских бойцов. Пока в областях Триокалы и Гераклеи происходили военные действия, более или менее состоятельные жители Терм, напуганные размахом восстания, покинули городок. В нем осталось не более трехсот жителей, которым некуда было бежать от опасностей войны. В основном это были бедные служители при банях и владельцы небольших земельных участков в окрестностях городка, где они выращивали овощи и фрукты, пользующиеся большим спросом в мирное время при наплыве отдыхающих.

После того как Лукулл снял осаду Триокалы и покинул Сицилию, а претор Сервилий потерпел поражение у реки Канны, Афинион посетил Термы и решил превратить их в здравницу для своих воинов, потратив на это немалые суммы денег. Он привлекал в Термы врачей, массажистов, банщиков, обещая им безопасность и хорошее вознаграждение. Очень скоро в городке забилась жизнь: заработали бани и прочие заведения, какие были до войны. В минувшее лето здесь было довольно оживленно и весело. Термы посетили тысячи восставших. Беглые рабы вкушали там удовольствия праздной жизни, которые раньше доступны были только их господам.

Ювентина вместе с Ионой, Веледой и двумя возлюбленными Афиниона обосновались в большом брошенном доме богатого сицилийского грека, который бежал из Терм, как только восставшие стали полными хозяевами в западной части острова. Дом стоял неподалеку от моря. Вблизи него были горячие купальни, работавшие почти ежедневно.

Аталанта и Стримона, когда пришла печальная весть о гибели киликийца, погоревав, решили вернуться в Эмпорий Сегесты, откуда их взял с собой киликиец четыре года назад, уходя в поход к Лилибею.

После их отъезда Ювентина, Иона и Веледа еще больше сдружились. Мемнон, Эвгеней и Думнориг в последние два месяца часто их навещали. Это время прошло без военных тревог. Потом пришло известие о поражении кимвров, и стало ясно, что развязка близка. Женщины, как могли, крепились и при встречах с мужьями старались быть веселыми, скрывая свой страх перед будущим.

О том, что консул Аквилий двинулся в поход на Триокалу, подруги узнали вечером последнего дня гекатомбеона, когда неожиданно появился Пангей, сообщивший им эту тревожную весть.

Ювентина не видела Пангея с тех пор, как они расстались в Катане, и поначалу обрадовалась встрече, но когда они вышли из дома, чтобы прогуляться по берегу моря, тот завел неприятный для нее разговор о своем отъезде из Сицилии, особенно когда стал обрисовывать ей безнадежную ситуацию, в которой теперь оказались восставшие, а затем прямо предложил ей на следующий же день пуститься вместе с ним в плавание к берегам Аттики, сообщив, что Амадок уже ведет об этом переговоры с Мемноном.

Ювентина рассердилась не на шутку.

– Как ты мог пойти на такое? – вскричала она, покраснев от гнева. – Это же подло искушать благородного человека, который, конечно же, ради меня согласится на твое предложение. Только я ни в коем случае не оставлю его. Погибнет он, погибну и я – так я решила уже давно…

И Пангей понял, что Ювентина потеряна для него навсегда.

– Ради всех богов, прости меня! – смиренным тоном проговорил он. – Все, что я сделал, продиктовано одной любовью к тебе…

Но Ювентина не стала его больше слушать.

– Уезжай, Пангей, – холодно сказала она. – Тебе незачем рисковать, дожидаясь, когда римляне зажмут Триокалу в кольцо осады и начнут свои расследования, выискивая участников и пособников восстания. Это не твоя война… Прощай!

Ювентина, вернувшись в дом, стала торопить подруг с отъездом в Триокалу.

Они отправились в путь верхом на мулах в сопровождении двенадцати всадников, выделенных Мемноном для их охраны.

В Триокалу женщины приехали во вторую стражу ночи. Ювентина, оставшись наедине с Мемноном, рассказала ему о своей встрече с Пангеем.

Мемнон признался ей, что имел разговор с Амадоком и договорился с ним о том, что корабль Пангея, если позволит погода, доставит ее в Грецию или на Крит, в Кидонию, по ее выбору.

– Нет, нет, пусть Пангей оставит нас в покое, – решительно заявила Ювентина. – Обо мне не беспокойся, думай только о том, как разбить римлян. Я уверена, что ты одержишь победу…

* * *

Десять легатов, посланных консулом Аквилием на юг Италии, чтобы они произвели там воинский набор, в течение двух месяцев собрали более десяти тысяч солдат. В значительной части своей это были люди старших возрастов – опытные воины, участники многих войн, которые вели римляне последние два десятка лет во Фракии и в Галлии. Они проходили военную службу в качестве римских союзников, но храбростью и вооружением не уступали легионерам. От сицилийских городов консул получил около десяти тысяч гоплитов, пращников и стрелков из лука. Он еще надеялся на то, что Марий, друг и коллега его по должности, добьется от сената, чтобы в Сицилию прислали хотя бы два легиона из тех, которые вернулись в Рим после одержанной ими победы над кимврами.

Впрочем, Аквилий не склонен был сидеть сложа руки, дожидаясь подкреплений из Рима. Теперь у него было войско общей численностью в тридцать пять тысяч человек, и он, не теряя времени, повел его от Центурип прямым путем к Триокале. Он намеревался пройти к ней по дорогам, связывающим Агирий, Ассор, Энну и Анкиру. Во все эти города, обложенные повинностями военного времени, он разослал приказы о наборе солдат. Поступая таким образом, консул намеревался довести численность своей армии до пятидесяти тысяч воинов. С таким войском он надеялся разбить врага под самыми стенами Триокалы и потом зажать город в железные тиски осады.

Мемнон, получая донесения от своих конных разведчиков, делавших далекие рекогносцировки в восточные области острова, узнал о движении консульского войска от Мессаны, когда оно уже подошло к Агирию. Разведчики докладывали, что в Агирии консул присоединил к легионам до двух тысяч горожан, способных носить оружие. Было ясно, что римлянин по мере движения к Триокале будет проводить в каждом городе или местечке тотальную мобилизацию.

Первый стратег с войском, немного превышавшим тридцать пять тысяч бойцов, включая конницу, поспешил навстречу врагу. Ему было известно, что римляне не превосходят его численностью, и он желал как можно скорее сразиться с ними в открытом бою.

Консулу удалось пополнить свое войско только в Агирии и близлежащих городах. Восставшие в три дневных перехода достигли Ассора и расположились на одном из холмов в его окрестностях, перейдя реку Хрис. Это была та самая местность, где три года назад Мемнону и Лонгарену пришлось вместе с обозниками отражать нападение Гадея и его разбойничьей шайки.

Здесь александриец решил дать римлянам сражение.

Как и под Имахарой, он намеревался атаковать их, едва они появятся, не давая им времени на строительство лагеря, и заставить сражаться уставшими после похода.

Незадолго до заката, когда повстанцы обвели свой лагерь рвом, валом и частоколом, вернулись конные разведчики с сообщением, что римское войско, судя по всему, выступит от Агирия на рассвете.

Мемнон собрал всех командиров и велел им предупредить воинов, чтобы они назавтра были готовы к сражению.

– Римляне появятся не раньше полудня, – уверенно предсказал он. – От Агирия до Ассора не более восьми римских миль. Это расстояние враг пройдет за три-четыре часа. Тебе, Мисаген, и тебе, Астанабал, – обратился он к нумидийцам, – придется первыми начать бой с целью не дать римлянам приступить к строительству лагеря. Все велиты, пращники и лучники придут вам на помощь и будут непрестанно нападать на лагерных рабочих до тех пор, пока Аквилий не вынужден будет выстроить свое войско для битвы.

Мемнон рассчитал не совсем точно. Легионы консула покинули свой лагерь под Агирием в два часа пополудни и показались на дороге со стороны Агирия только за три часа до заката. Аквилий нарочно тянул время, чтобы подойти к Ассору поздно вечером, полагая, что враг не отважится завязать сражение ввиду надвигающейся темноты и его солдаты получат возможность к самому утру, работая всю ночь, окопать и укрепить лагерь. Потом он намеревался на весь день дать солдатам отдых и только после этого вывести легионы для битвы.

Но александриец решил не откладывать сражения на другой день.

Легковооруженные повстанцы при поддержке всей конницы высыпали навстречу римлянам и, мешая им приступить к строительству лагеря, завязали бой с передовыми отрядами всадников и легковооруженных. Все остальное свое войско Мемнон выстроил в боевой порядок в непосредственной близости от римлян.

Хотя уже близилась ночь, Мемнон решил во что бы то ни стало заставить противника сражаться. Около часа между восставшими и римлянами шли беспорядочные схватки, в которых перемешались конные и пешие. Аквилию ничего не оставалось, как отдать приказ выносить знамена и выстраивать легионы для битвы.

Когда всадники и легковооруженные очистили пространство между построившимися друг против друга тяжеловооруженными войсками противников, из рядов восставших вышли вперед Мемнон, Сатир и Думнориг, вызывая римлян на единоборство. Бывшие гладиаторы решили перед началом сражения показать товарищам свою силу, храбрость и умение владеть оружием.

Легионы повстанцев гремели копьями по щитам и воинственным кличем приветствовали своих доблестных вождей, каждый из которых готов был сразиться с любым из вражеских воинов. Со стороны римлян навстречу им выступили три ветерана из числа триариев, о чем можно было судить по их сверкающим на солнце фалерам – нагрудным знакам отличия за участие и проявленную доблесть во многих войнах и сражениях.

Эти три поединка продолжались недолго. Первым сразил своего противника Мемнон под восторженные крики повстанцев, а через минуту Сатир поверг на землю громадного оптиона, достав его острием меча в шею. Думнориг вскоре также покончил со своим искусным противником, центурионом-примипилом, хотя сам получил легкое ранение в плечо.

Римляне были смущены исходом поединков. Это было для них плохим предзнаменованием. Повстанцы же приветствовали своих вождей громоподобными кликами, потрясавшими окрестности. С этими не прекращающимися ни на мгновение кликами они пошли в наступление.

На левом фланге Тевтат, выполняя приказ Мемнона, зорко высматривал в строю римлян уязвимые места. Он искал отряды сицилийцев, которых легче было обратить в бегство. Иллириец располагал трехтысячным резервом, разделенным на пять отрядов. Два отряда он послал в обход, а с остальными в самый разгар битвы ринулся против римских и латинских ветеранов, которых римский консул ввел в бой, чтобы опрокинуть левое крыло восставших. Тевтат умело использовал условия местности и просчеты врага. Несмотря на численное превосходство римлян, ему удалось до наступления темноты сковывать силы противника. Никто из его воинов не отступил ни на шаг.

Ожесточенное сражение продолжалось до самой ночи. Римляне и союзники-италики бились храбро, но подвели сицилийские гоплиты, обратившиеся в паническое бегство на левом крыле римлян. Здесь Сатир с отборным отрядом при поддержке конницы во главе с Мисагеном и Астанабалом далеко их преследовали, после чего вышли в тыл когортам римских триариев, вместе с которыми находился сам консул. В этом сражении Аквилий как военачальник показал себя не с лучшей стороны: имея численный перевес, он едва не попал в окружение. Только наступившая ночь спасла римлян от тяжелого поражения.

Восставшие с полным основанием считали себя победителями, особенно когда на следующий день стало известно, что консул ночью отвел свое потрепанное войско в Агирий. Под Ассором остались лежать пять тысяч убитых римлян и союзников. Раненых в консульском войске было в два раза больше. Боеспособных солдат у Аквилия оставалось не более двадцати четырех тысяч пехоты и трех тысяч всадников. Восставшие потеряли три тысячи убитыми и столько же ранеными. Войско их сократилось до двадцати трех тысяч пеших воинов и трех с половиной тысяч всадников.

В течение двух последующих дней Мемнон напрасно ожидал, что консул решится на новое сражение, после чего повел свое войско к восточному побережью с целью либо увлечь Аквилия за собой, либо соблазнить его надеждой неожиданным ударом захватить Триокалу, в которой оставался гарнизон численностью не более четырех тысяч человек (среди них было много инвалидов), о чем консул в тот момент еще не знал. Мемнон не сомневался, что Эвгеней удержит хорошо укрепленную Триокалу до того времени, когда сам он подойдет к городу со всеми своими силами, принудив римлян вести борьбу на два фронта.

Но Аквилий не пошел на Триокалу, разгадав хитрый замысел противника.

Как только Мемнон покинул область Ассора, консул немедленно двинулся туда и занял город. Прежде всего он занялся похоронами пяти тысяч павших в битве римлян и союзников, потом стал приводить к присяге всех способных носить оружие жителей Ассора и соседних с ним городов. В Ассоре консул провел десять дней. Военные наборы производились им со всей суровостью – никому он не давал отсрочек и не брал взяток, только сицилийских всадников освобождал от службы при условии, если они согласны были безвозмездно передать своих коней и вооружение велатам (так назывались у римлян солдаты, не имевшие оружия и вводившиеся в строй на место павших в сражении).

Во время пребывания в Ассоре консул присоединил к своему войску около двух тысяч гоплитов и посадил на коней четыреста велатов. Этим он хоть в какой-то мере восполнил понесенные потери. Тогда же он опубликовал особый декрет, в котором от своего имени назначил за голову Мемнона награду в тридцать талантов, причем беглым рабам, даже участникам мятежа, обещал свободу и десять тысяч сестерциев.

Войско восставших тоже нуждалось в пополнении. Мемнон отправил в Термы Селинунта около двух тысяч воинов, получивших серьезные ранения в сражении под Ассором. В пешем строю оставалось не более двадцати пяти тысяч бойцов, включая тысячу человек, имевших легкие ранения. Рассчитывать на большой приток добровольцев пока не приходилось. В крупных поместьях восточных областей рабов оставалось мало, к тому же многие из них пришли в уныние после смерти Афиниона и вести о поражении кимвров. Они считали бессмысленным продолжение борьбы с римлянами.

В середине сентября Мемнон занял городок Бидис, находившийся в нескольких милях от Сиракуз. Здесь к восставшим примкнули восемьсот рабов, которых они освободили из эргастулов. Это были молодые германцы-тевтоны. Их скупили по дешевой цене у войсковых квесторов в Риме ловкиие сиракузские дельцы-землевладельцы. Рабов они привезли и заключили в эргастулах своих поместий, с нетерпением ожидая, когда консульские легионы покончат с мятежниками. Они расчитывали перепродать свой «товар» по дорогой цене, прекрасно зная, какой острой будет нехватка рабочей силы в хозяйствах сицилийских землевладельцев после окончания войны.

Мемнон вооружил германцев тем оружием, которое он отнял у римлян в сражении под Ассором. Немного позднее к нему сбежалось еще около шестисот человек. В это время Мисаген со своими всадниками совершал рекогносцировки вблизи Ассора, регулярно посылая Мемнону донесения о противнике. Из показаний захваченных им в плен римских фуражиров можно было сделать вывод, что консул не пойдет на Триокалу, пока не прибудут подкрепления из Рима.

* * *

Поздней осенью в Риме проходили центуриатные и трибутные комиции.

Консульство на следующий год получили Гай Марий (в шестой раз) и Луций Валерий Флакк. Хотя избранию Мария препятствовали не только оптиматы, но и часть всадничества, арпинец одержал решительную победу, пройдя в консулы первым по списку. Этим успехом на выборах он обязан был союзу с популярами, которые были на пике своего влияния в народе. Гай Клавдий Марцелл, бывший легат Мария, прославивший себя в битве при Аквах Секстиевых, получил большинство голосов при выборах курульных эдилов. Гай Сервилий Главция был избран претором, а его друг Гай Сауфей – квестором.

Перед выборами народных трибунов не обошлось без волнений и драк, в которых пострадали десятки людей, а Квинта Нония, ставленника оптиматов в противовес Сатурнину, толпа забила насмерть. После этого Луций Апулей Сатурнин без труда прошел в народные трибуны (во второй раз). Другого соперника, равного Квинту Нонию, у Сатурнина не было.

Марий по окончании выборов продолжал хлопотать за своего друга Мания Аквилия, срок консульских полномочий которого подходил к концу, а война в Сицилии продолжалась, причем с небывалым ожесточением. Марий старался повлиять на сенат через собранную народными трибунами плебейскую сходку. В народе арпинец еще пользовался большой популярностью как победитель кимвров и тевтонов, но большинство сената быстро охладевало к нему. Многие сенаторы выказывали ему и его сторонникам открытое пренебрежение и враждебность. Мария обвиняли в том, что шестого консульства он добивался так, как не добиваются и первого: денег на подкуп избирателей тот действительно не жалел. Решение о продлении полномочий Аквилия так и не было принято сенатом до начала нового года из-за яростного противодействия Метелла Нумидийского и его приверженцев. Метелл настаивал на передаче Сицилии, как преторской провинции, под управление одному из городских преторов, чтобы не нарушать давно принятый обычай о распределении между бывшими магистратами консульских и преторских провинций. Эти доводы злейшего врага популяров вызывали сильное негодование в среде беднейших римских граждан и сторонников Мария, настроения которых на плебейских сходках подогревали Сатурнин, Главция и другие противники сенатской олигархии.

Между тем два легиона ветеранов уже стояли лагерем под Римом, ожидая приказа к выступлению в сицилийский поход. Гай Кассий Сабакон, назначенный легатом Аквилия, объезжал города и местечки Лация, призывая в свое войско добровольцев среди латинских граждан, обещая им повышенное жалование. К концу октября ему удалось собрать шесть когорт латинян общей численностью в три тысячи хорошо вооруженных воинов. Из Этрурии и Самния в его лагерь явились еще около двух тысяч молодых и крепких бойцов, в том числе около пятисот всадников. Таким образом, консульский легат составил третий легион из числа латинян и самнитов.

Кассий Сабакон, главным достоинством которого было железное здоровье, не обладал большими военными дарованиями. По характеру он был человек вялый и апатичный, хотя бывал на войне и участвовал в сражениях. За время службы в армии Сабакон трижды был военным трибуном и один раз войсковым квестором.

Перед самым выступлением в поход к Сабакону пришло еще около тысячи добровольцев из Этрурии. В начале октября шестнадцатитысячное войско двинулось от Рима по Аппиевой дороге.

Поход легионов по Италии продолжался семнадцать дней. В Сикульском проливе войско ожидали корабли Мизенского флота. Переправа солдат на сицилийский берег прошла быстро и организованно. Узнав, что Аквилий находится под Галариной, где консул производил воинский набор, Сабакон отправил к нему гонца с сообщением о своем прибытии и повел свои легионы от Мессаны по отрогам Пелорианских гор через Нойи и Тиссу, пройдя за два дня около пятидесяти миль. От Тиссы войско двинулось к реке Симет. Конные разведчики доложили Сабакону, что свайный мост через реку цел и невредим.

О противнике легат получил информацию еще накануне, находясь в Тиссе. Аквилий прислал ему письмо, в котором предупредил, что мятежники находятся в области Адрана и во главе их стоит опытный военачальник, не раз доставлявший римлянам «большие неприятности». Чисто римская спесь не позволила Аквилию написать, что в битвах под Имахарой и под Ассором «беглый гладиатор» показал себя выдающимся полководцем, основательно побившим его легионы.

Сабакон, выступив от Тиссы, послал к Адрану по левому берегу Симета турму всадников, чтобы собрать сведения о противнике, но разведчики долго не возвращались.

Когда войско подошло к Симету и три когорты первого легиона уже перешли по мосту на правый берег реки, легат приказал всадникам из своей личной охраны произвести разведку местности до самого Адрана.

Всадники ускакали. Но не прошло и четверти часа, как они вернулись с криками, что неприятель близко. Позже выяснилось, что разведчики, посланные к Адрану по левому берегу Симета, попали в засаду и были все до одного перебиты мятежниками.

Основная часть войска Сабакона еще оставалась на левом берегу реки, а легат перешел по мосту на противоположный берег только с шестью когортами первого легиона. Они-то и подверглись неожиданному нападению.

Первыми появились неприятельские всадники. Их было около полутора тысяч, большей частью стрелки из лука. С воплями и свистом они промчались вдоль фронта спешно выстраивавшихся для битвы римских когорт, на полном скаку осыпая их стрелами. Часть всадников устремилась в обход правого римского фланга (левый примыкал к мосту), остальные, развернувшись, снова понеслись перед строем солдат, не переставая стрелять из луков. И так повторялось несколько раз. Стрелы то и дело находили свои жертвы в тесных рядах пехотинцев, но больше ранили, чем поражали насмерть: слишком хорошо были защищены римские легионеры своими железными доспехами и большими крепкими щитами. Сабакон мог противопоставить этим лихим наездникам только акарнанских пращников и критских лучников общей численностью до трехсот человек, которые метали в носившихся перед строем легионеров всадников стрелы и свинцовые пули, но почти не причиняли им вреда. Сам легат, обнажив меч, выехал на коне вместе с антесигнанами на видное место и стал рядом с легионным орлом, демонстрируя свое бесстрашие.

Всадники вдруг отхлынули назад, и взору римлян предстало пешее войско врага, наступавшее берегом реки сомкнутым строем. Хрипло зазвучали буцины и трубы, загремели барабаны, и мятежники с диким ревом надвинулись на римские когорты. С той и другой стороны полетели тучи дротиков. Вскоре противники, бросившись навстречу друг другу, сошлись в рукопашном бою.

Римляне попали в западню. Две трети римского войска находились в полном бездействии на левом берегу Симета, а на правом берегу первый легион в неполном составе сражался с противником, втрое превосходившим его своей численностью. По мосту с левого берега к Сабакону прибывали подкрепления, однако мост был узок (на нем едва могли разъехаться две крестьянские повозки), и пока шла битва, на помощь легату успели подойти не более десяти центурий солдат. Положение римлян усугублялось неразберихой, вызванной неожиданным нападением. Очень скоро восставшие оттеснили римлян от моста и обратили в бегство латинских добровольцев, сражавшихся на правом крыле. Прижатые к берегу реки, римляне отчаянно сопротивлялись. Сабакон, храбро сражаясь, был сбит с коня, но и пешим бился с неистовой яростью, ободряя сплотившихся вокруг него антесигнанов, защищавших своего начальника и легионного орла. Но герой многих сражений пал вместе со всеми антесигнанами. Серебряный орел с золотой молнией в когтях – знамя легиона – был захвачен торжествующими повстанцами. Это был уже третий орел, отбитый ими у римлян за годы войны.

Почти две тысячи ветеранов первого легиона полегли в этом бою. Восставшие, покончив с ними, сняли доспехи с убитых врагов, подобрали оружие и знамена манипулов, после чего приступили к похоронам павших товарищей. Утром следующего дня они в полном порядке ушли туда, откуда так внезапно появились накануне.

Аквилий, узнав о поражении и гибели легата, не мог удержаться от слез и проклятий, которые он посылал всем враждебным богам, но больше всего ненавистному «гладиаторскому отродью», который еще раз показал, что он блестящий военачальник. Гай Кассий Сабакон, близкий друг Мария, был и другом Аквилия. Первый легион, составленный из победителей тевтонов и кимвров, потерял почти половину своего состава и – о, позор! – легионного орла.

Но с подходом подкреплений из Рима консульская армия увеличилась до сорока двух тысяч пехоты и четырех тысяч всадников. У противника, насколько было известно Аквилию, оставалось не более двадцати четырех тысяч пеших воинов и три с половиной тысячи конницы. Собрав воинов на сходку, консул объявил, что пришла пора покончить с позором этой рабской войны.

Мемнон же после сражения у Симета отступил к Адрану. Победа его не радовала. Аквилий усилился настолько, что вступать с ним в открытое сражение было равносильно самоубийству. Все командиры оценивали создавшееся положение так же, как и он.

– Остается одно – засесть в Триокале и держаться там до последней возможности, – высказался Тевтат.

– От твоего предложения веет обреченностью, – мрачно усмехнулся Сатир.

Алгальс высказал другую мысль, которая понравилась многим.

– Для защиты Триокалы достаточно десяти тысяч воинов, остальным предлагаю разойтись небольшими отрядами по глухим местам в горах. В позапрошлом году несколько отрядов, действуя в тылу у Лукулла, в конце концов заставили его отступить от Триокалы. Почему бы и теперь нам не воспользоваться подобной тактикой?

– А что? – поддержал испанца Багиен. – В горах много мест, укрепленных самой природой. У консула не хватит солдат, чтобы одновременно держать в осаде и Триокалу, и многочисленные крепости, которые мы построим на удобных для обороны горных вершинах.

Мемнону подобная мысль и раньше приходила в голову.

– Можно оставить часть людей в Терейских горах, – одобрил он предложение Алгальса. – Пусть запасутся всем необходимым в ближайших деревнях и укроются в хорошо укрепленных местах на то время, пока римляне будут заняты осадой Триокалы. Кто знает, как еще обернется дело? Может быть, нам удастся, как и в позапрошлом году, переломить ход войны в свою пользу.

Но в душе александриец понимал, что дело рабов почти безнадежно. Тевтоны и кимвры были уничтожены. Теперь восставшие остались один на один с могущественным Римом.

«Что ж, – думал он. – Мне ли жаловаться на судьбу? Я еще четыре года назад должен был испустить дух в амфитеатре, сражаясь на потеху врагам, а теперь умру с сознанием того, что много раз отомстил врагам и за себя, и за своих друзей».

Только мысль о Ювентине больно щемила его сердце.

* * *

Аквилий не стал преследовать войско мятежников, двинувшееся от Адрана в сторону Терейских гор. Он решил, оставив свой лагерь под Ассором, вести легионы прямым путем к Триокале. Осадив ее, он мог сообщить в Рим о своем успехе и о скором окончании войны. Октябрь был на исходе, и Аквилий боялся, что ему по окончании консульского года пришлют преемника. Он отправил Марию очередное письмо, в котором заклинал его употребить весь свой авторитет, чтобы в Риме не обошлись с ним, как с Лукуллом, вырвав из его рук почти одержанную победу.

Но до победы было еще далеко. Войско мятежников, двигаясь через перевалы Терейских гор, приближалось к юго-западному побережью острова. Аквилию оставалось только гадать, почему противник избрал такой длинный окольный путь к Триокале. Консулу очень хотелось подойти к ней хотя бы на один день раньше мятежников. Тогда бы он получил возможность покончить с ними в открытом сражении, имея подавляющее превосходство в силах, после чего заключить в осаду крепость с немногочисленными ее защитниками. О том, что в Триокале находится всего около трех или четырех тысяч человек и многие из них покалеченные в боях инвалиды, Аквилий уже знал из многократно проверенных сведений.

На второй день похода незадолго до заката римское войско подошло к Энне. Здесь Аквилий узнал от своих разведчиков, следовавших по пятам мятежников, что те уже миновали Дедалий и скоро выйдут к Агригенту. Консул просчитал по карте, что ему, возможно, не удастся опередить мятежников в своем движении к Триокале, и решил во что бы то ни стало задержать их в области Гераклеи.

Аквилий послал наперерез противнику пятитысячный отряд, составленный из латинян и других союзников-италийцев. Во главе отряда он поставил Марка Лабиена, которого считал лучшим из своих помощников. Аквилий приказал ему идти к Гераклее, засесть в хорошо укрепленном лагере у переправы через Галик и задержать противника хотя бы на один день.

Лабиеном консул был чрезвычайно доволен. Тот еще при Аквах Секстиевых показал себя хорошим командиром и бесстрашным воином, сражаясь в первых рядах против амбронов. Из-за ранения Лабиен вынужден был вернуться в Рим, а когда поправился, Марий рекомендовал его Аквилию при выборе легатов. В Сицилии он доказал, что на него можно во всем положиться.

К отряду Лабиена консул присоединил триста всадников, которых тот послал вперед несколькими отрядами с приказом обследовать местность вокруг Гераклеи, Терм Селинунта и Триокалы. Аквилий предупредил легата, что в Триокале собралось немало беглых рабов и ему следует их опасаться не меньше, чем войска Мемнона, идущего со стороны Агригента. Лабиен и сам понимал, что противник еще силен и способен не только отступать, но и наносить неожиданные и сокрушительные удары, как это было под Имахарой, Ассором и в последнем сражении у Симета.

В область Гераклеи отряд Лабиена пришел на второй день похода. Солдаты шли налегке, без палисадин, имея при себе паек, рассчитанный на три дня. Обоз состоял всего из сотни повозок, влекомых мулами. На них лежали только солдатские пожитки, а также заступы и топоры, необходимые при строительстве лагеря.

В сопровождении сотни всадников Лабиен заранее ознакомился с местностью, в которой решил расположить своих воинов. На Галике оставлся невредимым всего один мост (остальные были разрушены во время зимних паводков[142] последних трех лет и заново не отстраивались). Это был тот самый Гераклейский мост, у которого три года назад рабы во главе с Сальвием разгромили отряд греческих наемников. Лабиен решил до последней возможности защищать переправу. Можно было даже сжечь мост, но легату не хотелось этого делать без крайней необходимости.

В полумиле от моста Лабиен приказал солдатам остановиться и строить лагерь. Место для него было выбрано удачно: достаточно высокий холм и неподалеку от него молодая роща (почти готовый материал для сооружения лагерного частокола).

Солдаты прямо с похода принялись копать ров.

Вечером со стороны Гераклеи вернулась турма конных разведчиков с сообщением, что мятежники уже близко и могут появиться на рассвете, если продолжат путь ночью. Лабиен был несколько озадачен тем, что разведчики, наблюдавшие за вражеским войском, пока оно двигалось в походном порядке по дороге от Агригента к Гераклее, насчитали в нем не более семнадцати тысяч человек вместе с конницей. По сведениям, которые он получил от консула, численность противника должна была быть значительно большей.

Лабиен не знал, что предводитель рабов оставил в Терейских горах около восьми тысяч человек, которые, разделившись на десять отрядов, отправились на поиски труднодоступных мест, чтобы затаиться там от римлян в укрепленных лагерях. В числе этих восьми тысяч было много раненых. Они были большой обузой в походе. Мемнон же опасался, что римляне отрежут ему путь к Триокале.

Теперь Мемнон располагал только четырнадцатью тысячами пеших бойцов и тремя тысячами конницы. По прибытии в Триокалу он намеревался отослать в горные области на западе острова еще шесть тысяч человек. Триокалу он решил защищать с пятнадцатью или шестнадцатью тысячами воинов, включая людей Эвгенея, которых он оставил в крепости, и тех, кто охранял Термы Селинунта.

Строительство лагеря на правом берегу Галика уже подходило к концу, когда Лабиен получил обрадовавшее его сообщение из Гераклеи: в ее гавань прибыли корабли мавретанца Гомона, того самого, который три года назад по приказу царя Бокха высадился в Сицилии с тысячей воинов на помощь осажденному Афинионом Лилибею. Гомон и его воины из племени маврусиев участвовали в сражении при Скиртее. Претор Лукулл, осадив Триокалу, отпустил Гомона и его отряд с благодарственным письмом мавретанскому царю. Но тогдашний проквестор Лилибея Фабриций Руг уговорил Гомона задержаться в городе, пока еще не истреблены были шайки мятежников, укрывшиеся в окрестных горах. Лилибейский проагор с согласия всех членов городского совета постановил возместить ущерб, понесенный мавретанцами в связи с утратой ими их кораблей, захваченных мятежниками. Гомон уведомил своего царя о просьбе проквестора и лилибейцев, и тот разрешил ему остаться, если город возьмет на себя содержание его воинов. На западе острова Лилибей был, пожалуй, единственным городом, который мог более или менее защитить своих землевладельцев от разорения. Маврусийцы совместно с городскими ополченцами всякий раз успешно отражали нападения мятежных рабов или разбойничьих шаек свободных.

Под началом Гомона, прибывшего в Гераклею, было более восьмисот воинов. Хорошо вооруженные, они имели дикий и грозный вид. Их появление в городе преисполнило сердца гераклейцев мужественным стремлением положить конец «наглому господству беглых рабов». Более трех лет Гераклея находилась в положении большинства сицилийских городов, которые, по словам Диодора, «едва-едва могли считать своим лишь то, что находилось в пределах городских стен, то же, что было за стенами, считали чужим и принадлежавшим рабам в силу незаконного захвата». Афинион пытался заключить с властями Гераклеи «взаимовыгодный договор», а когда получил презрительный отказ, объявил о конфискации всех латифундий в гераклейской области и стал насаждать в них коммуны. Те из рабов, которые не были пригодны к несению военной службы или не решались примкнуть к восставшим, продолжали работать в господских имениях, поставляя в Триокалу зерно и другую сельскохозяйственную продукцию. Жители Гераклеи терпели жестокую нужду, так как город получал снабжение только по морю. К восставшим рабам гераклейцы питали жгучую ненависть и не только с нетерпением ждали римлян, но и сами готовились присоединиться к ним в качестве добровольцев. По всем городским кварталам формировались вооруженные отряды, которыми руководили самые богатые и уважаемые в городе люди. Они снабжали горожан оружием, участников войн привлекали в качестве командиров, обещая им крупные денежные вознаграждения, а бедняков подкупали небольшим, но регулярным жалованьем. К прибытию Гомона милиция города насчитывала не менее пяти тысяч человек.

Когда Лабиен узнал, что в Гераклее собралась столь внушительная сила, у него возник план, как нанести мятежникам поражение или хотя бы серьезные потери, используя воинов Гомона и гераклейских ополченцев. Он договорился с мавретанским стратегом и командирами ополчения, что те нападут на врага со стороны города в тот момент, когда они ввяжутся в сражение на правом берегу реки с его солдатами. План, конечно, был рискованный. Особенно беспокоили его ополченцы из Гераклеи, плохо обученные и слабо вооруженные.

Лабиен отправил в Гераклею когорту латинян под командованием одного из трибунов. Тот перевел солдат по мосту на левый берег реки, и уже на закате гераклейцы радостно приветствовали римский отряд, вступавший в город через распахнутые въездные ворота.

В это время Мемнон со своим войском быстро шел на запад вдоль морского побережья, обходя Агригент. Повстанцы вышли к нему в канун ноябрьских календ (30 октября) по римскому календарю. Мемнон уже знал от своих разведчиков, что к Гераклее подошел римский отряд численностью до пяти тысяч солдат. Он не сомневался, что римляне попытаются задержать его у Гераклейского моста. О том, что Аквилий с основными силами уже идет на Триокалу прямым путем от Ассора, он пока еще мог только догадываться, но не исключал этого. Поэтому он решил подойти к реке выше Гераклеи и, найдя брод, переправить воинов на правый берег, постаравшись это сделать незаметно для врага. После этого он мог без задержки идти прямо к Триокале.

Передовые отряды вышли к реке, когда уже стемнело, но об отдыхе никто не думал. Все понимали, что необходимо переправиться через реку как можно скорее, чтобы успеть дойти раньше римлян до моста под Алларой. Разрушив за собой мост, восставшие могли беспрепятственно добраться до Триокалы и приготовиться к защите крепости.

Брода найти не удалось. Пришлось рубить деревья, которые росли вдоль берега, и наспех вязать плоты. Переправа прошла более или менее организованно. Пешие плыли, держась за плоты со сложенным на них оружием и доспехами. Никто не утонул и не потерял оружия. Всадники с лошадьми также переправились без потерь. Последние отряды выбрались на противоположный берег перед самым рассветом. Обоз пришлось оставить на левом берегу.

Как только взошло солнце, Мемнон повел войско по направлению к Алларе. Примерно на полпути к ней со стороны Анкиры показался большой отряд римлян. Мисаген со своими всадниками приблизился к растянувшейся по дороге вражеской колонне и выяснил, что отряд насчитывает около пяти тысяч пеших воинов. Мемнон решил не ввязываться в бой, хотя соблазн был велик: пяти тысячам римлянам (это, несомненно, был передовой отряд консульской армии) вряд ли удалось бы продержаться на открытом месте более часа, сражаясь против его четырнадцати тысяч отборных пехотинцев с тремя тысячами конницы. Александриец не стал рисковать, так как опасался, что римский отряд, стоявший лагерем под Гераклеей, уже идет ему наперерез удобной дорогой и может опередить его в своем движении к переправе через Аллару. Заняв или разрушив мост, римляне долго могли удерживать там свои позиции, а с тыла на восставших надвигалось все консульское войско. Как вскоре выяснилось, опасался Мемнон не зря.

Марк Лабиен еще ночью узнал о том, что мятежники изменили направление своего движения и, выйдя к Галику в четырех милях выше моста у Гераклеи, стали переправляться через реку на плотах и вплавь. Он понял, что задуманная им стратегема не удалась. Римлянам пришлось лишний раз убедиться в том, что беглый гладиатор был не из тех, кого можно легко поймать в ловушку.

На рассвете Лабиен повел от Гераклеи к Алларе все свои силы, включая присоединившихся к нему мавретанцев и гераклейских добровольцев. Таким образом, легат уже располагал почти одиннадцатью тысячами бойцов. Он повел их прямой дорогой к мосту, перекинутому через Аллару. Лабиен надеялся опередить противника, занять мост и удерживать его до подхода консульского войска.

Уже в пути Лабиена догнали виаторы Аквилия с сообщением о том, что консул со всеми своими легионами уже идет от Анкиры, послав вперед пятитысячный отряд во главе с квестором Тубероном. Это придало молодому легату больше уверенности. Он приказал солдатам прибавить шагу, и в три часа пополудни колонна воинов, растянувшаяся по дороге почти на две мили, приблизилась к реке Алларе и одноименному городу, стоявшему на левом его берегу. Город был покинут жителями еще в начале года, после того как беглые рабы взяли его приступом и разграбили.

Солдаты передовой когорты уже подходили к мосту, когда хвост колонны подвергся нападению конницы мятежников. Было ясно, что основные силы противника уже на подходе, и Лабиен приказал командирам выстраивать солдат для битвы.

У самого моста заняли позиции когорты латинян. На правом фланге, вдоль по берегу реки, выстроились все гераклейцы и мавретанцы во главе с Гомоном.

Восставшие пошли в наступление прямо с похода, быстро перестраиваясь в боевой порядок. Они мощной лавиной обрушились на стоящий перед мостом латинский легион. Им необходима была быстрая победа, поскольку они знали, что в тылу у них очень скоро должен был появиться передовой отряд консульского войска.

На предмостном пространстве сразу началась беспощадная резня. Хотя в легионе Лабиена многие солдаты были участниками битвы при Аквах Секстиевых, они едва сдерживали бешеный натиск мятежников. На правом фланге гераклейцы и мавретанцы поначалу бились отважно, но они не могли сравниться в силе и умении владеть оружием с повстанцами, закаленными в горниле жестокой трехлетней войны. Очень скоро все гераклейцы и мавретанцы во главе с Гомоном были отброшены к реке, и здесь уже шла не битва, а избиение людей, не подготовленных к страшному напряжению битвы не на жизнь, а на смерть. Только мавретанцы дрались, недешево отдавая свои жизни. В их числе был убит Гомон. Из гераклейцев спаслось несколько сот человек, бросившихся вплавь через реку.

Покончив с Гомоном и гераклейскими добровольцами, левое крыло восставших обратилось против врагов, сражавшихся у моста. Марк Лабиен, бившийся в одном ряду с антесигнанами латинской когорты, понял, что недолго еще продержится, если не подоспеет Туберон со своим отрядом. Он еще больше пал духом, когда солдаты, сражавшиеся слева от моста, закричали, что на противоположном берегу появилась вражеская конница.

Это были всадники во главе с Эвгенеем, примчавшиеся из Триокалы. Трехтысячный отряд пеших воинов сирийца почти бегом двигался следом за всадниками, но он еще находился в двух милях от места сражения. Мемнон сразу после переправы через Галик послал к Эвгенею гонца, чтобы уведомить его, что во второй половине дня он подойдет к Триокале. Но Эвгеней уже знал от своих разведчиков и о том, что большой отряд римлян приближается к Алларе, и о том, что от Анкиры туда же двигается все консульское войско. Сириец понял, что враг опередил Мемнона, который вынужден будет с боем прорываться к мосту, и поспешил к нему на помощь с тремя тысячами пеших бойцов и четырьмя сотнями всадников.

Но как ни спешили Эвгеней и его бойцы, передовой отряд консула под командованием квестора Туберона подошел к реке на четверть часа раньше них. Туберон с ходу атаковал восставших с тыла. Мемнон едва успел развернуть против римлян часть своих сил и сам повел их в бой. В это время Сатир, Думнориг и Алгальс отбросили римлян от моста, но видя, что Мемнон, Багиен и Мисаген попали в трудное положение, отказались от немедленной переправы через реку и продолжили бой на левом берегу.

С появлением отряда Туберона положение восставших резко ухудшилось, так как теперь они сражались на два фронта. Прибывшему к месту битвы Эвгенею и его отряду удалось только оказать помощь раненым, переходившим по мосту на правый берег реки. Немного позднее со стороны Анкиры показались легионы римлян во главе с консулом. Но в это время сражение у Аллары уже подходило к концу.

Мисаген и Астанабал, сражавшиеся у реки на правом фланге, собрали вокруг себя несколько сот всадников и повели их на помощь Мемнону и Багиену. Но им не удалось спасти положения. Оба нумидийца пали вместе со всеми своими всадниками, столкнувшись с броненосной конницей римлян, примчавшейся во весь опор к месту битвы со стороны Анкиры, а Мемнон и его воины еще некоторое время бились в полном окружении. Александриец, уже много раз раненный, терял силы, отражая мечом удары врагов.

Хотя квесторскому отряду, насчитывавшему пять тысяч ветеранов, противостояло не более трех тысяч восставших, изнемогавших от ран и усталости, эта битва на перекрестке двух дорог, одна из которых вела из Аллары в Гераклею, а другая – в Анкиру, продолжалась еще не менее часа. Теснимые врагом, повстанцы сбивались в круг и дрались с отчаянием обреченных. Однорукий Багиен, сражавшийся без щита, с открытой грудью, был убит дротиком, брошеннным в него с расстояния пяти шагов. Рядом с Мемноном оставались Керат и еще около сотни бойцов. Все они пали после доблестного сопротивления. Ни один из них не был ранен в спину, каждый выбывал из строя с почетными ранами на груди. Мемнон споткнулся о лежащие перед ним трупы и, падая, получил тяжелый удар мечом по гребню шлема…

* * *

Ювентина, Иона и Веледа в начале октября вернулись из Терм в Триокалу и проводили дни в тревожном ожидании известий, время от времени приходивших из восточных областей, где действовала армия восставших. Первая партия раненых прибыла в середине октября. Они рассказывали о блестящей победе Мемнона у реки Симет, о гибели римского легата, о легионном орле, захваченном у римлян после жестокого боя. Эта весть вызвала бурную радость в крепости. Эвгеней объявил о трехдневных жертвоприношениях олимпийским богам и братьям-богам Паликам, покровителям угнетенных Сицилии. У посвященных им алтарей было забито несколько десятков быков и большое количество мелких животных. Жертвоприношения сопровождались обильными возлияниями и пиршеством под открытым небом всех воинов и прочих обитателей крепости, включая окрестных жителей, во множестве сходившихся к алтарям, чтобы вкусить жертвенного мяса и выпить сладкого вина из погребов триокальских коммун.

В последний день празднества в Триокале неожиданно появился Амадок. Ювентина и Иона (Веледа не пошла на праздник, сославшись на плохое самочувствие) повстречали его на площади народных собраний, где они прогуливались в ожидании начала торжественного шествия к святилищу Паликов от храма богини Свободы, освященного осенью прошлого года. Фракиец сообщил им, что по приказу Пангея его корабль покинул гераклейскую гавань и стал на якорь в Термах Селинунта. Сам Пангей остался в Гераклее, занятый торговыми и ростовщическими делами.

– Я думала, что вы уже отправились в Грецию, – сказала Ювентина.

– Так оно и было, – отвечал Амадок. – Мы благополучно добрались до Миртойского моря, сделав за время плавания единственную остановку на Кифере, и уже в середине боэдромиона вошли в Пирей. В Афинах мы пробыли десять дней, но Пангей вдруг заявил, что ему нужно вернуться в Сицилию. Мне он сказал, что у него неотложные дела в Гераклее и Селинунте, но я-то догадывался, что он прибыл сюда из-за тебя…

– Безумный юноша! – тихо проговорила Ювентина.

– Разве Мемнон тебе ничего не говорил? – спросил Амадок, покосившись на Иону, которая стояла рядом и, разглядывая толпу у храма Свободы, только делала вид, что ей неинтересен чужой разговор.

– О чем?

– О том, что «Кибела» доставит тебя, по твоему желанию, либо в Афины, либо на Крит…

– Сколько раз мне повторять, что я не покину Сицилию без Мемнона! – с негодованием воскликнула Ювентина.

– Ведь это желание его самого, если, к несчастью… – начал Амадок, но Ювентина его перебила с досадой:

– Пангей и ты, Амадок… вы оба ходите за мной, подобно злым гениям, предвещая несчастья.

И она отвернулась от фракийца.

– Прости, я не должен был заводить этот разговор, – вздохнув, сказал тот.

– Оставьте меня в покое… и ты, и Пангей.

Амадок не стал больше докучать Ювентине и удалился.

Иона, пока подруга разговаривала с фракийцем, не произнесла ни слова, а когда Амадок исчез, смешавшись с праздничной толпой, вздохнула и заговорила:

– А ведь он прав. Я все время думаю о том, что будет, если… Придется погибнуть или бежать.

– Я уже говорила тебе… Если Мемнон умрет, я последую за ним, – обреченно сказала Ювентина.

– В Панорме живут мои родственники, – в раздумье продолжала Иона. – Когда настанет для нас черный день и все придет к концу, можно будет найти у них временный приют. Я еще ничего не говорила Эвгенею, но это единственный путь к спасению. Почему бы тебе и Мемнону не присоединиться к нам?

– Ты сама не веришь тому, о чем говоришь, милая моя Иона, – печально улыбнулась Ювентина. – Давай не будем больше об этом. В такой день! Пока что наши бьют римлян. Всего за два месяца Мемнон одержал над ними две победы…

– Ты еще надеешься на то, что рабы одолеют римлян?.. Тевтоны и кимвры уничтожены. Разве мы устоим? Мы теперь одни, совсем одни…

– А вот и Эвгеней, – прервав ее, сказала Ювентина.

Молодой сириец пробирался к ним сквозь толпу. Он был очень хорош в вышитой узорами новой тунике, поверх которой был наброшен нарядный плащ цвета шафрана.

– Передал все дела устроителям торжеств и теперь свободен, как ветер, – подойдя к женщинам, весело сказал Эвгеней и расцеловал Иону. – А где Веледа? – поинтересовался он.

– Ей нездоровится, она осталась в доме, – сказала Ювентина.

– Тревожится о Думнориге, – добавила Иона.

– Много ли пленных доставили в Триокалу? – обратилась Ювентина к сирийцу.

– Около двухсот, и все они римляне.

Ювентина оживилась.

– Есть ли среди них знатные? – спросила она.

– Три военных трибуна, один центурион-примипил и еще несколько всадников, остальные – мелочь… младшие центурионы и простые легионеры. Но почему ты спрашиваешь?

– Мемнон не забывает о наших друзьях, оставшихся на Крите. Все деньги, которые он получает от выкупа пленных, отсылаются им Сирту и Амфиараю.

– Есть еще один сенатор, – вспомнил Эвгеней. – Он попался еще в прошлом году и до сих пор не выкуплен.

– Мне нужны имена этого сенатора и всех римских всадников. Надо их отделить от остальных пленных и позаботиться, чтобы их хорошо кормили и не посылали на тяжелые работы.

– Хочешь поторопить их родственников с выкупом? – спросил Эвгеней.

– Вот именно, – сказала Ювентина, хотя думала совсем о другом. – Отправлю им письма прямо в Рим. Пусть раскошеливаются.

– Хорошо. Завтра же распоряжусь, чтобы всю знать отделили от остальных пленных.

Сразу по окончании празднеств в Триокалу стали приходить недобрые вести. Конные разведчики, посылаемые Эвгенеем к Ассору, возвращались и сообщали о том, что к римлянам ежедневно прибывают пополнения. О Мемноне не было слышно ничего достоверного, и это вызывало тревогу в столице восставших. Случайных людей в крепости заметно поубавилось. Покидали ее прежде всего свободные бедняки и нищие, которых ранее привлекали сюда бесплатные хлебные раздачи и брошенные дома, в которых можно было укрыться от дождей и ночных холодов. Непосредственно из трехтысячного гарнизона дезертировало около сотни человек. Остальные готовились к самому худшему – к жестокой осаде. Эвгеней ежедневно выводил воинов на занятия по боевой и строевой подготовке, одновременно усилив охрану ворот и стен города. Все же сириец не терял надежды на благоприятный исход военной кампании этого года. Близилась зима, уже начинали вздуваться реки из-за частых дождей, и римскому консулу, если бы он приступил к осаде Триокалы, трудно было бы снабжать продовольствием свою огромную армию: весь хлеб в западных областях острова был давно убран и свезен восставшими в заранее укрепленные места еще несколько месяцев назад по приказу Афиниона. В тылу у Аквилия находилась вся армия Мемнона. Римляне вполне могли попасть в то же положение, что и Лукулл, в позапрошлом году осаждавший Триокалу. Так рассуждал Эвгеней.

В шестнадцатый день пианепсиона (1 ноября) разведчики сообщили сирийцу о появлении десятитысячного римского войска под Гераклеей. Эвгеней терялся в догадках: почему нет гонцов от Мемнона? может быть, затеял очередную стратегему, чтобы заманить римлян в западню, как это удалось ему под Имахарой? Вечером того же дня ему доложили о том, что консульская армия, двинувшись от Ассора, уже подходит к Анкире.

Рано утром следующего дня в Триокалу вернулись разведчики из области Гераклеи с донесением, что по дороге к Алларе двигается большой римский отряд численностью не менее десяти тысяч солдат. А вскоре прискакал посланный Мемноном гонец, доложивший, что минувшей ночью его войско благополучно переправилось через Галик и ближе к вечеру должно подойти к Триокале…

* * *

Сражение при Алларе подходило к концу. Отдельные отряды повстанцев еще сражались, отступая к мосту. Эвгеней и его всадники, переправившись на левый берег реки, посеяли в рядах римлян панику своим неожиданным появлением. Многие из них были порублены, остальные далеко отхлынули от моста. Это дало возможность Тевтату и остальным командирам более или менее организованно отвести на правый берег не менее шести тысяч воинов. Эвгеней во время схватки был ранен в грудь стрелой, выпущенной из скорпиона. От верной смерти его спас прочный панцирь со стальным нагрудником…

На правый берег, кто по мосту, кто вплавь, переправлялись разрозненные группы повстанцев, многие из которых были ранены. В числе главных командиров живыми вышли из сражения Тевтат, Сатир, Думнориг и Алгальс. Сатир, отступая с несколькими десятками храбрецов, успел поджечь за собой мост. Четырехтысячная конница Аквилия, подоспевшая к концу битвы, была лишена возможности преследовать и уничтожать беглецов, которые в полном расстройстве к вечеру добрались до Триокалы.

Войско, приведенное консулом к Алларе, в сражении не участвовало. Лишь солдаты передового отряда во главе с квестором Тубероном, подоспевшего на помощь Лабиену, быстро покончили с окруженными на левом берегу мятежниками.

Римляне торжествовали победу. День подходил к концу. Четыре римских легиона и когорты союзников общей численностью до тридцати восьми тысяч солдат устраивались на ночлег по обе стороны дороги, ведущей от полуразрушенной Аллары к Анкире.

Победители вели себя беспечно и лагерь свой огораживали повозками из обоза: противник был окончательно повержен, никто из римлян не опасался нападения.

Оставшиеся в живых гераклейцы и латиняне из отряда Лабиена оплакивали своих земляков, погибших во время жестокой битвы. Из мавретанцев осталось в живых всего несколько десятков человек. Они подобрали бездыханное тело своего доблестного стратега Гомона и, умащивая его благовониями, готовили к погребению.

Весь берег реки южнее сгоревшего моста был сплошь усеян трупами. На предмостном пространстве, где шла особенно яростная борьба, бродили солдаты, которые разыскивали своих раненых товарищей среди громоздившихся вокруг мертвых тел и оружия.

Еще одно место свидетельствовало об особенно ужасной резне – это было место на перекрестке двух дорог, ведущих от Аллары к Гераклее и Анкире. Здесь были перебиты в неравном бою три тысячи повстанцев, попавших в окружение.

Лабиен, главный герой этой битвы, не получил ни царапины, хотя сражался в первых рядах вместе с антесигнанами перед знаменами трех когорт, защищавших мост. Смертельно уставший, он прохаживался немного поодаль от того места, где солдаты устанавливали для него палатку. Молодой легат страстно желал поскорее лечь на свою походную кровать и забыться сном.

Незадолго до заката к нему прискакал всадник, консульский виатор. Он известил Лабиена о военном совете, который был назначен на утро следующего дня.

– Присутствие всех центурионов от примипилов до гастатов обязательно, – предупредил виатор.

– Контуберналы! Ко мне! – позвал Лабиен.

В это время прибежавший со стороны реки молодой солдат доложил, что какая-то женщина требует, чтобы ее пропустили к консулу по важному делу.

– Пусть приведут ее ко мне! – приказал легат и обратился к обступившим его контуберналам:

– Оповестите трибунов и всех центурионов, от старших до младших, чтобы все они завтра утром явились к консулу на военный совет.

Сопалатники легата тотчас разошлись в разные стороны.

Повернувшись лицом к реке, Лабиен увидел молодую стройную женщину, которая быстро шла к нему в сопровождении нескольких легионеров.

Лабиен узнал ее. Это была Ювентина.

Лабиен не очень удивился нежданной встрече. Он уже знал о том, что Ювентина, переписываясь с ним, так долго скрывала от него. Она была женой Мемнона, предводителя мятежников, того самого гладиатора, который отличился в отчаянном бою на римском форуме четыре года назад во время празднования победы над Югуртой. Об этом еще весной ему поведал молодой Эмилий Скавр, с которым он случайно повстречался в Мессане.

Ювентина очень повзрослела с того дня, когда он видел ее в последний раз. Это было в Капуе после подавления восстания Минуция. Тогда она была еще совсем молоденькой девушкой с розовеньким личиком и настороженным взглядом больших серых глаз. Теперь она предстала перед ним в роскошном наряде римской матроны. Это была великолепно сложенная красавица. Именно такими с восхищением любовались мужчины во время многолюдных празднеств в Риме. Она была в столе из тончайшей ткани и в накинутом на плечи голубом палии. Только чудесные золотые кудри ее были стянуты темной траурной повязкой.

Ювентина тоже не выказала удивления, узнав его.

– Привет тебе, славный Лабиен! Я не ожидала, что встречу тебя, – тихо сказала она, остановившись в трех шагах от него. Голос у нее был глухой и какой-то безжизненный.

– Да покровительствуют тебе все боги и богини, прекрасная Ювентина, – как можно ласковее ответил римлянин. – Почему ты здесь? Мне сказали, что ты хочешь видеть консула по какому-то важному делу?

– Да, я хотела просить его, чтобы он позволил мне забрать тело моего мужа в обмен на четырех знатных пленников. Один из них сенатор, остальные трое – из благородного всаднического сословия.

– Я знаю, кто твой муж, – слегка нахмурившись, заговорил Лабиен. – В Мессане я беседовал с известным тебе Эмилием Скавром. Он мне все рассказал…

– Теперь это неважно, – сказала Ювентина. – Я хочу найти тело своего мужа и предать его погребению. Если консул…

– Тебе незачем беспокоить консула, – прервал ее Лабиен. – Обойдемся без него. Ты пришла не одна? – спросил он.

– Со мной восемь человек. Мы переправились через реку на лодках. Пленные неподалеку, на том берегу реки. Их охраняют мои всадники…

– Хорошо. Зови своих людей и занимайся поисками. После я отправлю за пленными своих солдат. Не забудь перед уходом зайти ко мне в палатку. Мне нужно поговорить с тобой…

* * *

Мемнон не погиб. Его нашли еще живым Амадок и Корбис среди трупов у развилки двух дорог, ведущих в Гераклею и Анкиру. Жестокий удар в голову потряс александрийца, но не убил. Он впал в глубокую кому. Ювентина и ее спутники осторожно сняли с его головы помятый шлем и освободили израненное тело от окровавленных доспехов.

Врач Осторий, осмотрев раны, произнес обнадеживающим тоном:

– Я возвращал к жизни гладиаторов, которые были в более ужасном состоянии. Храбрец потерял много крови, но парень он крепкий – должен выжить…

Ювентина, хотя она не надеялась найти Мемнона живым, все же прихватила с собой несколько чистых полос ткани. Раненого наскоро обмотали ими, после чего уложили на носилки. Рану на голове очень осторожно перевязал ему сам Осторий, так как она беспокоила его больше всего.

– Идите к реке и, не задерживаясь, переправляйтесь на тот берег, – отрывисто приказала Ювентина носильщикам.

Четверо юношей подняли носилки и, перешагивая через трупы, понесли их к реке.

– А вы подождите меня на берегу! – сказала Ювентина, обращаясь к Амадоку и Корбису, начальнику своей охраны. – Я скоро приду.

Она быстрыми шагами направилась к палатке Лабиена. У входа ее остановил молодой легионер, стоявший на страже.

– Он только прилег, не стоит его беспокоить, – сказал солдат.

– Требоний! Я не сплю, пусть она войдет, – донесся голос Лабиена из глубины палатки.

Римлянин встретил Ювентину, сидя на походной кровати. Вид у него был усталый. Он жестом показал ей на маленькую складную скамейку, стоявшую у входа в палатку.

Ювентина молча присела.

– Я должен был отказать тебе в твоей просьбе, – медленно заговорил Лабиен. – Твой муж был предводителем мятежных рабов. Римляне, конечно, осудят меня за мой поступок, если узнают. Но мне не превыкать, – он скупо улыбнулся. – Три года назад претор Лукулл пытался разобраться со мной за то, что я пронес в капуанскую тюрьму яд для Минуция, избавив его от позорной казни…

– Никто ничего не узнает, – промолвила Ювентина.

– Будем надеяться… Как зовут сенатора, которого ты привела для обмена?

– Секст Рубеллий Гемин.

– Знаю его. Среди сенаторов человек ничтожный. Но у него богатейшая вилла у Симбрувинского озера… Аквилий всегда косо смотрел на попавших в плен к врагу и, возможно, пожертвовал бы этим знатным пленником ради удовольствия перебросить голову главного мятежника через стену Триокалы с засевшими в ней остатками его разбитого войска. Наши предки допускали подобное варварство даже по отношению к врагу, считавшемуся достойным противником[143]. Но я обязан жизнью тебе и Думноригу. Я всегда об этом помню. Ты спасла меня от верной смерти под Капуей, потом благодаря твоему письму Думнориг оказался в лагере у Родана и самоотверженно рисковал своей головой, спасая меня, раненого, от ярости амбронов под Аквами Секстиевыми… Он еще жив?

– Я видела его сегодня в Триокале, – ответила Ювентина, думая о Мемноне и желая только одного – поскорее уйти.

– После битвы с тевтонами Думнориг неожиданно исчез, – продолжал Лабиен. – Рассказывали, что у него была стычка с каким-то обозником из-за добычи. Обозника нашли мертвым, а Думнориг, боясь судебного разбирательства, предпочел не возвращаться в лагерь.

– Это не совсем так, – мягко возразила Ювентина. – Два негодяя напали на тевтонскую девушку, попытавшись изнасиловать ее у него на глазах. Думнориг вступился за нее. Произошла короткая схватка, во время которой один из обозников был убит, а второй спасся бегством.

– Я не поверил чужим россказням о нем. Хотя он и варвар, но в его сердце есть место для благородства и чести. Мой друг Серторий оставил о нем самые добрые воспоминания. Мне он спас жизнь. Я у него в долгу. Если доведется, я постараюсь избавить его от пыток и креста… А тебе, Ювентина, я еще раз предлагаю воспользоваться моим предложением, которое я сделал тебе четыре года назад в Капуе.

– Ответ мой тот же, что и раньше, – твердо ответила Ювентина.

– Неужели вернешься в Триокалу? Подумай, ее дни сочтены. Стоит ли подвергать себя опасности?.. Одно твое слово – и я завтра же отправлю тебя в Италию.

Ювентина отрицательно покачала головой.

– Не буду скрывать от тебя, Лабиен. Я уже решила, что буду искать спасения на Крите. Беглым рабам там еще можно вздохнуть свободно…

На губах Лабиена дрогнула слабая улыбка.

– Такой ты и останешься в моей памяти… гордой, смелой и свободолюбивой. Именно такой ты мне всегда нравилась. Будь ты римлянкой, я без колебаний предложил бы тебе выйти за меня замуж. Но я поклялся идти по выбранному мною пути. По возвращении в Рим меня ждет женитьба на девушке из патрицианского рода. Это мне необходимо для дальнейшего продвижения по службе, потому что мой род незнатен. Впереди меня ждет долгая и упорная борьба сначала за квестуру, потом эдилитет, претуру и, наконец, консульство. Я должен всего этого достигнуть и достигну, потому что чувствую в себе большие силы и способность хоть сейчас возглавить легионы, чтобы повести их к победе в любой войне…

Он остановился, словно досадуя на свою откровенность.

– Если передумаешь, возвращайся, – после короткой паузы сказал он. – А пока мне остается пожелать тебе, чтобы все великие боги и богини тебе покровительствовали. Прощай, Ювентина! Спасибо тебе за все.

– Прощай, Лабиен! Я тоже буду с благодарностью помнить о тебе. Да поможет тебе Юпитер и защитит Марс!

Ювентина, выйдя из палатки, торопливо зашагала к реке.

Там ее с нетерпением и беспокойством ожидали Амадок и Корбис, удерживая на плаву лодку.

– Римляне отправились сопровождать носилки, – сказал Амадок, помогая Ювентине войти в лодку. – С ними центурион. Он нам не доверяет. Грозился пустить в ход мечи, если обнаружится обман.

– О чем разговор? Передадим римлянам пленных и мирно разойдемся.

– Если бы легионеры могли узнать в раненом самого Мемнона, они подняли бы большой шум, – проговорил сквозь зубы Корбис, отталкивая лодку веслом от берега.

Ювентина тоже не без тревоги думала о том, как поступил бы Лабиен, если бы знал, что Мемнон жив. Но все прошло благополучно. Обмен был произведен в глубине небольшой рощицы в неполной миле от реки.

Центурион и его легионеры, выйдя из рощи, поспешили обратно к реке в сопровождении вызволенных из плена соотечественников.

Начало темнеть. Когда римляне скрылись из виду, Ювентина обратилась к Корбису и двенадцати всадникам своей охраны:

– Война закончилась нашим поражением. Триокала обречена. Там всех нас ждут лишения, голод и смерть. Мемнон тяжело ранен. Он сражался, как подобает великому воину, с самого начала и до конца сражения. Он сделал все, что мог, предводительствуя войском. Я решила вместе с ним покинуть Сицилию. Корабль ждет нас в Термах. Владелец корабля обещает доставить всех нас на Крит. Места на нем хватит всем. На Крите мы найдем приют в загородном поместье близ Кидонии. Вы уже знаете, что там живут в коммунистической колонии наши братья. Решайте!

Никто не захотел возвращаться в Триокалу. Только Осторий попросил отпустить его.

– Что мне делать на Крите? Пусть я пасынок Рима, но жить и умереть хочу только в нем.

Ювентина сурово отказала:

– Молчи, старик. Я не могу оставить Мемнона без помощи такого опытного врача, как ты. Если нам удастся благополучно добраться до Крита, у тебя будет возможность вернуться в Италию… Обещаю тебе это. Только зачем тебе возвращаться в Рим и доживать там век в нищете и одиночестве?..

Осторий вместо ответа только вздохнул.

Маленький отряд покинул рощу. Всадники, спешившись, вели коней в поводу следом за носилками, на которых лежал недвижимый Мемнон, прикрытый плащом. Носилки несли четыре воина.

Еще до наступления темноты отряд вышел на дорогу, которая вела к Термам Селинунта.

В это время раненый застонал и пришел в себя.

– Опустите носилки! – приказала Ювентина.

– Где я? – слабым голосом произнес Мемнон.

– Я с тобой, родной мой. Ты в безопасности, – ласково сказала Ювентина.

– Ювентина!.. Это ты?.. Я плохо вижу тебя… Мы разбиты?

– Не волнуйся, милый. Тебе нужен покой…

– Не могу вспомнить… сражение… мы были окружены…

– Теперь все это позади. С тобой друзья. Мы идем в Термы Селинунта. С нами Осторий, врач. Он говорит, что раны твои неопасны…

– Скажи…

– Береги силы… не задавай вопросов. Я сама тебе после обо всем расскажу. В Термах нас ждет корабль. Когда-то, помнишь, ты обещал увезти меня на Крит, в Кидонию. Мы вместе об этом мечтали. Теперь не ты, а я отвезу тебя туда… Потерпи, дорогой.

Но Мемнон уже не слышал ее, снова впав в забытье.

Еще не погасли звезды, когда отряд добрался до Терм Селинунта и прошел по улицам спящего городка к одному из причалов, у которого покачивалась на волнах «Кибела», двухпалубный корабль Пангея.

По прибытии Ювентины и ее спутников матросы и гребцы, подгоняемые зычными возгласами кормчего, засновали по обеим палубам, готовясь к дальнему плаванию. Носилки с раненым Мемноном отнесли на верхнюю палубу. Осторожный Пангей, как только Амадок коротко поведал ему о поражении восставших под Алларой, не стал дожидаться рассвета и приказал кормчему как можно скорее выходить в море. Он словно предчувствовал опасность, и, как оказалось, не напрасно.

Никто из беглецов не мог предположить, что освобожденный из плена сенатор Рубеллий Гемин еще на правом берегу Аллары сообщит центуриону, уводившему освобожденных пленников в римский лагерь, что узнал в раненом Мемнона, главного предводителя мятежников, когда его проносили мимо него на носилках.

Это сообщение поразило центуриона.

– Ты не ошибся? – вскричал он, остановившись.

– Я почти год был в плену, видел этого варвара несколько раз и хорошо его запомнил…

– Ну нет! От меня он не уйдет, – со странным блеском в глазах произнес центурион. – Сколько миль отсюда до Триокалы? – быстро спросил он, обратившись к сенатору.

– Не меньше четырех… Но что ты задумал?

– Всего четыре мили! Ах, маловато! Они успеют дойти до своей крепости. Но все же я постараюсь догнать и перебить всю эту сволочь…

– С десятью легионерами? – удивился Рубеллий Гемин. – Но их четырнадцать человек, все конные и хорошо вооружены.

Но центурион уже не слушал сенатора.

– Ну-ка, Апустий, – обратился он к одному из легионеров, – помоги мне снять латы.

С помощью солдата центурион быстро освободился от доспехов и остался в одной тунике.

– Если побегу налегке, то успею быстро добраться до лагеря и собрать турму всадников, – пробурчал он, снимая с головы шлем и передавая его Апустию.

– Но мост сожжен, – с сомнением произнес один из легионеров. – Как ты переправишь всадников через реку?

– Пустое, – пренебрежительно махнул рукой центурион. – Если я посулю им по сотне денариев каждому, они не будут долго раздумывать, перед тем как переплыть реку вместе с лошадьми… Побереги мои доспехи, Апустий!

– Я должен тебя предупредить, – сказал сенатор.

– О чем?

– В Триокале я случайно услышал разговор этой женщины с одним из мятежников. Они говорили по-гречески, но я неплохо знаю этот язык…

– И о чем же они говорили? – с нетерпением спросил центурион.

– Из их разговора я понял, что они не собираются возвращаться в Триокалу. Собеседник этой женщины убеждал ее идти в Термы Селинунта. Там, по его словам, их ждет корабль. Женщина ответила согласием…

– Вот оно что! Тем лучше, – обрадовался центурион. – Тогда я успею их нагнать, клянусь самим Юпитером! – и со всех ног помчался к реке.

– Какая прыть! – воскликнул один из солдат. – Меркурий, вестник богов, и тот позавидовал бы!

– Разве ты ничего не понял? – спросил его легионер, которого звали Апустий.

– Признаться, мне невдомек.

– Неужели не помнишь о декрете консула, который он опубликовал в Ассоре? В нем он пообещал за голову главного мятежника тридцать аттических талантов. Это же семьсот восемьдесят шесть тысяч сестерциев! Два всаднических состояния!

– А ведь верно, клянусь Марсом!..

Между тем центурион, добежав до реки, столкнул в воду одну из лодок, вытащенных на берег, вскочил в нее и взялся за весла. Усиленно работая ими, он в несколько минут переправился на левый берег. Выскочив из лодки, он что есть духу помчался в сторону дымившегося кострами лагеря.

Было уже почти темно, когда центурион добежал до первого сторожевого поста.

Его окликнули часовые, требующие пароль.

Центурион, назвав пароль, крикнул часовым, что торопится с важным донесением к префекту конницы и не останавливаясь стремительно проследовал мимо рядов палаток и горящих возле них костров, окруженных солдатами, к тому месту, где торчали столбы с веревочными загородками для лошадей. Здесь, у коновязей, стояли лошади легионной конницы…

Перед входом в палатку префекта путь центуриону загородил часовой в полном вооружении.

– Стой! – крикнул он. – Префект только уснул и велел не будить его до самого утра.

– Срочное дело, приятель, – тяжело дыша, сказал центурион. – Буди его. Дорого каждое мгновенье.

Префект, разбуженный часовым, выскочил из палатки.

– Что такое? Клянусь Юпитером, это ты Цицерей? – вскричал он, узнав центуриона и тараща на него заспанные глаза. – Что случилось?

– Пройдем в палатку, я все объясню.

Они ушли в палатку, и Цицерей в немногих словах объяснил префекту, каким образом они вдвоем могут разбогатеть по консульскому декрету сразу на тридцать талантов, если завладеют головой главного мятежника.

– Нужны твои всадники, Гай Ларций. Одной турмы будет достаточно… Есть ли у тебя карта?

– Да, вот она, на барабане.

– Пододвинь-ка лампу поближе… Смотри, если мы спустимся ближе к морю берегом реки, то обязательно найдем там мост между Гераклеей и Термами Селинунта. Это не больше трех миль. Оттуда до Терм Селинунта еще около шести миль. За ночь вполне управимся. Как ты думаешь?

Префекта конницы Гая Ларция не нужно было долго уговаривать. Ночная погоня за тридцатью талантами стоила любых хлопот и опасностей.

На всякий случай префект поднял по тревоге не одну, а две турмы. Одна из них должна была, переправившись вброд через Аллару, мчаться в сторону Триокалы. Ларций растолковал декурионам этой турмы суть дела. Он приказал, если удастся, догнать и перебить всех сопровождающих носилки с телом предводителя мятежных рабов, а голову последнего отрубить и доставить ему, Ларцию. Цицерей же с тридцатью всадникми поскакал по дороге вдоль левого берега реки вниз по ее течению.

Ночь выдалась темная, безлунная. Всадники ехали по дороге, держа в руках зажженные факелы. В полночь они добрались до моста и переправились на правый берег Аллары.

Перед самым рассветом Цицерей и его спутники на измученных бешеной скачкой лошадях прискакали в Термы Селинунта. Всадники промчались по главной улице городка и выехали к берегу моря.

Но римлян ждало разочарование. Они опоздали буквально на несколько минут. В это время уже заалел восток, и они увидели корабль, который, взмахивая тридцатью парами весел, отходил от причала.

На верхней палубе корабля всадники различили неподвижно стоявшую фигуру молодой женщины. Ветер развевал на ней одежду, обрисовывавшую ее великолепный гибкий стан…

Здесь, читатель, мы простимся с Мемноном и Ювентиной. Как сложится их дальнейшая судьба? Доберутся ли они до основанной их друзьями критской колонии? Встретятся ли они с Сиртом, Астианаксом, Лееной и Акте? Оправится ли доблестный александриец от жестоких ран, полученных им в последнем сражении? Никто не знает. Корабль Пангея, покинувший гавань Терм Селинунта, шел прямым курсом на Крит под всеми парусами и на веслах. Дул крепкий попутный ветер. При такой погоде можно было рассчитывать на то, что не более чем за шесть или семь дней мореплаватели благополучно достигнут критских берегов.

Глава десятая

Последние

Вместе с трехтысячным отрядом Эвгенея еще около семи тысяч человек во главе с Тевтатом, Сатиром, Думноригом и Алгальсом отступили в Триокалу. Раненого Эвгенея в сопровождении плачущей Ионы отвели во внутренние покои царского дворца. Наконечник стрелы довольно глубоко проник в грудь сирийца. Он потерял много крови и ослабел настолько, что не мог передвигаться без посторонней помощи.

Весь остаток дня и всю ночь в крепости никто не спал. На сходке воины решали, что делать дальше. Тевтат, Эргамен и Амфиарай призывали защищаться в Триокале. Сатир, Думнориг и Алгальс были за то, чтобы с частью сил отступить в горы, где были заранее укрепленные места с запасами продовольствия, и там продолжать борьбу. Многие вспоминали о том времени, когда Мемнон успешно действовал со своими отрядами в тылу у Лукулла, осаждавшего Триокалу, и эта тактика в конце концов заставила римлян снять осаду.

– Не стоит всем нам запираться в одной Триокале, – говорил Сатир, выступая на сходке. – В Терейских горах мы оставили восемь тысяч наших братьев. Они разделились на малые отряды и укрепились в неприступных горных лагерях. То же сделаем и мы. Этим мы заставим римлян раздробить свои силы. Пусть рыщут в горах такими же небольшими отрядами, а мы будем использовать любую возможность, чтобы наносить им смелые удары из засад. Кто знает, на чью сторону склонится успех в грядущих превратностях войны?..

Большинство решило остаться в Триокале. Сатир и Думнориг в ту же ночь ушли из крепости с отрядом почти в две тысячи воинов. Они повели его к Мотии, в которой оставалось около трех тысяч человек под начальством Скопада. В дальнейшем Сатир намеревался с частью отряда занять Геиркту[144], неприступную гору на западном берегу острова. Туда еще Афинион свез часть урожая, собранного весной в областях Дрепана и Галикии.

Ионе удалось убедить Эвгенея больше не испытывать судьбу и ехать с ней в Панорм. Там проживал один из родственников Ионы. Она надеялась, что тот не откажется помочь ей и ее возлюбленному устроиться на корабль, следующий к берегам Греции. На Лесбосе, в Митилене, жили родители Ионы. После того как погиб Диоклид, муж Ионы, отец прислал дочери письмо, в котором уговаривал ее вернуться домой. Но тогда Иона предпочла бежать от родственников покойного мужа к Эвгенею. Конечно, отец ни за что не согласился бы породниться с беглым рабом-сирийцем. Поэтому Иона решилась по возвращении в Митилену представить ему Эвгенея греческим купцом из Эпира, ограбленного разбойниками.

Еще до рассвета Иона вывезла раненого из города на повозке, запряженной двумя мулами. В пути молодой сириец, страдая от раны, то ругал себя дезертиром, то оправдывался тем, что в будущем обязательно подробно опишет войну сицилийских рабов против Рима.

– Мне следовало бы умереть, как Манию Эгнацию… как Мемнону, в бою, с мечом в руке, – трясясь на повозке и сдерживая стоны, говорил сириец Ионе. – Это был бы достойный конец… Но я не забуду… если выживу, все напишу в своих записках… Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, одного из немногих образованных участников этой войны, напишет о ней правду. Наше правое дело извратят будущие историки из среды благополучных сословий, которые будут изображать нас варварами и злодеями. Такими мы и останемся в памяти будущих поколений. Может быть, мои правдивые воспоминания оставят след в анналах какого-нибудь ученого грека, которому я передам свои записки.

Иона соглашалась с ним, только бы вывести его из подавленного состояния…

Спустя много лет историк и философ Посидоний с Родоса во время своего морского путешествия посетил остров Лесбос, остановившись на несколько дней в Митилене. Посидоний в то время уже готовил к публикации первые книги своей «Истории», являвшейся продолжением фундаментального исторического труда Полибия. Кто знает, может быть, там он встретился с Эвгенеем или кто-то другой передал историку его записки о рабской войне в Сицилии, и эти записки стали ценным дополнением к тем тенденциозным сообщениям, которые Посидоний получал от надменного и недобросовестного римлянина, каким являлся Луций Лициний Лукулл, коротавший свой век изгнанником в Гераклее Минойской, или в беседах с его шурином Метеллом Нумидийским, который посетил Родос в период своего временного изгнания из Рима год спустя после описываемых событий.

Современные исследователи полагают, что Посидоний – единственный из писателей, который, будучи современником тех событий, более или менее точно запечатлел в своем большом сочинении сицилийскую эпопею. Он был родосским греком и не очень-то считался с гордостью потомков Ромула, не видевших в войнах с рабами ничего, кроме варварства, разрушений и позора своих поражений. Римские писатели только вскользь упоминали об этих событиях, избегая каких-либо подробностей. К сожалению, труд Посидония не дошел до наших дней, но, как считают, Диодор Сицилийский особенно прилежно использовал его сочинение при написании своей «Исторической библиотеки», сохранившиеся отрывки которой послужили основой для нашего повествования.

На следующий день после разгрома мятежников у реки Аллары Маний Аквилий собрал военный совет. Консул объявил, что завтра, восстановив мост, легионы двинутся к Триокале.

– Пора кончать с позором этой войны. Мы должны взять противника не измором, а приступом в самое ближайшее время. Я уже послал виаторов в близлежащие города с требованием немедленно прислать мне как можно больше катапульт, баллист, онагров и скорпионов. Сами мы тоже не будем терять времени и приступим к сооружению осадных башен, таранов и виней. Думаю, подготовительный период займет не более месяца. Триокала должна пасть в течение одного или двух месяцев. Раньше я просил сенат о продлении моих полномочий в Сицилии. Пожалуй, теперь в этом нет необходимости. Я покончу с мятежом еще до начала нового года.

На рассвете следующего дня римляне принялись восстанавливать сожженный рабами мост. Уже на второй день он был готов.

Первой переправилась на правый берег трехтысячная конница союзников. Она должна была произвести рекогносцировку местности вокруг Триокалы.

Следом за конницей по мосту двинулись основные силы консульского войска: четыре римских легиона и около пятнадцати тысяч союзников. Солдаты поредевшего латинского легиона под командованием Лабиена остались на левом берегу Аллары, чтобы позаботиться о раненых и заняться погребением павших…

Сражение при реке Алларе было последним правильным сражением восставших с римлянами. Но война продолжалась еще долго. Восставшие нигде не концентрировали своих сил, и консулу Аквилию, как и предполагали Сатир и Алгальс, пришлось дробить свое войско, отправляя легатов и военных трибунов с большими отрядами против повстанцев, засевших в своих укрепленных горных лагерях. Таких лагерей особенно много было в Терейских горах. На западе острова в руках восставших оставалась Мотия, начальником гарнизона которой был ахеец Скопад. На горе Геиркте засели Сатир, Алгальс и Думнориг с тысячей бойцов.

В Триокале оставалось не более восьми тысяч человек. Они в течение двух месяцев оказывали яростное сопротивление римлянам, пытавшимся овладеть крепостными стенами. Город казался неприступным. Но против разного рода осадных орудий и стенобитных машин, катапульт, баллист и онагров, свезенных к Триокале со всей Сицилии, не могли выдержать никакие стены. В один из последних дней ноября под ударами таранов рухнула одна из стен, примыкавших к башням Гераклейских ворот. Римляне ворвались в нижнюю часть города. Здесь восставшие в течение дня продолжали драться на узких улицах и, отступая на вершину горы, поджигали за собой все, что могло гореть. Только к вечеру всякое сопротивление в нижней части города было подавлено.

Аквилию в течение еще почти целого месяца пришлось осаждать несколько тысяч повстанцев, засевших на вершине Триокалы, которая была сильно укреплена со стороны Гераклеи и Скиртеи (с других сторон ее обступали высившиеся вокруг совершенно неприступные скалы). Но у мятежников быстро иссякли съестные припасы, так как большая часть продовольственных складов осталась в нижней части города. Римляне овладели укреплениями, когда лишь немногие из осажденных, ослабевших от голода, с трудом удерживали оружие в руках. Эргамен, его сын Гермий и еще около сотни человек заперлись в царском дворце и сами подожгли его. Все они погибли в пламени вместе с хранившимися там сокровищами. Победителям не удалось захватить никакой добычи. Тевтат и Амфиарай нашли в себе силы, чтобы поразить себя мечами, когда враги с победными криками ворвались на вершину горы. Остальных римляне захватили еще живыми. По приказу Аквилия их сначала избивали скорпионами, затем сбрасывали с крутизны скал, окаймлявших вершину горы.

Покончив с Триокалой, консул обратил большую часть своих сил против Мотии. Там оставалось около трех тысяч мятежников во главе с ахейцем Скопадом. Год приближался к концу, и Аквилий торопился закончить войну. Но ей, казалось, не видно было конца. Римлянам приходилось разыскивать в горах укрепленные лагеря восставших и подолгу держать их в осаде.

В начале нового года им удалось взять приступом последний лагерь в Терейских горах. Там со всею беспощадностью действовал квестор Туберон. В своих письмах консулу он хвастался, что вдоль почти всех дорог, ведущих в Сиракузы, он расставил кресты с распятыми на них беглыми рабами. В это время Аквилий безуспешно осаждал мятежников, укрепившихся в Мотии и на горе Геиркте. Консул приходил в ярость от мысли, что ему, вероятнее всего, не придется завершить войну окончательной победой, так как срок его полномочий истек, а в Сицилию, по слухам, рвутся за военной славой преторы Рима, ставленники оптиматов. Марий писал ему, что сенат несколько раз откладывал принятие постановления относительно Сицилии. Ожидая со дня на день известия о том, что сенат по старинному обычаю назначит ему преемника, Аквилий готов был вступить в переговоры с засевшими в своих лагерях беглыми рабами. Однако его предложение объявить амнистию всем мятежникам, если они сложат оружие, было с негодованием отвергнуто большинством членов военного совета как не соответствующее величию и достоинству римского народа.

Но Аквилий не стал опускать рук и прекращать военные действия во вред будущему своему преемнику, как это сделал Лукулл, не совладавший с ненавистью к своим политическим противникам в Риме. Лукулл поплатился изгнанием за свое злобное высокомерие и беззастенчивое казнокрадство, которое он совершил в надежде, что это сойдет ему с рук. Такая же участь постигла и Гая Сервилия Авгура, который, подобно Лукуллу, поддался денежному соблазну, похитив миллион сестерциев, отпущенный римским эрарием на содержание провинциальных войск: он добровольно покинул Италию, не дожидаясь обвинительного приговора суда.

В отличие от своих предшественников Аквилий очень аккуратно обращался с казенными деньгами, выдавая их строго под отчет на самые необходимые нужды. Хотя впоследствии и он не избежал судебного преследования по обвинению в вымогательстве, но это уже была другая история, о которой мало что известно. Скорее всего, получив в управление Сицилию после завершения войны с рабами, Аквилий грабил провинцию с такой же беззастенчивостью, как это делали Лициний Нерва, а впоследствии Гай Корнелий Веррес. Известно только, что защищал его Марк Антоний, лучший судебный оратор Рима. В конце своей речи перед судьями Антоний разорвал на своем подзащитном тунику, показав им его грудь, покрытую рубцами и шрамами от ран, полученных в сражениях за отечество, а потом долго рассказывал о его героическом поединке с вождем мятежных рабов Афинионом, который нанес ему тяжелую рану в голову. В конце концов, Аквилий был оправдан.

В первой половине января Аквилий получил долгожданное письмо от Мария. В нем было мало утешительного. Арпинец писал, что весь Рим взбудоражен выступлениями плебеев, возмущенных дороговизной хлеба, и в этом деле их поддерживают популяры во главе с Сатурнином и Главцией. Письмо заканчивалось словами: «Сенат заседает каждый день, но после твоего сообщения о взятии Триокалы, похоже, все потеряли интерес к сицилийским делам. По моему мнению, твой несомненный успех несколько охладил пыл городских преторов, ранее домогавшихся управления Сицилией, так как они опасаются, что ты успеешь подавить там все очаги сопротивления и со славой возвратишься в Рим, а твоему преемнику достанется разоренная войной провинция и все, что с этим связано».

В письме друга не было ни слова о том, намеревается ли сенат послать ему преемника или оставит его управлять провинцией в звании проконсула. Но все же Аквилий немного приободрился и с удвоенной энергией повел свое наступление на мятежников, засевших в Мотии. Осажденные с суши и с моря, они уже были сильно измождены голодом. В самом начале января римляне ворвались в город, разбив таранами главные въездные ворота. Уличные бои продолжались два дня. Скопад погиб вместе с последними защитниками города.

По сообщениям проагоров Панорма, Гиккара и Парфеника, часть мятежников спаслась бегством на кораблях критских пиратов (это было первое неприятное сообщение для людей, связанных с морской торговлей, а немного позднее стало ясно, что поход Марка Антония к Криту и Киликии не принес никаких результатов, потому что морской разбой принял еще большие размеры, чем прежде). Аквилий приказал стянуть из всех сицилийских гаваней к западному побережью до ста двадцати военных кораблей, чтобы надежно отрезать от моря последнее убежище восставших на горе Геиркте.

«Оставалась еще тысяча рабов под предводительством Сатира», – писал Диодор.

Тарентинец сделал все возможное, чтобы превратить свой лагерь на вершине Геиркте в неприступную крепость. Гора эта была знаменита тем, что во время Первой Пунической войны здесь долгое время оказывал сопротивление римлянам Гамилькар Барка. Теперь здесь укрепились восставшие рабы, поклявшиеся друг другу умереть, но не сдаваться врагу. Они делали частые вылазки и не раз обращали римлян в бегство. Это заставило Аквилия пойти на небывалый шаг. Он тайно обратился к мятежникам с предложением вступить с ним в переговоры. Для этого он подослал к ним пленного повстанца с предложением сдаться на условиях сохранения им жизни.

Сатир не поверил обещанию Аквилия.

– Знаю я этих законников, – сказал он, обращаясь к товарищам. – Если Аквилий обещает сохранить нам жизнь, значит, он должен предоставить нам и свободу. Но как он исполнит свое обещание? Отпустит нас безоружными на все четыре стороны? Неужели вы думаете, что римляне пойдут на это?

Однако большинство осажденных, зная о затруднительном положении римского консула, склонилось к тому, чтобы, выслав парламентеров, уточнить условия сдачи.

Переговоры с Аквилием вел Алгальс. Римлянин клятвенно заверил его, что сохранит мятежникам и жизнь, и свободу. Испанец совершил ошибку, подробно не оговорив условия сдачи.

Впрочем, Аквилий заранее знал, что нарушит свое обещание при любых обстоятельствах. Как только повстанцы спустились с Геиркте и сложили оружие, их немедленно окружила многочисленная стража.

Толпу пленников пригнали к тому месту на берегу моря, где была разбита палатка консула. Аквилий, восседая перед ней на курульном кресле, сразу же пустился в пространные рассуждения о том, что его обещание не подвергать наказанию никого из беглых рабов, сложивших оружие, вовсе не означает, что они немедленно получат свободу. Смысл его речи заключался в том, что он, консул, ничем не нарушает своей клятвы, так как по закону должен был бы приказать распять на крестах подлых и дерзких рабов, осмелившихся поднять оружие против своих законных господ, однако никто из них не будет казнен по его приказу, и тем самым он полностью выполняет данную им клятву, сохраняя им жизнь.

– Что касается свободы, – продолжал Аквилий, – то я, как римский магистрат, совершил бы неслыханный поступок, вознаградив людей, виновных в тягчайших преступлениях, милостью, которая не всегда оказывается даже достойным рабам. Своей консульской властью я уже дополнил уложение Рупилия[145] новым законом, который под страхом смерти запрещает рабам Сицилии прикасаться к оружию. Теперь никто, в том числе и я, не может его нарушить. Я вынужден уступить это право римскому народу, дабы, не нарушая отеческих законов, исполнить также и данную мною клятву. Только римский народ правомочен вносить поправки в провинциальные законы или вовсе отменять их. Поэтому я отсылаю вас в Рим, и молитесь своим богам, чтобы римский народ даровал вам свободу!

Последние его слова прозвучали как издевательство.

Пленники, ошеломленные речью консула, подавленно молчали. Они поняли, что римлянин их коварно обманул, как об этом и предупреждал их Сатир. Но они еще не знали, что Аквилий замыслил переправить их в Рим и там бросить на гладиаторскую арену, в чем и заключалось его главное коварство, когда он разглагольствовал о римском народе и его исключительном праве даровать мятежным рабам жизнь и свободу. Римляне во время кровавых зрелищ в амфитеатрах и цирках имели право отпуска на волю гладиаторов, проявивших особую храбрость в бою, хотя заслужить такую милость удавалось очень и очень немногим…

Поздно вечером пленных под усиленной охраной привели к устью небольшого ручья, за которым располагался главный римский лагерь.

* * *

Веледа, поддерживая ослабевшего от ран Думнорига, привела его к ручью. Арвернца мучила жажда. Десять дней назад во время последней вылазки он был ранен стрелой в левое плечо и получил еще несколько ранений в грудь, сражаясь в строю без щита. Веледа ежедневно делала ему перевязки и добилась того, что раны уже стали затягиваться.

Когда стемнело, к ним подошли двое.

В небе светила полная луна, и Думнориг узнал обоих. Это были Геродор и Аристион.

– Нас прислал Лабиен, – тихо сказал Геродор, обращаясь к арвернцу. – Он приказал нам увести тебя в Лилибей. Стража предупреждена. Из Лилибея на корабле мы доставим тебя в Остию, а затем проводим в тускульское имение господина…

– Я не один, – перебил Думнориг. – Со мной жена. Без нее я никуда не пойду.

– Господин не будет против, если ты возьмешь с собой и жену, – успокоил Аристион галла.

– А что будет с остальными? – спросил Думнориг.

– Нам известно только то, что всех пленных завтра поведут в Сиракузы, – ответил Геродор.

– Вероятно, оттуда их морем переправят в Рим, – высказал предположение Аристион.

– Аквилий хочет провести побежденных в своем триумфе, а потом их либо распнут на крестах, либо бросят на арену, – задумчиво произнес Думнориг.

– Кто знает, что у него на уме, – со вздохом сказал Геродор.

– Если бы не Веледа, я предпочел бы разделить участь моих товарищей, какой бы она ни была…

– Уходи, Думнориг, – донесся из темноты негромкий голос. – Никто из нас тебя не осудит за то, что ты воспользовался случаем спастись.

– Сатир? – обернувшись, воскликнул Думнориг.

Тарентинец подошел к нему и взял за руку.

– Прощай, брат… Я ведь знаю, что этот римлянин обязан тебе жизнью. Ты об этом помалкивал из присущей тебе скромности, но мне как-то обо всем рассказала Ювентина. Видно, богам угодно оставить хоть кто-то на этом свете, чтобы помянуть добрым словом тех, кому суждено умереть…

– Умереть? Нет. Даже дикие варвары не нарушают клятв. Аквилий не посмеет…

– Не будем гадать, – мягко прервал Сатир, обнимая друга. – Прощай! Пусть все боги покровительствуют тебе и Веледе, как вы того заслуживаете…

* * *

От западного побережья острова шесть дней пленные двигались в обозе консульских легионов по дорогам, ведущим в Сиракузы. Близ Даскона их разместили в старом римском лагере, окружив многочисленной охраной.

Здесь, по распоряжению Аквилия (он теперь назывался проконсулом, так как назначен был сенатом управлять Сицилией), пленники были разделены на три части. Аквилий решил более трети их оставить на острове, предложив им добровольно вернуться к своим господам. Около трехсот из них, понимая, что путешествие в Рим не сулит ничего хорошего, предпочли воспользоваться предложением консула. Еще двести пятьдесят человек, в большинстве раненых и изможденных, консул приказал отвести в каменоломни. Эти несчастные были обречены на те же страшные муки, которые претерпели в сиракузских каменоломнях пленные афиняне, участники печально знаменитого сицилийского похода. «Заключенные в огромном числе в глубоко высеченном небольшом помещении, – писал Фукидид в своей „Истории“, – они страдали сначала от солнечного жара и сверх того удручающей духоты, так как помещение не имело кровли. Сменявшие жар осенние холодные ночи вызывали, вследствие перемены погоды, разрушительные болезни. За недостатком места заключенные совершали все отправления тут же, сверх того один на другом кучею лежали трупы людей, умерших от ран, от перемены погоды и тому подобного, а потому зловоние стояло нестерпимое; страдали они также от голода и жажды…».

Около четырехсот шестидесяти пленных, самых сильных и отличавшихся мужественной красотой, Аквилий отправил на кораблях в остийскую гавань. Оттуда их под стражей доставили в Рим. Пленников разместили в Лавтумиях – заброшенных каменоломнях, расположенных по соседству с Мамертинской тюрьмой. В Лавтумиях обычно содержались государственные преступники из свободных сословий, дожидавшиеся там суда и казни.

В первый же день узников посетил гладиаторский ланиста Гай Аврелий. Он рассчитывал по дешевке купить с десяток бойцов. Центурион, отвечавший за охрану пленных, не устоял перед соблазном стать богаче на тысячу денариев. Он обещал ланисте вывести ночью из Лавтумий двенадцать человек по его выбору, кроме предводителя мятежников. Центурион назвал имя Сатира.

– Если заметят его исчезновение, мне не сдобровать, – пояснил он.

Аврелий, спустившись вместе с центурионом в каменоломни, почти сразу увидел и узнал Сатира. Старый ланиста обрадовался встрече и даже расчувствовался.

– Кто мог подумать? Сатир? – вскричал он. – Ты еще жив? Скольких за минувшие четыре года, пока ты отсутствовал, уже похитил Орк? Помнишь Лингона, Филоту, Адволанта, Эвгемела? Какие были бойцы! Никого из них уже нет в живых. А ты еще здравствуешь. Клянусь Геркулесом, совсем не изменился! Только вид у тебя какой-то усталый. Но не расстраивайся, герой! Уж я позабочусь о том, чтобы ты вернулся ко мне. А Мемнон? Отважный был рубака. Кто бы мог подумать, что этот пират сделается главным мятежником в Сицилии? Говорят, он сгинул без следа…

– Сгинул без следа? – переспросил Сатир. – Я считал его погибшим в последнем большом сражении четыре месяца назад…

– Говорят, его не нашли среди мертвых, хотя очень усердно искали. Еще бы! Ведь за его голову была назначена награда в тридцать талантов. Кто знает, может быть, в очередной раз вышел сухим из воды и снова подался в пираты. Он всегда был ловок и хитер, этот грекос! Признайся, Сатир, дело прошлое, это ведь он подбил тебя и твоих сокамерников к побегу? А эта девчонка? Ювентина? Я тогда страшно был зол на нее. Потом я узнал, что это Мемнон вскружил ей голову. Она втюрилась в этого красавца до безумия и помогла вам всем удрать из города. Ох, и заварили вы тогда кашу! Жаль Пацидейана… Говорят, это ты проткнул его копьем?

– Не довелось, – усмехнулся Сатир. – Мемнон меня опередил. Зато я раскроил череп оптиону Астрею. Славный был удар!

Аврелий слегка нахмурился, но тут же махнул рукой.

– Дело прошлое, и у меня уже нет на тебя никаких обид, Сатир, – сказал он примирительным тоном. – Хотя ты и отъявленный злодей, надо признать. Центурион сказал мне, что ты был одним из главных мятежников… Кстати, – вспомнил ланиста. – Береника от тебя понесла через несколько месяцев после того, как ты бежал из Рима. Теперь у тебя есть сын, четырехлеток…

– Что ты говоришь? – встрепенувшись, воскликнул Сатир.

– Завтра я пришлю ее к тебе вместе с твоим отпрыском…

– Когда назначены игры? – помолчав, спросил Сатир.

– На мартовские календы, после трехдневных лектистерний по обету сената. Аквилий уже на подходе вместе со всеми своими легионами. Рим готовится к большому торжеству. Музыканты, трагики и комедианты заработают себе на жизнь, чего не скажешь о нас, владельцах гладиаторских школ. Ведь мы лишены возможности выставить своих бойцов, пока в распоряжении государства так много даровых гладиаторов, как ты и твои сотоварищи…

– Сенат не откажет Аквилию в большом триумфе, как ты считаешь? – перебил тарентинец, не желая выслушивать подробности, связанные с предстоящими торжествами в Риме.

– Думаю, Аквилий и сам не будет требовать для себя колесничного триумфа, хотя война в Сицилии была такой долгой и ожесточенной. Римская гордость не позволит отметить большим триумфом победу над беглыми рабами. Возможно, Аквилий получит право справить триумф на Альбанской горе за собственный счет… Как бы то ни было, но одними гладиаторскими играми он заслужит благодарность и похвалы народа. Что и говорить, зрелище предстоит отменное! Двести шестьдесят пар бойцов, испытанных в настоящих боях! Это будет великолепная бойня! Бьюсь об заклад, мятежные рабы будут выглядеть не хуже, чем тевтоны или кимвры, которых осенью прошлого года в течение многих дней сотнями пар выпускали на арену! – не скрывая восторга, говорил ланиста.

– Но где мы будем сражаться? В Большом цирке или в цирке Фламиния? – поинтересовался Сатир.

– Еще неизвестно. На месте курульного эдила, распорядителя игр, я растянул бы зрелища на несколько дней, выпуская гладиаторов на арены обоих цирков, а также давая представления в Септе и на Форуме. Кстати, эдил намекнул мне, что победителей ждет награда – отпуск на волю…

– Он так и сказал? – недоверчиво усмехнулся Сатир. – Но почему об этом не объявлено публично?

– Этого я не знаю, – ланиста пожал плечами. – Я-то хотел бы всех вас, кто уцелеет, купить за любую плату. Клянусь шкурой Геркулеса, с такими молодцами у меня не было бы конкурентов ни в Риме, ни во всей Италии… Жаль, что ты главный мятежник и я не могу выкупить тебя сегодня. Но ты с твоей силой, храбростью и умением владеть мечом должен выйти живым из боя. Тогда я предложу тебе место преподавателя в моей школе. Ты как – согласен?

– Посмотрим, – неопределенно сказал Сатир.

– Не прогадаешь, – подмигнул ланиста тарентинцу. – Теперь я намного богаче, чем четыре года назад. Даже страже повысил жалованье…

Еще через четыре дня к Риму подошел с войском проконсул Маний Аквилий. Легионы, составленные из римских граждан (участвовать в триумфах и овациях могли только они; латиняне и прочие союзники римлян были лишены этого права), оставили Аппиеву дорогу, повернув в обход города к Мульвиеву мосту. Переправившись через Тибр, семнадцать тысяч легионеров прошли берегом реки до Марсова поля и расположились лагерем между Государственной виллой и цирком Фламиния.

Не распуская войска, Маний Аквилий подал заявку на триумф. В ожидании решения сената и римского народа он поселился на ферентинской вилле Мария, который любезно предоставил ее своему другу в полное распоряжение.

Аквилий втайне надеялся на предоставление ему колесничного триумфа. Но сенат вынес постановление о пешем триумфе. Марий и несколько сенаторов высказались за то, чтобы победителю в тяжелейшей войне с мятежными рабами было позволено въехать в Рим верхом на коне и в сопровождении трубачей, а не флейтистов, как это полагалось при малом триумфе, то есть овации. Но сенат большинством голосов отклонил это предложение как несовместимое с достоинством и величием римского народа.

За четыре дня до мартовских календ (26 февраля) 653 года от основания Рима Маний Аквилий отпраздновал свою победу в сицилийской войне, войдя в город с миртовым венком на голове. За ним в полном составе шло его победоносное войско. Во время овации по городу пронесли сто сорок золотых венков от благодарных жителей сицилийских городов и множество красочных изображений битв римлян с мятежными рабами. На одной из картин была изображена сцена поединка Аквилия с Афинионом. На этой картине консул пронзал вождя рабов своим мечом…

После овации были трехдневные благодарственные молебствия с «божьими трапезами» в честь Двенадцати богов Согласия. В последний день молебствий в Лавтумиях для содержавшихся в них пленных сицилийских мятежников, по распоряжению курульного эдила, была устроена cena libera («свободная трапеза»). Прислуживавшие за столами рабы с заговорщическим видом, словно выдавая большую тайну, нашептывали гладиаторам, что всех победителей в предстоящем бою торжественно отпустят на свободу.

По замыслу устроителей игр гладиаторы должны были выступить в шести групповых схватках с различным вооружением. Сенат постановил провести игры в Большом цирке, в котором не так давно сражались кимвры со своими союзниками тевтонами.

Вечером в Лавтумии прибежала Береника. Вся в слезах, она сообщила Сатиру и его товарищам, что завтрашний бой будет sine fuga, то есть без права помилования побежденных, а победителей заставят биться между собой.

Сатир выслушал подругу спокойно.

– Не плачь, – обняв ее, сказал он. – Я не сомневался, что с нами поступят самым подлейшим образом… Но Рим надолго запомнит этот день, – зловещим тоном добавил он.

Cena libera подходила к концу. Гладиаторы немного подкрепили свои силы едой и выпили чашу дружбы, передавая ее из рук в руки. Лица их были суровы. Еще накануне между ними все было решено: они поклялись умереть смертью героев, но не сражаться друг против друга на потеху врагов.

Сатир обратился к товарищам с последней речью:

– Вы уже один раз обманулись, поверив, что римский консул сдержит свое слово и сохранит вам жизнь и свободу. Но он просто отсрочил позорную казнь, которая согласно закону полагается всем мятежным рабам без исключения. Я предупреждал вас, что от этих законников нельзя ждать ничего хорошего. Они скорее нарушат клятву, данную именем богов, чем позволят себе смягчить свой древний обычай по отношению к рабам, поднявшимся за свободу с оружием в руках. Они считают, что такие рабы должны умереть в назидание всем другим. Сто двадцать тысяч ваших врагов соберутся завтра в Большом цирке, чтобы полюбоваться кровавым зрелищем и чтобы крикнуть тому, кто будет умирать в мучительной агонии: «Ну что, раб? Чего ты добился? Познал ли теперь, кто ты?». Они хотят увидеть ваше отчаяние и ваш позор. Кто-то пустил слух, будто римляне отпустят на свободу победителей в этом бою. Не дайте обмануть себя еще раз! Знайте, что для римлян вы не те гладиаторы, каких обычно набирают ланисты, и тем более не те свободные, какие по договору зарабатывают себе на жизнь собственной кровью, пролитой на арене. Для них вы самые ненавистные враги. Вы для них хуже, чем кимвры и тевтоны, потому что даже эти варвары еще вчера были свободными и гордыми людьми, а вас они презирают и ненавидят как наглых и подлых рабов, посмевших поднять руку на своих законных господ. Они вас ненавидят тем более, что сами еще совсем недавно в сражениях с вами испытывали постыдный страх, не раз обращаясь в позорное бегство. Теперь у них одно желание – уничтожить вас всех до одного и стереть, растоптать память о вас, как будто вас никогда и не было. Но мы были! Мы сражались и побеждали в неравных битвах более сильных и лучше вооруженных врагов. Завтра мы, побежденные, но не покорившиеся, еще раз покажем надменным римлянам, да и всему миру, на что способны люди, презревшие смерть во имя свободы. Оставим будущим поколениям борцов за справедливость достойную память о себе.

Пасмурным утром следующего дня четыреста шестьдесят гладиаторов вывели из Лавтумий и повели через Форум к Мурцийской долине.

– Хоть напоследок нам повезло: лучше Большой цирк, чем цирк Фламиния, – с удовлетворением сказал Сатир шагавшему рядом Алгальсу.

– Не все ли равно, где умирать, – пожал плечами испанец.

Сатир возразил, поясняя:

– Цирк Фламиния рассчитан всего на сорок тысяч мест, а Большой цирк вмещает не менее ста двадцати тысяч зрителей. Приятно сознавать, что сегодня мы одурачим треть римских граждан, чьи имена числятся в последних цензовых списках.

Большой цирк уже на рассвете кишел тысячами зрителей, но поток стекавшихся к нему людей казался нескончаемым. Оппидум, на котором должны были разместиться высшие магистраты и все сенаторы, пустовал почти до полудня.

Чтобы занять зрителей до прихода руководящих лиц республики, курульный эдил, распорядитель игр, приказал выпустить на арену «лузориев» и «пегниариев», потешных бойцов из числа гладиаторов римских школ. Они сражались между собой учебными деревянными мечами и плетьми, прикрываясь небольшими щитами. Этот бой обходился без крови. Участники его отделывались небольшими ушибами и синяками.

Немного поодаль от этих потешных гладиаторов бились кулачные бойцы из свободного сословия. Руки у них были обмотаны цестами – специальными ремнями, обложенными железными бляхами. У римлян бой на цестах вызывал больший интерес, чем сферомахия, когда противники дрались в специальных шарообразных кожаных перчатках, чтобы наносить друг другу более щадящие удары.

В это время в крытых помещениях цирка, предназначенных для лошадей и колесниц в дни скачек и колесничных ристаний, под строгим наблюдением многочисленной стражи переодевались и вооружались гладиаторы, которым предстояло схватиться друг с другом в кровавом и беспощадном бою. Они сбрасывали с себя поношенное тряпье и облачались в яркие разноцветные туники «фракийцев», «самнитов», «галлов», «мирмиллонов», «секуторов» и «ретиариев». Служители цирка выдавали смертникам оружие и снаряжение. Преподаватели гладиаторских школ помогали «андабатам» надевать и застегивать у них на шее шлемы с глухими забралами, после чего подсаживали их на коней.

Стражники были предупреждены, что ни один из участников сегодняшних игр не уйдет живым с арены, поэтому они дивились тому, с каким мужественным спокойствием вели себя эти обреченные на смерть люди, не выказывавшие ни тени страха или подавленности. С самым дружеским видом гладиаторы переговаривались между собой, словно подбадривали друг друга. Лишь возглавлявшие их охрану центурионы и деканы были настороже, опасаясь бунта: никто из них не мог поручиться за то, что эти отважные и крепко спаянные между собой люди не обратят оружие против стражи и зрителей.

Но до самого выхода гладиаторов на арену никаких признаков мятежа не было замечено. Бойцы в порядке, установленном организаторами игр, выступили на арену и были встречены громом аплодисментов и радостными кликами. На оппидуме уже собрались магистраты и сенаторы. Проконсул Сицилии Маний Аквилий явился в цирк вместе со своим другом консулом Гаем Марием. Оба были в превосходном настроении.

Рядом со вторым консулом этого года Луцием Валерием Флакком на скамьях оппидума расположились претор Гай Сервилий Главция и народный трибун Луций Апулей Сатурнин. Они вели между собой оживленную беседу, обсуждая законопроекты Сатурнина о наделении ветеранов земельными участками в захваченных галльских областях и о хлебных раздачах беднейшим римским гражданам. Немного поодаль от них восседали на своих скамьях принцепс сената Марк Эмилий Скавр, консуляр и цензорий Квинт Цецилий Метелл Нумидийский и наиболее решительные противники популяров, причем Метелл, по своему обыкновению, высказывался резко и вызывающе, чтобы слова его доносились до Главции и Сатурнина, самых ненавистных ему после Мария. Он говорил о том, что популяры лезут вон из кожи, стараясь привлечь на свою сторону ветеранов и отбросы плебса, но у них ничего не получится, потому что большинство сенаторов и порядочных граждан против законов Сатурнина.

– Я скорее предпочту уйти в изгнание, чем присягнуть на верность этим законам, если они будут приняты! – воскликнул он, отвечая принцепсу сената, который обмолвился, что в этом деле оптиматам, видимо, придется уступить.

В этот момент на арене цирка началось что-то необъяснимое. Шедший впереди колонны гладиаторов высокий «самнит», поравнявшись с оппидумом, поднял над головой зажатый в руке меч, и все пары бойцов разом остановились. Ликующие вопли зрителей постепенно стихали, сменяясь удивленным гулом.

– Что это там творится? – недоуменно спросил у Аквилия Марий, кивнув в сторону арены.

– Об этом следует узнать у курульных эдилов, которым поручено устройство игр, – хмурясь в предчувствии недоброго, отозвался Аквилий.

– Возможно, эдилы решили поразвлечь нас чем-то экстраординарным! – беззаботно предположил Главция.

– По-моему, ты ошибаешься, мой Главция, – озабоченно произнес Сатурнин, глядя, как гладиаторы быстро сходятся в одном месте, собираясь толпой в двадцати шагах от оппидума. – Я начинаю думать, что эти молодцы не очень настроены сражаться.

– Они что-то задумали! – воскликнул кто-то из сенаторов.

Среди зрителей началось замешательство. Кое-кто из матрон, сидевших на передних скамьях, подхватывали своих детей и поспешно пробирались к выходу. Люди, вскакивая с мест, громко призывали стражников, которые еще плохо соображали, что происходит на арене.

Сатир вышел на свободное пространство перед оппидумом и зычно крикнул, обращаясь к зрителям:

– Эй, тише, успокойтесь, римляне! Ревете, как жертвенные быки перед закланием! Замолкните, презренные!..

Шум толпы стал постепенно стихать. Сатир, подождав еще немного, заговорил громко и внятно:

– Дайте нам, римляне, напоследок сказать несколько слов вашим консулам, преторам, эдилам и всей своре ваших кровожадных отцов-сенаторов, которые в полном составе явились в цирк, чтобы насладиться любимым зрелищем! Я должен огорчить всех вас. Сегодня представление не состоится! Не в вашей власти заставить людей более храбрых, более мужественных и более достойных, чем вы, биться друг с другом, чтобы доставить удовольствие своим ненавистным врагам… Ты слышишь меня, Маний Аквилий? – возвысив голос, обратился Сатир лицом к оппидуму. – Ты, клятвенно обещавший нам жизнь и свободу, коварно обманул нас и тем самым оскорбил бессмертных богов. Ты думал обмануть и своих сограждан, бросив нас на арену, чтобы избавиться от свидетелей твоей подлости. Но, клянусь Юпитером, сегодня весь Рим и весь мир узнает правду! Слышишь меня, клятвопреступник! Поправший божеские и человеческие законы, ты проклят богами отныне и во веки веков! Я, Сатир из Тарента, предсказываю тебе позорный и страшный конец! Помни об этом, подлейший из людей![146]

Сатир швырнул свой щит к подножию оппидума, на скамьях которого растерянные и безмолвные сенаторы не могли прийти в себя от неожиданности случившегося – они словно оцепенели. Курульный эдил, распорядитель игр, первым обрел дар речи.

– Эй, стража! – завопил он, вскочив со своего места. – Чего смотрите? Заткните рот наглецу! Прикончите его!.. Эй, лорарии! Заставьте сражаться этих варваров!

– Напрасно горло дерешь, толстопузый! – воскликнул Сатир, устремив горящий ненавистью взор на оппидум. – Разве ты не видишь? У твоих стражей от страха ноги отнялись… Или я ошибаюсь? Ну же! Смелее, квириты! Покажите свою хваленую доблесть! Попробуйте заставить нас сражаться!..

Его издевательские призывы возымели действие. Около сотни стражников, облаченных в стальные латы, высыпали на арену, сжимая в руках длинные копья и прикрывая себя большими прямоугольными щитами. Они медленно и неуверенно двинулись к гладиаторам, которые уже выстроились в каре перед оппидумом.

– О, если бы вы могли сейчас посмотреть на себя со стороны, отцы-сенаторы! – продолжал Сатир, играя своим мечом. – Какие мерзкие и глупые рожи у вас – плюнуть хочется! Не такого зрелища вы ожидали! А ваши увальни способны кого-нибудь позабавить только своим трусливым бегством…

Он еще не успел договорить, как из строя гладиаторов выбежали навстречу стражникам пятьдесят «ретиариев» и забросали их своими сетями. И хотя они не были обучены приемам обращения с сетями, им удалось запутать в них несколько десятков стражников, скученных на небольшом пространстве. На остальных же, пришедших в полное замешательство, яростно набросились «секуторы», «самниты» и «фракийцы», разя их своими мечами. Стражники сопротивлялись недолго. На них вдруг напал непреодолимый страх. Побросав щиты и копья, они обратились вспять. На песке арены корчились раненые, испуская пронзительные крики. Запутавшихся в сетях стражей «ретиарии» без жалости закалывали своими трезубцами.

Собравшись все вместе неподалеку от оппидума, гладиаторы стали прощаться друг с другом. В цирке вдруг наступила могильная тишина. Зрители, затаив дыхание, ждали кровавой развязки происходившего у них на глазах невиданного зрелища.

Первыми приняли смерть «ретиарии». Кинув на арену трезубцы, они подставили себя под удары мечей товарищей, которые старались поразить их в самое сердце, чтобы избавить от длительной агонии. Все «ретиарии» умерли, не проронив ни звука. Затем наступил черед полусотни конных «андабатов», которые должны были сражаться друг с другом вслепую, в шлемах с глухими забралами, без отверстий для глаз. Пешие гладиаторы помогли им слезть с коней и почти одновременно пронзили их мечами.

– Прощай, Сатир! В царстве теней мы будем неразлучны! – крикнул Алгальс и, приставив к груди острие меча, бросился на него всей тяжестью своего мощного тела. Он умер мгновенно, не испытав мучений.

С такой же решительностью покончили с собой все остальные: одни, по примеру Алгальса, падали грудью на острия своих мечей, другие поражали себя верными ударами в сердце.

Подняв над головой меч, Сатир повернулся лицом к зрителям.

– Рукоплещите! – крикнул он.

И с силой вонзил меч в грудь.

«Последним заколол себя Сатир, – писал Диодор Сицилийский, завершая свой рассказ. – Невольническая война в Сицилии, продолжаясь около четырех лет, имела такой трагический конец».

Примечания

1

Диодор Сицилийский (ок. 80—29 гг. до н. э.) – автор «Исторической библиотеки» в 40 книгах. Сохранились книги XI – XX, в которых излагается история римской республики, и отрывки из некоторых других книг.

2

Палики – божества земли, почитаемые в Сицилии. По представлениям древних сицилийцев, это были братья-близнецы, отцом которых был Зевс, а матерью нимфа Талея, дочь Гефеста. Святилище Паликов служило оракулом. Именем этих богов давались также нерушимые клятвы.

3

Великое переселение народов – передвижение германских, славянских, сарматских и других племен в IV – V вв. н. э., способствовавшее крушению рабовладельческой Римской империи и явившееся одним из факторов, расчистивших путь развитию феодализма. Оно оставило заметный след в этногенезе ряда романских, германских и славянских народов.

4

Житницей Рима Сицилия оставалась до времени Империи, когда ее в этом качестве заменил покоренный римлянами Египет.

5

Лилибей – город, основанный карфагенянами в 397 г. до н. э. на самой западной оконечности Сицилии – мысе Лилибеон, что по-финикийски означает «обращенный к Ливии» (ныне мыс Боэо).

6

Наксос – греческая колония, основанная около 735 г. до н. э. Город процветал до 403 г. до н. э., когда он был разрушен Дионисием Старшим и больше не восстанавливался.

7

Дорийцы – одно из основных древнегреческих племен. Согласно общепринятым представлениям, они переселились в Грецию в ходе т. н. «дорийского вторжения» (XII – X вв. до н. э.) и расселились в Дориде (Средняя Греция), Арголиде, Мессении и Лаконии (Пелопоннес), а также на Крите, Родосе, Косе, на юге Малой Азии, в Южной Италии и на Сицилии. Дорийцы отличались строгой военной дисциплиной, устойчивыми родовыми традициями и простотой образа жизни, чем очень гордились. Среди дорийцев эти черты были наиболее характерны для завоевателей Спарты и Крита.

8

Гела – город был основан в 689 г. до н. э. В описываемую эпоху представлял одни развалины.

9

Агригент (Акрагант) – город, основанный дорийцами из Гелы в 581 г. до н. э.

10

Мессана (ныне Мессина) – первоначально город назывался Занкле, то есть «серп». Он был основан городом Наксос и эвбейскими колонистами в 735 г. до н. э. В 493 г. до н. э. город завоевал спартанец Анаксилас Регийский, родом мессенец, давший ему название Мессена. В дальнейшем он стал именоваться Мессаной. В настоящее время серповидная коса у города Мессины образует одну из лучших, надежнейших гаваней мира.

11

Селинунт – город основан дорийцами из Мегар Гиблейских около 628 г. до н. э.

12

Сикулы – одно из древнейших племен Средней и Южной Италии, а с XIII в. до н. э. – острова Сицилия. Сикулы являлись носителями апеннинской культуры. Язык сикулов был близок к латинскому. В V в. до н. э. экспансия греков во внутренние области острова привела к восстанию сикулов, во главе которых стоял их вождь Дукетий. Восстание продолжалось в течение двух десятилетий (460—440 гг. до н. э.). К IV в. до н. э. сикулы были покорены греками и в дальнейшем эллинизировались.

13

Ксеркс – персидский царь (485—465 гг. до н. э.), предпринявший неудачную попытку завоевать Грецию в 480—479 гг. до н. э.

14

Саламин – остров и город в Саронском заливе, между Аттикой и Арголидой. Здесь в 480 г. до н. э. греки под командованием Фемистокла одержали победу над флотом персидского царя Ксеркса.

15

Поход афинян в Сицилию (415—413 гг. до н. э.) – военная экспедиция, посланная Афинами в Сицилию против Сиракуз с целью установления на острове своей собственной гегемонии. Поход закончился полным поражением афинян.

16

Гиерон Младший (Гиерон II) – сиракузский царь, правил в 269—214 гг. до н. э.

17

Мамертинцы – италийские наемники, называвшие себя сыновьями Марса или мамертинцами. Захват ими сицилийского города Мессаны вызвал конфликт между римлянами и карфагенянами и послужил, таким образом, поводом к I Пунической войне.

18

Эта война вошла в историю под названием первого восстания рабов в Сицилии (138—132 гг. до н. э.).

19

Эвной (неправильно Евн) – руководитель первого восстания рабов в Сицилии. Попытался создать так называемое Новосирийское царство, приняв имя Антиоха. Он даже чеканил монету со своим изображением. В руки восставших перешли такие крупные и хорошо укрепленные города, как Энна, Агригент, Моргантина и Тавромений. На разных этапах против восставших Рим трижды посылал консульские легионы, но только консулу Публию Рупилию Лупу удалось подавить восстание. Эвной был взят в плен и умер в тюрьме.

20

Circuitus totius Siciliae («объезд Сицилии») – так назывался объезд провинции римскими наместниками по центрам судебных округов. Такими центрами являлись пять сицилийских городов – Сиракузы, Агригент, Лилибей, Панорм и Тиндарида, причем в Лилибее постоянно находился выборный римский квестор, помощник претора Сицилии по судебным делам. Этот последний вершил суды в Лилибее и Панорме, в то время как сам претор занимался судопроизводством в Сиракузах, Агригенте и Тиндариде.

21

Десятина – хлебный налог, установленный римлянами в Сицилии после завоевания ими острова.

22

В эпоху римского владычества проагорами в Сицилии назывались главы городских администраций, выбираемых из среды богатых и влиятельных горожан.

23

У римлян девятый день, как и у нас, был поминальным днем. В честь усопшего готовили угощение, обычно очень скромное.

24

Аттал III Филометор – царь Пергамского царства в 139—133 гг. до н. э. Посмертное завещание Аттала (возможно, подложное), согласно которому Пергамское царство должно было перейти к Риму, явилось толчком к массовому восстанию пергамцев и присоединившихся к ним рабов.

25

Аристоник – предводитель народного движения против римлян в 133—129 гг. до н. э. Захвачен в плен и казнен в Риме в 129 г. до н. э.

26

В 106 г. до н. э.

27

В описываемую эпоху некоторые сицилийские города были независимыми (суверенными) общинами, свободными от повинностей. Их права определялись постановлением римского сената.

28

Руфул – военный трибун, назначаемый войсками или полководцем (в отличие от военного трибуна, избираемого в римских центуриатных собраниях).

29

Латиклавия – тога с широкой пурпурной каймой (латиклавием), отличительная одежда римских сенаторов.

30

Кибея – грузовой корабль, предназначенный для перевозки зерна.

31

Флоралии – римский праздник в честь Флоры, богини цветов и весны. Праздновался с 28 апреля по 3 мая.

32

Конвент римских граждан – община (колония, корпорация) римских граждан за пределами Рима, в провинциальных городах.

33

Пританей – здание, в котором заседали пританы, носители высшей власти в некоторых греческих городах.

34

Альбум – покрытая белым гипсом доска, на которую заносились распоряжения римских преторов.

35

Элевсинские мистерии (таинства) – празднества в честь Деметры в Аттике, в городе Элевсине.

36

Марк Клавдий Марцелл – консул 222 г. до н. э., участник II Пунической войны, овладел Сиракузами после двухлетней осады в 213—211 гг. до н. э.

37

Архимед – величайший математик и физик древности. Погиб во время взятия Сиракуз войсками Клавдия Марцелла.

38

Мелита – древнее название острова Мальты.

39

Сенатусконсульт – постановление римского сената (лат. senatus consultum).

40

Виндикта – особый преторский жезл освобождения. Прикосновение им к рабу служило символом отпущения на волю.

41

Тимей – греческий историк (345/340—250 гг. до н. э.). Написал историю Сицилии и других западных областей Средиземноморья. Из его произведений сохранились лишь незначительные отрывки.

42

Спустя несколько десятков лет могилу Архимеда разыскал Цицерон. Сам он этим чрезвычайно гордился. Он писал: «Мне, квестору, удалось разыскать эту могилу, заросшую сорными травами и репейниками; сиракузяне не только ее не знали, но даже отрицали ее существование. Мне помнились некоторые стихи, о которых я знал, что они написаны на его памятнике; мне было также известно, что вверху его гробницы были выгравированы шар и цилиндр. Внимательно всматриваясь – у Ахрадийских ворот находится большое число могил, – я заметил небольшую колонну, немного выступающую из кустов репейника; на ней был виден рисунок шара и цилиндра. Я сказал сиракузянам – меня сопровождали первые лица города, – что это, по-видимому, могила, которую я ищу. Туда были посланы люди с серпами, которые очистили и раскрыли это место. Когда доступ стал свободен, мы подошли к подножию памятника. Обнаружилась стихотворная надпись, последняя часть которой – примерно половина – выветрилась. Таким образом, в одном из самых благородных государств Эллады, некогда наиболее знаменитом по своей культуре, остался бы неизвестным памятник его гражданину, отличавшемуся наиболее глубоким умом, если бы его им не открыл муж из Арпина».

43

Римский денарий был равноценен греческой драхме.

44

Галеагра – в переводе с греч. «западня».

45

Скорпион – здесь: машина для метания стрел, стреломет.

46

Эту фразу, по римскому обычаю, произносила невеста, обращаясь к своему жениху во время свадебного обряда.

47

Кастерий – помещение в носовой части античного корабля; в нем хранились снасти и отдыхали гребцы.

48

Апостики – помосты, выступающие за пределы борта корабля, на которых располагались весла и гребцы.

49

Кормчий говорит об извержении Этны, впервые зафиксированном в письменном источнике. Оно произошло в 122 г. до н. э.

50

Энкелад и Пифон – мифические существа. Энкелад – один из сторуких гигантов, сын Тартара и Геи, убитый богиней Афиной и погребенный под горой Этной. Пифон – чудовищный великан, порождение Геи, задевавший головой звезды. Зевс напоил его ядом, вызывавшим беспамятство, после чего навалил на него Этну. Именно он с тех пор, по представлениям древних, изрыгал ядовитые пары и расплавленную лаву.

51

Улисс – латинизированная форма имени Одиссей.

52

Открой, тогда узнаешь!

53

Крипта – у древних греков и римлян так называлось подземное помещение со сводами.

54

Танагра – город в Греции, на востоке Беотии. Прежде всего известен как место, где при раскопках были найдены статуэтки из обожженной глины, особенно удачно передававшие изящность и красоту женских фигур в длинных облегающих тело одеждах.

55

Тевта – царица Иллирии, над которой римляне одержали победу в 229—228 гг. до н. э., заставив ее платить дань и ограничив плавание иллирийских судов по Адриатическому морю.

56

Терцианой у римлян называлась лихорадка, приступы которой повторялись каждый третий день.

57

Птолемей Лаг – ближайший соратник и полководец Александра Великого, ставший после его смерти царем Египта, основателем династии Птолемеев под именем Птолемея I Сотера.

58

Деметрий II Никатор – царь Сирии. На протяжении всего своего правления (145—126 гг. до н. э.) вел непрестанную борьбу с различными узурпаторами в охваченной восстаниями стране, но в конце концов потерпел поражение и погиб.

59

Во время жертвоприношений подземным богам священнослужители выступали в темных одеждах, а жертвенные животные были обязательно черной масти, и закалывали их у алтаря, пригибая головы к земле, в отличие от обряда жертвоприношений богам-небожителям, когда жрецы одевались в белоснежные одежды, а приносимые в жертву животные были белой масти, причем забивали их, поднимая им головы вверх.

60

Вотивная табличка – здесь: навощенная жертвенная табличка, на которой заостренной палочкой (стилем) записывалась клятва, даваемая божеству.

61

Месонавт – матрос, отбивавший такт гребцам деревянным молотком (портискулом) и находившийся между ними и рулевыми (кормовыми матросами).

62

Наиболее распространенным у исследователей является мнение, будто древние мореходы не были знакомы с парусом, позволяющим изменять курс в пределе всей розы ветров, и что такой парус был изобретен лишь в XV в. португальцем Генрихом Мореплавателем, сыном короля Португалии Жуана I, но «мы не можем ручаться, что древние не знали секрета такого паруса», – пишет А. Б. Снисаренко в своей книге «Курс – Море Мрака».

63

Дикрот – легкий «полуторапалубный» корабль с одним рядом весел и палубным настилом вдоль бортов вместо второй палубы.

64

Эмпедокл (приблизительно 490—430 гг. до н. э.) – философ, поэт, политический деятель, врач, вождь демократии. Автор поэм «О природе» и «Очищения», от которых сохранились 450 стихов. Наибольшую известность приобрело его учение о происхождении органических веществ. В теории Эмпедокла, как и в теориях всех его современников, диалектические объяснения переплетаются с метафизическими.

65

Зама – укрепленный город к юго-западу от Карфагена; здесь Сципион нанес поражение Ганнибалу.

66

Фурка – двузубые вилы.

67

О критском строе, который сложился после дорийского завоевания, свидетелствуют надпись из Гортины и данные Аристотеля.

68

Нот – южный ветер.

69

Пролив Харибды – в древности так называлось самое узкое место в Сикульском (Мессинском) проливе (3,5 км) при северном входе, между мысами Пунта ди Фаро и Торре Кавальо, откуда пролив расширяется затем до 18 км. Страшные когда-то для древних парусных судов течения и водовороты, вызывавшие известные сказания о Сцилле и Харибде, обусловливаются направлением приливной волны и не представляют для современных судов никакой опасности.

70

Этесии – летние ветры, дующие с моря.

71

Либ – западный ветер.

72

Суровое преследование тайных поклонников Вакха, бога вина и виноделия, подробно описано римским историком Титом Ливием. До нас дошел подлинный текст сенатского постановления о запрете вакханалий. Сохранившаяся медная доска с вырезанным на ней текстом постановления происходит из сельской местности древнего Бруттия (найдена в 1640 г.). За участие в вакханалиях многим, в том числе и женщинам, были вынесены смертные приговоры.

73

По римским законам к всадническому сословию причислялся римский гражданин, имущество которого оценивалось не ниже четырехсот тысяч сестерциев.

74

Вооружение воина македонской фаланги было проще и дешевле, чем снаряжение и оружие римского легионера. Основным оружием фалангита было длинное копье и щит, причем щиты были только у воинов шести первых рядов фаланги, в остальных десяти рядах находились саррисофоры, не имевшие щитов и державшие обеими руками особо длинные копья (саррисы), достигавшие десяти и более метров. Мечи были не у всех фалангитов, к тому же они были легче и короче римских. У римского воина, помимо копья и щита, обязательно был крепкий обоюдоострый меч, который назывался иберийским, или испанским. Он мог наносить им и колющие, и тяжелые рубящие удары. Кроме того, у легионера имелись дорогие и надежные железные доспехи, которые не пробивались легкими греческими и македонскими мечами. Римский военный строй доказал свое преимущество перед неповоротливой македонской фалангой в войнах Рима с Македонией и Сирией. Он был более подвижен, а римские солдаты отличались дисциплинированностью и хорошей выучкой. В бою римляне предпочитали сражаться мечами, а копья использовались ими в качестве метательного оружия. В тесноте ближнего боя длинные копья фалангитов становились бесполезными, а более тяжелые и хорошо отточенные мечи римлян намного превосходили легкие мечи греков и македонян. Греческий историк Плутарх так описывал ближний рукопашный бой римлян с македонянами в битве при Пидне в 168 г. до н. э.: «… в стычках один на один или небольшими группами македоняне, безуспешно пытаясь короткими кинжалами пробить крепкие, закрывавшие даже ноги щиты римлян и своими легкими щитами оборониться от их тяжелых мечей, насквозь рассекавших все доспехи, – в этих стычках македоняне были обращены в бегство».

75

Предстатель – лицо, выступающее в суде с хвалебным отзывом о подсудимом. Кроме случаев суда, предстатели из провинциальных городских общин иногда приезжали в Рим с хвалебными отзывами о своих наместниках.

76

Рен – древнее название Рейна.

77

Марзы – германское племя, обитавшее на берегах Рена (Рейна) по его нижнему течению. От союза с кимврами и тевтонами их отговорил Луций Корнелий Сулла, легат Мария в 104 г. до н. э., вступивший с ними в переговоры.

78

Кельтиберы – народ, населявший центральные и северные области Испании. Окончательно были подчинены Риму только в 72 г. до н. э.

79

Сенаторам запрещено было владеть собственностью за пределами Италии и вести заморскую торговлю, но они обходили запрет с помощью своих вольноотпущенников, которые скупали земли в провинциях и занимались торговлей в пользу своих патронов.

80

Мавретания – не путать с современной Мавританией (страной в западной части Африки). Территория древней Мавретании совпадает с территорией нынешнего Марокко (в северо-западной части Африки). С древнейших времен была населена племенами ливийцев (предки современных берберов). Название свое Мавретания получила по имени племени маврусиев, обитавших на крайнем западе страны. В римскую эпоху Мавретания потеряла независимость. В V в. н. э. была завоевана вандалами, затем Византией, к VIII в. попала под власть арабов. В настоящее время основное население страны – марокканцы (арабы и берберы).

81

Обол – мелкая греческая монета.

82

Тимолеонт (411—337 гг. до н. э.) – греческий политический деятель, непримиримый враг тирании. Отправившись из Коринфа во главе небольшого отряда в Сицилию, одержал ряд побед над карфагенянами и покончил с тиранией Дионисия Младшего в Сиракузах. При нем во многих сицилийских городах установились демократические режимы. Тимолеонт до конца жизни честно управлял общественными делами и был погребен на сиракузской площади, где ему поставили памятник.

83

Винея – осадный навес для безопасного подступа штурмующих к укреплениям противника. Представляла собой деревянный остов на катках, обтянутый сырыми воловьими шкурами или покрытый дерном, с бойницами в стенах. Винеи могли выстраиваться одна за другой перед крепостной стеной, образуя крытую галерею, в голове которой размещался таран.

84

Клеон – уроженец Киликии, один из вождей первого восстания рабов в Сицилии. Пал смертью храбрых во время вылазки из осажденной римлянами Энны.

85

Мыс Лилибеон – ныне мыс Боэо.

86

Квадруплатор – доносчик, разыскивавший должников по неуплате налогов или наследников, нарушивших условия завещания, и получавший четвертую часть того, что взыскивалось с его жертвы.

87

Тарс – главный город Киликии, родина и место деятельности многих философов стоической, эпикурейской и других школ. Слыл одним из главных центров философии.

88

«Законы» Платона – произведение, написанное Платоном в поздний период его творчества. В нем отразилось разочарование ученого после неудачной попытки реализовать на Сицилии свои идеи построения идеального государства. В «Законах» Платон изобразил полицейское (казарменное) государство, которое принуждает людей быть счастливыми против их воли.

89

Гипподам из Милета (сер. V в. до н. э.) – по свидетельству Аристотеля, автор законодательства, согласно которому все население должно быть разделено на три категории: ремесленников, земледельцев и воинов.

90

Основателем Рима считался легендарный Ромул. Вторым основателем города называли Марка Фурия Камилла, освободившего город от разоривших его галлов в 390 г. до н. э. Третьим основателем стали называть Гая Мария, избавившего Рим и всю Италию от нашествия кимвров и тевтонов.

91

Метагитнион – греческий месяц, соответствующий периоду 16 августа – 15 сентября.

92

Тессера – у римлян дощечка, табличка, плитка с написанными на них паролем, боевым призывом, приказом, предписанием, важным сообщением, пропуском и т. д.

93

Лемб – легкое и быстроходное остроконечное судно.

94

Тесмофории – греческий праздник, посвященный Деметре и Персефоне. Праздник длился в течение трех дней (30 октября – 2 ноября). Он справлялся в честь богини Деметры и ее дочери Персефоны, похищенной царем преисподней Аидом.

95

Холщовые (полотняные) панцири изготовлялись особым способом: короткие туники из простеганной многослойной ткани в течение примерно семидесяти дней выдерживались в соляном растворе и затем высушивались, после чего приобретали такую твердость, что выдерживали удар топора.

96

Стратегема (греч.) – военная хитрость.

97

Патибулум – поперечина креста, на котором распинали осужденных.

98

Скорпион – здесь: плеть с несколькими хвостами, заканчивающимися заостренными металлическими наконечниками, похожими на жало скорпиона.

99

Атабул – древнее название сирокко, южного ветра, приносящего нагретый воздух пустынь Северной Африки и Аравийского полуострова.

100

Фермопилы (букв. «теплые ворота») – узкий горный проход из Фессалии в Среднюю Грецию. Свое название получил благодаря теплым серным источникам, бьющим из-под земли. Здесь в 480 г. до н. э. героически сражались и погибли в неравном бою с персами триста спартанцев во главе с царем Леонидом. В настоящее время ущелья не существует.

101

Умбон – выступ в середине щита, служивший в рукопашном бою ударным оружием; в римских щитах умбон ввинчивался и вывинчивался, а отверстие служило входом в небольшое отделение, устроенное в щите, где легионер хранил деньги, бритву и другие мелочи, необходимые в солдатском быту.

102

Метавр – река в Умбрии, впадающая в Адриатическое море, место поражения и гибели Гасдрубала, брата Ганнибала, в 207 г. до н. э.

103

Сунион (или Суний) – мыс на юго-вост. оконечности Аттики, на котором стояли крепость и сделанный из белого мрамора храм Посейдона. Здесь в 103 г. до н. э. укрепились восставшие рабы, бежавшие из Лаврийских серебряных рудников. Довольно долго они совершали свои опустошительные набеги на Аттику. Местные рабовладельцы, собрав большое ополчение, с трудом подавили восстание.

104

Космы (греч. букв. урядники, устроители) – члены совета десяти в критских общинах, ежегодно избиравшиеся из определенных аристократических родов. Они обладали высшей военной властью, председательствовали в совете и народном собрании, а также контролировали все отрасли управления.

105

Залив Кратера – нынешний Неаполитанский залив.

106

Антесигнаны – в римской армии солдаты первых рядов, которые сражались впереди знамени (signum) и защищали его.

107

Жители древней Италии (обычно торговцы) большие суммы денег перевозили в специальных корзинах.

108

Трибон – поношенный плащ, рубище.

109

Рабов клеймили, выжигая у них на лбу FUR (вор) или FUG (fugitivus – беглый).

110

Протокол – первый лист с обозначением даты и имени писца; он приклеивался к свитку с основными записями.

111

Свободное легатство – одна из привилегий римских сенаторов, которые могли отправляться в провинции по личным делам с присвоением им посольских прав и за казенный счет.

112

Плебейский пурпур – дешевый пурпур, имевший лиловый оттенок. Дорогие сорта (тарентинский и тирский пурпур) были ярко-красного цвета.

113

Гай Теренций Варрон – консул 216 г. до н. э., потерпел поражение от Ганнибала при местечке Канны в Италии.

114

По сообщению Цицерона, Марк Гратидий был женат на его бабке, то есть Гратидий был дедом Цицерона. Убит в 102 г. до н. э. в сражении с пиратами (в год описываемых в романе событий).

115

После поражения римлян в битве при Каннах в 216 г. до н. э. Ганнибал предложил им выкупить около шести тысяч попавших к нему в плен римских граждан, но сенат отказался их выкупать, объявив всех пленных предателями. Ганнибал продал пленников в рабство. По окончании войны наступил своего рода «период реабилитации». По указу сената начались поиски всех проданных в рабство «каннских солдат», но найти удалось очень немногих.

116

Марк Антоний не получил ни того, ни другого почетного прозвища. «Критским» посмертно назвали его сына, который в 74 г. до н. э., командуя римским флотом, пал в сражении с пиратами у берегов Крита.

117

Ливийским морем на Крите называли часть Средиземного моря, омывавшего южные берега острова. У северных берегов море называлось Критским.

118

Атараксия – согласно учению Эпикура – высшее счастье человека, состояние его при жизни в душевном равновесии и покое. Атараксия предполагает свободу от всякого страха, в особенности страха смерти и богов. Существование последних Эпикур не отрицал, но он не думал, что они в какой-либо мере заботятся о людях.

119

Адуатуки времен Цезаря занимали область в северной части Галлии; происходили от тевтонов и кимвров; во время завоевания Цезарем Галлии оказали упорное сопротивление и за это были поголовно проданы в рабство; по свидетельству самого Цезаря, число проданных было не менее пятидесяти трех тысяч человек.

120

Право провокации – у римлян право обращения за помилованием осужденного на смерть римского гражданина к народному собранию. Законом Гая Гракха это право стало применяться и в армии. Собрание римских легионеров могло отменить смертный приговор, вынесенный главнокомандующим римскому гражданину. Но латинские граждане и прочие союзники римлян этого права не имели.

121

Эту гомеровскую цитату (из речи Афины Паллады по поводу убийства Орестом Эгиста, который убил отца его, микенского царя Агамемнона) Сципион Эмилиан произнес, узнав о гибели Тиберия Гракха.

122

В римском легионе было шесть военных трибунов, которые командовали им по очереди через каждые три месяца.

123

Согласно римским источникам Квинт Фабий Максим, консул 121 г. до н. э., истребил в этой войне 120 тысяч арвернов. Вождем арвернов был Битуит. В союзе с ним против римлян сражались племена рутенов и аллоброгов. Решительное сражение произошло у слияния рек Изары и Родана. Римляне одержали победу. Битуит и его сын Конгенат попали в плен. Впрочем, окончательно арверны были покорены только Цезарем.

124

Дентикул – в перводе с латинского «зубок».

125

Пенфесилия – мифическая царица амазонок, сражавшаяся на стороне троянцев и убитая Ахиллесом.

126

То есть полуостров Ютландия, в древности называвшийся Кимврским Херсонесом.

127

Атрий Свободы – здание в Риме, место допросов и пыток.

128

То есть деревянный меч, который вручали заслуженному гладиатору в знак полного освобождения от гладиаторской службы.

129

Присутствие консулов или одного из них во время выборов было обязательным. В исключительных случаях сенаторы избирали из своей среды так называемого интеррекса (междуцаря), который временно исполнял обязанности консула, председательствуя на выборах, после чего слагал свои полномочия.

130

Модий – римская мера сыпучих тел, приблизительно равная восьми с половиной литров.

131

Белизана – у галлов богиня мудрости, соответствовавшая римской Минерве.

132

Битва у Тразименского озера – поражение римского консула Гая Фламиния в 217 г. до н. э. в сражении с войсками Ганнибала, который окружил и уничтожил римлян у Тразименского озера в восточной части Этрурии.

133

Одним из первых законов уложения, составленного Аквилием и его легатами после подавления восстания в Сицилии, был закон, запрещавший рабам под страхом смерти прикасаться к оружию. Известен случай (уже через несколько лет после описываемых событий), когда некий раб, убивший рогатиной необыкновенной величины вепря и поднесший его в дар наместнику Сицилии, по приказу последнего был распят на кресте, так как нарушил запрет.

134

В описываемое время в Александрии Египетской шла ожесточенная династическая борьба, сопровождавшаяся убийствами членов царской семьи, кровавым террором, массовым истреблением населения. Правивший Египтом в 145—116 гг. до н. э. царь Птолемей VII Эвергет Фискон вынужден был бежать на Кипр. Власть захватила его жена Клеопатра II, которая после смерти Птолемея Эвергета правила страной вместе со старшим своим сыном Птолемеем VIII Латиром Сотером, но в 107 г. до н. э. возвела на престол младшего сына Птолемея IX Александра. Птолемей Латир бежал на Кипр и вернулся в Александрию только в 88 г. до н.э., процарствовав еще восемь лет (до 80 г. до н. э.).

135

«Аристотель – не всегда Аристотель», т. е. и мудрец может ошибиться.

136

Средняя продолжительность жизни рабов описываемой эпохи составляла, по примерным оценкам исследователей, не выше двадцати одного года.

137

Вириат – вождь восставших лузитан в Испании (150—139 гг. до н. э.), убит изменниками, подкупленными римлянами.

138

Карб – северо-восточный ветер.

139

Согласно римским историкам Гаю Веллею Патеркулу, Публию Аннию Флору и Сексту Аврелию Виктору, на Раудинских полях близ Вероны произошла в 101 г. до н. э. битва между римлянами и кимврами. Однако Корнелий Тацит, Плиний Старший, греческий историк Плутарх и другие древние писатели называют место битвы у города Верцеллы, который отстоял от Вероны более чем на двести километров. Большинство исследователей полагают, что битва произошла именно здесь, близ Верцелл.

140

Эти «Воспоминания» Суллы не сохранились.

141

По мнению современных исследователей, галлы, германцы и фракийцы, весьма многочисленные участники будущего восстания Спартака, были лишь потомками пленных кимвров, тевтонов, галлов и фракийцев, с которыми римляне вели войны в конце II в. до н. э. Утверждение, что представители этих народов в армии Спартака были почти исключительно военнопленными, представляется сомнительным. Как известно, первая треть I в. до н. э. – после войн Рима во Фракии и в Галлии, где были разгромлены тевтоны, кимвры и их галльские союзники, – не была отмечена крупными успехами римского оружия в борьбе с галлами, фракийцами и тем более германцами, и появление в Италии больших масс этих военнопленных маловероятно.

142

Многочисленные реки Сицилии бурно разливаются зимой, а летом либо полностью пересыхают, либо сильно мелеют. Во время паводка течением рек передвигаются к морю огромные валуны, сокрушающие все на своем пути.

143

Лабиен имеет в виду случай, когда римляне перебросили через частокол лагеря Ганнибала голову его брата Гасдрубала, карфагенского полководца, убитого в сражении при Метавре в 207 г. до н. э.

144

Геиркта – в древности так называлась гора на западном побережье Сицилии, ныне Монте-Пеллегрино.

145

Уложение Рупилия было составлено консулом Публием Рупилием Лупом и десятью его легатами после подавления первого восстания рабов в Сицилии.

146

Проклятие Сатира сбылось через одиннадцать лет: во время войны римлян с Митридатом Аквилий попал в плен, и понтийский царь приказал подвергнуть его мучительной казни, залив ему рот расплавленным золотом.

Content

Триокала
Исторический роман
Александр Ахматов

От автора

Часть первая В СИРАКУЗАХ

Глава первая Предыстория

Глава вторая Претор Сицилии. – Постановление сената

Глава третья На площади Ахрадины. – Незнакомка. – Достопримечательности Сиракуз

Глава четвертая Гостиница «Аретуса» и ее хозяин. – Ювентина. – Квинт Варий

Глава пятая Преторский эдикт. – Леена. – Возвращение Вария

Глава шестая Случай на Ортигийском мосту

Глава седьмая Возвращение Мемнона

Глава восьмая Мемнон и Ювентина. – Ночь у башни Галеагры

Часть вторая ЗАГОВОР РАБОВ

Глава первая Трогильская гавань. – Плавание на «Прекрасном Главке». – Бухта Улисса

Глава вторая Вилла Убежище. – Крипта, или «пещера циклопов». – Либурна «Амфитрита»

Глава третья Архипират

Глава четвертая «Амфитрита» в Трогильской гавани. – На кладбище у Ахродийских ворот. – Собрание в роще Паликов

Глава пятая Критские пираты. – Морской бой. – Донос. – Мероприятия претора Сицилии

Часть третья ЖАРКОЕ ЛЕТО СИЦИЛИИ

Глава первая У развалин Гелы

Глава вторая Агригент. – Морской переход до Мазары. – Колония изгнанников

Глава третья Застрельщики

Глава четвертая Лагерь под Триокалой. – Братья Тицинии

Глава пятая Поход Нервы. – Происки Гадея и Магона. – Бойня

Глава шестая Мемнон на Крите

Глава седьмая Снова Убежище. – Прогулки влюбленных

Глава восьмая Мемнон под Гераклеей. – Последняя встреча с Клодием. – Кузнец Эргамен. – Гита. – Схватка в ущелье

Глава девятая Каприонская гора

Глава десятая Торжество восставших. – Претор Сицилии и беглый гладиатор. – Приватное соглашение

Глава одиннадцатая Вести о кимврах и тевтонах. – Сальвий в Цене. – Осада Моргантины. – Приезд Мемнона. – Волнующая встреча и одиссея друзей-гладиаторов

Глава двенадцатая Сражение под Моргантиной. – Сальвий Трифон

Глава тринадцатая Миссия Мемнона. – На месте гибели Вария. – Под осажденным Лилибеем. – Звездочет

Глава четырнадцатая Отступление от Лилибея. – Экспедиция Гомона. – Ночная стычка. – Захват мавретанских кораблей. – Капитуляция Триокалы

Часть четвертая ВРЕМЯ ЗАТИШЬЯ

Глава первая Отступление от Моргантины. – Сальвий Трифон в области паликенов. – Объединение в Триокале

Глава вторая Происшествие под Ассором

Глава третья Гостеприимство Лонгарена. – Осень в Катане

Глава четвертая Ювентина в дни Тесмофорий. – Тревожное ожидание. – Встреча с Пангеем и его важное сообщение

Глава пятая Приготовления Лукулла в Риме. – Эрида в Триокале. – Сиракузские каменоломни. – В лагере Френтана. – В царском дворце. – Друзья-гладиаторы и римские лазутчики

Часть пятая ПОХОД ЛУКУЛЛА

Глава первая Лукулл в Мессане. – Приготовления в Триокале. – Начало боевых действий

Глава вторая Битва при Скиртее

Глава третья Задержка Лукулла под Скиртеей. – Стратегемыосаждающих и осажденных

Глава четвертая Поход Мемнона. – Сражение близ Аместрата

Глава пятая Пробуждение Этны. – Взятие Катаны. – Сражение под Леонтинами

Глава шестая Осада Триокалы

Часть шестая НА СУШЕ И НА МОРЕ

Глава первая Ювентина в Убежище. – Встреча с Думноригом. – Секретная миссия

Глава вторая Марк Антоний в Мизене. – Прерванное свадебное путешествие

Глава третья Сражение при Канне

Глава четвертая Мамерк Волузий. – Ювентина и Акте. – Инцидент в «пещере циклопов»

Глава пятая Заложницы

Глава шестая Похороны Сальвия Трифона. – Сирт и Астианакс. – Ювентина, Леена и Акте. – Морской бой у Скал Циклопов. – Нападение пиратов на Мессану

Глава седьмая Несостоявшийся обмен. – «Амфитрита» в бурном море. – Экспедиция Марка Антония. – Сражение у Холодного мыса. – Конец Новой Юнонии

Глава восьмая Поход к Кидонии

Часть седьмая КОНСУЛЬСКИЕ ЛЕГИОНЫ

Глава первая В Риме. – Военная тревога. – Лагерь у Родана

Глава вторая Странствия Думнорига

Глава третья Нашествие тевтонов

Глава четвертая Битва при Аквах Секстиевых. – Думнориг и Веледа

Глава пятая Маний Аквилий и консульские выборы. – Коронация Афиниона и возвращение Мемнона. – Борьба за Сикульский пролив

Глава шестая Возвращение Думнорига. – Консульские легионы в Сицилии. – Афинион и Аквилий в героическом единоборстве. – Сражение у Халкидской горы

Глава седьмая Первый стратег. – Военные хитрости. – Схватка у Большой Гиблы. – Победа при Имахаре. – У Сикульского пролива. – Царский посланец с Кипра

Глава восьмая Неудавшаяся переправа в Италию. – Тревога в Риме и битва при Верцеллах. – Триумф Мария и Катула

Глава девятая Предложение Пангея. – Наступление Аквилия. – Последние сражения. – Ювентина, Амадок, Лабиен. – Путь к спасению

Глава десятая Последние

Примечания