Галина Гончарова

Устинья. Предназначение

© Гончарова Г.Д., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Инесса Бенитез привыкла к переездам. Сколько она себя помнила, они с матерью переезжали из одного города в другой, из одной деревни в другую. Кочевали что цыгане, дольше года нигде не жили, а иногда и года не получалось, когда и ночью убегать приходилось, унося на себе, что в мешке заплечном поместится.

В городах они бывали чаще, в деревнях реже. Летом мать Инессы старалась перебраться в деревню, чтобы набрать трав, насушить их, наварить мазей и зелий: трава – это ведь не просто так на лугу сено, это целое искусство. Какую собирать, когда, на растущей или убывающей луне, по утренней или вечерней росе, с какой приговоркой, да как сушить…

То, что травники продают, – это и корове-то не всегда скормишь, помрет, болезная. А матери Инессы, донне Бьянке, трав требовалось много.

У ведьмы была обширная клиентура.

И постоянные клиенты, и новых они приводили с удовольствием, и рекомендовали друг другу надежную да неболтливую женщину, даже не догадываясь, что ведьма она.

Донна Бьянка не работала с бедняками, ей это было неинтересно. Что с них взять-то? Три медяка и кучку свеклы? А визгу наслушаешься, а ежели что не так пойдет, мигом с вилами бегут… Нет, такого ей и рядом не надо. За чужие грехи умирать, тем паче что и сами крестьяне те еще дураки, что им ни скажи, все по-своему переиначат да тебя же и овиноватят! Быдло, одно слово!

А вот со знатными доннами работать – одно удовольствие.

Кому плод стравить, кому мужа извести или там золовку, свекровь; кому, наоборот, травку, чтобы старик себя молодым почувствовал, а ведь есть еще привороты, отвороты, порчи, сглазы…

Среди клиентов Бьянки Бенитез, матери Инессы, были даже особы королевских кровей. А что, они не люди, что ли?

Ведьму берегли и лелеяли, передавали из рук в руки, тем паче что ведьмой-то она была самой настоящей, слабенькой, но чернокнижной. Дар Бьянке достался не слишком сильный, но ведьма была умна. Ежели что ей не по силам, она просто не бралась за это дело.

Приворот на мужчину? Пожалуйста, но надо посмотреть, сработает ли. Ах, он до безумия влюблен в другую женщину? Тогда может не сработать. Такое часто бывает, истинные чувства сжигают любой приворот. Можем сначала извести соперницу или приворожить ее к другому, а уж потом взяться за вашего дона. Это будет дороже, но зато наверняка, а просто зелье может и осечку дать.

Клиенты этот подход ценили и советам ведьмы следовали.

Но Бьянка все равно была благоразумна и каждую зиму встречала уже в другом городе.

Ведьма же!

На чем горят ведьмы – иногда и в буквальном смысле? Так место им насиженное бросать не хочется, уходить лень, корма отяжелела, ракушками покрылась, вот за нее и прихватывают. И жгут на костре церковном вместе с кормой и домом. Увы.

Или привязанность.

Это уж вовсе смешно, какие у ведьмы могут быть симпатии к людям? Как у волка к зайцу, не иначе. Впрочем, в маленьких радостях жизни Бьянка себе не отказывала и дочь родила, когда время подошло, надо же будет силу кому-то передать?

Дочку вот ро́дила, продолжение и свое, и старинного чернокнижного рода, и дочка получилась на радость маме – сильная, умная. Бьянка о маленькой Инессе заботится, девочка сыта, обута-одета, причем не абы как, а тепло и аккуратно, девочку учат грамоте, учат травам и чернокнижному искусству, тем более таланта у нее не в пример больше, чем у самой Бьянки. Чего еще надобно?

Характер у девочки подходящий: безжалостный, любопытный, разум холодный, Книга ее с малолетства признала, а слово «мораль» для Инессы это было просто слово, равно как и для самой Бьянки. И ничего более.

Жизнь шла своим чередом, переезд следовал за переездом, но, увы, свой дровосек найдется на каждое дерево.

Одна из клиенток Бьянки выпросила у нее яд.

Дело житейское, но это как надо подливать яд, чтобы жертва увидела, что-то заподозрила – и поменяла бокалы?! Одно слово – дура! Дохлая, понятно, яд у Бьянки осечек не давал.

Началось расследование, поднялся шум, и Бьянка не успела сбежать. Ее перехватили на почтовой станции, а Инессе просто повезло. Увидела она из окна, как в трактир входят монахи, схватила Книгу, да из окна в крапиву и сиганула, и припустила, что есть мочи, куда глаза глядят.

Сама выбралась, а Бьянке удрать не удалось, так и сожгли на площади Роз.

Спасать мать или как-то помогать ей Инесса даже не собиралась. Она прекрасно понимала, что молчать под пытками мать не сможет, а потому удирала со всех ног. Она и о казни-то узнала через несколько лет, слухи дошли, но ее это не взволновало.

Инессе было уже пятнадцать, Книга ее признавала, а мать…

Жаль, конечно. Но Бьянка здраво оценивала свою дочку – совесть, любовь, привязанность для Инессы были только словами. Сильная чернокнижная ведьма оказалась просто не способна на эти чувства.

Сама Бьянка была и слабее, и эмоциональнее, дочь она любила и даже на костре радовалась, что Инесса спаслась. Главное, жива будет, а остальное… остальное уже от нее не зависело, что могла, Бьянка все сделала. И Инесса ошиблась: Бьянка ее не выдала. Молчать не молчала, а показания постоянно меняла: то Инесса была рыжей, то черноволосой, то светленькой, менялся цвет глаз… Монахи просто запутались, махнули рукой да и сожгли ведьму.

А Инесса взошла на корабль, который отплывал в Россу.

Получилось это совершенно случайно, в Россу собирался ехать ее любовник, и он же рассказал Инессе о стране, в которой никого не жгут! И на ведьм не охотятся – дикие люди[1].

Инесса решила, что стоит отправиться в Россу, естественно, за счет любовника, и посмотреть, как там люди живут. Уехать-то она всегда успеет.

Шестнадцать лет, время самонадеянности и прочно задранного носа.

С любовником пришлось остаться надолго. На целых два года.

На корабле Инессе было так плохо, что она даже не сразу поняла – беременна. Травить плод ведьме не хотелось, потом можно и не понести, потому она решила затаиться, спокойно пожить, приглядеться к Россе и россам. Родилась девочка.

Инесса выучила росский, принялась общаться с людьми не только в иноземном квартале, в котором она жила с любовником, но и с россами, по улицам ходить, законы почитала и поняла, что ей здесь нравится. Живи – не хочу.

Инквизиции нет, облав нет, доносы на ведьм пишут, да что там за ведьмы? Дуры деревенские, которые кроме как след вынуть или неурожай навести и не способны ни на что другое. Если еще способны!

А то чаще глупостей каких натворят, а потом все кругом виноваты. Вот суд над ведьмой состоялся, Инесса сходила, послушала, думала, товарка ее в беду попала, а оказалось – идиотка. Это ж кому расскажи в том же Роме!

У боярина холоп был смазливый, он боярскую дочь и совратил. А его подружка-холопка приревновала, когда все открылось, она и оговорила и парня, и себя. Сказала, мол, порчу на боярина навести хотели, да монахи б от умиления рыдали! Ведьма сама пришла, сама созналась, считай, сама на костер идет, добровольно, еще и пытать… пытки все равно были бы. А россы эти ее просто приговорили к порке на площади, еще и на своих ногах ушла дурища!

Волхвы?

Так Инесса ни одного и не видела, они по площадям не ходят, себя не объявляют, а в рощу она и соваться не стала. Поглядела издали, силу чужую почувствовала и стороной то место обошла. Чего нарываться-то? Умна была ведьма, понимала, что костей не соберет, вздумай она к волхвам сунуться, это хоть и не священники христианские, сила их от другого источника, а только ведьмы той силе еще более противны.

Пару лет Инесса прожила спокойно, потом решила устраиваться в жизни получше. Ее любовник карьеры не сделал, запил и становился практически неуправляем, маленькая Сара росла и капризничала, да и вообще дочь была Инессе неинтересна. Может, потом, когда настанет пора Книгу передавать… Увы, Сара пошла в бабушку Бьянку, то есть сил у нее было куда как меньше, чем у Инессы. Не вовсе уж бесталанная, но и Книгу ей передавать не стоило бы: слабовата девочка, хиловата.

Надо искать себе мужа, чтобы удобнее устроиться в жизни, надо родить еще одного-двух детей, когда получится, а потом уж выбирать, кому достанется Книга.

Тут и подвернулся боярин Никодим.

Внешне Инесса была хороша собой: рыжая, зеленоглазая. В Россе и своих девушек красивых не счесть, но Инесса к тому времени как раз расцвела, раскрылась – и боярину понравилась. Дальше было дело техники.

Капельку отворотного любовнику, чтобы под ногами не путался. Можно бы и яду ему подлить, да дочку потом на кого оставить? Не с собой же ее брать? А кому на воспитание отдавать… еще доплачивать за это, нет, так Инессе не хотелось. Пусть бывший муж заботится о дочери и не лезет к ней, а Инесса займется охмурением боярина Никодима. Ведьме это совершенно не сложно было.

Капельку приворота, капельку дурмана – и вот боярин уже уверен в ее невинности и ведет ее под венец. А вот дальше…

Дальше Инессе погрустнело.

Замуж-то она вышла, да вот беда – родня боярина не приняла ее, а всех не заморочишь. Смотрят на нее с отвращением, от них не то что любви, уважения не дождешься. Перетравить их не проблема, никто и не заподозрил бы, да не до родни боярской было Инессе.

Главное-то в другом! Боярину наследники нужны! Перестала Инесса зелье пить, да и поняла, что второй раз зачать не сможет. Не сразу, нет, несколько лет прошло, потом она уж и травы специальные пила, и луны нужные считала, а как поняла, что не наступает зачатие, в Книге заклинание нашла, прочитала и уверилась. Не будет у нее более детей. У чернокнижных ведьм с этим плохо. Больше двух-трех детей ни одна из них не рожала никогда, и то много это, очень много, когда три ребенка получится. Но хоть бы два – и того не дано Инессе. Один. Сара.

Ей и Книгу передавать придется.

А ведь с бесплодной женой боярин и развестись может, а Инессе с ним удобно было, хорошо, и в монастырь не хотелось. Что оставалось делать ведьме? Решать проблему привычными методами. Книга и способ подсказала, и ритуал, и время – все смогла просчитать Инесса, да вот беда! Жертва определяла пол ребенка.

В первый раз под ритуал попала боярышня Анна – и Инесса родила девчонку, почти без способностей. Сара была слабее Инессы, а Любава еще слабее Сары.

Пустышка.

Такой Книгу не передашь. Есть у нее кое-какие способности, но, к примеру, сама Инесса могла костер зажечь, Сара – ветку, а Любавиной силы на хвоинку хватило бы, и то слишком много. Нет, не наследница, не ведьма. Так что начала Инесса потихоньку с Сарой встречаться, начала учить ее, как саму Инессу мать учила.

Ко второму ритуалу Инесса готовилась тщательнее. Да, вот так. Платишь чужой жизнью за то, чтобы выносить ребенка. Первый раз нужна одна жертва, второй – две, третий – четыре, потому часто этот способ лучше не применять. И вообще лучше не применять его, да не было у Инессы выбора, жить ей хотелось хорошо, вкусно есть, мягко спать…

Второй раз получилось лучше, родился мальчик, правда, дара ему не досталось, разве что Книгу мог в руки взять! Но все равно – наследник, боярин будущий. А потом все вышло из-под контроля.

Приворот побивается только искренней любовью! И кто же знал, что Никодим влюбится? Да так, что разом все цепи порвет и на некоторые странности внимание обратит? Пришлось срочно убирать его, а потом…

Потом – сидеть тихо и лишний раз о себе не напоминать никому. Инесса, крещенная в православии Ириной, понимала, что такое количество смертей в одной семье подозрительно. Начнет кто копать да смотреть – мигом ее заподозрят в нехорошем.

Да и здоровье пошаливать начало.

Сил у нее хватало, но те ритуалы, которые она проводила, давали и откат.

Серьезный откат, резкий, Инесса начала быстро стареть, а там и заболела и поняла, что скоро умрет. Оставалось подумать, кому передать свой дар и Книгу.

Трое детей.

Сара самая сильная, и потому ей достался дар.

Данила самый защищенный – кто заподозрит боярина? Даже когда он с волхвом повстречается – за время жизни в Россе Инесса с волхвами не сталкивалась и сил их не ведала – никто в нем не распознает сына ведьмы. Сил у него, считай, и нет никаких. Любава же… Сара не честолюбива, в бабку пошла, ничего ей не надобно, сидит себе на одном месте и век просидит, даже замуж вышла, дочку родила, с родными дружит… Дочка чуть поинтереснее, но мала еще, не передашь ей Книгу, Саре надо ее отдавать.

А как отдать, когда ее даже положить некуда?

Кому сказать, муж у Сары до сих пор не знает, чем его женушка промышляет, думает, травница. Но Книгу-то ни с чем не спутаешь…

Любава могла бы и Книгу себе оставить, и применить ее, но и сил у нее мало, и ленива дочка, неинтересно ей тренироваться, настои варить, заговоры учить… не ее это.

Думала Инесса, а потом решение приняла. Книгу она в доме своем оставила, благо там и подвал хороший, сама после смерти мужа все делала, как полагается, и обыскивать дом боярина Захарьина не будут. Опять же… так-то Сара Любаве не помогла бы, а сейчас и выбора, считай, нет у нее. Не любят они друг дружку, да и обойтись друг без друга не смогут. У одной Книга, у второй дар хоть какой, а Данила меж ними как мостик будет.

Тоже хорошо.

Все же к Саре Инесса меньше привязана была, а Данилу и Любаву ценила: и достались они ей дорого, и рядом все время были.

С тем Инесса и отошла в мир иной.

Любава же принялась искать свою выгоду.

Бояре Раенские им действительно дальними родственниками приходились, Инесса им помогала кое-чем. А Платон с Любавой дружен был, он ей и мысль подсказал.

Государь?

А что б и не государь?

Ежели беглая ведьма могла только на вдового боярина рассчитывать, то боярышня-сирота и на царя может ставку сделать. И выиграть.

Приворот?

Он там и не потребовался даже, так, чуточку самую, остринка к ее молодости, свежести, красоте ведьминской. Сара поворчала, да сестре помогла, никуда не делась. Так и стала Любава царицей.

Но стать-то мало, надо бы и остаться, и страной править захотелось Любаве. Вкус власти она почуяла, мужу диктовала, что сделать, чего не надобно… пусть и из кровати, а каково это – Россой править? Казнить и миловать, чужие судьбы вершить? Непреодолимое искушение для ведьминой дочки.

Только вот…

Инесса не стала таить правду от своих детей. Сара наследовала дар и могла передать его своим детям. Уже передала. А Любава и Данила были попросту бесплодны. Последствия проведенных ритуалов, увы, и еще не самые худшие. Дети могли родиться и с уродством, и умереть, не дожив до пятнадцати лет, и проклятие родовое получить – этого не случилось. Бесплодие – и только-то.

Могла ли Любава смириться с такой несправедливостью?

И не могла, и не смирилась, и нашла выход. А что не всем он понравился…

На всех и не угодишь. Главное – дело сделано, а остальное не ее забота.

Глава 1

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Хорошо ли чужой смерти радоваться?

А я вот сижу и счастьем захлебываюсь, смеяться готова али плакать, сама не знаю. Спряталась в дальний угол, забилась в какие-то покои, где сто лет уж не было никого, судя по пыли, и стараюсь сдержать себя.

А не получается!

Или наоборот – не кричу ведь я от счастья на все палаты?! Молчу, молчу… СЧАСТЛИВА!!!

Марина – мертва.

Мертва ламия, погибло чудовище, и, судя по тому, что государю рассказали, верно – она погибла, не служанка несчастная, или кого она там в прошлый раз вместо себя подставила?

Все так и было, как помнилось, и разбойники на обоз напали именно там, где и в черной жизни моей. И как еще зацепилось-то в памяти?

А чего удивительного? Все, что Бореньки касалось, все мне важно было, а Марина… все ж его супруга была. Вот и запомнилось.

Только в тот раз обозников всех рядком положили, а сейчас и потерь у них нет почти – человек пять убито, еще трое ранено, а почему? А они кольчуги вздели перед тем, как в лес въехать.

Разбойники напали, да обозники отстреливаться начали, положили кого могли, а как стихло, проверять полезли, что с царицей бывшей. Та в возке сидела, во время драки ее не тронули, не добрались, а вот как вышла бедолажная, так и… не повезло ей. Татя какого-то не добили, а он на дереве сидел, невесть чего ждал, вот в царицу и выстрелил! И как попал-то! С одного болта арбалетного насмерть, захочешь – так не выцелишь!

Татя нашли потом, он от ужаса с дерева свалился, шею сломал…

Как Марина умерла, так от нее тьма во все стороны брызнула, троих людей захлестнула, одного из мужиков да двух служанок ее… там и померли на месте. Глава обоза очень плакался и каялся, да только тела везти он не стал, там и сожгли все. Дров из леса натаскали, полили всем горючим, что в обозе нашлось, да и жгли до костей. Вздумай он обратно их притащить, на Ладогу… да не вздумал бы он такого никогда, страшно ему было до крика, до обмоченных штанов! И страх его в голосе чувствовался, такое не придумаешь!

И самому ему страшно было, и остальные мужики его б не поддержали никогда, им и коснуться-то погани боязно было, палками в костер закатывали…

С ламиями так.

А теперь ее нет! И на душе у меня радостно и сча́стливо, потому что нечисть лютая больше дорогу мне не перейдет, не надобно мне во всех бедах поганый змеиный хвост искать. И родни ее не боюсь я, ламии существа не семейные, напротив, они и друг друга сожрут с радостью! Узнай другие ламии, что мертва Марина, чай, и хвостом не поведут, не то чтобы мстить! Еще и порадуются, что место свободно… потому и вымирают, твари чешуйчатые!

Но до всех ламий мне дела нет, пусть живут себе сча́стливо, лишь бы в мою семью не лезли. Мне сейчас хорошо!

Как же хорошо, Жива-матушка, спасибо тебе, насколько ж душе моей спокойнее стало!

Жаль, о других делах такого нельзя сказать. Страшно мне, пальцы мерзнут, чую, зло где-то рядом, а вот что чувствую – и сама понять не могу, ответа не знаю! Аксинья еще в беду попала, дурочка маленькая, и сделать ничего не могу я!

Не подпускают меня к ней, да и сразу понимала я – не пустят. Любава все сделает, чтобы Аксинье я глаза не открыла, чтобы не сорвала свадьбу. Хотя и не поверит мне сестра, ей так в обман верить хочется, что меня она скорее загрызет, когда ей правду сказать решу. Не услышит, не захочет слышать. Нет страшнее тех слепых, что добровольно закрыли свои глаза.

К пропасти идет сестренка доброй волей, и не остановить ее, не оттянуть. А коли так…

Не полезу я в это до поры до времени, пусть Аксинья сама шишек набьет, а потом постараюсь я помочь, чем смогу. Чай, Федором одним не заканчивается жизнь, и потом можно будет любимого найти…

Потом – когда?

Не знаю.

Стоит подумать, и страшно мне становится. А ведь и с Любавой что-то решать придется, и с Федькой, и не отдаст эта гадина власть свою просто так, и родня ее зубами рвать будет любого, абы удержаться на своих местах.

И в той, черной жизни, кто-то же прошел в палату Сердоликовую и – убил. Боря – не дурак, и близко к себе никого не подпускает, и бою оружному учен, и тренируется каждый день со стрельцами обязательно, не менее часа, жиром не заплыл, и его легко так убили? Он ведь не сопротивлялся даже, убийца вплотную подошел, клинок занес, вонзил – секунда надобна, да ведь ту секунду ему дали!

Значит, знал Боря этого человека.

КОГО?!

Кто убийца, кого в клочья рвать?!

А ведь порву, не побрезгую руки запачкать! Еще бы ответ найти…

А покамест – слезы радости вытереть, встряхнуться да и пойти себе из укромного угла. И у сестры свадьба скоро, и у меня самой – хоть платье посмотреть, которое вчера Илья принес.

Брат вчера пришел, сверток мне передал, а в нем платье да рубашка. Платье мне для свадьбы сестры, роскошное, жемчугом расшитое, чтобы смотрели люди, а рубашка тонкая, невесомая почти, мне ее Добряна передала, не шелковую, полотна простого, небеленого, зато с вышитыми оберегами. Ее под платье надевать надобно.

От копья не обережет, а от злого слова да от дурного глаза – в самый раз.

Ох и тяжкие дни впереди будут, боюсь я, как бы мне в рубашке той обережной вовсе жить не пришлось… лет десять подряд.

А и ничего!

Одолеем мы эту нечисть! И не таких видали, а и тех бивали! И этих побьем!

А предчувствия… еще б отличить их от страха давнего! Когда-то меня так венчали, свободы лишали, мужу ненавистному отдавали, сейчас со стороны смотреть на это буду, а все одно – тошно мне, противно, гадко!

И выбора нет.

Кричать, что неладно во дворце, бежать куда-то… безумной сочтут, еще и запрут, свяжут, бессмысленно это! Только одно я могу сделать – рядом с Боренькой оставаться и его оберегать, даже ценой жизни своей. Так и сделаю.

* * *

– Венчается раб Божий Федор рабе Божьей Аксинье…

Густой голос дьякона наполнял храм, гудел, переливался меж стен, и казалось – тесно ему тут! Вырваться бы, всю площадь накрыть, всю Ладогу, загреметь вслед за звоном колокольным на свободе!

Присутствующие, впрочем, не возражали.

Царица Любава слезинки вытирала.

Сын любимый женится, счастье-то какое! Наконец!

Варвара Раенская всхлипывала, то ли за компанию, то ли просто так, от голоса громкого много у кого слезы наворачивались, уши аж разрывало. Боярыня Пронская слезы вытирала. Свадьба царевичева – событие какое, о нем вся Ладога говорит. А она в приглашенных, да не где-нибудь там, на улице выхода молодых ждет, она в Соборе стоит, среди родных и близких! Это ж честь какая!

Боярыня Заболоцкая не плакала, и невестка ее тоже ровно статуй стояла – бывают же такие бабы бесчувственные. А вот на щеках Устиньи Заболоцкой присутствующие хорошо слезинки разглядели. Да тут-то и понятно все: упустила жениха такого, дурища, ревет небось от зависти да обиды лютой!

Устя и правда плакала.

Не от зависти, нет, вспоминала она свое венчание и как капли воска со свечи ей на кожу скатывались, обжигали люто, потом рука месяц болела. Федор и не заметил даже.

Это ей больно было, не ему, но тогда она даже рада была этой боли. Душа сильнее болит, телесная боль ей помогала с ума не сойти, а может, и не помогала толком…

Сейчас у Устиньи тоже душа за сестру болела, и не было ни свечи, чтобы обжечь, ни клинка, чтобы ранить, ничего ее не отвлекало от переживаний, и оттого вдвойне тошно было, сами слезы текли, от злости и бессилия.

Стоит Аксинья, выпрямилась гордо, дурочка маленькая, голову вскинула, радуется. На голове венец тяжелый, в ушах серьги чуть не с ладонь размером, на шее ожерелья драгоценные, покров есть, да тонкий он, видно все… на каждом пальце кольца, иногда и по два на палец, на запястьях зарукавья драгоценные… Уляпалась сестрица золотом, оделась в шелка, считает, что это ее царицей сделает. И не понимает, что высосут ее паучихи лютые, что только шкурка от нее останется. Драгоценности – суета все это… когда ты в стае волчьей окажешься, ты волкам поди покажи зарукавья свои, может, не съедят? Съедят, только побрякушки сплюнут.

А Федор вперед смотрит хмуро…

Не любит он невесту, то всем видно. Перед входом в храм чуть носом не полетел, споткнулся, как Устинью увидел. Устя сегодня и прихорашиваться не стала бы, ни к чему ей такое, да отец с матерью настояли. И не объяснишь им, что не радоваться надобно – в голос выть от беды лютой. Схватить бы сейчас Аську в охапку, да и бежать хоть куда… Нельзя!

Тут и платье, жемчугом шитое, не утешит, да и будь оно хоть все самоцветами расшито – разве в них счастье?

В храме народу набилось много, а у Устиньи по спине мороз бежит, жуть волной черной накатывает, дрожать заставляет, и непонятно отчего. Хорошо, что стоит рядом Агафья и за руку правнучку держит, и от сухих старческих пальцев тепло становится.

А может, и еще от чего. Рубашку Устинья не зря под платье надела, вся она теплая, даже сейчас, – зима, и в храме холодно, а Устя тепло это чувствует.

Борис тоже рядом. Не совсем близко, стоит он шагах в десяти от Устиньи, и вид у него самый богобоязненный. А Устинья-то другое знает, и когда смотрит на нее любимый мужчина, она это всем телом чувствует, словно волна меда на нее проливается. Любимый, единственный, может, и есть на земле другие мужчины, да не для Устиньи они, и она не для них на свет появилась, только Бориса она одного всю жизнь и видит.

Завтра они тоже в храме стоять будут.

Завтра уже…

У них, конечно, так-то не будет. Ни выкупа невесты, ни дружек… ох-х-х! Оно и к лучшему, поди! Вот стоит Михайла Ижорский! Стоит, глазами сияет так, ровно его не на свадьбу пригласили, а поместье подарили! Тоже на Устю поглядывает победительно, мол, с царевичем свадьба расстроилась, а от меня-то ты никуда и не денешься… Посмотрим!

Устя отвлечься от взглядов гадких постаралась, народ, в храме присутствующий, сама разглядывала. Не абы кого пригласили сюда, а только самых-самых, знатных да близких, бояр с семьями… Дух такой стоит – хоть ты топор вешай.

Царица вот стоит, с присными своими. Раенские рядом с ней, Пронские. Вот Степанида стоит, рядом с ней мужчина, на матушку весьма похожий, разве что у той подбородок каменный, твердый, а этот линией рта не вышел, хорошо хоть борода окладистая помогает. С ним рядом боярыня Пронская, супруга его, стоит… а что это у нее на летнике?

Алое такое?

И перехватило у Устиньи дыхание, и ноги не подкосились чудом, потому что эту рукоять узнала бы она из тысячи, из сотни тысяч… алый просверк…

Только вот не в груди у Бориса он сейчас, а на груди летник стягивает, у красивой рыжей женщины. И вовсе не клинок это, а брошь? Или…

Слышала Устя о таком-то!

В странах чужеземных такие клинки делают, с механизмом потаенным, кнопку нажмешь, и лезвие выдвигается. А до той поры и не понять, что это оружие.

Или ошиблась она?!

Чудом Устя опамятовалась, вцепились ей в локоть жесткие пальцы прабабушки, и девушка головой затрясла, в реальность вернулась.

– Устя?

– Потом расскажу, бабушка.

– …и что Бог соединил, человек да не разлучит…[2]

Устя тем временем припомнить хоть что-то пыталась.

Пронская… да как же звали-то ее? Даже и в памяти нет, не бывала она почти в палатах царских! А почему? Свекровь ее отсюда и не вылезает, почитай, а невестка и не заглянет? А ведь красивая она, невестка, не слишком высокая, но статная такая, формы у нее шикарные, все при всем, волосы под кикой спрятаны, под платком, но брови рыжеватые и кожа такая, молочно-белая, с россыпью веснушек на задорном носике, похоже, рыжая она? Не как сама Устинья, та все ж каштановая, а это яркая рыжина. Вот и пара волосин на виске выбилась, такая рыжая медь, и глаза зеленые.

Зелень темная, непроглядная… и собой боярыня хороша, и не скажешь, что уж за тридцать лет ей, выглядит она, ровно девчонка какая. И кого-то напоминает Устинье, но кого?!

Не понять…

А надо, надо вспомнить, кажется Устинье, что в этом и есть ответ на вопросы многие. Но… нет, не держится в памяти. На секунду что-то померещилось, тут боярыня головой качнула, свет иначе на лицо упал – мысль и ушла. Ничего, Устинья Добряну попросит, сегодня же весточку передаст через бабушку, пусть, что могут, разузнают!

Век она этот алый блеск не забудет.

Витая рукоять, украшение, не оружие… потому и не признал ее никто, бабам-то не показывали, а мужчины такого оружия и не видели, конечно! Бабы на оружие не смотрят, а мужики на бабские украшения, чего им там разглядывать? Было б что удивительное, вроде диадемы с громадными камнями или ожерелья самоцветного в шесть рядов, может, и обратили бы внимание, а это… Мало ли чем бабы платья свои скалывают?

А ведь и когда Федор царем стал, не бывала при дворе Пронская. Может, потом? Когда Устинья в монастыре оказалась, выезжать она стала?

Думай, думай, вспоминай, ведь доходили весточки… Что Степанида о внуках рассказывала?

Первой внучка родилась, вторым внук… это помнит Устинья. Это как-то зацепилось! И точно было это уж после смерти Бориса. После того, как его не стало. Тогда боярыня Пронская первого ребеночка и ро́дила, не ранее, может, через год или два…

Что еще помнилось?

Точно!

Рассказывала Пронская, что надеется на хорошую партию для первой внучки, вроде как ее должны были с сыном Калитова сговорить. А боярин Калитов – не ровня Пронским, Степаниде до него не дотянуться век, хоть и трется она при царице. У него денег, что у дурака махорки, за то Калитой и прозван был. И вдруг породниться согласился? По его меркам, это как Устя за Михайлу бы замуж вышла. Неровня, вот и все тут. А больше ничего и не помнит она.

Нет, не помнит. И когда подумать, не рассказывала боярыня о невестке своей многое, не жаловалась, не ругалась, так упоминала мимоходом – и только-то. О сыне говорила много, о внуках…

Тем временем певчие отпели, что положено, жених с невестой к выходу направились, Федор на Устинью тоскливый взгляд бросил, да когда б Усте до него дело было!

Аксинья ее волновала куда как более. Еще и другое… вроде как у них с Михайлой до греха не дошло, но… жизнь супружеская – это не только кика рогатая на голове пустой, это еще и обязанности супружеские. А о них с Аксиньей говорил хоть кто-нибудь? С Устей точно не говорили…

Может, поговорить о том с боярыней Пронской? Устя бы и с государыней Любавой поговорила, да вряд ли кто ее слушать станет.

Нет, не получится, отмахнутся от нее сейчас, ровно от мухи назойливой, вот и все.

Ничего, потом наверстает она. Завтра уже… да, завтра никто ей перечить в глаза не посмеет, за спиной шипеть и гадить будут, но это уже совсем другая история.

* * *

Пир свадебный тоже роскошным был.

Молодые во главе стола сидели, Аксинья, правда, не ела ничего, разве что вино пила, Федор же за троих лопал, только брызги во все стороны летели.

Устя больше по сторонам смотрела, положила себе для приличия на тарелку крылышко лебяжье, да сидела, его по тарелке перекладывала, крошила на кусочки мелкие. Какая тут еда? Выпила бы она водицы ледяной колодезной, да воды-то и не подавали на пиру, а вина Усте противны были, они разум дурманят, а ей нельзя. Никак нельзя…

Вот к отцу боярин Орлов подошел, говорили они недолго, но отец разулыбался, на Устинью довольный взгляд бросил. Тут и гадать не надобно, Орлов за спасение дочери благодарен, когда б не Устя, померла боярышня. А сейчас и жива осталась, и Борис по секрету Усте шепнул, что уж сговорили боярышню. За боярича Изместьева, а это партия выгодная, разве что свадьбу отложили до осени, покамест не оправится боярышня от яда смертельного. Но Адам Козельский ее осматривал, сказал, что все хорошо будет, только с ребеночком бы боярышням год подождать. Обеим.

Тут и Устя с ним согласна была.

Яд сильный был, пока не восстановятся боярышни, обе, лучше не рожать им. И плод они скинуть могут, и даже когда ребеночек ро́дится, не будет у него здоровья.

А… ей? Ей – рожать можно ведь!

Она хочет от Бори ребеночка?

Устя на царя посмотрела, голова закружилась чуточку. Вот от него. От Бориса. От любимого мужчины, ребеночка под сердцем носить, на руки взять, к груди приложить – хочет?

И такой волной тепла ее затопило… ради такого она и долг супружеский стерпит. Хоть и говорили бабы в монастыре, что это не боль, а радость вовсе даже, Устя в то не верила. Может, для мужчин так-то и есть, это для Устиньи все болью да тоской оборачивалось? Наверное, так, все ж Федор после опочивальни завсегда довольный был, а она ног не таскала. Ну и пусть, ради Бори потерпит она что угодно! И… и делать ничего не станет! Ни травы пить, ни дни считать, ни времени спокойного ждать. Пусть ребеночек будет!

Наконец, проводили молодых в опочивальню.

Устя, пока отвлеклись все, из-за стола улизнула, за ней и Агафья Пантелеевна выскользнула. По коридорам дворцовым они словно две тени промелькнули неслышно, только в горнице Устиньиной волхва рот открыла:

– Права ты, внучка. Не знаю, откуда родом мать царицы, но и она ведьмой была, и сама Любава – ведьма. Только слабенькая очень, вот ведь как! Хлипкая она совсем, ей разве что в травницы подаваться да от тараканов избы заговаривать. И то, поди, кипяток по углам лучше с тварями ползучими справится. Ведьма она, да бессильная, а оттого злая вдвойне. И кое-что на ней есть, не сказала бы ты, я и не углядела бы. Закрывается она от чужого взгляда, ей и хватает. Сил-то, считай, и нет у нее…

– А Федор?

– А вот тут самое интересное и начинается. Ты такое и правда не видывала, и понять не могла, а я приметила. Гореть мне на этом месте, ежели и Любава, и сынок ее – не от ритуала черного на свет появились. Когда рядом они, сравнить можно, прикинуть – верно ты догадалась. Поодиночке не видно так-то, а вот когда вместе их увидишь, сразу и понимаешь, что гадина гаденыша породила.

– И Любава тоже ритуальная?!

– И Федор, и Любава. Когда б можно было, показала я тебе, как это увидеть, да не ко времени. И ведьма, и патриарх рядышком, и дело в храме… сама-то посмотрела я, а уроки давать не получится. И что самое интересное, бесплодна царица-то! Не могла она сына зачать, по всему – не могла, а вот он! Есть и есть будет! Чужие жизни заедать…

Устя невольно пальцами по столу забарабанила.

– Бабушка, а как возможно такое?

– Вот так, когда жизнь на жизнь поменяли, и получается. Мать Любавы, судя по всему, ведьмой сильной была, она точно могла такой ритуал провести, вот и родилась у нее доченька.

– А Любава сама?

– Ежели Федор на свет появился, то и она могла. Или ей провел кто-то. Она все ж слабенькая, верно, брат сильнее был, он и помог.

– Боярин Данила?

– А ты сама подумай, когда они брат да сестра, а Любава старшая и ритуалом черным на свет появилась, так и брат ее тоже от ритуала зачат был. А когда мать его ведьма, то и он тоже колдуном получился. Книжным, конечно, не природным, а слабым или сильным, не ведаю, не видывала я его, но ежели ритуал провели… сильная ведьма его сама для себя проведет и для другого может.

– Но тогда… ежели Любава слабая, да от ритуала, и Данила от ритуала – он еще слабее быть должен?

– И то верно. Значит, и еще кто-то есть, третий, покамест нам неведомый.

– Искать гадюку надобно, бабушка. Значит, было колдовство черное, запретное. А Федор теперь тоже ритуал проводить должен? Чтобы ребеночек у него был?

– Или он, или для него кто другой – неважно. Сам по себе он ребенка не сделает.

– А ежели от такой, как я или Аксинья?

Задумалась Агафья.

– Зачать может, наверное. А только или плод мертвый будет, или скинешь ты его – не получится от него родить. Сам по себе с девками он быть может, а вот род свой продолжить не сможет он.

– Только после ритуала ребенок живой от него появится?

– Более того, даже проведет для него кто ритуал, ребенка его выносить будет очень тяжко. Тут права ты – женщина нужна будет с сильной кровью, а рядом с ним две таких, ты и Аксинья…

Устя кивнула.

Почему-то так она и думала.

– А боярин Утятьев что?

– Дочь его не видела я, а боярин человек самый обычный. Нет в нем никакой силы, ни спящей, ни в крови растворенной, ничего от него ждать не надобно. Не знаю, за что они титул получили, но причин может быть множество, чего уж сейчас разбираться, старые кости тревожить?

Устя кивнула задумчиво.

Значит, Анфиса Утятьева Федору не подошла. Да и так понятно, была б в ней хоть кроха силы, Федора бы в такой приступ не сорвало.

Памятна Устинье была та ее жизнь, черная, в которой приходил к ней Федор, клал на колени голову, и надо было его обнимать и гладить. Ей после такого завсегда тошно становилось, а он уходил, как водицы живой напившись, сил насосавшийся… клоп гадкий! И приступов у него опосля не было, что верно, то верно.

Когда он уезжал надолго – случались, а рядом с Устей – нет.

– Бабушка, вернулся ли Божедар?

– Вернулся, Устенька.

– Попроси его, пожалуйста, пусть узнают все возможное про мать Любавы. Чует мое сердце, неладно там… вроде бы и ясно все: вот Любава, вот брат ее, но кажется мне, что мало узнали мы. Слишком мало. Расспросили слуг боярских и успокоились, а ведь и до замужества была у нее жизнь? Мало ли кто был в той жизни?

Чутью Устиньи Агафья доверилась.

– Хорошо, все узнаем, дитятко. А покамест – завтра бы день пережить.

Устя кивнула.

– Бабушка, еще одно. О Пронских узнайте, что только возможно. О боярыне Пронской.

– Степаниде?

– Нет, о молодой боярыне. Не знаю, как зовут ее, а только кажется мне, что и она как-то тут связана. Ты к ней не приглядывалась?

– Даже и не подумала, на Любаву смотрела, на Федора, некогда мне по сторонам глазеть было. Так, взором прошлась… Ты думаешь, с ней неладно – или в ней?

– Не знаю я, что и думать. Не нравится она мне, а что неладно – не знаю я.

– Хорошо, Устя, расспросим да и знать тебе дадим. Покамест же осторожнее будь, вдвое, втрое. Завтра у тебя врагов вшестеро прибавится, вдесятеро.

Устинья это и так знала. Но ради Бориса – пусть враги прибавляются! Она их всех похоронит!

* * *

Аксинья и свадьбу-то свою запомнила плохо. Когда б сказали ей, что всему виной капелька дурманного зелья, кое подлила ей царица Любава, так и не поверила бы.

Но и зелье было, и смотрела она на все, ровно через толстое стекло.

И даже когда они с Федором вдвоем остались, не испугалась она ничего, словно не с ней, с кем-то другим все происходило.

На ком-то другом платье рвали, рыча от злости, с кого-то другого рубашка в угол улетела, и потолок над кем-то другим поплыл, и почти не больно даже, просто подушка почему-то горячая и мокрая, как и ее щека…

И Федор, получив свое, отстраняется, довольно падает рядом и тут же засыпает.

Аксинья – не Устинья, но похожи две сестры, в полусумраке спальни, в зыбком пламени свечей, что одна, что вторая – почти едино ему. Главное – кровь, одинаковая у обеих девушек.

Аксинья медленно встает с кровати, обмывается из кувшина, неловко проливая воду на пол – и съеживается на лавке.

Ей больно, тошно, страшно и одиноко. И даже дурман этого не смягчает.

Не так ей мечталось, не так думалось, не то было с Михайлой, от его поцелуев голова плыла, сердце замирало сладко, а тут все тошно, страшно, и болит все сильнее, и пятна синие на запястьях, на бедрах – намеренно грубым Федор не был, просто не думал ни о ком, кроме себя.

И ноет что-то внутри.

Болезненное, беспомощное, словно струна натянулась и вот-вот лопнет…

Аксинья не понимала, что происходит, а все просто было. Первая кровь женщины пролилась, утрачена ее невинность, которую отдала она Федору и которая связала мужчину и женщину. С Михайлой – это так, игрушки были, а вот сейчас все всерьез, и связь между мужем и женой образовалась. Ущерб Федора теперь ее силой заполнялся, ей приходилось мужа поддерживать. А что не знала она, не понимала происходящего, так с неопытной еще и лучше тянуть силу, потому как легче и проще.

Федор на бок повернулся, руки протянул, жену рядом не нащупал и глаза открыл.

Подошел, сгреб Аксинью в охапку, перетащил на кровать, ну и еще раз долг отдал, зря тащил, что ли? Потом пригреб ее к себе поближе, как была, и, не слишком заботясь об удобстве жены, снова засопел. Только уж теперь выбраться не получилось у женщины.

Аксинья лежала и тихо плакала. И старалась не шевелиться, потому что дурман развеивался окончательно, а боль нарастала. И внутри, и снаружи…

За происходящим в спальне наблюдали двое. Не из любопытства, а надо так было. Ежели Федор и эту удавит… или, что хуже, с ним припадок случится, помогать надо будет – они мигом придут. Но не пришлось.

Ведьма еще раз спящего Федора осмотрела, кивнула, глазок закрыла.

– Отсюда плохо видно, но мне кажется, установилась привязка. Первое время им бы лучше рядом побыть, потом уж легче им расставаться будет. Но девка слабенькая, надобно кого посильнее, этой не хватит надолго.

– Сестра ее посильнее, да там покамест не получится ничего. – Платон недовольно бороду огладил.

Ведьма только плечами пожала:

– Значит, еще кого искать будем. Феде сейчас полегче будет, вот ребеночка… не знаю, получится ли. Там придется кого-то из родственников Аксиньи… отец или брат подойдут.

– Брат, – кивнул Раенский. – Не сразу, конечно, месяца через два или три, как привязка установится.

– Хорошо. Что для ритуала нужно, все приготовлю. – Ведьма платок поправила и к выходу развернулась.

А что? Все необходимое она уж увидела, а остальное ей и не надобно. И так неуютно ей на свадьбе было, ровно чей-то взгляд спину сверлил, пристальный, холодный, как клинок меж лопатками уперся.

Кто?

У кого она подозрения вызвала?

Выяснять надобно. И – устранять. Ни к чему человеку с такими подозрениями на белом свете жить. Она поможет.

* * *

На рассвете в церкви, считай, никого и не было.

Патриарх лично.

Семья Заболоцких – вся, кроме Вареньки маленькой и Аксиньи.

Боярин Пущин.

И самые главные люди – жених да невеста.

Борис и Устинья.

Боря невесту к алтарю вел, в нарушение всех правил, а Устя ровно от счастья светилась под покровом легким, кружевным. Вот уж не знала она, что получится, когда кружево плела, а вышел для нее покров: легкий, летящий, снежный…

Патриарх и сам улыбнулся невольно.

Не женятся так цари-то. А только видно, что у этих двоих счастья да любви куда как побольше будет, чем у Федора с Аксиньей. Там и жених стоял, ровно гороха наевшись, и невеста пошатывалась, глаза у нее тоскливые были, а тут оба светятся.

И государь – уж и не думал Макарий, что с такой теплотой Борис на невесту смотреть будет. Но тут явно не только расчет, хотя и он оправдан.

Заболоцкие – род не слишком богатый, но древний. И не слишком многочислен этот род, многое для себя не попросит, а государя поддержит. А еще Федор на Аксинье женился…

Ох, не нравился патриарху этот брак, но Любава настояла, надавила. А вот сейчас венчал он царя и внутренне понимал – все хорошо, все правильно, и на сердце легко и приятно было.

Наконец, последние слова отзвучали, Борису невесту поцеловать разрешили. Государь покров приподнял – и к губам невесты потянулся, а та руки ему на плечи положила, навстречу приподнялась – и так у нее глаза сияли…

Любит она его.

И Макарий поневоле взмолился Господу. И не думал он, а вот само как-то вырвалось.

Господи, спаси их и сохрани! Долгих лет им и детишек побольше!

* * *

Пира тоже не было, молодые в покои государевы прошли, к изумлению всех встречных. А и то – идут по коридору ни свет ни заря двое, рука об руку, государь и боярышня Заболоцкая, и лица у них счастливые… в покои государевы прошли – и там заперлись.

И как понимать такое?

И Борис еще охрану у дверей поставил и приказал никого не впускать! Хоть тут бунт под дверью развернется – гнать всех нещадно, хоть с оружием, хоть в пинки и тычки.

Стрельцы переглянулись, но на охрану встали, бердыши скрестили.

Потом уж, минут через пять, боярин Пущин пришел, Егор Иванович. Его стрельцы любили и уважали за справедливость и кулак тяжелый, спрашивать не решились, да боярин и сам все объяснил, улыбнулся хитро:

– Государь только что с боярышней обвенчался. Вот и не надобно мешать им.

Едва бердыш подхватить успел, а то бы грохнул тот об пол не хуже колокола. Второй стрелец крепче оказался, удержал оружие, но челюсти оба уронили. Полюбовался боярин на зрелище, головой покачал:

– Рты захлопните. Чего удивительного-то? Отбор для царевича был, так и государь себе кого присмотрел да брату выбор давал, не женился. А как обвенчали Федора, так и государь тянуть не стал. Чай, две свадьбы подряд – много, и так похмелье у всех лютое будет.

Стрельцы переглянулись, потом один все ж решил вопрос задать:

– Говорят, старшая боярышня Заболоцкая того… порченая? В обморок она упала на смотринах, оттого и царевич на сестру ее польстился?

– Не упала, а договорились они поступить так, чтобы Федор мог младшую сестру выбрать, – не сильно покривил против правды боярин. Устя от Бориса таить не стала ничего, а Борис Егору Ивановичу рассказал. Считай, и не соврал боярин Пущин, лишь не уточнил, кто и с кем договаривался.

– А-а…

Особо ничего стрельцы не поняли, ну да боярин на то и не рассчитывал.

Он сплетню кинул, Илья Заболоцкий добавит, а дальше люди и сами управятся. Таких кренделей небесных наплетут – куда ему? Еще и сам будет слушать да удивляться…

А пока он Борису чуток времени выиграет. Пусть у них с женой хоть пара часов будет наедине, потом-то кошмар начнется.

Боярин даже поежился чуток и проверил кусочек воска в кармане.

Как самый крик да лай пойдет, надобно будет уши залепить потихоньку. А то болеть потом будут… он и на заседаниях думы Боярской так поступал, когда визг поднимался, вот и сейчас надобно, чай, уши свои, не казенные…

А визг точно будет, или он царицу вдовую не знает. Интересно, доложили ей уже?

И боярин приготовился ждать визит Любавы. Пропустить такое? Да век он себе не простит, это ж какое представление будет! Можно будет потом и внукам рассказывать!

* * *

Борис и Устинья друг на друга смотрели, никто первый шаг сделать не решался. Потом Борис руку протянул, жену к себе привлек, Устя вперед подалась, доверилась безоглядно.

Вот она я, вся твоя, что хочешь, то и делай со мной, люблю я тебя!

Люблю, без меры, без памяти… столько лет оплакивала, столько лет о тебе безнадежно думала, теперь, когда мечта сбылась, ничего не страшно уже…

Ан нет. Страшно.

Мечты лишиться.

А остальное – пусть кто другой боится.

Борис о ее мыслях не знал, только губы розовые, приоткрытые совсем рядом были, и как тут удержаться? Он и поцеловал девушку, и еще раз, и еще… и отклик почувствовал, и ручки маленькие по его груди заскользили… Утро?

А кому важно, утро или ночь?

Важно, что между двумя людьми происходит, словно молния ударила, обожгла, опалила, воедино слила – где чье дыхание? Где чьи руки? Чье сердце бьется так отчаянно, чей стон прозвучал в полусумраке спальни?

Неважно это уже.

Все равно двое на кровати стали единым целым – и это правильно.

А когда стихли последние вспышки молнии, сняла Устинья с себя коловорот, подарок волхва, да мужу на шею и повесила.

– Не снимай никогда, Боренька. Он тебя от беды убережет, мне минуту лишнюю даст, случись что.

Боря кивнул, ладошку супруги поцеловал.

– Устёна… счастье мое нежданное.

– Боренька…

И столько света в серых глазах было, столько ласки да любви, что не удержался государь. Поцеловал ее еще раз, и еще… Не ждал он такого, не гадал, а получилось вот!

Устёнушка…

* * *

Как волна сплетня пошла по терему, побежала от человека к человеку. Зашептались, зашушукались по углам люди, дошло и до Любавы.

Та спервоначалу рукой махнула:

– Бред все это!

– Не знаю уж, как бред, государыня-матушка, – боярыня Пронская на своем стояла, – а только Иринка, Матвейкина дочь, сама видела, как вел государь боярышню Устинью в покои свои!

– И что?

– И про жену боярин Пущин стрельцам сказал! Анька на тот момент рядом была, она и услышала…

Любава только головой помотала. Не могла она себе такого даже представить, это ж… это ж стольким ее планам крах придет! Как в такое поверить? Думать о таком и то страшно: чтобы Борис на такой бабе женился, бабе сильной старой крови! Она ж Федору нужна! И Любаве нужна – а тут все их планы рухнули враз! Нет, нельзя в такое поверить!

– Лжу молвишь! Не мог Боря так с братом поступить!

Степанида только руками развела:

– Казни, государыня, когда так, а что слышали девки, то и передаю.

Любава брови сдвинула:

– Сейчас сама схожу к пасынку да разберусь, чтобы не мололи пустое, не трепали языками грязными честь государеву.

О боярышне промолчала Любава, другое подумала.

Свадьба?

Да какая тут свадьба быть может, Борис с Устиньей и словом, считай, не перемолвился, взгляда не бросил лишнего, не то что на боярышню Данилову, но ту устранила она. Значит, когда не свадьба, то блуд промеж ними?

А и такое быть может, государь захотел да и взял, ничего удивительного. Отец его на такое способен не был, а вот у государя Сокола, говорят, кроме жены законной еще шесть наложниц имелось, и все довольны были. Что ж, Любавины планы это не сильно нарушает. Девственная кровь мужа с женой связывает, а только и иначе привязать бабу к мужику можно, и ритуал на то есть, не пожалеет, чай, для своих-то…

Феденька расстроится, конечно, что не первым он станет у зазнобы своей проклятой, ну так порченую-то девку и замуж не позовут, и останется она при сестре в приживалках. Борис на ней точно не женится, и выбора не будет у Устиньи. Федор и попользуется, ну и Любава тоже. Авось как обломают мерзавку, так посговорчивее будет, гадина!

С тем государыня и направилась к покоям пасынка.

Неладное она на подходе почуяла: сидит неподалеку от дверей государевых на табурете резном боярин Пущин, щурится лукаво, смотрит дерзко.

– Пожаловала, государыня?

И вопрос так задан, с такой подковырочкой, что Любава аж зубами скрипнула. Не любит ее старик этот, ой как не любит, может, и стоило его раньше извести…

– Чего удивительного, Егор Иванович, – улыбнулась приторно, пропела любезно. – Сплетни да слухи по палатам поползли, пасынка моего опорочить вздумали, подлость ему приписывают, будто он любимую Феденьки к себе уволок.

– Не бывало здесь Аксиньи Алексеевны. – Боярин ухмыльнулся, белыми зубами из бороды густой сверкнул. – С мужем она любимым да любящим. Это тебе соврали, государыня, прикажи пороть мерзавцев нещадно.

Любава аж зубами заскрежетала.

Уел, мерзавец! Не скажешь ведь, что Феде та Аксинья – замена жалкая…

– Устинья Алексеевна зато была, а ведь сестра она Аксинье, Феденьке свояченица.

– А-а… ну, когда о государыне Устинье Алексеевне речь, так верно все, была она, только беспокоить не велено, почивают они с супругом.

Егор Иванович издевался в удовольствие. Ух, не любил он государыню Любаву, его б воля – гнал бы он ту девку со двора во времена оны, плетьми гнал! Отца опутала, теперь до сына добирается, паразитка… Ужо он ее! Хоть словами, когда за кнут взяться не дозволено.

– Государыне?!

И так это прозвучало – гадюка б прошипела ласковее. Любава глазами в боярина впилась: хитер гад да умен, не оговорится он так просто, а значит… что?!

– За супругу свою я отвечу, Егор Иванович. – Борис тихо говорил, да отчетливо.

Любава развернулась, вскрикнула невольно от отчаяния, руку ко рту подняла.

Стоят перед ней двое, за руки держатся и смотрят так… Не соврали языки змеиные, ни словечка лжи не прошипели. Сразу видно, муж и жена это.

Борис плечи расправил, смотрит соколом… Вот ради этого и хотела Любава, чтобы Устинья Федору досталась, и лучше бы нетронутой. Так бы она всю силу мальчику отдала, помогла бы матушка, а сейчас уж, и случись меж ними чего, не достанется Феденьке ни единой искорки.

Сразу видно – все в Бориса влилось, да по доброй воле, да от всей души… дуры влюбленной!

Не смотрят так на супруга, только на любимого такой взгляд бывает, светлый, ясный, сияющий. И видно Любаве, что от Устиньи ровно облачко серебристое тянется, Бориса окутывает, лечит, ласкает… Все, что Маринка из него выпила, ему теперь втрое вернулось.

И Борис на супругу смотрит с любовью. Может, и сам не понял он, а только не похоть в его взгляде, как с Маринкой было, – любовь. Желание защитить, уберечь, собой закрыть – считай, один шаг ему до осознания остался, легко он его сделает.

Теперь Феде и надеяться не на что. И ритуал не поможет. Ежели б хоть не любили они, не была та любовь взаимной… бесполезно. Таким-то все колдовство побивается. Не получит от Устиньи Федя ничего, хуже яда для него теперь эта девка.

Как же…

Любава и сказать ничего не успела, за ее спиной хрип раздался:

– Супругу?! С-супругу?!

Федор по стене оседал, и лицо у него черное было от прилившей дурной крови. Только в этот раз Устинью ему на помощь и не потянуло ничуточки, она только вторую руку на запястье мужа положила, Борису улыбнулась:

– Может, Адама пригласить, любый мой? Пусть посмотрит молодожена, не хватил бы его удар… с маменькой вместе?

Эти слова для Любавы последней каплей оказались. Не привыкла она к такому-то… свиньей дикой завизжала:

– ГАДИНА!!! Предательница, ненавижу тебя, стерва такая подлая…

Борис брови сдвинул, но Устя и слушать не стала, и ругаться тоже.

– Не надо, не гневайся, Боренька, больной она человек, мачеху твою бы к людям знающим…

– В монастырь Оскольский, – тихо-тихо подсказал боярин Пущин, и Устя за ним громко уж повторила[3].

Борис и спорить не стал, мачеха ему всегда поперек шерсти была, а тут сама и подставилась, как случаем не воспользоваться?

– Как скажешь, милая. Адам, наконец-то! Помощь окажи моей мачехе и брату единокровному, сам видишь, нервы у них шалят. А ты, боярин, патриарху скажи, пусть в монастырь отпишет, все ж царица к ним поедет, не чернавка какая, пусть приготовят все честь по чести.

Этого уж вконец не выдержала Любава, такое завизжала черное, что, когда б Адам Козельский ей в рот не влил ложку опиума, стекла б трескаться начали от чувства ее.

Федор так на полу и сидел. И видела Устя, что ночь с Аксиньей ему на пользу пошла, он ровно более цельным стал, спокойным… только теперь уж не стал, а был. Много из него дурной желчи выплеснулось, лицо все багровое, глаза навыкате, на шее жилы вздулись – дотронуться страшно, чудится, лопнут сейчас и из них не кровь – желчь брызнет черная, ядовитая.

– Устя…

То ли крик, то ли стон… Устя на него смотрела через сияние любви своей, и каким же Федор ей ничтожным казался.

– Я мужа своего люблю, Федя.

Вспомнил Федор их разговор – и по горнице вой звериный разнесся. Может, и кинулся бы али сказал чего, да Адам и до него со своей склянкой добрался, влил и ему ложку. Такой дозой опиума быка уложить можно было, так что и Федор поплыл, расслабился.

– Нехорошо такое людям видеть, – боярин Пущин головой покачал. – Давай, государь, я его к супруге под бочок отнесу, пусть она о нем и заботится. Да и вдовую государыню хорошо бы покамест чьим заботам поручить, неладно с ней, сильно неладно.

Борис и сам это видел.

– Макария прикажи позвать, Егор Иванович. И пусть боярыня Пронская за государыней приглядит, авось опамятуется мачеха моя. Разошлись, ишь ты… Устя моя им не по нраву!

Егор Иванович только поклонился, а слова свои прикусил тщательно, чтобы наружу не вылезли.

Не по нраву, государь? Ошибаешься ты, да и сам то поймешь скоро. Федор ее любит, а у царицы планы на супругу твою были, правильно ты гадину эту из дворца, наконец, убираешь, раньше надобно бы, ну так хорошее дело никогда сделать не поздно.

И подальше ее, и в монастырь, там настоятельница – родня Егора Ивановича по матушке, не откажет авось родственнику. Не вырвется оттуда змеица подколодная, не ужалит, матушка Матрена за ней в тридцать глаз следить будет!

А и поделом ей, гадине!

* * *

Борис хотел делами государственными заняться, Боярскую думу созвать… да и звать-то не надобно, считай, все в палатах государевых оставались после пира вчерашнего. Но и Устю от себя отпускать не хотелось ему.

Устинья сама решила:

– Боренька, когда дозволишь, ты бы делами занялся, а я за ширмой посидела, рядышком.

– Скучно тебе, поди, будет, Устёна?

– А я книжку возьму с собой, почитаю немного, вот время и пройдет.

Борис и сомневаться не стал.

– Когда так… пойдем, выберешь себе книгу, да и посидишь. Не хочу я с тобой разлучаться, даже ненадолго.

Устя к мужу прижалась, улыбнулась ему ласково. О причине говорить не стала, ни к чему. А просто все. Сейчас Борис от ее силы все получает, ровно пуповина между ними. Первая ее кровь связала мужчину и женщину, и она что может – все ему отдает. Оттого и хорошо ему, он восстанавливается.

Оттого и ей хорошо – не тянут из нее жилы, все по доброй воле она отдает, все с радостью, не так, как с Федором. А добром отданная сила втрое прибывает.

И… оказывается, не врали в монастыре бабы. Сладко это, когда с любимым и единственным, по-настоящему хорошо, и звезды днем увидеть можно.

Устя чуть покраснела, вечера ей дождаться тяжко будет, а потом Борис ей библиотеку показал.

– Выбирай, что пожелаешь…

Устя вдоль полок прошлась, на лембергском книгу выбрала, пьесы из новых, в монастыре таких точно не было. На мужа посмотрела:

– Можно?

– Ты на лембергском читаешь, Устёна?

– На лембергском, франконском, джерманском, ромский знаю, латынский, вот с грекским хуже всего покамест, читать на нем сложно мне, разговаривать тоже с трудом могу.

– Да ты у меня сокровище настоящее! Отец тебя обучать приказал?

– Илюшке учителей нанимали, а я подслушивала, сама повторяла, нравится мне учиться. – Устя улыбнулась стеснительно. – Языки учить несложно, интересные они.

– Наших детей учить будешь?

Устя вся покраснела, от ушей до кончиков пальцев ног горячая волна пролилась.

Детей…

А ведь и правда, от любви дети и случаются, и сейчас об этом особенно ясно думалось, когда узнала она, что такое любовь, что такое счастье…

– Буду, Боренька, буду…

– Пойдем тогда, радость моя. Покамест бояре соберутся, я тебя как раз устроить успею поудобнее.

Устя и не возражала.

Главное – поближе к мужу быть. И…

– Не снимай коловрат, родной мой! Жизнью своей прошу – не снимай.

Боря в глаза серые посмотрел, кивнул:

– Если только с головой снимут. Слово даю.

И Устя выдохнула, чуточку легче стало ей. Словно облако рассеялось над головой.

– Идем, Боренька.

* * *

Аксинья на кровати сидела, плакала тихонько.

Больно было и снаружи, тело все болело, но и душа болела, ее ровно судорогой сводило. Тоскливо, тошно, тяжко ей… Почему так?

Когда Федора ровно мешок внесли да на кровать сгрузили, Аксинья и не поняла сразу, что случилось. Только осознала – неладно что-то.

– А… что?..

Вопрос и тот задать не смогла, Адам Козельский замешательство ее понял, сам ответил:

– Когда царевич о свадьбе брата узнал, в буйство впал, пришлось его зельем сонным напоить. Как очнется, пить ему давать надобно, я кувшин оставлю и помощника еще пришлю. И выходить ему покамест нельзя, государь огневался, приказал брату у себя побыть.

Аксинья про свадьбу услышала, головой замотала, с трудом слова осознавала она. А все ж новость-то какая! Даже равнодушие ее не выдержало.

– Государь… женился?

– На сестре твоей, Устинье Алексеевне Заболоцкой. Государыня Устинья теперь у нас. – Адам, который Аксинью еще с первой встречи на ярмарке недолюбливал, щадить бабу не стал, резанул наотмашь, как хороший лекарь и должен. – Сегодня и обвенчались на заре.

И привычно полез за склянкой с опием, когда взвыла уже и Аксинья, забилась в истерике, едва мужа своего законного с кровати не снесла.

– Устька… гадина!!! НЕНАВИЖУ!!!

Да что ж с ними такое-то?

Придется помощника в покоях царевичевых оставить, пусть и мужа отпаивает, и жену… чего их разобрало-то так? Женился Борис – так что же? У них позволения не спросил, вот ведь еще чего не хватало государю! Нет бы порадоваться, что двое людей счастье свое нашли…

Ладно-ладно, знает Адам про чувства Федора, про них, почитай, весь дворец знал, ну так ты ж на другой женился, чего тебе еще надобно? Чтобы о тебе вздыхали всю жизнь?

И за брата бы порадовался, уж рядом с государыней Мариной Устинья Алексеевна – сокровище истинное, ровно алмаз драгоценный, хорошо, что разглядел ее государь. А ты…

Все вы! Ни радости, ни понимания, только злоба наружу лезет ошметьями грязными, ядовитыми.

Какая родня-то бывает гадкая! Смотреть на них и то с души воротит!

* * *

Заседание думы Боярской быстро началось, Устя едва за ширмой устроиться успела. Распорядился Борис, ей кресло поставили удобное, на столик рядом кувшин с водой принесли, заедки разные, орешки да сладости… Устя книгу открыла, но не пьесы ее внимание занимали. Тут перед глазами куда как интереснее действие разыгрывается.

Бояре собирались, шушукались, кому уж донесли о свадьбе государевой, кому не успели еще насплетничать, но Борис и сам тянуть не стал:

– Поздравьте меня, мужи честны́е. Сегодня на рассвете повенчались мы с Устиньей Заболоцкой, царица у меня теперь есть.

Тишина повисла.

Переглядывались бояре, думали, и не все о добром, о хорошем. Молчали… ждали, кто первый рот откроет. Оказалось – боярин Мышкин:

– Не любо, государь! Взял ты девку худородную, да еще, говорят, больную – к чему? Была уж одна такая… Не любо нам!

Когда б не открыл Фома рот, может, и сложилось бы иначе. А только крепко Мышкина в последнее время не любили, мигом укорот дали!

– Помолчи, отродье змеиное! – Боярин Орлов спускать отравление дочери никому не собирался. Да и государю благодарен был, и Устинье тоже… – Здорова боярышня, и деток крепких государю ро́дит! Лекарь ее осматривал, как и всех невест… гхм! Когда пировать-то будем, государь?

– Сегодня и будем, Кирилл Павлович, чего тянуть? Всех вас, бояре, на пир приглашаю, рад буду.

– И то! – Боярин Васильев опомнился да подхватил речь: – Совет да любовь, государь, кого б ни выбрал ты, а мы, слуги твои верные, тебя завсегда поддержим.

– Хорошо сказано, – боярин Пущин посохом об пол треснул. – Любо!

– А и то! – Боярин Репьев присутствующих обвел добрым взглядом, ласковым таким, в котором дыба заскрипела да железо каленое звякнуло. – Все мы боярышню видели, все одобрили. Хорошо ты, государь, выбрал. А вот что пир не устроил, мы попомним еще, «горько» не кричали, невесту не продавали… Непорядок!

Устя за ширмой к глазку приникла, на бояр смотрела, отмечала, кто за них, кто против.

На боярина Раенского посмотрела. Сидит Платон Раенский, ровно слив незрелых наелся. И живот у него крутит, и бежать бы ему, и нельзя, и тошно ему все слушать…

Оно и понятно, сегодня все планы их рухнули.

А вот боярин Пронский спокоен, не волнует его происходящее, сидит, разве что не позевывает. У него взрослых дочерей нет, ему и не важно, на ком государь женился.

Хм-м-м-м?

Так что же с супругой его неладно? Отчего получилось так? Вроде и не первый год женаты они, а детишек нет? Странно это…

Устя смотрела, бояре разговоры вели, потом Боря отпустил всех, часа два уж прошло, ширму в сторону отодвинул.

– Не утомилась, радость моя?

– Что ты, Боря! Интересно очень. И книжка тоже интересная… Ты еще мне так посидеть позволишь?

– Обещаю, Устёна, сиди, когда интересно.

– А спросить у тебя можно кое-что? Боярин Изместьев за что на тебя обижен? Вижу я, недоволен он, а что не так, и не пойму…

– Это давняя история, не на меня он обижен, на отца, а мне по старой памяти откликается…

Боря рассказывал, а сам думал, что повезло ему.

Марине он и не говорил о таком, и не волновало ее ничего, кроме самой Марины. То о внешности своей говорила она, то о нарядах, то в кровать тащила его.

А вот так, чтобы поговорить, чтобы тепло и хорошо ему рядом с женщиной было…

Никогда с ним такого не случалось, так что Борис просто радовался. Повезло ему с супругой, с ней не только в кровати хорошо, с ней и поговорить есть о чем, не просто она слушает – вникает, вопросы задает, и неглупые. Видно, не просто так сидела, орехи щелкала – слушала и думала.

Устёнушка…

* * *

Покамест пировали бояре, в покоях царицыных темно было, неладно да неласково. Все там собрались, кто к Любаве отношение имел, вся родня ее. Первой царица высказалась:

– Не прощу Бориске, не спущу ему! Такое у Феденьки отнять, это, считай, десять лет жизни сыночку моему отрезать! Помоги, сестричка!

Ведьма подумала, головой качнула:

– Покамест не надобно делать ничего.

– Как не надо?! – Любаву аж на кровати подбросило.

– А что ты сделать можешь? Даже когда изведешь ты пасынка, Устинью уж Федору не отдашь, позабавиться разве что. А силы от нее никакой не прибудет, поздно, все она другому отдает. Не будет Бориса, пусть его, но и Федьку привязать наново не получится.

– Совсем не получится? А Книга…

– Любава, ты меня и не слышишь ровно. Пируют сейчас бояре, а я подглядела, удалось мне царицу увидеть. Поздно, все поздно, Борису она все отдала по доброй воле, не будет его – выгорит баба, да и только. Что хочешь ты с ней делай, к Борису она себя привязала по любви, по доброй воле и намертво. Одна жизнь у них теперь на двоих, даже более того, все она сделает, чтобы его поддержать, собой пожертвует. Любит она его. Убить ты ее можешь, а пользы не будет.

– Пусть хоть так! Хоть душа моя успокоится!

– А когда так, чего нам торопиться? Сама подумай, скоро уж подарочек для пасынка твоего приедет, и он загнется, и треть Россы с ним – чего тебе еще надобно?

– Чтобы не просто сдох Борька, давно придавить надо было его, а чтобы еще помучился поболее!

Ведьма словам этим не удивилась, давно знала она, что государыня своего пасынка ненавидит люто, исступленно. За что? А за все и разом, только скрывает это хорошо.

– К примеру, могу я так сделать, чтобы болезнь ни его, ни бабу его не минула. Но это уж потом, когда болеть начнут, сама понимаешь, тут хоть на ведьм и не охотятся, а только не помилуют. Нет, не пощадят. А государь не свинопас какой, найдется кому разглядеть, подметить.

Любава о том знала, кивнула нехотя:

– Хорошо, сестрица, подожду я, сколько понадобится.

– Вот и подожди, ходи да улыбайся, месть – блюдо лакомое, которое холодным кушают, сама про то ведаешь.

– А монастырь…

– Нет, сестрица, тебе и правда злость в голову ударила. Кто тебя в монастырь отправит, когда Борьки в живых не будет? Потяни время, а там и сложится все…

Любава зубами заскрежетала, а крыть-то и нечем, во всем сестра права, куда ни кинь. И о Борисе права она, и об Устинье, а только как же обидно-то! Когда сопля какая-то все ее планы порушила, а Любава вместо того, чтобы по щекам ее отхлестать да за косу оттаскать, еще и терпеть будет, и улыбаться…

ГАДИНА!!!

НЕНАВИЖУ!!!

И так явственно это на лице ее отразилось, что поморщились присутствующие.

– Вытерпишь ли, сестрица?

Собралась Любава с духом, лицо руками потерла, глаза решимостью сверкнули ледяной, и было в ней обещание мучений страшных для ослушников.

– Недолго уж осталось, вытерплю…

* * *

Божедар на лембергской улице никогда не бывал, нечего там богатырю делать было. Нужны ему были те иноземцы триста лет в обед. Тьфу на них.

Грязные они, развратные, одеваются не пойми во что, то вши у них, то блохи, то болезни какие… Блох так вообще принято ловить и дарить друг другу в знак симпатии… Тьфу, облизяны заморские![4]

А вот пришлось – и явился для начала в трактир, кашу покушать, сплетни послушать.

Трактир богатырю не понравился.

Не то беда, что грязно, оно и в других-то трактирах так, а сделано все не по-людски. Вместо скамеек – табуреты, столы неудобные… Понятно, придирался богатырь, просто раздражало его все. Но где еще ему нужное разузнать?

Трактирщик пришел, Божедар ему мяса и вина заказал, серебряную монету на стол положил. Пузан в улыбке расплылся, полотенцем грязным стол обмахнул, так там еще больше мусора стало.

– Минуточку обожди, мейр, сейчас все готово будет!

Ждать чуть дольше пришлось, зато служанка, которая заказ принесла, едва из грязной рубахи с вырезом не вываливалась, всеми своими чумазыми богатствами. Богатыря чуть не стошнило, он-то раз в неделю обязательно в баньку, а эти ж не моются, немтыри! Выльют ароматную воду на платок – и протираются, какая тут чистота?

Воняет, аж мухи на лету падают.

Но богатырь внешне ничего не показал, вторая монетка за корсаж скользнула, подавальщица сразу заулыбалась так, что едва масло с лица не закапало.

– Чего мейр еще изволит?

Ясно, на что она намекает, только Божедару такое не надобно. Но…

– Не до радостей мне, красавица. Ты присядь, вина со мной выпей, не заругается хозяин твой?

– Не заругается. – Девка вина в кружку щедрой рукой плеснула, напротив села, грудь на столе разместила, как на блюде, на Божедара в упор поглядела. – Никак, беда у тебя?

– Не так чтобы беда, но и не радость. Сестра у меня… есть. Сбежала она недавно с иноземцем, вроде как, сказали, на Ладоге ее видели.

– Ох ты! А ты за ними, значит?

– А то как же? Это ж сестра моя, младшая, когда все хорошо у них да обвенчались честь по чести, пусть живут. А ежели блуд какой или бьет ее этот иноземец?

Это девушке было понятно. Она закивала и задумалась.

– Ох… я и не знаю, что сказать-то тебе… вроде как ни о чем таком я не слышала.

– А может, еще у кого узнать можно? Знаешь ведь, есть такие сплетницы, которые весь день сидят – уши за окно вывесят да языком молотят? Я бы с такими поговорил, а тебе б за помощь серебра перепало, когда ты меня сведешь?

Подавальщица подумала пару минут, но что она теряла? Дело оказалось легким и выгодным, нескольких сплетников она отлично знала, да все знали, от кого лучше спрятаться, чтобы на зубок не попасть, чего б и не посоветовать хорошему человеку да за хорошие деньги?

– Пойдем, я тебя к одной бабе свожу. Когда она не знает о сестре твоей, возвращайся, еще я тебя с другими сведу.

– Благодарствую, красавица.

Благодарность была подкреплена еще одной монетой, и девушка решила, что ей клиент нравится. Она бы и в кровати с ним не отказалась поваляться, но ладно уж! Тут и делать ничего, считай, не надо, а деньги платят! Красота!

* * *

– Матушка!!!

Не зря Любава рядом с сыном сидела, как только он в себя пришел, так и в припадок дикий сорвался, бешеный.

– МАТУШКА!!! УСТИНЬЯ МОЯ!!!

Понимал Федя, что теперь не добраться ему до любимой, не совсем же он дурак. А хотелось, безумно хотелось, оттого и бился он на кровати широкой, не помогала ему даже сила, у Аксиньи взятая, да и что той силы?

Любава на сына смотрела, конца припадка ждала… Потом надоело ей, поднесла к его губам скляночку малую.

– Глоток испей.

Федор повиновался привычно, это ж матушка, она ему худого не сделает. И верно, после зелья солоноватого легче ему стало, утихомирилась черная волна внутри… иногда себе Федор таким и казался. Оболочка человеческая, а в ней черная безумная волна, и вместо крови тоже тьма течет, и тесно ей, наружу она рвется, утихомириться не может… разве что от страданий чужих ей приятно, справиться с ней легче.

И с Устиньей рядом тоже…

И при мысли о любимой едва не забился снова в истерике Федор, хорошо, бдела Любава, пощечиной сына в разум вернула.

– Прекрати, так не вернешь ты ее!

А только вовсе уж Федор дураком не был.

– Никак не верну, любит она Борьку!

– И что с того? У нас, у баб, любовь – дело наживное: сегодня одного любим, завтра перед другим стелемся!

– Не Устинья…

– А ты думаешь, какая-растакая необычная зазноба твоя? Ничего в ней нового нет, Феденька, и меж ног у нее то же самое, что и у других! Так мы, бабы, устроены: когда выбора нет, сначала ненавидим, а потом и смиряемся, и себя убеждаем, что любим.

– Матушка?

– Когда на трон сядешь, все твои будут: и Устя, и сестра ее, и кто пожелаешь только. Слушайся меня – все я для тебя сделаю!

– Когда?! Обещала ты!

Любава нос наморщила, озлилась на сыночка сильно. Ах ты дрянь бессмысленная! Мало тебе?! МАЛО?!

Мать и так ради тебя бьется, все тебе дала, а тебе еще не хватает чего-то?! Да сколько ж можно-то?!

– Подождать придется. Ну так ты ж не думал, что сразу после свадьбы и Устинью в постель таскать будешь?

И уже по лицу сыночка видела – так и думал! Того и хотел! Когда б не женился Борис на Устинье, Федька бы ее уж назавтра в угол темный потащил… Ах ты ж скотина тупая! Хочу – и вынь, и положи тут, и в лепешку расшибись!

Поганец!

Вслух того Любава не сказала, улыбнулась многозначительно:

– Месяца два, сынок. Может, три подождать придется, потом все тебе будет.

Не волновали Федора другие бабы, а вот Устенька его, только его…

Борис украл ее, присвоил, подлостью овладел! Не может Устинья любить его, он же старше ее на сколько! Лет на двадцать, не менее? А любить только ровесника можно, и вообще, права матушка: когда не останется у Устиньи выхода другого, полюбит она Федора всенепременно!

– Матушка, а как и когда…

– Феденька, ты меня сейчас послушай. Скоро будет все, но чтобы подозрений не вызвать, чтобы хорошо у нас все сложилось, должен ты виду не подавать. Сможешь ли? Или уехать вам с Аксиньей лучше на месяц-другой?

Подумал Федор, к себе прислушался. Уехать? И вовсе Устинью не видеть, голос ее не слышать, вдали от нее быть? Не способен он на такое, лучше здесь терпеть да зубами скрипеть.

– Смогу. Постараюсь.

Любава сына по голове погладила, в лоб поцеловала сухими губами. Так-то оно лучше будет.

– Умничка ты у меня, Феденька, жаль, родился позже Борьки, а так-то из тебя лучший государь получится! Куда как лучший…

Который будет делать, что ему сказано, а не что захочется. Но о том промолчала Любава.

Федя мать по руке погладил:

– Ты у меня лучшая!

– Вот и ладно. Бери пока эту… – кивнула Любава брезгливо в сторону Аксиньи, благо та и не слышала ничего, и не видела, опием одурманенная. – А потом и Устя твоя будет. И полюбит она тебя всенепременно, как же тебя можно не полюбить?

– Благодарствую, матушка.

– Лежи, Феденька, и думай, хорошо думай…

Ушла Любава, а Федор и правда лежал, размышлял. И все меньше оставалось в нем симпатии к брату. Злоба в нем кипела, ядовитая, черная…

Ишь ты! Воспользовался! Подумаешь… женился Федя?! Ну так что же, мало ли на ком он жениться изволил, любит-то он одну Устинью и говорил о том не раз! А Борис обманом ей в доверие вкрался, подлостью… а то и вовсе приневолил! Он ведь царь, кто ему добром откажет? Небывалое дело!

И Устя, когда он ее от Бориса избавит, благодарна будет своему Феденьке! А как иначе?

Он ей зла не желает, он ее любит всей душой, а она… она сама сказала, что мужа любит! Му-жа!

Когда б Федор на ней женился, она бы Федора любила, на других и не глядела бы! И не будет! Все у них с Устиньюшкой ладно будет, когда он на трон сядет!

Понимал ли Федор, что сам себе лжет?

Что любит Устинья мужа своего по-настоящему, и не имеют для нее значения ни возраст, ни корона, ни прочие глупости, людьми придуманные, что с этих пор одна у них душа на двоих, одно сердце. Бориса не станет – и Устинья жить не будет.

Может, и понимал.

А только люди очень хорошо себе врать умеют. И верить в свои выдумки тоже, когда что-то их не устраивает. Вот Федору хотелось верить в лучшее, он и позволил себя убедить, и сам себе это повторил еще тысячу раз.

Все по его будет! Просто подождать надобно!

И поверил.

* * *

Повезло Божедару с первого раза.

Сплетницы есть везде, где люди обитают, а эта сплетница была еще и старой, и мудрой. И скучала, не имея возможности поделиться с кем-то, а уж когда ее послушать решили, да за хорошие деньги…

Красота, да и только!

Ханна Меннес с удовольствием посплетничала с красивым и почтительным мужчиной, сначала о том, что его интересовало, потом просто о жизни своей непростой, а там разговор и на современные нравы скатился. И дошло до интересующего:

– Ой, вот как сейчас помню: приехал он из Лемберга не один, а с девкой, да красивой такой, рыжей, грудастой, она потом за местного бо-ля-ры-на замуж вышла, имя у него такое еще интересное… Не один…

– Никодим?

– Именно! До чего ж красивая баба была, и дочка старшая вся в нее пошла… Сара, тоже рыжая такая, глазищи зеленющие…

Божедар и уши навострил:

– Рыжая такая? А это не швея ли, в конце улицы, зеленый такой домик? Я навроде видел?

– Нет, что ты, милый! У Сары дом хороший, из камня выстроен, зять ей поставил на месте старого. У нее ж тоже дочь, да одна, вот и она замуж за местного вышла. Матери предлагала с собой уехать, у зятя пожить, да та с места сорваться не решилась.

– За местного?

– Тоже бо-ля-рын, – забавно произнесла мейра сложное для нее слово. – Фамилию его не помню, сложные они у россов.

Божедар подумал минуту.

– А выходила-то как? По вашим обычаям али по нашим? Ей же веру менять надобно было?

– Вроде как по вашим, и веру поменяла она, Сара еще рассказывала, что дочка в церкви крестилась, в той маленькой, которая через улицу.

Богатырю того и надо было.

В ту церковь он и наведался, оттуда и вышел через полтора часа с записью о крещении и венчании. Раба Божия Ева Беккер, дочь Сары Беккер, была крещена именем Евлалия и вышла замуж за боярина Пронского.

Глава 2

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Какое оно – счастье?

Очень хрупкое, словно пыльца на крыльях бабочки.

А еще удивительно цветное, ясное, теплое… Счастье – просыпаться рядом с любимым мужчиной, чувствовать его запах, видеть чуточку сонную улыбку, касаться губами его губ – и замирать, наслаждаясь моментом. Счастье – разговаривать, просто быть рядом с любимым человеком, узнавать его и убеждаться, что полюбила не напрасно.

Счастье, о котором и не мечталось.

А оно пришло, сбылось, протянуло руку и повело за собой. И я каждую секунду его чувствую и летаю, словно на крыльях.

Отец и маменька пришли на второй день, на меня посмотрели, переглянулись – и головой покачали. Любовь, тут понятно все.

Илья и Машенька тоже в палаты царские наведались, Вареньку, правда, с собой не взяли, ну так и не надо покамест, я и их впредь ко мне приходить отговорила. Борю попросила, тот своим приказом Илью со службы на год отставил, для разбора дел семейных.

Илья возмущаться начал, но тут уж и я ему потихоньку объяснила, что беда может быть большая, именно из-за него.

Он не только мой брат, но и Аксиньи, втянуть его куда угодно легко будет, не мне, так ей. А я ведь его выручать кинусь, в стороне не останусь, и Борис тоже…

Илья проникся, но от опасности бегать не пожелал, пришлось и Борису приказать, и отцу надавить – не всегда в атаку идти надобно, иногда выждать полезнее. Так что отправился Илья в рощу к Добряне, там ему и здоровье чуточку поправят, и Божедар обещал его подучить.

На это Илья согласился скрепя сердце.

Мне за брата спокойнее стало. Отец предупрежден, никуда не полезет он, матушка тоже, Илья при деле, Машенька при Вареньке маленькой, да и не нравится ей Аксинья, та хоть что делай – не отзовется невестка. Прабабушка еще осталась, но та сама кого хочешь обидит, а потом забудет да и сверху добавит.

А я тенью скользила за Борисом, стараясь не быть навязчивой, но и не оставлять его одного надолго, особенно там, где злая рука может нанести удар.

После нашей свадьбы… я ожидала много чего.

Взрыва, недовольства, бунта, покушения на убийство…

Не было – ничего!

Только истерики от Любавы и Федора в первый день, а потом… потом как отшептало. Вдовая царица сидела в своих покоях и, как говорил Патриарх, готовилась к отъезду в обитель.

Любава-то!

Да я скорее поверю, что гадюка салатом питаться начнет, чем эта дрянь от власти откажется! Для нее власть над людьми – это все, это жизнь, воздух, кровь в жилах! Маринке все же власть побочно нужна была, ее роскошь больше привлекала, а дела государственные ей скучными почитались. А вот Любаве нравилось во все вникать, в мелочь каждую, она и на заседаниях думы Боярской присутствовала вместо сына, и доклады сама читала, и чего только не делала в той, черной моей жизни. И так легко она от всего откажется?

Не верю я в такое, ждет своего часа, гадюка, ужалить собирается, а только где и когда?

Федор тоже удивил. Ни истерики, ни скандала какого – мимо проходил, ровно как мимо стенки. Смотреть – смотрел, да ведь взгляды – они неуловимые, больше-то и не было ничего. Ни записки какой, ни слова, ни движения – просто взгляд. А смотреть и кошка может, чай, глаза есть. Тут и пожаловаться вроде как не на что.

А вот Аксинья…

Сестра ходила ровно тень серая, платья роскошные, украшения – на трех цариц хватило бы, а вот движения неловкие, неуверенные. И я вижу, боль она прячет.

Федор?

Чего удивительного, в бытность мою он и со мной груб да неловок был, но, видимо, сдерживаться старался. А Аксинье и того не досталось.

Я к ней шаг сделала, так сестра дернулась, ровно от кнута, и ушла быстрее, чем я хоть слово сказать успела. И боярыни за ней следуют неотступно, то Пронские, то Раенские, то еще кто из приспешников Любавиных. Неудивительно, что она так боится… Федор ведь в ней волен, в жизни и смерти, жену у него отобрать не выйдет. А трудно ли так сделать, чтобы ей жизнь кошмаром казалась?

Может, и уже…

Михайла мне на глаза и вовсе не попадался. И пугало меня все это до ужаса.

А сюда еще весточка от Божедара добавилась.

Боярыня Пронская, оказывается, Любаве племянница родная. У матери Любавы, у ведьмы чужеземной, трое детей было, одну-то дочь она как есть народила, она и силу материнскую унаследовала. А вот двое других, как бабушка и сказала, с ритуалом зачаты были, иначе почему они сразу после смертей в семье появлялись?

Может, потому Любаве и на Федора ритуал проводить пришлось? Не смогла б она зачать как обычные люди? Потому у нее один сын и появился? Дочерей не было, никого более не было?

Я не поленилась с чернавками побеседовать, те и рассказали мне, что все верно, незадолго до появления на свет Федора скончался один из царских дядюшек. Да там и не удивился никто, старику уж за семьдесят было, болел он постоянно…

Я бы тоже не удивилась. Но и ежели Любава все это устроила, тоже не удивлюсь. Ей в самый раз чужая смерть была, можно и ускорить ее чуток. Может, потому и Федор-то таким неудельным получился, что жертва стара была да больна? Знать бы мне ответ…

Почему не Борис?

Подобраться к нему не получилось? Или еще какая причина была?

Потом я к мужу пристала, Борис и рассказал мне, что, когда отец на Любаве женился, Борис ее принял плохо, пришлось отцу его отправить отдельно пожить, наместником, в другой город. Аж на два года.

Федька родиться успел, когда Борис домой вернулся.

Любаве просто пришлось брать того, до кого добраться можно было, а через половину Россы за пасынком… Ритуал это, понимать надобно! Тут все значение имеет: и положение звезд, и день, и час, и сил требуется много… не рискнули просто. Взяли того, кто рядом оказался. Так ли это, не ведаю, а похоже выглядит.

И еще один узелок развязался.

Бабушка Агафья в покоях матери Бориса побывала. Прошлась, подумала, пригляделась, принюхалась, иначе и не скажу. И сказала, что нет там ничего черного.

Что бы с государыней ни случилось, не причастна к этому была Любава. Никаким боком.

Борису сразу легче стало. Но решение свое насчет монастыря он отменять не собирался. Пусть едет, зараза, авось в палатах воздух чище будет!

Евлалия Пронская, кстати, во дворец зачастила.

Так-то она Ева, дочь Сары, внучка Инессы, которая еще Ирина Захарьина. И – ведьма?

Я к ней приглядывалась при встречах внимательно. На беседу не звала, рано войну объявлять, не ко времени. А ежели мы с ней сцепимся, ох и полетят перья в разные стороны, и я не уверена, что одолею… нет, не так даже!

И не такую я на клочья порву и сама сдохну, на шее ее зубы сомкнув, да разве в ней дело? Тут все серьезнее и страшнее будет.

Почему она Бориса убила?

Почему Борис ее к себе подпустил?

Хотя второе и понятно как раз, боярыня же, и знакомая, и видел он ее не раз, чего б не подойти с вопросом? Он опасности и не ждал, не ждал удара. Но и Боря не тюфяк какой, он воин и тренируется каждый день по часу, упражнения с клинком делает. А удар нанести позволил, да не в спину, в грудь! Почему перехватить не успел? Замешкался али еще причина какая была? Нет ответа покамест. А вот оружие ведьмовское меня заинтересовало.

Нарисовала я его, как смогла, прабабушке отдала, та рисунок передала Божедару, обещал богатырь разузнать, что да как. Это ведь не секира какая, не алебарда, у такого оружия своя дорога, кровью политая. Это для убийц оружие, и странно мне, как оно у ведьмы оказалось?

Или мать ее чем-то таким промышляла?

А зачем ведьме клинок? У нее другое на уме, я вот тоже на силу свою полагаюсь больше, чем на руки-ноги, я не рукой врага отталкивала – силой хлестнула, ослепила бы на пару минут, или мягче – глаза отвела да увернулась.

Откуда этот клинок?

Часть вопросов разрешилась, но появлялись новые. Свербели безжалостно, требовали ответа.

И его придется найти ДО того, как нас ударят. Потому что я могу и не отразить этот удар, и цена моего незнания страшной будет. Что – моя жизнь? Тут вся Росса на весы положена…

Жива-матушка, помоги!

* * *

– Ева, помоги, деточка! Люблю я его!

Евлалия на свекровь покосилась чуточку презрительно, вздохнула незаметно.

Любит-любит… уж какого она за год стрельца-то любит? Пожалуй что… первого? Как нашла себе боярыня Степанида в том году радость малую, так и продолжается по сей день. Странно даже…

Кому другому боярыня Степанида строгой казалась да неприступной, а вот Евлалия точно знала: падка боярыня на молодых мужчин. Ненасытна она, нетерпелива, до утех плотских жадна́, что кошка мартовская. В молодости, поди, всех конюхов перещупала, со всеми перевалялась, ну тогда она и моложе была! А возраст-то уже берет свое.

И смотрится уже боярыня не красавицей-девицей, сколь притираний на себя не намажь, а возраст не скроешь! И не каждый мужчина на красу такую позарится! А и позарится, так… мужчины же!

Равновесие такое, женщина с кем угодно может в постель лечь, да не с каждым мужчиной тому порадуется. А мужчины хоть и получают свое каждый раз, да вот не с каждой женщиной смогут они в кровать лечь! Ох, не с каждой!

Притирания боярыне надобны, которые молодость возвращают. А еще – зелья дурманные. Выбирает-то она себе парней молодых, эти на все способны, а вот чтобы в постель со старухой лечь… тут им немного голову и затуманивает, опосля таких зелий и корова за королеву покажется.

– Так чего тебе дать? Зелья дурманного?

– Приворотного, да и побольше! Евочка!

Ведьме только вздохнуть и оставалось.

– Зелье я дам тебе, то не беда. А только… кого ты приворожить-то задумала?

– Андрея. Ветлицкого.

Застонала Ева сквозь зубы стиснутые. Ну… свекровушка! Ну, головушка… ты бы еще кого себе нашла, помоложе!

Андрюха, боярина Ветлицкого младший сын, двадцати двух лет от роду, красавец писаный, кудри золотые, глаза голубые, хоть ты его в красный угол ставь да любуйся всласть!

– Заподозрят неладное!

– Хочу, чтоб моим он был!

Еве со свекровкой не с руки было ссориться, а все ж отговорить она ее попробовала. Куда там! Уперлась боярыня Степанида, не своротишь!

А только и Ева о смерти прабабки своей не раз слышала, и ладно б одной прабабки! Инес хорошо рассказывала, что с ведьмами монахи-то делают!

По-своему решила Ева:

– Зелье я дам тебе. Но подливать его раз в десять дней надобно будет, поняла?

– А…

– Когда за полгода любовь ваша не остынет, о чем сильнее подумаю. А покамест спасибо скажи за то, что делаю!

– С-спасибо!

Шипела свекровушка, что змея в кустах, да Еву таким не проймешь, она и сама шипеть горазда.

– Пош-шалуйс-ста.

Поняла боярыня Степанида, что не выпросит большего, вздохнула горестно:

– А через полгода – обещаешь?

– Слово даю. Когда и правда он тебе надобен, сварю я тебе зелье сильное, просто нет у меня сейчас омелы сильной, да и заманихи чуть осталось. Вот в июне соберу омелу[5], тогда и…

Это боярыня Степанида понимала, покивала даже:

– Хорошо, Евушка. Только не забудь обо мне, лапушка!

– Не забуду, матушка Степанида. Никак не забуду.

– Благодарствую, доченька.

Ушла боярыня и зелье унесла…

Ева ее проводила, дверью шарахнула раздраженно. Доченька! Слово царапнуло, разозлило неприятно, пора, пора бы уж самой ей ребеночком мужа порадовать! Ан… ждать приходится ради интриг теткиных! Ежели не закончит она их в этом году, Ева с ней серьезно говорить будет.

Пора ей наследницу ро́дить, чтобы Книгу в свой срок передать!

Пора.

* * *

– Едут, государь! Мощи едут!

Борис, который уж и думать обо всем забыл, на патриарха покосился недоуменно:

– Мощи, владыка?

– Мощи святого Сааввы! Истерман их купил да и нам отослал, по случаю! Есть же польза от иноземца, мы бы вовек не сторговались, да и грех это великий…

Устя язычок прикусила, чтобы не съязвить. Значит, мощами торговать – грех великий, а когда их для тебя кто другой купит, так и ничего страшного, можно так? Ой как интересно-то!

Промолчала.

Борис заместо нее спросил:

– Макарий, так что далее? В какой монастырь ты их определить желаешь? В который храм?

Владыка задумался.

– Государь, я так думал, хорошо бы, когда сначала они в столице остались. Ненадолго хоть, чтобы приложились все желающие. Святой ведь… может, и ты снизойдешь?

Борис отказываться не стал:

– Хорошо же. Готовь встречу, Макарий, а мы уж с супругой, как положено, помолимся… Верно, Устёна?

Устинья глаза долу опустила.

– Как ты скажешь, государь, так и до́лжно быть.

Патриарх с одобрением покосился.

Покамест царицу оценивал он положительно. И скромна, и тиха, и скандала никто не видел от нее. Разве что боярыню Пронскую, Степаниду, к себе вызвала да поговорила жестко, ну так той и на пользу пошло. Все орать меньше стала баба вздорная, а то ведь не затыкалась ни на час, чувствовала безнаказанность свою. А сейчас присмирела… Надолго ли?

Бог весть.

Понимал Макарий, что сейчас на бабской половине палат передел власти происходит, такой же жестокий, как война, но вмешиваться не собирался. И Любава родня ему, и за Устинью Борис вступится, Макарию все одно несладко будет. Лучше подождет он в сторонке, покамест победитель определится.

И так уж Любава шипела, просила Устинью придержать, да куда там!

– На тебя, государыня, теперь весь народ смотрит. Помни о том, будь кроткой и благочестивой, пример подавай честным женам и дочерям.

– Благослови, владыка.

Макарий и благословил. И еще раз порадовался.

Марина-то и слушать не стала бы его лишний раз. Рявкнула, фыркнула бы, своими делами занялась. И поди тронь ее! Царица как-никак.

А эта покорна и благочестива, тиха и спокойна, по терему ходит глаза долу, разве что супруга надолго не оставляет, ну и то понятно – молодожены.

– Когда мощи ждать?

– Дней через десять, владыка.

– Распорядись все подготовить, Макарий. Сначала мы с супругой посмотрим и ты, мало ли что там иноземцы утворить могли, не было б прилюдного конфуза. Потом и на площади те мощи выставим.

Макарий бороду огладил, кивнул:

– Мудр ты, государь. И то, что там иноземцы понимают в истинном благочестии… тьфу у них, а не вера! И клирики их в Роме, говорят, погаными делами занимаются. Так и сделаем, спервоначала в палаты твои все доставим, потом уж на площадь выставим.

– Вот и ладно, Макарий.

Владыка на государя посмотрел да и откланялся. Чего ему молодых смущать? Видно же, хорошо им друг с другом, тепло, уютно… Пойти помолиться, что ли? Чтобы и деток их успел он окрестить…

* * *

Не было б этого разговора, да подслушала Устинья двух девок-чернавок, которые орешки щелкали, болтали весело.

– …опять белья недостача, а Степанида ходит, как и ничего.

– А что ей, когда царица Любава ей все простит, хоть ты горстями воруй? Хоть белье, хоть подсвечники, как в том году…

– Да, Любава. Хоть и женился государь наново, на Устинье Алексеевне, а все одно, не поменялось ничего.

– А что Устинья? Думаешь, даст ей эта гадюка хоть что сделать? Да никогда!

– Ты про царицу-то поосторожнее, сама понимаешь, она и язык вырвет.

Девчонки огляделись, поскучнели, потом одна из них итог подвела:

– Да… как была Любава государыней, так и останется, пасынок погневается да простит, а эта… ну и пусть себе за мужем хвостом ходит, хоть при деле каком будет, а не как та… рунайка.

Устя бы и дальше послушала, да мимо ее уголка укромного девицы уж прошли, а за ними бежать да расспрашивать ни к чему. Но выводы она сделала и боярыню Пронскую к себе позвала.

Та пришла, руки на груди сложила, воззрилась неуступчиво.

Устинья ее ожиданий не обманула, улыбнулась, как в монастыре научилась у матушки-настоятельницы. Та и не таких обламывала, попади ей Степанида, так уползла б до мяса ощипанной, навек про улыбку забыла.

– Поздорову ли, боярыня?

– Благодарствую, государыня, здорова я.

– А в палатах государевых, тебе вверенных, как дела обстоят, боярыня?

– И тут благополучно все, государыня.

– Да неужто? – Устинья удивилась, брови подняла. – Как так благополучно, когда в кладовых недостача, вечор девка руку на поварне обварила, а в горнице стекло ветром вышибло. Хотя и не ветер это, а царевич подсвечником кинул?

Боярыня нахмурилась еще сильнее.

– Так решено уж все, государыня.

– Адам Козельский никого не лечил.

– Так чего его к каждой дергать? Замотали руку – и не жалуется уже.

– Стекло вставили, знаю я. А с недостачей что?

Степанида замялась.

Про недостачу ей ведомо было, но вот откуда что Устинья узнала?

Устя нахмурилась, головой покачала:

– Вот что, боярыня. Ты мне книги хозяйственные принеси сей же час, посмотреть хочу, кто и сколько ворует. И девку сенную чтобы сей же час Адам осмотрел.

Степанида брови сдвинула:

– Так книги хозяйственные у государыни Любавы… государыня.

Устя улыбнулась вовсе уж по-гадючьи.

– Вот и понимаешь ты все хорошо, боярыня. Государыня Любава в монастырь собирается, не возьмет она с собой книги, незачем они ей там. А я остаюсь. И ты остаешься, когда не найду я никаких пропаж. Знаю, Марина этим не занималась, ну так я руки приложу, не побрезгую. И к белью приложу, и к подсвечникам, так, к примеру…[6]

Степанида аж выдохнула, а что тут скажешь? Вот же, стоит зараза и глазищами своими смотрит, серо-зелеными, и улыбочка у нее такая… все она понимает, только вслух не произносит.

Зашипела боярыня, ровно кубло гадючье:

– Хорош-ш-ш-шо, гос-с-сударыня, сей же час-с-с-с все исполню.

– Да про девку не забудь. Поговорила я с Адамом, не против он. Пусть к нему обращаются все пострадавшие, государь ему и помощника второго нанять разрешил.

– Да, гос-с-с-сударыня.

– Иди себе, боярыня, а книги предоставь немедленно!

Устя дождалась, пока за боярыней дверь закрылась, и в окно посмотрела.

Там ветер обледенелые ветки раскачивал, тяжко, тоскливо…

Она такой же веткой в гнездо гадюк сунула, пошерудила там… авось и цапнут раньше времени? Чует душа неладное, ох чует!

Жива-матушка, помоги!

* * *

Анфиса Утятьева все действия свои на три шага вперед продумывала. И других она сильно за такое поведение уважала, вот ту же Устинью Заболоцкую.

Тихоня-то она, понятно, а как развернулась? Поди ж ты!

Все на царевича охотились, а она – на царя, и поймала ведь, да еще, считай, врагов и нет у нее.

Данилова Марфа в монастыре, но с ней просто беда приключилась, там Устинья не виновата. Орлова и Васильева ею от смерти спасены, Мышкина… ту в монастырь далекий отправили, так она рада до беспамятства, что не казнили.

Сама же Анфиса замуж выходит в скором времени, за Аникиту Репьева.

Дождался ее парень, Анфиса ему на грудь пала, от счастья заплакала, все у них и сложилось.

А то как же?

Федор – понятно, но покамест она в палатах царских была, она Аниките записочки писала исправно, в любви своей признавалась, вот и боярич ее ждал.

Дождался.

Свадьба на Красную горку и будет как раз, а сейчас Анфиса на Лембергскую улицу направлялась. Травница там живет, да такие притирания делает, такие отвары… Анфиса не раз уж у нее все покупала. Красота – она ж не сама по себе возникает и прибавляется, за ней ухаживать надо, долго да тщательно.

Вот Анфиса и старалась.

С травами в баню ходила, с травами волосы мыла, лицо и тело мазями натирала – пропусти день, мигом гадкие веснушки появятся, даже осенью они Анфису мучают… тайна страшная, ну так что поделать, если коса у нее золотая, да ближе к рыжине. Вот и проскакивают пятнышки противные!

Не место боярышне на Лембергской улице, ну так Анфиса и оделась просто, косу под платок темный убрала, чернавку доверенную с собой взяла, лицо накрасила так, чтобы не узнать ее сразу было, возок у трактира оставила…

До лавки травницы дойти не успела она – чужой возок пролетел, снегом подтаявшим обдал боярышню, та едва лицо прикрыть успела.

А возок у лавки остановился, и из него боярыня Пронская вышла. Не Степанида, а невестка ее, ту Анфиса тоже знала. В палатах царских видывала.

Не частая она там гостья, но захаживала, да не к свекровке своей, а к государыне, Анфисе еще тогда интересно было, чего ей надобно, а сейчас и вдвойне.

Как тут устоять да не подслушать?

Анфиса знала, стоит ей в лавку войти, сразу колокольчик над дверцей брякнет, ее услышат. Так можно и не входить ведь, на то и окна, чтобы под ними подслушивать?

И то ей ведомо, что травница задыхается время от времени, ей свежий воздух надобен, одно из окон обязательно она приотворенным держит. Анфиса и подошла к лавке вплотную, под одно окно зашла – тихо, под вторым прислушалась…

– …не отходит от него.

– От меня тебе что надобно? Яда какого?

– Нет, травить ее не ко времени, Борис от ярости обезумеет, всех снесет. Ритуал надобен, Аксинья затяжелеть должна.

Анфиса уши навострила. Одну Аксинью знала она, а ритуал?

– Правила ты знаешь, человек родной с ней крови надобен.

– Аш-ш-ш! Брат ее подойдет? Отец и мать не так на подъем легки, а брата выманить несложно будет.

– Вполне себе подойдет, только до новолуния нам бы управиться.

– Новолуние…

– Через пятнадцать дней. Совсем ты не следишь ни за чем.

– У меня ты есть, матушка.

– Не вечная я, скоро уж пора мне настанет, дар передавать надобно будет.

– Только слово молви, матушка.

Далее Анфиса и не слушала. Отползала так тихо, что снежинка не шелохнулась, не скрипнула под сапожком. А в голове другое билось.

Ежели узнают…

Ежели…

И еще одна мысль ей пришла. А ведь когда расскажет она это Устинье… Можно ли?

Чего ж нельзя? Слова – они слова и есть, а что царица сделает – пусть сама решает. Ей же, Анфисе, от того только выгода великая будет. И рассказывать Устинье надобно, не кому другому.

Как ни странно, Анфиса Устинью уважать начала после отбора. Щучка акулу завсегда уважать будет, когда уплыть сможет. Теперь дело за малым – пройти в палаты государевы да с царицей увидеться… а и не страшно, ей Аникита поможет. Скажет она ему, что Устинью на свадьбу пригласить желает, авось не откажет он невесте?

С тем Анфиса и выбралась с Лембергской улицы незамеченной. Повезло ей, жива осталась.

* * *

Аксинья на Михайлу посмотрела злобно, как на врага лютого.

А что ж? Когда б не он, злодей проклятый, разве б она за Федора замуж вышла? Да никогда! Михайла, дрянь такая, и Устинья дрянь… и убить их обоих мало! Устьку особенно!

Аксинья-то на другое рассчитывала, что выйдет она замуж за царевича, старшую сестру к себе возьмет, и помыкать ей будет, и гонять то туда, то сюда… а она за царя замуж вышла!

Как только смела она, гадина!

И выглядит счастливой, видела ее Аксинья несколько раз в коридорах! Идет, аж светится изнутри, когда одна, не так еще, а ежели с мужем, так и вовсе хоть ты ее на небо выкатывай вместо солнышка. И платье на ней дорогое, хоть и скромное, и украшения царские, и… и не бьет ее муж, это Аксинье сразу видно.

Теперь видно.

Ей-то от Федора доставалось частенько, не по лицу, конечно, но за косу ее таскали, шлепки и щипки сыпались постоянно, да и остальное все…

Не знала Аксинья, что долг супружеский – это больно так. С Михайлой что было, оно только в радость случалось, но ведь не скажешь о таком Федору-то?

Нет, никак не скажешь!

Михайлу она ненавидела, но что пришел он – хорошо, сейчас хоть Федора уведет… может быть.

И верно.

– Мин жель, на Лембергской улице танцы сегодня, не желаешь пойти? До утра веселье будет, скоморохи из другого города приехали с медведем дрессированным, борьбу показывают, потом еще бои собачьи будут… развеемся?

Федор подумал недолго.

– И то. Сейчас платье сменю, да и поедем с тобой, прикажи покамест возок заложить.

Михайла поклонился да и вон вышел, на Аксинью и не посмотрел даже… Скотина!

Аксинья и сама не знала, чего ей больше хочется. Чтобы посмотрел? Чтобы сказал слово ласковое? Или забыть его навсегда?

Одно уж точно верно: она теперь жена чужая, невместно ей на другого глядеть. А сердце болит, раненым зверем воет, стоном заходится…

Очнулась она от рывка за косу.

– Ай!

Федор уж рыжую прядь намотал на руку, улыбался недобро.

– Мужа не слышать? Иди сюда, порадуй меня перед уходом…

Толчок в спину – и летит Аксинья лицом вниз на кровать, чувствует, как грубые руки юбку задрали… только сердце все одно болит сильнее.

Мишенька…

За что ты со мной так?!

Во всем ты и Устинья виноваты!!!

* * *

– Батюшка, это Заболоцкая во всем виновата! Понимаешь, она, и только она!

– Сиди, дурища!

Боярин Мышкин на дочь свою гневно покосился, брови сдвинул. Вивея вновь слезами улилась, так и брызнули они в разные стороны.

Да-да, Вивея!

Государь, конечно, про монастырь сказал, а только легко ли чадо свое, любимое, кровное, на вечное заточение отдать? Вот и такое бывает ведь!

Больше всех из детей своих любил боярин Мышкин младшую доченьку, Вивеюшку!

Любил, обожал, баловал безмерно, ни в чем отказа не знало дитятко избалованное, по золоту ходила, с золота ела-пила! И себя считала самой лучшей, самой достойной…

А кого ж еще-то?

Когда на нее выбор пал, когда на отбор ее пригласили, Вивея и не задумалась даже, все как до́лжное восприняла. Ясно же! Она достойна!

А вот когда начали ей объяснять, чего она достойна… Ладно бы слова злые! Их Вивея и не слышала никогда, мало ли что завистники болтают! Но…

Как пережить, когда на НЕЕ, вот самую-самую, лучшую и потрясающую, прекрасную и удивительную, даже внимания не обращают! Устинья Заболоцкая, поди ж ты, царевичу нравится! А Вивея… Это кому сказать!

Вивею выбрали, потому что она немного на Устинью похожа!!!

Это уж потом узнала девушка, и такая черная желчь в ней вскипела…

Она!!!

ПОХОЖА!!!

Да это Устинья на нее похожа, и вообще… как такое может быть?!

Это других девушек должны с Вивеей сравнивать и головой качать, мол, хороши вы, да куда вам до совершенства-то?!

И царевич должен был сразу же на Вивее жениться, вот как увидит ее! На колени пасть, руку и сердце предложить…

А ее не поняли!

Обидели!!!

Да что там, оскорбили смертельно! За собой Вивея и вины-то никакой не чувствовала, она справедливость восстанавливала. Вот и отец на нее не за боярышень отравленных ругался, что ему те дурищи?! Досталось Вивее за то, что попалась она по-глупому! Когда б не уличили ее, так и пусть их, не жалко! Но как так сделать можно было, и чтобы яд не подействовал, и чтобы сама Вивея попалась?!

Дома отругал ее боярин, мать за косу оттаскала, да тем все и кончилось бы…

Государь с чего-то взъярился!

Казалось бы, какое Борису дело до идиоток разных! Ан нет! Приказали Вивею в монастырь определить, да как можно скорее… Разве мог боярин Фома с чадом своим любимым так-то поступить?

Да никогда!

В монастырь холопка отправилась.

Той и денег дали достаточно, и семью ее отпустили на волю, и им заплатили… Будет другая девица в монастыре сидеть, говорить всем, что она Вивея Мышкина, а сама Вивея…

О ней боярин тоже подумал.

Чуть позднее договорится он с кем надобно, будет не Вивея Мышкина, а скажем, Вера Мышкина, племянница его дальняя. Тогда и замуж ее выдать получится, и приданое он хорошее даст.

А покамест сидеть Вивее в тереме да молчать.

И все б хорошо вышло, да только…

– Как – женился?!

Когда Федора с Аксиньей Заболоцкой венчали, от души злорадствовала Вивея.

Что, Устька, и тебе не обломилось тут? Широко шагнула, юбку порвала? Не по чину рот открыла?

Вот и поделом тебе, дурище! Не бывать тебе царевною, смотри на сестру свою да завидуй ей смертно! Другого-то Вивея и представить себе не могла, и такие уж сладкие картины выходили… тут и дома посидеть не жалко.

А потом другая весточка пришла.

Боярин Фома с круглыми глазами домой явился.

Женился государь Борис Иоаннович! На Устинье Заболоцкой женился! Говорят, братца его едва откачали, мачеха в крик… Разброд и шатание в семье государевой! А Борис и ничего так, доволен всем.

Тут уж и Вивее поплохело от всей души ее завистливой.

ЦАРИЦА?!

Да как Господь-то такое допускает?! Да это ж… да так же…

Вот тут и понял боярин Фома, что такое припадок, хоть ты священника зови да бесов отчитывай! Малым не сутки орала в возмущении Вивея, рыдала, в конвульсиях билась, уж потом просто сил у тела ее не хватило, упала она, где и кричала. Весь терем дух перевел…

А когда открыла Вивея глаза, хорошо, что никто туда не заглядывал, в душу ее. Потому что поселилась в ней черная, смертная ненависть. Жуткая и лютая. И направлена она была на Устинью Заболоцкую, на… соперницу?

Нет, не думала больше Вивея о ней как о сопернице. Только как о враге лютом, во всем Устинью винила. Как увидела б – кинулась, вцепилась в глотку…

Только об одном молилась Вивея: о возможности отомстить! Господь милостив, Он ей обязательно поможет! А когда нет…

Рогатый не откажет!

* * *

Михайла ел, пил, пел, с девушками танцевал, смеялся…

Праздновал, да никто и не сказал бы, что волком выть и ему хочется. Сейчас удрал бы в снега, голову задрал да и излил бы так душу, чтоб из ближайшего леса все разбойники серые сбежали.

У-у-у-у-усти-и-и-инья-а-а-а-а-а-а-а!

Видел ее Михайла во дворце и сразу сказать мог – счастлива она.

До безумия, искренне… Неужто о Борисе говорила она?!

Неужто его любила?!

И ведь не за венец царский, не за золото, не за жемчуга и парчу, не за власть любит, это понимал он куда как лучше Федора. Тот бурчал, что позарилась Устинья на трон царский, да только глупости все это, не смотрят так на ступеньку к трону. А она на Бориса именно что смотрит, Михайла об искре единой в ее глазах мечтал как о чуде, а тут… дождался сияния, только не к Михайле оно обращено. Устинья потому глаз и не поднимает почти, чтобы никто в них света не видел, бешеного, искристого… Она когда на мужа смотрит, у нее лицо совсем другим становится. Не просто любовь это – невероятная нежность. Никогда она на Михайлу не посмотрит так-то.

Но и вовсе дураком Михайла не был, понимал: готовится что-то…

А когда так, выгоды он своей не упустит.

Пусть гуляют все и веселятся. Глубоко за полночь, оставив Федора в руках профессионально услужливой красотки, отправился Михайла по своим делам.

К ювелиру.

Старый Исаак Альцман на всю Ладогу славился, а жил неподалеку, на Джерманской улице. К нему Михайла и постучал, да не просто так, а заранее вызнанным условным стуком, в заднюю дверь.

Долго ждать не пришлось, почти сразу засов открылся.

– Юноша? Чего надо?

Михайла улыбнулся залихватски, ладонь открытую протянул, а на ней камешек. Зеленый такой, искрой просверкивает. Других рекомендаций и не потребовалось.

– Заходи.

Через десять минут сидели они друг напротив друга, за столом, и ювелир осматривал выложенные на стол три камня. Больше Михайла взять побоялся, потом еще принесет.

Исаак разглядывал камни, думал.

Потом качнул головой:

– Могу дать по три сотни рублей за камень. Каждый.

Михайла только брови поднял:

– Сколько?!

Цена была грабительская. Мягко говоря.

– А сколько ты хочешь? Десять тысяч серебром за каждый? Ха![7]

– Да неужели? – Цены Михайла представлял и знал, что изумруды до́роги, три сотни – это уж вовсе чушь…

– Я эти камни знаю. И знаю, кто покупал их у меня. Так что… готов принять камешки обратно. Три сотни за доставку да остальное за сохранение тайны боярина.

У Михайлы в глазах потемнело.

А и правда, мог же догадаться, что он… что его…

Ижорский, тварь, здесь камни и покупал?!

Исаак усмехнулся, это и стало спусковым крючком. Михайла резко подался вперед, нож в руке сам собой появился… и разрез на горле у Исаака – тоже.

Кровь на камни хлынула.

Михайла отстранился, чтобы не запачкало его, убивать-то и вовсе не страшно… камни вот испачкал… кончиками пальцев взять их, вытереть о рубаху умирающего ювелира, быстро дом осмотреть… Исаак – не боярин Ижорский, его ухоронку Михайле найти не удалось, но кое-чем все ж парень поживился.

Жалко, конечно, но серебро ему нелишнее, а что до остального… сбудет он камни с рук, но не на Ладоге. Есть у него на первое время деньги, а там видно будет.

* * *

Кого не ожидала увидеть у себя Устинья, так это Анфису Утятьеву.

А ведь пробилась как-то, стоит, улыбается.

– Поговорить бы нам, государыня.

Пролазливость уважения заслуживала, оттого Устинья и не отказала сразу. Это ж надобно извернуться, в палаты царские пройти, ее найти, время подгадать – все смогла боярышня, впусте так стараться не будешь!

– О чем ты поговорить хочешь, боярышня?

– Аникита считает, что хочу я тебя попросить. Свадьба у нас скоро, когда б государь согласился хоть заглянуть – сама понимаешь, честь великая.

– Честь. – Устя была уверена, что ради такого Анфиса бы унижаться не стала. Боярина Репьева попросила, ему б государь не отказал.

Боярышня вокруг огляделась.

– Точно не услышит никто нас? Очень уж дело такое… нехорошее.

И столько всего в ее голосе было: тут и нежелание связываться, и сомнение, и решимость – поверила Устя боярышне. И дело нехорошее, и делать его надо.

– Пойдем…

Устя боярышню провела в горницу, в которой, она точно знала, ни ходов, ни глазков не было, у окна встала, проверила, что внизу да рядом нет никого.

– Только тихо говори.

– Есть на Лембергской улице такая травница, Сара Беккер.

Устинья аж дернулась, ровно ее иголкой ткнули.

– Откуда ты ее знаешь?!

– Притирания она хорошие делает, мази, я их покупаю.

Рассказывала Анфиса быстро и толково. И видя, как бледнеет, леденеет лицо Устиньи, понимала – правильно сделала. Очень все вовремя.

Анфиса замолчала, Устинья обняла ее, с руки кольцо с лалом стянула, Анфисе протянула:

– Прими, не побрезгуй. И Борю уговорю я к вам на свадьбу быть, и… обязана я тебе. Не забуду о том вовек.

Анфиса кольцо примерила, на Устинью покосилась:

– Ты, боярышня… то есть государыня…

– Устиньей зови, Устей можно. И ты мне тоже не нравишься.

Анфиса фыркнула.

А в голове у нее другие мысли крутились. Когда у Устиньи ребеночек появится да у них… Друг государев вроде и не чин, а почище иного звания будет.

Это так, на будущее заявка, но о ней помолчит пока Анфиса. И навязчивой не будет.

– Мне присутствия государя хватит, пусть ненадолго, все одно почетно. А остальное… Ты мне тоже не нравишься, только эти бабы еще противнее.

Устя ухмыльнулась:

– Спасибо тебе, боярышня Анфиса. Не забуду.

Она тоже много чего понимала. И молчала. Так надежнее. А с Борисом она в тот же вечер поговорила, всего не рассказывала, попросила просто за Анфису с Аникитой.

Борис быть обещался.

Ежели супруга желает, побывает он на свадьбе у Аникиты Репьева и подарок молодым сделает – землю, хороший надел, и пусть жена дружит, с кем пожелает. Помнит он боярышню Утятьеву, та вроде как не дура. Пусть ее…

* * *

– Илюшка им наш понадобился… – Агафья Пантелеевна так выглядела, что, попадись ей Любава, от страха бы померла ведьма проклятая!

– Не просто так, к новолунию. Чего они заспешили так?

– Причина, значит, есть. А еще… не забывай, ребенок все из матери сосет, тем паче такой, ритуальный. А ведь Федор тоже к супруге присосался, они первой ее кровью связаны, брачными обетами, а может, и еще чего было, Аксинья-то не скажет, если вообще узнает.

Устя только вздохнула.

Первая кровь – она такая, имея ее, много чего с девкой сделать можно.

Может, и с ней сделали во времена оны.

Привязали ее покрепче к Федору, тому сила доставалась, а ей – все откаты за его пакости, вот и ходила она ровно чумная. А там еще и Марина добавилась… не узнать сейчас, да и узнавать не хочется, а надобно. И Илье все рассказать тоже.

– Слушаю – и дурно мне становится, – Илья едва за голову не схватился. – Ритуалы, жертвоприношения… Хорошо хоть Машенька с Варюшкой им не понадобились!

– Им бы и не угрожало ничего, – отмахнулась Устинья, – не родня они нам, непригодны для ритуалов. Хотя… могли бы их использовать, чтобы тебя выманить.

– Так мы им и позволили, – Божедар удивился даже. – Илью я учить взялся не для того, чтобы его всякая пакость одолеть могла!

– Так, может, и позволить им? – Добряна веточку березовую меж пальцами крутила, вроде и зима на дворе, а на ветке – листочки зеленые, точь-в-точь как у той, что на Устиньиной ладошке расцвела… – Тогда мы и поймать их сможем, и разобраться, как положено, и никто нам слова поперек не скажет.

– Хм-м-м… – Агафья задумалась. – А в чем-то и права ты. Что мы сейчас сделать можем, что у нас есть? Книга Черная? Так ее не уничтожишь, пока хоть один из рода жив, восстановится, напишут ее заново. Сара эта Беккер? Так ведь ее и схватить нельзя, она царю никто, не подданная она его. Мамаша ведь от нее отказалась, а отец ее так подданным Лемберга и остался, только тронь, вонь на весь мир пойдет. И то… в чем ее обвинишь? Что травница она – так не противозаконно, а что ведьма, еще доказать надобно, на государя не умышляет она…

– А ритуал?

– Так он не во вред Борису проводится, а на пользу Федору. Что плохого, что у царевича наследник появится? И… никто ж не погиб, не пострадал, даже и собираются они Илью в жертву приносить, так ведь не докажешь…

– Когда принесут – поздно будет.

– А вот бы нам с боярином Репьевым и поговорить, чтобы схватить их на месте преступления. Потому как иначе нам их не связать. Сара из Лемберга, дочь ее боярыня Пронская, Боярская дума на дыбы встанет, я уж о царице молчу, о сыночке ее…

– Сын там как раз и не обязателен. Аксинья – может быть, и то ведьмам крови ее за глаза хватит, знаю я о таком. Тут главное, чтобы меж Федором и Аксиньей в ту же ночь все случилось, а где именно они при этом будут – неважно!

Устя лоб потерла.

– Так что делаем-то?

– Нам бы подошло, когда Илью похитят, да желательно в тот же день, чтобы ни опоить не успели, ни еще как напакостить, чтобы не было у них времени. До ритуала он им живой нужен, да не обязательно в своем разуме. А как начался бы ритуал, так мы бы по-тихому и накрыли всех. – Божедар дураком не был, не командовал бы он иначе своей ватагой. – И шум нам не обязателен. Были люди, да и пропали, как и не было их никогда.

Устинья и не подумала хоть кого пожалеть.

– Искать их будут.

– Пусть ищут. Ладога – река глубокая, течение быстрое, а что с телами сделать, чтобы не всплыли, – то моя забота.

– И мне такой план нравится. Только нет ли чего… чтобы не могли они меня одурманить? – Илья тоже прятаться не хотел. Отец – он ведь тоже подходит, а одолеть его куда как легче. Достать сложнее, ну так… и похитить можно, и в Ладогу привезти – он бы с задачей этой справился.

Добряна головой качнула.

– Ежели б о простых людях речь, а то ведьмы. Всего я предусмотреть не смогу, от всех клинков щитов не придумать.

– Могут и просто по голове дать, – Устя кивнула согласно. – Им ты для ритуала нужен живым, а вот здоровым ли?

– Здоровым, – Агафья фыркнула. – И в сознании полном, это я точно знаю. Жертва чувствовать должна, понимать, что происходит.

– А когда б мы с Ильи аркан не сняли? Подошел бы он?

– Что ж не подойти? Ведьма бы откат получила, которая аркан накидывала, но и то не сильный. По ней бы разрыв стегнул, может, проболела б она какое-то время – и только.

– Понятно.

– А когда понятно вам, давайте думать. Чтобы и похитили меня, и вы меня нашли потом, – рубанул воздух рукой Илья. – Я не заяц, под кустом прятаться, я жить спокойно хочу, чтобы эта нечисть ни на меня, ни на родных моих руку не поднимала.

– Давайте думать. – И Агафья была согласна, и Добряна головой кивала.

Мужчины ведь…

Судьба такая у мужчин – рисковать, любимых грудью своей закрывать, врага воевать.

И у женщин судьба – ждать их из боя, любить да молиться. А когда получится – еще и помогать, чем могут, и лечить…

А могли три волхвы не так уж и мало. И ждали ведьм весьма неприятные сюрпризы. А кое-что и заранее надо было сделать, о чем и сказала Устинья:

– Илюша, надобно нам еще остальную семью из города отослать!

– Почему, Устенька?

– А когда б не о тебе они подумали, об отце да матери? А ведь они и правда тебя беззащитнее?

Агафья Пантелеевна, которая при беседе присутствовала, внука за ухо дернула крепко:

– Ты, малоумок, головой думать начинай! Не только о себе, но и о всей семье, ты это должен предложить был, не Устя!

Опомнился Илья, головой потряс:

– Бабушка, прости, и правда, дурак я. А только в такое поверить… это ж произнести страшно, не то что сделать! И не верится даже.

– И сделают, Илюша, и нас не спросят. Потому и хочу услать я родных подалее… Кажется мне, что счет на дни пошел, скоро стрела в полет сорвется. Не будет у них времени батюшку с матушкой из поместья везти, а Машенька нам вообще не родня, и Аксинья про то знает.

– Думаешь, рассказала она?

– Уверена. Царица Любава… она умеет из тебя так все вытянуть, сам не заметишь, а расскажешь!

– Поговорю я с родными, Устя. Только вот что им сказать? Так-то не послушает меня батюшка…

– А ты не с отцом-матушкой, с женой поговори, Илюша. Ее упроси сказать, что плохо ей на Ладоге, душно, тяжко. И то, печи тут топят, чад, гарь стоят, снег поутру весь черный, поди, белого и не увидишь-то. А как таять начнет, тут и вовсе тяжко будет, нужники-то вонять будут, их чистить зачнут… Пусть попросится уехать в деревню, там и срок доходит.

– А случись что?

– Смотрела я на нее, не случится ничего. И повитуха там есть, что первый раз у нее роды принимала, я расспрашивала, и крепкая у тебя Маша. Уж почти восстановилась она.

Илья только вздохнул, а что делать-то было?

– Хорошо, поговорю я с Машей. Только боюсь, что плакать она будет, возражать…

– Скажи ей, что от этого жизни ваши зависят. Она – твое слабое место, ежели ей или Вареньке угрожать будут, ты разум потеряешь, сделаешь, что враги захотят. Тогда всем плохо будет.

– А ежели тебя похитят, бабушка? – не удержался Илья от иголки острой, да и кто б тут язык прикусить смог? – Ты ж не уедешь?

– Ох, внучек, в том-то и беда, что не решатся они меня похитить. А жаль, сколько б проблем разом решилось.

Но, глядя на сухонькую старушку, поверить в это было сложно.

* * *

– Устёна, мощи привезли.

Устя на мужа посмотрела, кивнула:

– Смотреть пойдем, Боренька?

– Пойдем, радость моя, и Макарию приятно будет, и мне посмотреть интересно, Истерман много уж серебра потратил, там, кстати, и книги есть. Тебе они обязательно интересны будут.

– Будут, Боренька. Я ведь и перевод могу сделать, мы же учить людей на росском будем, чего нам их латынь и франконский? Нам надо, чтобы понятно было.

– И то верно, есть у нас толмачи, но и твоя помощь лишней не будет.

– Я переводить могу с листа, а дьячка выделишь – запишет, потом начисто перебелим, проверим, и можно печатать будет.

– Обязательно так и сделаем. Идем, Устёна?

Разговор этот не просто так шел, Устя как раз венец перед зеркалом поправила, ленту в косе перевязала, сарафан одернула, летник шелковый – не привыкла она к нарядам роскошным.

– Идем, Боренька. Куда мощи принесут?

– В палату Сердоликовую.

* * *

Ежели б не палата, Устя бы, может, сразу и не почуяла неладное.

Но даже сейчас она туда с неохотой заглядывала, вспомнить страшно и жутко было, как в той, черной жизни кровь по пальцам ее стекала, как любимый человек на руках ее уходил…

Нет, не хотелось ей туда идти, а надобно. Как на грех, палата была одной из самых больших да удобно расположенных, часто ею государи пользовались, оттого и на отделку потратились. Бешеные деньги сердолик стоил, пока нашли, да довезли, да выложили все алым камнем…

Устя себе твердо положила: покамест Любава во дворце, Пронские здесь, Федор по коридорам ходит, волком смотрит – она от мужа никуда. На два шага – и обратно.

Пусть ругается, возмущается, пусть что хочет подумает, второй раз она его потерять не может! Самой легче с колокольни головой вниз!

С таким настроением Устя и в палату вошла.

А там ковчежец с мощами уж принесли, Макарий распоряжается, довольный…

– Государь, дозволишь открыть?

А у Устиньи голова кругом идет, и мутит ее, и плохо ей…

– Да, дозволяю.

И – ровно клинком в сердце.

Огонь полыхнул, тот самый, черный, страшный, полоснул, и Устя вдруг поняла отчетливо – нельзя!

Нельзя открывать!

А остановить как?! Когда слуги уж отошли на расстояние почтительное, и стража стоит, и Макарий руку тянет…

– Боря… помоги!

На глазах у всех присутствующих царица оседать начала, и лицо у нее белое, ровно бумага, не сыграешь такое.

А Устя и не играла, перепугалась она до потери разума, за мужа перепугалась… Макарий невольно от мощей отвлекся, тоже к царице кинулся:

– Государыня!

Борис жену на руки подхватил, Устинья в рукав Макария вцепилась, глаза отчаянные:

– Владыка, умоляю!

Шепот такой получился, что обоих мужчин пробрало.

– Владыка… не трогайте… я объясню вам все… людей уберите!

Как тут отказать было?

– Вышли все вон! Государыне от толпы да духоты дурно стало! – Распоряжаться Макарий умел. Так гаркнул, что всех из палаты вымело, ровно метлой. Правда, шепот прошел: «Не иначе, непраздна?» – но Устинья о том и не думала покамест. Ей важнее было, чтобы никто ковчег не открывал.

А Макарий на другое смотрел.

Не на ковчег, а на отчаянную зелень глаз царицы. В сером мареве словно хоровод из зеленых листьев кружился, вспыхивали искры, гасли, и было это красиво и страшно.

Ой, не просто так она… ведьма?

Но на крест святой Устинья и внимания не обратила, на дверь смотрела куда как внимательнее. Наконец, закрылись створки, Устинья себе расслабиться позволила.

– Боря, прости, напугалась я.

– Чего ты испугалась, сердце мое?

Не слыхивал ранее Макарий, чтобы государь говорил так с кем-то. Мягко, рассудительно, ласково… С Мариной не то было, нежности меж ними не сложилось, страсть только плотская, а с первой женой сам Борис еще не тем был. Не повзрослел, не успел тогда… а вот сейчас…

Как ему сказать, ежели и правда государыня – ведьма? Сердце ему разбить? За что караешь, Господи?!

Но царица Макарию и слова сказать не дала:

– Прости, владыка, а только плохо все очень. Не знаю, какую опасность мощи эти несут, но черным от ковчежца веет. Таким черным, что… смерть там. И я это чую.

– А я другое думаю, государыня. Ведаешь ли ты, что у тебя с глазами? И откуда у тебя чутье такое появилось?

Ой и неприятным был голос у Макария. Но Устинья и не подумала глаза отводить. Вместо этого подняла она руку, коснулась креста, который висел на груди Макария, и четким голосом произнесла:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым…[8]

Молитва лилась уверенно и спокойно, и Макарий выдохнул. Не бывает так, чтобы ведьма молилась. И в церкви плохо им, и причастие они принять не могут, а государыня два дня назад в храме была, и все в порядке… А что тогда?

– Государыня?

– Не ведьма я, владыка, когда ты этого боишься. Да только в глазах твоих не лучше ведьм я, получилось так, что среди очень дальних предков моих волхвы были. Давно, может, еще когда государь Сокол по земле ходил, а может, и того далее, кто-то из волхвов старых с прапрабабкой моей сошелся. Уж и кости их истлели, а наследство осталось. Не ведьма я, не волхва… потомок просто.

Макарий посохом пристукнул об пол, но тут уж сказать было нечего.

Волхвы… это дело такое. Знал Макарий и об их существовании, и о другой вере, и считал злом. Но… не таким, чтобы уж очень черное да поганое было.

Вот ведьмы – те точно зло, они от Рогатого. А волхвы… сидят они по рощам своим, и пусть сидят, вреда нет от них, на площади не выходят, слово свое людям не проповедуют, паству не отбивают, к царю не лезут – так и чего еще? Может, и они для чего-то надобны, а воевать с ними сложно и долго. Проще подождать, покамест сами исчезнут.

Храмов-то в Россе сколько? То-то и оно, в каждом городе по три штуки, а то и более, вот на Ладоге пятнадцать стоит! И монастыри, что мужские, что женские, и монахи с монахинями, и священнослужители… легион! А волхвов?

Побегаешь, так еще и не найдешь! Авось и сами вымрут, как древние звери мумонты. Уже вымирают. Но подозрений не оставил Макарий.

– Бывает такое. А ты точно не волхва ли, государыня?

– Нет, владыка. И не учили меня, и не могу я… Волхва – это служение, а во мне мирского слишком много, не смогу я от него отрешиться.

И на Бориса такой взгляд бросила, что Макарий едва не фыркнул, сдержался кое-как. Мирского, ага, ясно нам, что за мирское тебя держит. Может, оно и к лучшему.

– А вот это, с глазами, государыня?

– Что с глазами? – Устинья так искренне была растеряна, что Макарий поверил – сама она не знает. И кивнул:

– У тебя, государыня, глаза позеленели. Теперь-то уж опять серые, а были чисто зелень весенняя.

– Не знаю… не бывало такого никогда.

И тут Макарий видел – не врет.

– А что ж тогда с тобой случилось, государыня?

Устя головой качнула:

– Сама не знаю… кровь моя, считай, и не дает ничего, но опасность чую я. Для себя, для близких…

Борис промолчал.

Он бы кое-что добавил, но к чему Макарию такое знать? Нет, не надобно.

– Опасность, государыня?

– Как тогда, с боярышнями и ядом. Словно набатом над ухом ударило, страшно стало, жутко – я и спохватилась вовремя, две жизни спасти успели. Кровь во мне крикнула, запела, вот и сорвалась я. И сейчас тоже… беда рядом!

Макарий вспомнил тот случай, кивнул задумчиво. Что ж, бывает такое. И в храмах бывает… там, правда, от Господа чутье дано, но это неважно сейчас.

– А что за опасность святые мощи несут, государыня?

Устинья только головой покачала:

– Не знаю я, Владыка. Только четко понимаю, что там, внутри, – смерть. Смерть лютая, страшная, смерть, которая всех затронет…

– И тебя?

– Что ж, не человек я, что ли?

– А что ты предлагаешь тогда, государыня?

Устя подумала пару минут, но… почуять опасность могла она, а вот придумать, как одолеть ее? Да кто ж знает?

– Есть у меня предложение получше, – Борис выход нашел быстро. – Устя, ты считаешь, что открывать его нельзя, смерть вырвется?

– Да, Боренька.

– Тогда… проверить надобно, вот и все. Тебя, владыка, уж прости, не пущу, иначе сделаем. Возьмем из разбойного приказа троих татей, мощи возьмем и закроем их отдельно.

Устинья головой замотала:

– Не во дворце! Умоляю!!!

– И не во дворце можно. К примеру, на заимку их вывезти да запереть. Есть же в лесу рядом охотничьи домики?

Устинья кивнула:

– Есть, как не быть. Меня в таком держали, когда похищали. Страшно было до крика.

Борис брови сдвинул, себе положил жену расспросить. Почему не знает он о таком? А пока…

– Как скажешь, Устёна, так и сделаем.

Устинья лицо руками растерла:

– Пожалуйста… давайте так и поступим! Когда это глупость да прихоть, как же я первая радоваться буду! А ежели правда чувствую я что-то неладное?

Черный огонь так же жег, и так же сильно болело сердце.

– Хорошо же. Макарий, сейчас поговорю я с Репьевым, хорошо, что не объявляли мы пока о приезде мощей. Что ждем, говорили, а вот что привезли их, молчали покамест, хотели спервоначалу бояр ведь допустить. Берем трех татей, берем десяток стрельцов, выедут они в лес, татей с мощами закроем, когда все с ними обойдется, жизнь им оставим…

– Дня на три. – Устя перед собой ладони сложила, смотрела просительно. – Когда через три дня за ними смерть не придет – ошиблась я, можно мощи на Ладогу везти. А ежели что-то не так пойдет, значит, не дура я взгальная, не зря шум подняла.

– Так тому и быть, – для внушительности пристукнул посохом об пол Макарий.

Не то чтобы верил он… и не то чтобы не верил. Волхвы же, сложно с ними: с одной стороны, не положено ему, с другой – глупо отказываться от того, что пользу принести может.

Устя руками по лицу провела:

– Владыка…

– Что, государыня?

– Поклянись мне сейчас, что ни Любаве, ни Раенским… никому о моей крови ни слова! Даже не так: о крови сказать можно, а о том, что чувствую я иногда, – не надо!

Макарий брови сдвинул:

– Что не так с государыней Любавой? Отчего такое недоверие к свекрови?

– Когда б к свекрови, я б еще подумала. – Устинья смотрела прямо, глаз не прятала. И снова в них зелень проблескивала, яркая, летняя, ровно листья березовые. – А только Любава моему мужу – мачеха, и свой сын есть у нее, за Федора она горой стоит. Не надо, владыка, не будем друг другу лгать. Мечта Любавы, чтобы сын ее Россой правил, для того она что хочешь сделает, и вы оба с государем о том ведаете.

Макарий не покраснел, а может, и было что, да под бородой незаметно. Зато брови сдвинул, посохом об пол пристукнул:

– Плохо ты, государыня, о свекрови своей думаешь. Ой, плохо, а она в монастырь собирается, молиться за вас будет.

– Владыка, ты ей родственник, хоть и дальний, потому и не буду я государыню Любаву обсуждать, ни слова не скажу. Просто прошу тебя не говорить ей ничего о случившемся. Неужто так тяжко это сделать?

Макарий плечами пожал.

– Не вижу я в том необходимости, но когда ты, государыня, настаиваешь, будь по-твоему. Слово даю, от меня никто о случившемся не узнает.

Устя дух перевела.

– А мне большего, владыка, и не надобно.

Борис к дверям подошел, слуг кликнул:

– Боярина Репьева мне позовите! Да быстро!

* * *

– Машенька, милая, прошу тебя…

– Илюша, как же я от тебя уеду!

– А каково мне подумать, что я тебя потерять могу? Машенька, вы с Варюшей мне жизни дороже, потому вас тать и похитить пытался, помнишь? Когда нянюшка пострадала…

Помнила Маша, и свой ужас помнила. Потому и себя уговорить позволила, хоть и вырвала у Ильи обещание, что приедет он к ним до родов ее. Потому и к Заболоцким пошла вслед за мужем.

С боярином-то и вовсе разговор простой вышел, да и боярыня Евдокия не возражала.

Хоть и болело у нее сердце за дочек, а только шепнула ей пару слов Агафья Пантелеевна. И за Устей пообещала присмотреть, и Аксинье помочь, только забот не добавляйте, и так тяжко.

Зашумело, загудело подворье бояр Заболоцких, принялись они собираться в дорогу, а Илья к Апухтиным съездил, поклонился земно тестю с тещей:

– Николай Иванович, Татьяна Петровна, не велите гнать, велите миловать!

Конечно, спервоначалу испугались родственники, бросились выспрашивать, все ли с Марьюшкой в порядке. Тут-то Илья и признался… не во всем, ну так хоть в половине.

Сказал, что хотел бы Марьюшку из города отправить, нечего бабе беременной здесь летом делать. И родители его тоже в имение поедут. А вот когда теща будет ласкова, не скажет ли она, кто роды у Машеньки принимал? Конечно, и в поместье Заболоцких есть баба опытная, ну так больше не меньше, все пригодятся…

Знал Илья, ежели случится что с Машиными родными, ему потом тяжко будет жене в глаза смотреть. Знал, что Аксинья о том догадается.

Пусть лучше уедут Апухтины, ему спокойнее будет.

Чего сам Илья не едет? Его государь покамест попросил остаться. И не лжет он, не заговаривается, Устя-то действительно замуж вышла. Обещала она, что до лета уладится все, тогда и Илья к семье уехать сможет, пару лет им бы и правда в поместье пожить, чтобы Машенька окрепла…

Рассказать не может Илья, но может на иконе поклясться, что дело это государственное! Даже и поклялся, на образа перекрестился, как положено.

И не подвел расчет. Подумали бояре пару дней, поговорили…

И тоже в дорогу собираться начали, с Заболоцкими переговорили, вместе они все поедут, одним обозом. Так и охранять его легче будет.

Илья только порадовался.

Его б воля, он бы и обеих сестер отослал, и ведьм сам удавил… нельзя так-то. А жаль!

* * *

Яшка Слепень от жизни хорошего не ждал.

Когда ты на дороге на большой промышляешь, оно вообще редко бывает, хорошее-то, разве что деньги, за хабар награбленный вырученные. И заканчивается быстро.

Выпил, погулял – считай, уже в карманах дыры, ветер свищет… и снова на большую дорогу.

Выйдешь, кистенем поигрывая, гаркнешь…

Да только вот немного с крестьян и взять-то можно, а купцы или бояре охрану имеют, тут уж не Яшке соваться.

В ватагу какую подаваться?

Ага, ждут тебя там, радуются. Беги, не оскользнись ненароком! Многое мог бы Яшка порассказать о разбойничьих ватагах, из двух едва ноги унес, крысятничал помаленьку, а в ватагах принято все в общий котел, а потом делить. Ну а Яшка всегда сначала о себе радел, потом уж об остальных думал. Вот и удрали они тогда втроем из ватаги: Яшка, Федька да Сенька.

Так, втроем, промышляли они, так их, втроем, и повязали.

Уж повесить собирались, да тут пожаловал в острог боярин Репьев. Яшка его знал, видывал издали, ох и сволочь же, иначе и не скажешь!

У такого милости допроситься, что у солнца – золота. Может, и золотое оно, как скоморох один баял, да что-то монет из солнышка никто не отлил…

Боярин Репьев тоже долго не раздумывал, пальцем потыкал:

– Этот, этот и вон тот. Слепень, жить хочешь?

– Кто ж не хочет, боярин?

– Тогда дело есть для тебя. Поедешь, куда скажут, поживешь дней пять-семь в лесу, на заимке, потом, когда все хорошо будет, отпущу на все четыре стороны. Согласен?

Дураком быть надобно, чтобы не согласиться. Яшка и головой закивал:

– Что скажешь, боярин, то и сделаю.

– Сделаешь, куда ты денешься. Помойте его, что ли, и дружков его водой окатите, и одежку им подберите хоть какую, а то не довезем. Воняют же…

Яшка и дух перевел.

Когда моют да переодевают, точно не убьют. Это-то и так могли сделать, палачу оно безразлично вовсе, чистая у него жертва али грязная и в какой одежке.

* * *

Боярину Репьеву затея эта не понравилась сразу.

А с другой стороны, ему и иноземцы не нравились, и Истерман, вот кого бы подержать за нежное, поспрошать со всем прилежанием… Работа у Василия Никитича такая, подозревать и не пущать. Ра-бо-та! Опасается государь?

Так и чего удивительного, сорок случаев таких мог бы Василий Никитич припомнить. И про змей, которых в сундуки подсовывали, и про яды хитрые, и про механизмы подлые, с иголками отравленными… И припомнил, патриарха не стесняясь. А что мощи, ну так и чего?

Это ж иноземцы, у них ничего святого нет, окромя денег! Но деньги-то они не привозили?

Вот! А вера… Да какая у них там вера может быть, когда у них там блуд цветет пышным цветом, а сан церковный купить можно? Или по наследству передать – это что такое? Позор и поношение![9]

Патриарх его послушал, так и задумался. А ведь и верно, бывало такое. А он-то и не подумал сразу, все ему слово «мощи» застило. Святое же… Да какое оно у них святое, когда они мощами торгуют?! Это ж и правда – уму непостижимо![10]

Тогда и на царицу нечего сердце держать, она, может, и почуяла чего, тогда и понятно.

Макарий к себе старался справедливым быть, он себе и сказал честно – когда действительно случится что-то с татями, он перед царицей извинится. И попросит ее и впредь не молчать.

Царица-то не виновата, что в роду ее там случилось! Это ж за сто-двести лет до ее рождения было, а то и пораньше, может, еще до крещения Россы. Сама Устинья Алексеевна крещеная и на службы ходит, и к причастию, так что умный человек завсегда свою пользу найдет. Кто Макарию мешает сказать, что это благословение Божие на царице? Да никто! Народ поверит!

Макарий решил подождать.

* * *

– Устёна, ты уверена?

Борис-то в жене и не сомневался, просто при всех откровенно не поговоришь. А вот сейчас, когда лежат они на кровати громадной, под пологом закрытым, в обнимку, и шепот тихий даже послух какой не услышит…

– Боренька, не просто я уверена, точно знаю. Не так я слаба, как патриарху сказала, и чувствую – зло там. Да такое… страшное. Нет, не об отравленных иголках речь, там такое, что всю Россу накроет. И когда б я рядом не оказалась, так и вышло бы.

– Как скажешь, радость моя.

– Подожди немного, Боря, сам убедишься.

Устя головой о грудь мужа потерлась, запах его вдохнула. Родной, любимый, самый-самый… темно под пологом, не видно ее улыбки шальной, хмельной… счастье!

– Я тебе и так верю, Устёна. Просто не пойму, что там быть может такого?

– Сама не ведаю. Может, проклятье какое? Наговор? Знаю, меня лютым страхом окатило, смертным, и для меня оно опасно тоже.

Устя почувствовала, как руки мужа вокруг талии ее сильнее сжались.

– Не отдам!

– Не отдавай. И сама я от тебя никуда… – Устя язык прикусила. Не говорил ей Боря о любви, и она помолчит покамест. Не до любви ему сейчас, сильно его Маринка ранила! Ничего, может, через год или два, как рана его залечится, или даже через три года, – неважно это! Даже когда не полюбит ее Боря, она рядом будет. Охранять будет, беречь, защищать, спину его прикрывать, детей ему родит и вырастит… Пусть он только живет, улыбается, жизни радуется – больше ей ничего и не надобно!

– И не надо. Иди ко мне, солнышко мое летнее, чудо мое…

Устя и пошла.

С радостью. И сегодня уже больше ни о чем не думала, кроме любимого. Завтра с утра отвезут татей, откроют ковчежец с мощами, там и видно будет, что и как.

* * *

Яшка до последнего подвоха ожидал. Ан нет, и водой их окатили, хоть и едва теплой, а все ж не колодезной, и одежку дали чистую, хоть и не новую, и даже по тулупу на нос им досталось.

Потом на них цепи надели да заклепали.

– Это чтоб вы не удирали, покамест не разрешат, – объяснил кузнец.

Яшка только зубами скрипнул.

Так-то он бы и удрал, а когда на шее железо, на запястьях железо, на щиколотках, да все меж собой цепью соединено, не сильно и побегаешь. Пока расклепаешь, час пройдет, еще и найди, кто с таким свяжется. Сам-то такого не сделаешь, кузнец надобен, да знакомый, абы к кому с просьбой цепи расклепать не завалишься, еще по башке молотом получишь…

Потом их втроем в телегу погрузили да и повезли в лес.

Яшка б и правда выпрыгнул через бортик, да и давай ноги, рискнул бы, ан куда там!

И цепь в кольцо специальное пропустили, к телеге его приковали, и стрельцы рядом едут, поглядывают грозно, и… нет, не стрелять их везут. Вон, в телеге провиант лежит, пахнет, так после тюремной похлебки из гнилой капусты слюни текут!

И еще пара телег сзади едет.

Остановились на полянке, там домик – не домик, на пару дней непогоду переждать хватит, к нему Яшку и остальных подтолкнули.

– Туда иди.

– Иду-иду.

Яшка и не кочевряжился. Боярин Репьев хоть и та еще зараза, да не врал никогда. Опять же, пока все его слова подтверждало, а когда так – чего бежать? Отпустят. Обещали.

Вошел Яшка внутрь, следом друзей его втолкнули, припасы внесли… Нет, не обманывают.

Потом ларец внесли.

Стрелец сощурился грозно:

– Слушайте меня, бродяги. Сейчас я выйду, вы ларец этот откроете. Посмотрите, что там лежит, а дней через пять мы вас выпустим, и идите себе подобру-поздорову.

– А чего сами не открываете? – Яшка руки в бока попробовал упереть, да железо помешало, тогда он их на груди сложил.

Стрелец плечами пожал:

– Не докладывают нам про то. Сказали открыть и посидеть с ним. Вроде как там неладное чего, а тебе все равно веревка… ну а как выживешь – иди на все четыре стороны.

Это Яшка понимал.

– А когда я открывать ларец не стану?

– Проверю – и через три дня пристрелю тебя, как собаку. Еда у вас есть, вода есть, ведро вон, в углу стоит.

Развернулся и вышел, и на дверь засов опустился. Тяжелый, увесистый.

Яшка на сундук посмотрел, на подельников своих, подумал чуток, да и рукой махнул. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Подошел, крышку сундука откинул. Красивый сундук, резной, деревянный, из дерева дорогого. Та стукнула глухо, звякнула.

В сундуке еще один оказался, поменее размером, из чистого прозрачного стекла. В замке ключ торчит. Яшка его повернул, а крышку приподнять и не смог сразу. Ровно прикипела она.

– Чего энто еще такое?

– Воск это, – со знанием дела откликнулся Федька. – Воск растопили, крышку вкруг обмазали да закрыли сразу, вот оно и приварилось.

– А зачем?

– Да кто ж их знает?

Во втором сундуке стеклянном еще и третий оказался, золотой, дивной работы, с миниатюрами… Яшке они ни о чем не сказали, понятно, он о святом Саавве и не слышал никогда, и не интересно ему было. Чай, от святых ему денег в мошне не прибавится. Ковчежцев с мощами он также никогда не видывал.

Третий сундучок тоже с ключиком был, золотым… Эх, вот бы с ним и уйти? А?

Яшка, недолго думая, и третий сундук открыл.

И ничего.

Кости старые лежат, воском залитые, полотном в несколько слоев прикрытые, пахнет чем-то таким от полотна… и что?

Яшка в дверь стучать не стал, с дружками переглянулся.

– Ребята, когда мы с ЭТИМ уйти сможем, нам тут до конца жизни хватит! Это ж ЗОЛОТО! Настоящее!

Переглянулись мужики.

– А уйти-то как?

– Подкоп сделаем, нас тут трое, по очереди рыть будем, чтобы пролезть, осмотреться, с собой ларчик утащить… И ищи нас потом!

– А цепи?

– Ежели гвоздь какой найдем, попробую я их открыть, – Федька голову почесал. – Получалось у меня. Или что еще тонкое да острое.

– Ну, когда так…

Мужики переглянулись, и Федька первый копать полез. Молча, но упорно, и то, здоровый он, ладони, что лопаты, взял доску, ею и землю отгребать принялся.

Пять дней?

За пять дней они и ход прокопают авось, и придумают, что с кандалами делать, когда снять их не удастся. Хоть обмотать их тряпками, чтобы не звякнули, а что тяжело, ну так и что же? Перетерпеть придется, за такой-то куш!

* * *

– Ох, не на месте сердце у меня, Илюшенька… Не хочу я уезжать.

– Марьюшка, мы с тобой все обговорили, надобно так.

– Может, я Вареньку отправлю, а сама тут останусь?

– Машенька!

– У родителей!

– И отец твой с матушкой тоже домой едут вместе с вами, им оставаться не с руки. Машенька, радость моя, любовь моя, когда ты в безопасности будешь, и я порадуюсь, успокоится сердце мое. Не буду я покоя знать, пока ты с опасностью рядом ходишь. И детки наши…

– Зато мое сердечко изболится, изноется, а мне нельзя, ведь ребеночка я жду. Ты нас хоть на пару дней пути проводи, родной мой, любимый…

Илья головой покачал, на лисьи хитрости не поддаваясь. Тут мать, кстати, подошла.

– Матушка, тебе самое дорогое вверяю.

И Машеньку подтолкнул легонько. Боярыня Прасковья приобняла ее за плечи, вроде и ласково, а не вырвешься, и как-то сразу ясно стало, что надобно так. Не каприз это пустой, не глупость надуманная – серьезно все, и удара ждать надобно безжалостного.

– Судьба такая, Машенька, мужчинам воевать, а нам их ждать да молиться. Чтобы было им куда возвращаться.

– Никуда я бы лезть не стала, на подворье посидела тихонько. – Марья все одно упиралась. Понимала все, а вот справиться не могла с собой, но тут уж и Илья не ругался, ребенок же, непраздна Машенька, вот и дурит. С бабами такое случается, даже с самыми умными.

– Ох, Машенька, радуйся, что детки твои рядом с тобой. И Варенька рядом, и малыш твой будущий, вы в безопасности будете, о вас муж позаботился. Я так сказать не смогу, Илюша не уедет, Устя тут остается и Асенька, и за них болит мое сердце, и молиться я за дочек буду.

Маша виновато глазами хлопнула.

– Прости, матушка, не подумала я.

– Ничего, родная моя, поцелуй скорее мужа да и садись в возок. Поспешать нам надобно, сама понимаешь…

Понимала Маша. И дороги скоро раскисать начнут, да и ей хорошо бы побыстрее доехать, чай, ребеночку не слишком путешествия полезны.

– Илюшенька, любый мой, родной, единственный, ждать буду, молиться денно и нощно…

Кинулась, на шее повисла, прижалась – век бы так стоять, а только нельзя. И впервые в своей жизни Маша правильно поступила. Поцеловала мужа еще раз, отошла на шаг, перекрестила:

– Храни тебя Господь.

Развернулась и к возку пошла. Спину прямо держала, голову высоко, чтобы слезы из глаз не вылились, не покатились по щекам, еще не хватало ей на глазах у холопов разрыдаться.

Боярыня Прасковья сына обняла тоже, перекрестила.

– Береги себя, сынок, а я и Машеньку сберегу, и деток твоих.

– Поберегусь, матушка.

– И сестер постарайся сберечь. За Устю спокойна я, она себя в обиду не даст, а вот Ася… Девочка моя бедная…

Илья подумал, что Аська как раз богатая, и на золото это она всех остальных променяла, но смолчал, и так матери тяжко о дочке младшенькой думать. Хорошо хоть старшая сестрица с мужем в деревне своей, она еще одного ребенка ждет, им не до столицы, не до интриг да пакостей.

А ему, крутись, не крутись, придется во все это влезть, выбора нет у него.

Боярин последним подошел, сына обнял.

– Держись, Илюха, за баб я перед тобой в ответе.

– Хорошо, батюшка.

– Предупредил я холопов, ключи Агафье оставил, она баба умная, лишнего не сделает. Когда надобно так…

Надобно было. Попросила Агафья пустить ее на подворье временно, чтобы Божедар там несколько людей своих разместил. Мало ли что, до рощи дальше, а подворье – вот оно, минут десять до палат государевых.

Илья понимал все, не ругался, да и боярин спорить не стал. Необходимость…

– Да, батюшка.

– С Богом, сынок. Пришлю я голубя.

Развернулся – и к коню своему пошел.

Бабы уж в возке сидели, Маша старалась не реветь, через окошечко малое на мужа смотрела… Господи, не отнимай у меня любимого! Ведь только-только нашли мы друг друга, только узнать успели, не порадовались еще… и сразу? Господи, пожалуйста!

И в то же время знала Маша: ежели самое худшее случится, до конца дней своих она Илью вспоминать будет. Никто другой ей не занадобится. Будет детей ро́стить да за мужа молиться, вот и весь сказ. Больно будет ей, а только лучше знать, каково это, пусть даже и потеряет она потом счастье свое, чем жизнь прожить – и не изведать, не понять, не согреться рядом с любимым.

Ей уже Господь больше дал, чем другим бабам, в ее жизни любовь есть. Настоящая. И ребенок от любимого в ней зреет, и дочка ее Илью отцом называть будет.

И это – счастье.

* * *

Оспа у всех по-разному начинается.

Федьку первого свалило в горячке, за ним Сенька поддался, а за ним и Слепню плохо стало. Горячка, бред, а потом и язвы начались, посыпались…

Яшка еще пытался в дверь ломиться, орал, чтобы лекаря ему привезли, да понимал – все бессмысленно. Никто и пальцем не шевельнет, он и сам достаточно быстро в забытье впал, какое уж там – шевелиться. Воды бы, и той подать не мог никто[11].

Может, оно и справедливо было Яшке за всех убитых им, замученных, за тех, кто с голоду помер, кормильцев лишившись, за слезы жен да матерей росских, а только и о том думать сил не хватало, просто горел он в лихорадке, и было это мучительно.

* * *

– Государь! Государыня!!!

Боярин Репьев редко таким взъерошенным бывал. А тут – летит, глаза выпучены, борода дыбом стоит, лицо дикое. Аж стрельцы от него шарахаются!

– Что случилось, Василий Никитич?

– Государь… прикажи… – Боярин отдышаться не мог никак. И то – побегай-ка в шубе собольей, в шапке высокой!

Борис его без слов понял, всех выставил, кроме Устиньи, патриарха приказал позвать, тут и боярин отдышался, говорить нормально смог:

– Государь, беда у нас! Страшная!

– Какая беда, Василий Никитич?

– Оспа, государь!

Тут уж всем поплохело разом. И Борису, и Устинье, и патриарху заодно. Макарий за сердце взялся, едва на пол не упал, пришлось Борису его подхватывать, поддерживать.

А и то…

Как представил патриарх страшное – эпидемию, больных и умирающих, мертвых, которых хоронить не успевают, и костры, на которых их попросту жгут, чумных докторов в масках страшных, кои от дома к дому ходят, молебны напрасные в церквах, ходы крестные – живые вперемешку с умирающими, и мертвые падают под ноги идущим, а живые идут…

Бывало такое.

Не столь страшное, а все ж и города чуть не дочиста вымирали. И деревни… бывало! Макарий прошлый раз чудом спасся…

– Тихо-тихо, владыка, обошлось же… – Устинья ему спину растирала, приговаривала что-то, и становилось Макарию легче. И правда, что это он? Обошлось же…

– Что там случилось, боярин?

Василий Репьев рассказывал, как докладывал, быстро и четко.

– Мои ребята троих татей отвезли, заперли в домике с ковчежцем. Тати его в тот же день и открыли, четыре дня тому как. Первый из татей на следующий день заболел, второй еще через день, сегодня третий свалился. Орал он, в дверь стучал, выбить ее пытался, лекаря просил, умолял. Говорил, что жар у них, что слабость и озноб, что тошнота и рвота, а у первого сыпь пошла.

Борис кивнул:

– Значит, вот что было там. Устя, могло ли такое быть?

Устинья лицо руками потерла, вспомнила. Монастырь чем и хорош, там много книг разных, и знаний в них тоже много.

– Да, государь. Давно это было, еще во времена государя Сокола, кочевники заморскую крепость осаждали. В войске их чума началась, тогда полководец приказал трупы чумные через стену перебрасывать, и в городе тоже чума началась. Так и победили они…[12]

То, что Борис сказал, при женщинах не стоило бы произносить, но Устинье не до того было. Она бы и похуже сказала.

Смолчала. И без нее мужчинам плохо, чего уж добивать-то? И так сейчас все бледные, понимают, что рядом просвистело…

Высказался государь, на боярина Репьева посмотрел, на Макария:

– Василий Никитич, ты скажи людям своим, пусть еще дня три послушают, что тати орать будут.

– Так, государь. А потом?

– А потом им смолу привезут, масло земляное. Обольют они домик да и подожгут с четырех концов. И проследят, чтобы не выбрался никто.

Патриарх о мощах заикнуться и не подумал. Пропадом бы они пропали, те мощи, вместе со всей иноземщиной паршивой!

Повернулся к Устинье, поклонился земно:

– Благодарствую, государыня. Уберегла нас от беды лютой, нещадной.

Устя в ответ поклонилась:

– Благодарствую, владыка, прислушался ты к словам моим, а ведь кто другой и посмеялся бы, и по-своему сделал. Вы все Россу от ужаса спасли, вам честь и хвала.

Переглянулись, улыбнулись каждый своим мыслям, Макарий бороду огладил.

– Промолчу я о крови твоей, государыня, не во зло она дана тебе.

Устинья едва не фыркнула насмешливо, спохватилась и тоже промолчала. Так-то оно и проще, и спокойнее будет.

* * *

Яшка Слепень валялся, головы поднять не мог, жар такой был, что сказать страшно, сам он и шевельнуться уже не пытался. Да и ребята рядом горели в лихоманке, метались, Яшка уж все проклятия собрал на голову государя и боярина Репьева.

О тех людях, которых сам убивал да грабил, не вспоминал он, и о семьях, которые лишал возможности выжить, последнее отнимая, и о детях… нет, не задумывался.

Себя жалел, о себе плакался, свалила его эта хвороба! А ведь мог бы, мог удрать, а вот лежал, и цепи весили – не поднять, и боль тело ломала…

Что с ним?

Да кто ж его знает?

Яшка то впадал в забытье, то выныривал из него, он и сам бы не протянул долго, но… Борису было страшно. И патриарху, и стрельцам, а потому…

Шорох, с которым домик хворостом обкладывали да маслом поливали, Яшка не услышал. Приказы его в чувство не привели.

А вот когда огонь полыхнул да пламя до тела его добралось беспомощного – Яшка в себя и пришел от боли нечеловеческой. На несколько минут, считай…

Вой такой послышался, что стрельцы от пожарища шарахнулись, а все ж не заколебались, никто спасать гибнущих не полез.

Тати это, и больные… ты его вытащишь, да и сам заболеешь, и заразу домой принесешь… Нет уж! Кому татя кровавого больше родных своих жалко, тот пусть и лезет его спасать, а стрельцы и не шелохнулись.

Долго они ждали, покамест костер прогорел, потом еще раз пожарище прожгли, солью засыпали… Сами в лесу на десять дней остались, да Бог милостив – не заболел никто.

Повезло…

* * *

– Не помогло средство!

Любава глазами сверкала не хуже тигрицы дикой, по комнате металась, хорошо еще – хвоста не было, все бы посшибала.

Ведьма за ней наблюдала спокойно, рассудительно.

– Не помогло. А чего ты хочешь-то?

– Сестричка, милая, наведи на Борьку порчу?! А?!

– Убить уж не хочешь его?!

– Хочу, да не сразу! Сделай так, чтобы помучился он, чтобы плохо ему пришлось, чтобы смерти он порадовался… Видеть его рыло счастливое не могу! И жена его, гадина такая, ходит по палатам, аж светится, ровно ей туда свечку засунули… НЕНАВИЖУ!!!

Сара подумала пару минут.

Порчу навести – дело нехитрое, более того, самое ведьминское, ей и стараться сильно не придется. А скоро уж и Федор на трон сядет, там и Саре спокойно при нем будет, чай, не обидит он тетушку любимую.

– Хорошо, сестрица, сегодня же все сделаю.

– Сделай, пожалуйста! А я уж за благодарностью не постою, сама знаешь.

– Может, подождем с порчей, покамест с Феденькой не решится?

– Нет! Сделай сейчас, пожалуйста! Сил сдерживаться нет, все горит внутри, надеялась я, что они помрут, а когда не получилось, злости своей боюсь! Сара, пожалуйста!!!

Сара Беккер только кивнула:

Ладно уж, это понимала она, это бывает. От матери им кровь досталась горячая, злая, сильная, только вот Сара-то и дар получила, а у Любавы – что там дара? Крохи горькие, а злобы втрое от Сариной.

И верно, тяжко ей будет себя сдержать… Ладно!

– Этой ночью все сделаю, слово даю.

Любава оскалилась довольно: все, Борька, от такого тебя никто не спасет! И девку твою… обоих со света сживу, оба вы передо мной виноваты! И когда б увидел обеих баб кто чужой – сказал бы: две ведьмы старых. А может, так оно и верно было: выглянула сущность из-под маски, зубы оскалила, так и оказалось – ведьмы, гадины!

Увидел бы их Эваринол – и точно б в своем мнении уверился, от таких и беды все, и горести…

Ведьмы – одно слово. Чернокнижницы.

Глава 3

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Что поменялось?

Вспоминаю жизнь свою черную, понимаю – не было там такого. И Истермана никто не отправлял никуда, или кого другого отправляли?

И ковчежец этот, с мощами кровавыми (были там вообще те мощи или не клали их, только чумные кости?) не привозили на Ладогу.

И болезни не было.

Что было?

Да спокойно я замуж вышла, около года с мужем прожила, потом Бориса убили… Что тому предшествовало?

А бунт. Небольшой, я уж не помню, из-за чего он случился. Борис бы как раз его усмирил, да не успел, ну и выкрикнули царем Федора.

Потом год прошел, затяжелела я, да быстро ребенка потеряла. Марина… могла она к тому причастна быть? Еще как могла. Только вот ламию к тому времени убрали уж из столицы. Разве что вернулась она, но вряд ли. Может, позднее, когда Любава умерла? Вот это более правдивым кажется, а тогда-то ламии рядом не было.

Значит…

Ведьму надобно в другом месте искать. Тогда не могла я сложить единую картину, знаний не было, сейчас осторожно кусочки друг к другу прикладываю – и проявляется мозаика. Жуткая, да уж какая есть, другой не дала мне Жива-матушка.

Сравнивая, в той жизни для Федора не просто источник силы получили, а еще и женщину, которая от него ребенка может и зачать, и выносить, и даже родить. За то и Илюшка пострадал, не сомневаюсь. Марьюшка в жизни той и сама могла помереть, от тоски, от боли душевной – нежная она, ласковая, добрая. Это ламии вина, уехала она, вот и Илюшке поплохело, аркан натянулся, душило его, куда уж тут на жену внимание обращать, вздохнуть бы. А Маше много ли надобно? Не восстановилось здоровье ее после первых родов, да еще крики были в доме родительском, переживания – это все сказывается, вот и не выдержала, бедняжка. Это с бабами и без всякого ведьмовства случается, губит нас безразличие бездушное, губит пуще яда и клинка вострого.

А вот смерть Илюшкина точно на совести ведьмы, ему помирать не с чего было. Не думаю я, что Марина после смерти своей мнимой обратно на Ладогу прибежала, а на расстоянии она б Илью не выпила, нет у них такой силы.

Значит, кто-то другой постарался.

И тут тоже долго думать не приходится: чтобы мне ребенка от Федьки зачать, надобно жертву принести было, да не простую, а родственную. Чтобы общая кровь у этой жертвы была с ребенком моим. Своих родных Любава, понятно, не отдала бы, да и сколько тех родных у нее, только мои остались. Вот…

Илья той жертвой и стал?

Не сомневаюсь даже.

Только вот ребеночка я как зачала, так и скинула. То ли сил не хватило ЭТО выносить, то ли Федор еще… А ведь и верно! Пыталась Любава его услать куда подальше на время беременности моей, так он обратно тянулся, ровно медом ему было намазано. Вот перерасход сил и получился?

Очень даже легко могло быть такое. Не хватило меня на двоих клопов кровососущих. Нельзя так о малыше своем? А ничего, что зачат он был через смертный кровавый ритуал, что родился б… Не знаю, каким бы он родился, но уж точно ничего хорошего бы не было. Кто не верит, на Федора посмотреть достаточно. Царица хоть на человека похожа, а Федька…

Ох, лучше и не думать, ЧТО я скинула, даже сейчас голова кружиться начинает, жуть накатывает.

А потом… а вот потом же и была эпидемия! Спустя некоторое время! И после нее и рощи вырубать начали, и крикнул кто-то, что это волхвы заразу переносят, хотя они помочь старались, и… ежели о моей семье говорить, прабабушка тоже ведь тогда… Ох, не знала я, от болезни она умерла или еще как помогли? А могли ведь!

Получается, планы этой нечисти я порушила и с места сдвинула?

Тогда понять надобно, что изменилось.

Первое: тогда у Бориса Марина была, она б не родила, а сейчас я у него. А я ему и десятерых рожу спокойно, и выживут они…

Второе: в той жизни на мне был женат Федор, из меня силу сосал, а сейчас на Аксинье. А сестру я тоже знаю, в ней силы – десятая от моей часть, и та не пробужденная. Ее не хватит надолго, надобно кого другого искать, а уж про беременность и не думать лучше.

Или?

А ежели Аксинью не пожалеть? До донышка выпить? Будет у Федора и наследник желанный, и свобода? Может на такое пойти Любава?

Глупый вопрос, ненадобный, свекровка моя ради чадушка своего не то что девчонку несчастную – десяток королей заморских приговорит, сама ручки замарать не побрезгует. Странно, но любит она сына, хоть и уверена я была, что ведьмы любить не умеют.

Вот и получается, что в той жизни выигрыш у них был и во времени, и в силах, а в этой уже я у них много чего забрала, приходится им и спешить, и ошибки делать глупые. Тогда они заразу эту использовали, чтобы волхвов подставить да уничтожить, а сейчас с ее помощью хотели от Бориса избавиться, когда повезет, а не повезет, так хоть эпидемию начать да бунт!

Сволочи!

На все им плевать, иноземцам поганым, на детей, на женщин, на вымершие деревни и города, на муки людские… Да мы не люди для них! Мы для них… Читывала я книгу в библиотеке, так там сказано было, что человек – это ресурс. Его использовать надобно, и каждого к своему месту[13].

Вот и мы для них такое… использовать нас надобно. А людьми считать себе равными, – нет, ни к чему. Перетравить половину, чтобы на них оставшиеся работали? И не задумаются даже, порадуются, руки потирать будут, так же проще! В любой войне, в любой эпидемии лучшие гибнут, самые сильные, самые стойкие, те, кто другим помочь старается, а оставшихся и подмять легче.

Ладно, не стану я сейчас гневаться, ни к чему. Лучше я замыслы их поганые разрушу, это им хуже смерти лютой будет. Дальше думать надобно… что сейчас им выгодно? Когда эпидемии не будет?

Не будет смуты, бунта не поднять…

А просто все.

Бориса убирать надобно. Тогда и меня они подмять смогут, считай, без защиты я останусь… Ладно, не так дело обстоит, да им про то неведомо! И про Добряну не знают они, и про бабушку, а уж про Божедара и вообще молчать стоит.

И когда подумать…

Добряна уже рассказала, да и сама б я догадалась, когда подумала:

Мы с Аксиньей крови общей, ежели меня убить, не ножом в грудь, а правильно, через ритуал черный, мои силы ей перелить получится. Тогда она и ребенка выносит, и Федора какое-то время потерпит… Ей еще, конечно, мою кровь пить можно, или я должна с ней добровольно силой делиться, но это уж вовсе никак не сделать.

Сама Аксинья, может, и пошла б на такое, а я? Чем меня заставить, чем принудить?

Илью они убить собираются, кто остается? Родители? Машенька? Сама Аксинья?

Таким меня не взять. Родителей отослала я, да и Машеньку тоже, их еще привезти надо будет, а ведьмам некогда, у них уж земля под ногами горит. Не спустит Боря выходку с мощами никому, дайте только время…

Значит, выход у них только один. Убирать Бореньку, и меня почти сразу же… Скажем, в монастырь я поехала, а по дороге тати напали – что уж, тропинка протоптана, считай.

Не отойду я от мужа!

Шага не сделаю, рядом буду, оберегать его буду пуще собаки!

Никому его тронуть не дам, знать бы, что поняла все правильно. Но кажется мне, что это не все еще. Должно быть что-то и на самый крайний случай. А вот что именно?

Жива-матушка, что ж я дурой-то такой была! Все видела, а не смотрела, не приглядывалась, половины не понимала… сейчас бы хоть справиться!

Одно точно знаю я.

Лучше в воду головой, чем в руки к Федору хоть на минуту! Или к Михайле! Жива-матушка, когда все плохо повернется, дай возможность себя убить раньше, не вынесу я этих мразей второй-то раз! Или их убить…

* * *

Сара из клетки голубя белого достала, крылья ему замотала: Так-то, а то еще начнет биться, дергаться… На алтаре все уж готово было. Одно движение ножом – кровь на алтарь полилась, потом птичье сердце упало. Сара медленно заговорила, негромко, отчетливо:

– Как кровь живая льется, как сердце живое бьется, так и твоя кровь свернется, Борис Иоаннович…

Вроде и не страшная это порча, не смертельная, а кровь по жилам двигаться куда как хуже будет, и человек страдать начнет, хворать, с таким-то жизни не порадуешься…

Слово за слово, все движения отточены, щепотка праха могильного в огонь полетела… вот сейчас уже… напряглась ведьма.

Надобно последний узелок завязать, а не вяжется он.

По-разному все силу воспринимают, а Сара так свое заклинание видела: вроде свивается ниточка черная, а потом узлом завязывается, и не отменить слова ее, не переговорить… Только сейчас не получается.

И свилось все, и легло хорошо, да не вяжется узелок, не дается в руки нить, скользит, ровно живая… Что происходит-то?

А потом иное случилось.

Чаша с огнем, в изголовье на алтаре стоящая, вспыхнула вдруг, да ярко так, с искрами, полетели они в разные стороны, ведьме лицо обожгло, дернулась она, взвизгнула – увернуться не успела, да и когда бы, вся она в своей ворожбе черной была, вся там…

Сильно ей прилетело, щеки посекло, хорошо еще, глаза закрыть успела.

Заклинание зашипело, ровно живое, да и вон уползло ужом подколодным, только что черный хвост мелькнул.

Какие уж тут узелки-ниточки!

Тут в себя приходить надобно, лицо лечить скорее, не то шрамы от ожогов останутся… Борис?!

Да и пусть его, паразита! Кто ж его защищает-то так?! Вот что Саре знать хотелось бы! Но стоило ей в зеркало дорогое, ромского стекла, глянуть, как все неважно стало!

Лицо ее!

Лицо, которое холила и лелеяла она, которое лет на двадцать пять выглядело, которое обманывать людей позволяло, – ужас, какие ожоги!

Не до Бориса ей! Себя бы спасти! А государя… Потом она его в могилу сведет, лично поспособствует, сейчас же о себе подумать надобно!

До утра она с примочками провозилась, а когда обнаружила, что и порча ее к ней прицепилась, поздно было уж. Пришлось и ту врачевать, как могла она… Хорошо въелось, в кровь, в кости… Кто ж там рядом с Борисом такой сильный-то?

Ох, подставила ее Любава!

Ничего, Сара и это в счет включит, всем она все попомнит!

* * *

– Устёна?

Дернулся Борис, ровно ужаленный, и было отчего. Раскалился коловрат на шее, кожу обжег так, что, казалось, след черный останется.

Ан нет…

Устя на кровати подскочила, на мужа только взгляд бросила и спрашивать не стала ничего. За шею обняла, прижалась так, чтобы коловрат между телами их обнаженными оказался.

– Потерпи, любимый мой! Надобно так!

– Что случилось, Устёнушка?

Коловрат и сейчас жег, а уже не так сильно, чуть кожу припекал, ровно крапивой, вот Борис и полюбопытствовал. Устя глазами со сна хлопнула, рукой ресницы длиннющие потерла.

– Ох… это порча была, Боренька. На тебя ее наслать пытались, коловрат ее почуял да и защитил тебя, как мог. А что больно было, не взыщи, силы для защиты твоей он из тебя потянул. Сейчас же он их тянет, а я восполняю, вот и не чувствуешь ты ничего дурного.

– Как это?! Устя, нельзя тебе…

Устя головой качнула, руки сцепила крепче – не оторвешь.

– Боренька, мы ведь иначе устроены. Когда силы любимому отдаешь, у тебя они вдесятеро прирастают, не мешай мне, не надо!

– Не больно тебе?

– Что ты! Сейчас уж нам обоим полегче будет, получит ведьма полной меркой, все зло ее к ней вернется.

– Почему так? Расскажи, Устёнушка?

Устя, что знала, таить не стала:

– Боренька, коловрат этот – древний символ, да и волхв, что его делал, не из последних по силе. Может, даже единственный он такой, из старых, из оставшихся. Силу он сюда вложил щедро, оттого коловрат этот и от порчи тебя защитит, и от дурного взгляда, когда просто кто что недоброе подумает или бросит в сердцах, он такое не заметит даже, отразит просто. Вернется злое слово к своему хозяину, ровно заноза в пятку. А вот сейчас дело другое, сейчас ведьма порчу накладывала, вижу я, чую. Умная, сильная да хитрая. Не знаю, чего она добиться хотела, а только теперь все к ней вернется, тебе опасаться нечего.

– А тебе?

– А я осторожна буду, Боренька. Только я-то волховьей крови, у меня есть защита хоть какая, а тебе помощь надобна.

Борис и спорить не стал, понимал он, что Устя права, а сердце все одно свербело – как родную жену без защиты оставить? Любимую…

Или коловрат это был?

Нет, все уж в порядке… не обжигает даже. А слово сказано…

Любимую.

И отторжения оно не вызывает…

– Устёнушка…

– Да, Боренька?

Голову подняла, в самую душу посмотрела, и глаза у нее такие… сияющие.

– Люблю я тебя.

И из серых глаз слезы полились ему на грудь, ручьем просто… Что за странный народ – бабы?!

– Боренька… любимый мой! Умру без тебя!

Борис и слушать не стал эти глупости – умрет она! Вот еще!

– Иди ко мне, любимая!

А и то верно. Чего тянуть, ежели проснулись, ежели рядом сидят и голые… Говорят, от любви дети ро́дятся? Вот и проверить надобно…

Счастье ты мое…

* * *

Голуби быстро летают, весточки хорошо носят.

Магистр письмецо вскрыл, ногами затопал от ярости, едва не завыл, словно зверь лютый.

КАК?!

Сам он ловушку готовил, с таким трудом все сделано было, покамест нашли, проверили, запечатали, чтобы не выбралась наружу хворь… Напрасно все!

Вроде как принесли мощи к государю россов, он бы первой жертвой и стал, а потом – ни слова о них. Только стрелец один упоминал, что дом в лесу сожгли, и приказал государь там еще и землю посолить обильно, это уж всяко неспроста!

Как-то почуяли россы?

Могли, что магистр о них знает? Очень даже легко могли.

Что ж… когда тот план не сработал, надобно к следующему переходить. Корабли уж наготове, и законного правителя поддержат они, стоит только команду отдать.

И магистр уверенно потянул несколько тоненьких пергаментов, которые можно будет отправить с голубиной почтой.

Никому он их не доверит, сам напишет.

* * *

Эваринол о Россе думал.

Справедливости ради, на Россе тоже о нем думали. И когда б знал он, кто именно…

Сам бы пошел да и приладил на осину петельку, оно и быстро, и не больно, так-то ведь сильнее мучиться будет, куда как дольше да страшнее потом получится.

Велигнев в путь-дорогу собирался.

Котомку укладывал, невеликую, волхву много и не надобно. Посох есть у него, с ним и побредет по дорогам, а в котомке и есть-то пара смен белья, гребень частый, мешочки с травами – вот и все.

Тулуп да валенки есть у него, а как жарко будет, он и тулуп оставит, и лапти себе легко сплетет, а то и вовсе босиком пойдет, несложно ему. И сейчас бы пошел, да к чему такие вольности? Волхв – он и зимой не замерзнет, и летом не запарится, только к чему на это силы-то тратить?

Силы – они на врага понадобятся, а для сугрева и шапку натянуть можно, чай, корона не упадет с головы, нету на ней короны. Вроде бы и на весну повернуло, а холодно пока, придет марток – наденешь семь порток, недаром так-то говорится.

Огляделся волхв, поклонился жилищу своему, попрощался.

Вернется ли он сюда – Род знает, а волхву не скажет. И на Россу – вернется ли?

Страшный ему противник достался, цельный Орден рыцарский… А и не таких волхвы упокоивали. Сами иногда голову складывали, ну так пожил он достаточно, потоптал травку зеленую. Смерть ему уж давненько не страшна, чего он не знает там?

Главное – Россу сберечь!

И ежели для того на чужую землю прийти надобно, так волхв и сходит, чай, посох не переломится, ноги не сотрутся. Не он ту войну начал, да он ее закончит.

Войну?

А как назвать-то, когда люди эти все делают, чтобы Росса погибла? Не войско ведут, а по подлому в спину ударить стараются.

Вот изнутри они удар и получат.

Магистр Родаль, говорите? И Орден Чистоты Веры? Вот и говорите, вот и ладненько, а мы пойдем дело делать…

Вздохнул волхв, попрощался с поляной своей любимой, ворона своего отпустить попробовал, да тот улетать отказался. Что ж…

Так и быть тому. Привык он к ворону, да и все – частица родины рядом.

И мешочек маленький холщовый земли росской в котомке лежит. Кому другому смех, а волхву от нее силы прибудет.

Повернулся Велигнев спиной к дому своему, да и пошел на закат.

С Орденом не справится сейчас Борис, разве что большую войну начнет, а это не ко времени. А вот Велигнев еще как справится. И пройдет себе спокойно, и ударит в подбрюшье мягкое…

Пора и ему кое-кого закатить. Навечно.

* * *

Когда Илья письмо от Аксиньи получил, он и не удивился даже. Сложно ли грамотку нацарапать?

Да минутное дело.

А велик ли труд был их разговор подслушать? Тот самый, единственный, что случился, когда Аксинью невестой государевой объявили? Наверняка подслушали и выводы сделали. А грамотке той даже не грош цена – менее, ее кто угодно накарябать может.

«Илюшенька, братик милый!

Помоги мне, прошу тебя, родной мой!

За слова мои глупые прости, ради матушки нашей, приходи сегодня, как солнце сядет, в палаты царские. В палату Смарагдовую проводит тебя девка моя доверенная, Глашка.

Сестра твоя глупая, Аксинья».

Божедар грамотку прочитал, фыркнул насмешливо:

– Пойдешь ли, братик милый?

Илья даже и не обиделся. Все это время Божедар его гонял хоть вдоль, хоть поперек, Илья на него только что и смотрел снизу вверх, с восхищением.

Ему до богатыря семь верст до небес, да все буераками. Такого мастерства не достичь ему, проживи он хоть десять лет, хоть сто десять, но что можно для себя – возьмет он, научится.

– Чего ж не сходить? Надобно.

– Сходи, Илюша. А и я давненько в палатах государевых не был, не то Агафью Пантелеевну попрошу… Спокойно иди, не бойся ничего. Только не ешь и не пей, что предлагать будут, вид сделай, а сам вылить незаметно постарайся. Да близко не подпускай, не царапнули б иголкой. Мы тебя проводим, да мало ли случайностей?

Илья кивнул:

Много, ох, всякое бывает.

– Сделаю я все. А Аксинья, она?..

Не хватило у Ильи сил душевных, хоть и дурища, да сестра ему. Каково это – думать, что предал тебя родной человек? Осознанно предал, на смерть отправил.

– Она небось и не знает, что именем ее тебя вызвали. Дура она, это уж всяко, а предательница или нет – смотреть надобно.

Илью это не слишком утешило, все ж сестра родная, а только и выбора нет. Собираться принялся. И начал с того, что оружие проверил – все ли наточено, все ли легко из ножен выходит… Так-то оно куда как легче дышится!

Добряна подошла, Илье зарукавье протянула, необычное, ровно веточка гнутая, с листьями березовыми. Только веточка живая быть должна, а эта сделана так искусно, застыла, веточка из одного камня, листочки из другого…

– Хозяюшка?

– Надень, Илюшенька, да не снимай. Под одежду надень, чтобы не видно было никому.

– А…

– Даже когда плохое что случится, я эту веточку почую за десять верст.

Илья поблагодарил, веточку поглубже на плечо надвинул, авось и не заметят, под рубахой-то да под кафтаном. И чуточку легче ему стало.

Ох, Аська, дура ты этакая, по своей глупости да зависти возмечтала царевной стать, а вышло что? Не выходит из дурного семени хорошего урожая. Нет, не выходит…

* * *

– Сегодня черное дело свершиться должно.

Устя как услышала, так у нее и в глазах потемнело, едва ноги резвые не подкосились, кое-как присесть на сундук успела.

– Бабушка, уверена ты?

– Илюшке грамотка пришла. Как ты думаешь, где выкрадут его? В палатах государевых али где по дороге сообразят?

– Я бы о палатах подумала, потайных ходов тут – ровно в муравейнике, не один, так другой. Не Илью – роту стрельцов можно за стены вынести да вывести. Опять же, Илья не пешком пойдет, в возке поедет, там его не так-то легко достать.

– А когда кучера поменяют?

– Так не один ведь кучер-то! И незаметно это проделать удастся ли?

– Тоже верно. Куда как проще – вошел человек в палаты царские, а вышел ли? Может, и вышел, еще и свидетели тому найдутся…

– Новолуние сегодня, бабушка.

– Решили они сразу все сделать, одним днем. Оно и понятно, когда б похитили они Илюшку, мы его искать начали, а по крови родственной найти можно.

– Можно ли?

– Я могу, Добряна может, а вы родные. Не за час, а за день, но нашли бы. Ведьмам, говорят, такое ловчее, ну так и мы не лыком шиты.

Устя кивнула мыслям своим, к сундуку подошла, открыла его.

– Бабушка, поможешь мне?

– А муж твой голову нам не оторвет? Мне сначала, а и тебе потом?

– Братца мне бросить надобно? Не могу я так!

Агафья головой покачала:

– Нет, внученька, в палатах ты мне еще помочь можешь, а далее – не возьму я тебя с собой, и не проси даже.

– Я полезной буду, и ты о том знаешь!

– Будешь. Когда дитя ро́дишь.

– Бабушка?!

– А ты не поняла? Эх ты, волхва! Непраздна ты, уж дня три, может, а то и четыре.

Устя и рот открыла:

– К-как?! Бабушка, правда это?!

– А чего ты удивляешься? Ты молода и здорова, муж твой десяток детей еще сделать может… и смотрите вы друг на друга ласково. Чего странного?

– Быстро так…

– Как Господь дал. И то – считай, зима закончилась, март на дворе, вы уж почти месяц женаты. Вот и случилось.

Устя пальцы сцепила, не знала, то ли за голову хвататься, то ли за сердце.

– И… теперь что?

– Да и ничего страшного, живи себе и радуйся, ребеночка жди. Мужа сегодня порадуй.

– А… можно нам? Радоваться?

Агафья поневоле фыркнула. Ох уж эта молодежь бестолковая!

– О ребеночке скажи, глупая! А в остальном – все вам покамест можно, ты сильная, еще и в радость будет. Я тебе точно говорю, не станет ребеночку хуже от радости вашей… Любой радости!

– Так, может…

– А вот это – никак не может. Ты, Устя, не путай, когда в кровати ты с мужем порадуешься, тело хоть и напряжется, а все ж ты в кровати останешься, если и будет какой вред, сила твоя легко его залечит. А вот наши дела тебе сейчас ни к чему. Там ты силу тратить щедро будешь, а молодость твоя тут помехой станет, неопытна ты, сама не поймешь, как волховскую силу потратишь, жизненную тратить начнешь. Тут и сама надорвешься, и ребеночку плохо будет. Когда б не была непраздна ты – отоспалась да отлежалась. А когда малыш внутри сидит, он от тебя все получает, первым делом по нему все ударит.

– Бабушка…

– Да. И только так, хочешь ребеночка здорового – поосторожнее с силой своей, а лучше вообще ее не используй без надобности крайней.

– Поняла я, бабушка.

– Вот и ладно, когда поняла. Сделай, что скажу, а далее – не твоя забота, обещаю, все устроится.

– Бабушка…

– Мужу скажи обязательно.

– А когда случится что?

– Не случится, и не думай даже. Ты волхва не из слабых, благословение Живы на тебе, да и мы с Добряной рядом, ежели сами не справимся, еще кого попросим. Хотя чего тут справляться – и выносишь легко, и родишь, как выдохнешь. Столько-то вижу я, осталось тебя от глупостей да опрометчивостей уберечь.

– Бабушка!

– Цыц.

И спорить было сложно, будь ты хоть трижды царица.

* * *

Вечером Илья к палатам государевым подъехал, как ни в чем не бывало с другом поздоровался, коий в карауле стоял, поискал глазами сенную девку, да та сама к нему кинулась, ровно к родному, запричитала, едва Илья отшатнуться успел – не ткнула б иголкой отравленной.

– Ох, счастье-то какое, боярич! Глаза выплакала государыня, идем, провожу я тебя…

Илья и пошел вслед за ней, на два шага отставая. Шапку на затылок сдвинул, кафтан расстегнул, вроде как и не опасался ничего особо.

– Направо, потом налево…

Девка приговаривала потихоньку себе под нос, Илья прислушивался. И невдомек было им, что наблюдали за ними. Не постоянно, нет, а все ж ходами потайными палаты царские богаты. Устя их все не ведала, но и того хватило… Действительно, вели Илью в палату Смарагдовую, вели, да не довели.

На одном из переходов по голове его приложили из-за угла темного.

Не сильно, мешком с песком, надолго таким не оглушишь, челюсть не своротишь, не убьешь, а вот дух хорошо вышибает. Вот и вышибло.

А уж подхватить да в покои, рядом находящиеся, утащить и вовсе несложно.

Только вот Устя, которая брата в следующей точке не дождалась, тут же тревогу и подняла. Агафья ее услышала, сама к выходу из палат государевых поспешила, а Усте строго наказала в покои свои идти.

Устинья и рада бы ее не послушаться, да голова закружилась, затошнило… С такими радостями еще и ей помогать придется. Нет, проще ей послушаться да к себе пойти.

Понимать надобно, когда помощь твоя необходима, а когда она – камень на шее. С тем Устя к себе и отправилась, по стеночке, дыша глубоко, чтобы не так мутило. Ох, неужто и дальше так будет?

Не хотелось бы, верно, переволновалась она за брата. Ничего, сейчас полежит чуток, да и все хорошо будет.

* * *

Илья хоть и оглушен был, а все же осознавал смутно, что несут его куда-то. Не сопротивлялся, обмяк, позволил ворогам сделать все, что хотят они.

Пусть стараются, а он тут повисит тряпочкой, недаром он шапку на затылок сдвинул: Основной удар по ней и пришелся, чуточку смягчили его и войлок толстый, и мех оторочки. Так что…

Илья скоро и вовсе опамятуется, сопротивляться сможет. Несколько хорошо спрятанных ножей душу мужчине грели, сердце радовали. На двух-трех татей его точно хватит, а когда удастся чем посильнее разжиться, клинком или бердышом, Илья и вовсе душу отведет!

Черное колдовство творить в сердце Россы! На государя злоумышлять, сестер Илюшкиных в черные дела втягивать, на него покушаться, на родных его… И одной бы причины для приговора хватило, а тут вон сколько! Жаль только, не казнишь несколько раз-то. Вот так и понимаешь, что права иноземщина немытая, для некоторых-то тварей одной виселицы али там плахи мало будет, их бы разнообразно казнить, с выдумкой.

Пронесли его по коридору темному, потом положили, руки за спиной стянули. Хорошо еще, Илья в полудурноте был, не то б точно себя выдал – по руке ножом резанули, кровь закапала, судя по звукам, собрали ее в плошку какую.

– Готово, боярыня.

– Вот и ладненько, мальчики, несите теперь его.

И этот голос узнал Илья. Варвара Раенская, дрянь неприметная, погоди ж ты у меня! Своими руками порву паскуду!

Зато и дурнота прошла почти, голова от боли прояснилась, все во благо. Кровь сцедили – зачем? – руку тряпкой какой-то перетянули, чтоб не капало, и то хорошо. А обыскивать не стали, значит, не тати, те бы мигом обшарили, все вытащили.

– Здоровый, лось!

– Тяни, не то боярин тебе расскажет, кто здоровый, а кто дохлый!

Илья тем временем осторожно мышцы на руках напрягал – расслаблял, путы растягивал. Без выдумки его связали, просто петлю на запястьях захлестнули, он сам бы лучше справился. А уж Божедар-то и вовсе… Показал ему богатырь, как человека связать можно так, чтобы не освободился. На щиколотки петля накидывается, на запястья, а потом и на шею. Дернешься – так себя придушишь.

Вот так, потихоньку, осторожно…

Сволочи!

А вот рот завязать и мешок на голову натянуть – уже лишнее было! За это вы отдельно ответите!

Коридор кончился, Илья ощутил свежий воздух, потом его донесли до возка – и погрузили внутрь. И поехали.

Куда?

Илья не знал, но без боя сдаваться не собирался. Веревки давно ослабли, и приходилось их придерживать, не упали б раньше времени. Едем и ждем.

* * *

Аксинья у зеркала сидела, слезы лила.

Ох и тяжела же ты, жизнь замужняя! Хорошо хоть муженек постылый сегодня уехал, отдохнуть от него получится. А то никакого спасу нет!

И долг супружеский… Да лучше б ее палками били! Такое гадостное ощущение, словно ты себя теряешь, в яму черную проваливаешься, и боль эта… ой, больно-то как каждый раз! И саднит, и ноет, и что с этим делать – неясно! Адам Козельский мазь дал, сказал – каждый раз пользоваться, и до, и после того, да как тут ДО воспользуешься, когда муж ненавистный никакого времени подготовиться не дает.

Да, уже ненавистный. И так-то Федор люб ей не был, а сейчас после ночи каждой Аксинья попросту убить его мечтала. Так бы взяла нож – и по горлу тощему, на котором кадык так гадко двигается, и полоснула!

НЕНАВИЖУ!!!

Мысли тяжкие Любава оборвала, в комнату вошла, улыбнулась ласково:

– Что не так, Ксюшенька, смотрю, невесела ты?

На свекровь Аксинья сердца не держала. В чем Любава-то виновата? В том, что Федора родила, что лучшего для него хочет? Так этого каждая мать хотела бы, а лучшая из всех девиц – она, Аксинья, то и понятно. А так Любава ее и нарядами балует чуть не каждый день новыми, и украшениями… не в радость они, но свекровке невдомек то. И как ей такое скажешь?

Аксинья даже виноватой себя чуточку ощущала.

Это муж у нее ненавистный, а свекровь-то золотая, всем бы такую свекровь, вот!

– Грустно мне, матушка.

Любава попросила ее матушкой называть, Аксинья и отказывать не стала. Чего ж нет? Ее мужу Любава мать родная, считай, и ей, Аксинье, тоже ровно матушка. А что боярыня Евдокия обиделась, о том узнав, так Аксинья на них на всех тоже обижена! Отдали б ее родители сразу за Михайлу, и не было б в ее жизни ни Федора, ни боли, ни тоски черной…

– Вот и мне грустно, уехал Феденька, а я тоскую, все из рук валится, и тебе без мужа грустно, да, доченька?

И что ответить на такое?

Грустно – да не от отъезда его, а от того, что вернется он рано или поздно. Вот зажрали б его волки в лесу, куда как веселее было бы! Да как матери такое сказать про сына ее? На то и Аксиньи не хватало, со всей ее юной дуростью!

– Я Вареньку попросила нам напиток заморский сделать, глинтвейн называется. Выпьем, пусть сердце согреется.

Варвара Раенская словно за дверью ждала, постучала, разрешения дождалась да и принесла поднос с чашей большой, а вокруг нее чашечки малые, серебряные, затейливые. И ложка серебряная для разливки, и парок над чашей курится…

Красиво.

И вкусно.

Аксинье напиток понравился, только вот в сон заклонило жутко… Свекровушка ей и до кровати дойти помогла, и уложила сама, и одеялом укрыла.

И – чернота.

* * *

– Все ли готово?

Платон Раенский нервничал, на Сару поглядывал. Ведьма спокойно своим делом занималась, дочери покрикивала то одно, то другое. Молодая ведьма матушке помогала, как с детства привыкла.

Не так чтобы много покамест у нее силенок, далеко ей до бабки, но когда матушка ей свой дар передаст, Ева тоже не из самых слабых будет. Вот она, беда-то чернокнижная: и ведьмы слабые ро́дятся, и мало их, вот когда б дюжину да сильных… Но чего уж о несбыточном-то мечтать? Хорошо хоть такие ведьмы есть, и таких-то не найдешь!

Непонятно только, что у Сары с лицом такое, все оно ровно молью траченое! Но про такое и у обычной-то бабы лучше не спрашивать, а уж у ведьмы и вовсе не стоит, когда жить хочешь. Вот и промолчал боярин. Лицо – и лицо, чего его разглядывать, чай, не свататься ему к Саре.

Место подготовили, луну посчитали, курильницы поставили, нож лежит, жертву ждет.

Всего на поляне трое человек было, да и к чему более? Обряд провести с избытком хватит, а чтобы жертву закопать – на то холопы есть. Два доверенных холопа у боярина Раенского, вот они Илью в палатах государевых и приняли. Там их Варварушка проводила, здесь их Платон встретит, покомандует, он же баб по домам отправит, а холопы, которые покамест при лошадях, тело зароют… Да, знал бы боярин Пронский, где женушка его время проводит! Дурно бы стало боярину!

Может, и станет еще, просто покамест жена от него избавляться не желает, говорит, не ро́дила еще, а боярин ей подходит, удобный он, слабовольный. И со свекровью нашла Ева общий язык, и дар черный, книжный она покамест от матери не приняла до конца, может себе позволить пожить как обычная баба.

Время шло, вот и возок на поляну выехал, двое холопов Илью вытащили, мотался он, ровно ковылина на ветру.

– Не убили вы его? – обеспокоился Платон.

– Не волнуйся, дышит он, хозяин, – откликнулся один из холопов. – Дергаться меньше будет.

Платон жилку на шее у Ильи пощупал, кивнул: Ровно бьется, спокойно, жертва жива, а что недолго таковой останется, пожалеть его, что ли, прикажете? Платону себя жалко, свою выгоду он блюдет, а все эти людишки… Авось не пережалеешь каждого-то!

* * *

– Что там, за окном, не время еще?

Царица рядом с Аксиньей спящей сидела, уже живот ее оголила, рядом и плошка с кровью лежит, и перо мягкое, не хватало еще царапин девке наставить. Кисточку бы взять, но могут знаки смазанные получиться, потому только перо с кровью.

– Почти, государыня.

Варвара у окна стояла, на луну смотрела. Все ко времени сделать надобно, не раньше и не позже. Чтобы и рисунок, и ритуал, и семя посеять вовремя.

Дверь скрипнула, Федор в горницу вошел.

– Что она – спит?

Любава сыну улыбнулась ласково:

– Спит, Феденька. Потерпи чуток, после этой ночи она от тебя сына понесет, а уж как будет у тебя наследник, так и на престол ты сесть сможешь, сам знаешь, без наследника сложно нам будет.

– Как скажешь, матушка.

Федор на мать с любовью смотрел. Знал он хоть и не обо всем, но о многом, и мать свою любил и ценил. Ради него она на такое пошла, греха не побоялась! Понимать надобно! Другие мамаши детей своих и лупить могут, и бросать, ровно щенков каких, и пальцем для них не пошевелят, а для него матушка на все готова. Что он пожелает, то ему Любава и достанет, разве что не луну с неба. И ее б достала, да вот беда – не дотянешься.

А что и ему кое-чем поступиться надобно… ну так что же?

Аксинья Федору не слишком и нравилась. Это как вместо мяса позавчерашнюю кашу жрать, живот так набить можно, а удовольствия не будет никакого. С Устиньей весь горел он, ровно в лихорадке, трясло его от каждого прикосновения, аж судорогой все внизу сводило. Попади она в руки к нему, так сутками б не расставался, из рук не выпускал!

Борис, чтоб тебе пусто было! Воспользовался моментом, любимую к рукам прибрал, еще и смотрел удивленно, мол, ты на другой сестре женился, чего теперь возмущаешься?

А Аксинья… ну так себе.

И в постели она что рыба вяленая, и смотрит все время в пол, дрожит да заикается, и поговорить-то с ней не о чем. Матушка ей наряды и украшения дает, баба тем и счастлива. Дура она, сразу видать! Федор уверен был, что Устинье того мало было бы. Он ведь слышал, любимая и по-франконски говорила, и по-лембергски, и книги читала, сам ее видел несколько раз со свитком в руках.

А Аксинья? Едва-едва грамоту разумеет, дурища, а чтобы почитать чего или с мужем поговорить, того и вовсе не случается! Трясется да заикается, чуть что!

Словно из двух разных семей девки!

– Пора, государыня!

Варвара от окна оторвалась, Любаве кивнула: Та перо в кровь обмакнула, на животе Аксиньи звезду шестиконечную вывела, в нее круг вписала, знаками принялась каждый луч украшать.

Вот и готово.

– Полночь, Феденька. Ты тут начинай, а я за дверью побуду. Как закончишь, позовешь нас с Варенькой, надобно все убрать будет, чтобы дурочка эта и не догадалась ни о чем.

Федор кивнул матушке:

– Хорошо. Так и сделаем.

Любава за дверь вышла, за собой ее притворила.

Федор гашник потянул, штаны спустил.

Рубаху снять?

А для чего, авось и так сойдет!

Что рубаха золотом шита и оцарапать он Аксинью может, ему и в голову не пришло, а и пришло бы – рукой махнул. К чему ее беречь-то? Таких девок на каждом углу… Не Устинья она, тем все и сказано!

И взгромоздился на спящую.

Когда матушка говорит, что надобно, – он сделает. И сын у него опосля этой ночи будет. А там уж… с Борисом он за Устинью и поквитается! За все ему братец ответит!

Луна издевательски глядела в окошко, она-то знала чуточку побольше Федора. И о том, что происходит за городом, – тоже.

* * *

Мешок с Ильи таки сняли, надо же проверить еще раз? Так что смотрел мужчина через ресницы, на боярина Раенского, боярыню Пронскую, Евлалию, еще на одну бабу… Третью не знал он, потому и не удивлялся, а на двух первых смотреть страшно было. Жуткие люди, как есть они.

Страшные.

Или это лунный свет так падает, все показывает, что днем от глаз людских скрыто? И то… солнце мертвых!

У боярина Раенского скулы обтянуло, брови выступили, борода словно склеилась, губы пропали, и выглядел боярин ровно упырь натуральный, только что из могилы вылезший. Луна и в глазах его два зеленых огонька зажгла, гнилостных, болотных… жутковатых. Пальцы шевелятся, пояс богатый перебирают, и кажется, вот-вот на кончиках пальцев когти черные проглянут. Жуть, да и только.

Боярыня Пронская и еще того страшнее. Луна так ли падает, сама ли боярыня так сделала… Понятно, какая баба не румянится да не белится, а только луна всю эту краску так высветила – кажется боярыня тлением траченой упырицей, которая из могилы вылезла, и рыжие волосы ее дела не спасают, разве что подчеркивают не-живость ее.

Третья баба и вовсе ведьма, как она есть. И глаза у нее мертвенным светятся, словно огоньки-гнилушки, и выглядит это жутко. И лицо у нее такое жутковатое, все в коросте да рытвинах.

Нет у нее ни носа крючком, из которого мох растет, ни бородавки, как у Бабы-яги, а просто жутью от нее тянет. Смертной, лютой…

Сразу видно, что убьет тебя эта гадина, кровь с ножа слизнет да и дальше пойдет. Что удовольствие ей доставляет смерть человеческая, а пуще того – мучения. Радость она от этого испытывает чистую, беспримесную, давно уж не человек это. Нелюдь в облике человеческом.

Двое холопов поодаль переминались, им тут тоже не в радость быть, а дело такое, подневольное: приказал хозяин – и делай, не то на конюшне запорют. Потом хозяин кивнул им, уйти разрешая, с радостью они за деревьями скрылись, не хотелось им видеть, что на поляне случится.

Илья решил, что можно уж и в себя приходить, шевельнулся чуток, застонал… Где же Божедар?

С пятью людьми он и сам бы справился, да вот ведьмы эти, кто их знает, на что способны они? Холопов и ножами можно, да и боярина тоже, а бабы – как? А ведь помешать они могут, и не задумаются… Разве что первой старую ведьму завалить, а потом уж как получится?

– Никак, поросенок наш в себя приходит?

– Не успеет. Начинать пора.

Старая ведьма с камушка поднялась, на котором сидела, в руке нож блеснул. Илья напрягся, но только рубаху на нем распороли, потом рисовать начали на нем, кровью…

Не знал он, что эту кровь у Аксиньи взяли, во время женских дел. Для колдовства только первая кровь лучше месячной, но ту приберечь решили, а за этой не следила Аксинья, вот и заполучили ее ведьмы. Хотели и Устиньину кровь получить, да Устя ритуал проводила постоянно, которому ее Добряна научила, а после свадьбы и вовсе женских дней у нее покамест не было.

Любава подозревала кое-что, но…

Это просто был повод ускориться.

Илья молчал, терпел. Ждал.

Как до дела дойдет, так он этих тварей и разочарует. А покамест… своих подождет. Вдруг успеют еще? Он и сам справится, да риска много, а чему его Божедар сразу же научил – здраво силы свои оценивать и противника, да не рисковать понапрасну. Можно жизнь положить, а дело-то твое кто за тебя потом сделает? То-то и оно!

Ждет Илья.

* * *

Устя по спальне расхаживала, ровно лев по клетке, пока Борис не вошел, не обнял ее…

– Устёна? Случилось что?

Не хотела Устинья мужу лгать, да выбора не было, просила Добряна помолчать покамест. Борис хоть и умен, и сметлив, а все же некоторые знания ему в тягость будут. Может он, не разобравшись, и дров наломать, потом все плакать будут.

Потому и выбрала Устинья то сказать, что бабушка велела:

– Боренька… не знаю я. Бабушка на меня смотрела сегодня, сказала – непраздна я.

Борис, где стоял, там и на пол опустился, на колени рядом с супругой.

– Устёнушка моя, родная… правда?!

И столько счастья на его лице было, столько радости… В эту секунду и поняла Устинья – может муж ее полюбить с той же силой, что и она его! Не увлечься, не в благодарность за тепло ее, а просто – сердцем полюбить, потому что нет на земле для него другой женщины! Может!!! Пусть не сразу, но все у них сложится! Все хорошо будет!

Устя к мужу кинулась, на пол рядом с ним опустилась, руки на грудь положила.

– Боренька… что ты?

– Голова закружилась. От счастья.

Муж ее к себе притянул, и подумала Устинья, что не у него одного. У нее тоже голова от счастья кружится. И не думала она никогда о таком, и не гадала, и с жизнью попрощалась… и еще сто раз попрощалась бы ради вот этой секунды. Когда сидят они вдвоем, и рука его на живот Устинье легла, словно от всего мира закрывая только-только зародившуюся в нем жизнь, и лицо у него не просто счастливое. Светится Борис от радости, сияет так, что впору свечи погасить и луну закрыть, в горнице ровно солнышко ясное взошло.

– Боренька…

– Устёна, сердце мое, радость моя, обещаешь мне осторожнее быть?

– Обещаю, любимый. Видишь же, я с тобой рядом.

– А кто будет – не говорила Агафья Пантелеевна?

Устя и не хотела, а хихикнула.

– Боренька, ребенку нашему и десяти дней нет, пока он еще с ноготь размером, а то и поменее. Червячок крохотный, не разглядеть еще!

– Правда?

Устя щекой о грудь мужа потерлась, запах его вдохнула – рядом он! Живой! И в ней частичка его растет, драгоценная! Все, все она сделает, но своих любимых сбережет! Понадобится – сама в могилу ляжет, только через девять месяцев, потому как ребенка родить надобно.

– Боренька…

Луна деликатно отвернулась.

А может, и из зависти. Столько сейчас нежности между этими двумя людьми было, столько тепла, что ей отродясь не виделось. Глядят они друг на друга, от счастья светятся.

Любовь?

И так она тоже выглядит, и двоим людям тепло и радостно было. По-настоящему.

Троим людям. Ребенок, хоть и пары дней от роду, тоже это счастье чуял, пропитывался им и знал уже, что на свет он придет любимым и желанным. Дети все чувствуют…

* * *

А на поляне холодно было.

Сара над Ильей встала, в головах у него, литанию завела… Илья и слова не понимал, не по-росски это. Кажись, по-ромски, а то и по-джермански, уж больно язык корявый, резкий, лающий.

Илья уж прикинул, что дальше делать будет.

Перекатится на бок, свечу ногой собьет, ведьму за ноги дернет, подсечет – и кулаком в горло. А потом ею и закроется, вдруг выстрелят из чего али нож кинут… Вот что со второй ведьмой делать?

Слишком далеко стоит, гадина, враз не достать!

– Лю-у-у-у-у-у-уди! А-А-А-А-А-У-У-У-У-У-У-У!!!

Из сотни голосов узнал бы Илья Божедара. Поперхнулась речитативом своим, стихла ведьма. А голос орал от души, да и приближался. Платон два пальца в рот сунул, свистнул по-разбойничьи своим холопам, захлебнулся голос, да и стих.

Тут Илья и решился нападать.

Ежели Божедара… Не препятствие для него два холопа, но вдруг чего ведьмовское у них имеется? И подействует оно на богатыря? Черное колдовство – коварное, подлое…

А вдруг жив богатырь еще, вдруг помощь ему требуется, а он тут невесть чего ждать будет?

Извернулся Илья, ногой свечу сшиб, которую у него в ногах и поставили, а левой рукой ведьму за щиколотку схватил, на себя дернул. Нож в десницу ему ровно сам скользнул, по горлу полоснул гадину.

Кровь хлынула, темная, горячая… Сара и дернуться не успела – черный дар наружу рванулся. И несдобровать бы тут Илье, да на поляне Ева была.

Признал дар хозяйку свою, к ней и потянулся, в нее и впитываться начал… Замерло все, даже ветер утих, побоялся и снежинкой шелохнуть.

Платон Раенский завизжал от ужаса, ровно поросенок под ножом, – и тут Илья опамятовался.

Тушу мерзкую с себя спихнул в сторону, извернулся – и что-то врезалось в него.

– Ходу!

Илья сам не понял, как Божедар его малым не за шкирку с земли вздернул, как за собой потащил, мимо боярина, пробегая, отпустил Илью на секунду, тот чудом в снег не рухнул, а Божедар правой рукой нож метнул, добротный, посеребренный, наговорный, а левой рукой сгреб Платона за загривок да и пихнул что есть силы в сторону ведьмы.

И снова Илью схватил, за собой потянул.

Илья и не видел, что на поляне происходило. А было там то же, что и с Мариной, разве что Марина куда как сильнее была, а Сара – слабая она ведьма. А все ж…

Клинок Еве в глаз вошел, хорошо так, по рукоять самую, она на землю оседать начала, а дар-то черный остался. Может, и метнулся б куда, да тут Платон Раенский прилетел.

И секунды не прошло – на землю ровно мумия осела в шубе боярской, богатой. А дар и развеялся без следа, взял он свою жертву последнюю.

Только три тела на поляне осталось, и так они выглядели, что случайный прохожий потом бы месяц штаны от испуга отстирывал – не помогло. Как есть – жуть жуткая, адская.

Чертовщина.

* * *

Илья уж метрах в ста от поляны кашлянуть смог что-то. Божедар, впрочем, и не побежал далее, остановился, выпустил боярича.

– Поздорову ли, Илюшка?

– Все хорошо. А ты как?

– И я хорошо.

– Ты говорил. А потом те двое… – И замолчал внезапно. Илья старался объяснить, понимая, что звучит это как-то странно, а и неважно! Живы – и то главное, а остальное со временем!

– Говорил. Потом эти двое до меня добрались, я их убил, смотрю, а времени, считай, и нет уже.

– Нет?

– На луну смотри, в зените она. Сейчас бы тебя и убили, – разъяснил Божедар.

– Ух! – не понравилось Илье.

– То-то и оно. Агафья Пантелеевна знать мне дала, мы и проследили за возком. Хоть и велики палаты царские, а улиц, по которым от них отъехать можно, не столь уж много.

– А-а, – понял Илья.

– Я за тобой и бежал. Люди мои отстали чуток, не всем такое по силам.

А ежели правду сказать – и никому. Чтобы лошадь догнать – богатырем быть надобно. Вот и догнал их Божедар, ну и сделал все возможное.

– Благодарствую, – Илья поклонился земно. – Ты мою жизнь спас.

– А ты сегодня, может, и всю Россу спас. Не каждый бы жизнью своей рискнул, на такое согласился. Не нам с тобой благодарностями считаться, оба мы Россу защищаем.

– Со-о-о-отник! – голос с дороги донесся.

– Тут я! – Божедар так рявкнул, что с деревьев снег попадал, сосулька чуть Илье за шиворот не угодила. – Чуток к веселью не успели ребята, обидятся теперь.

– А и то! Вечно ты, воевода, себе лучшее забираешь, разгуляться не даешь. – Из леса люди выезжали верхом. Их Илья тоже знал и расслабился, заулыбался. Все, теперь уж их точно за копейку не возьмешь, теперь они сами кого хочешь одолеют!

* * *

Федор с Аксиньи слез, штаны натянул, в дверь стукнул, Любава вошла тут же.

– Все, сыночка?

– Все, маменька, готово.

– Вот и ладно. Иди теперь, да чтобы к утру уж на заимке был. Сказано – на охоту поехал, вот и езжай, поохоться. Авось медведя мне привезешь…

– Тебе, маменька, хоть Змея Горыныча!

Любава сына в голову поцеловала, улыбнулась ему ласково.

– Ишь ты, вымахал, каланча! Ну иди, иди…

Федор и пошел. Любава его взглядом проводила, на Аксинью посмотрела, поморщилась брезгливо – лежит баба, вся расхристанная… Федька хоть ноги ей бы сдвинул! Да ему и в голову пустую то не пришло, привык, что за ним все подтирают да убирают!

– Неси тазик, Варенька.

Кое-как Аксинью вытерли, одернули все, постель в порядок привели.

– Посижу я с ней, – Варвара Раенская на лавке устроилась поудобнее, – а ты, Любавушка, спать иди, чай, утро вечера мудренее, вот вернется Платоша, расскажет все как было.

Любава кивнула:

Силы ведьмовской у нее и не было, почитай, да кровью она к той же Черной Книге привязана была. И чуяла – неладное что-то…

А что?

Да кто ж его знает, вот с утра и разберемся, как Платоша вернется.

* * *

– Копаем, братцы.

– Вот воевода, мог бы нам клинками помахать оставил, а приходится лопатой.

– Выбора нет, и земля промерзла, зараза, а надобно!

– Еще и тащили эту дохлятину на себе, вот пакость-то, прости, Господи!

Ворчали мужчины, а дело делали. А куда деваться?

Божедар так решил, так и сделать было надобно. Когда не получит с утра вдовая государыня вестей, что она сделает? Правильно, людей пошлет на это место.

Найдут они тела, поймут, что убил кто-то и ведьм, и боярина, приглядятся к телам повнимательнее. Что Раенский, что ведьмы – все так выглядят, словно сто лет тому как сдохли. Черные, ссохшиеся, все ровно мумии болотные, а уж страшны!

И что о них подумают?

И что люди скажут?

Ой, не надобно Ладоге стольной такие потрясения, ни к чему! Пусть их… пропали – и пропали, и не было тут никого. И все на том.

А как эту пропажу устроить?

Надобно пять тел, да, и холопов тоже, с поляны утащить, возки угнать, коней потом цыганам каким отдать, там концов не сыщешь, а возки сжечь. И одежду сжечь.

А все это – на себе, на ручках своих, и следы потом замести. И с телами что-то сделать надобно.

Сжечь их?

А трупы горят плохо, долго они горят, и воняют мерзко, и кости от них остаются, не прогорают люди до конца. И кострище тоже, уж про дым и вовсе помолчим.

Выход один.

Землю долбим, могилу копаем, да большую, в нее все тела складываем, как положено, без голов, с осиновыми кольями в сердце, лицом вниз, еще и солью сверху засыпаем. А потом закопать это все надо, и заровнять, и замаскировать так, чтобы и с собаками не нашли. Хотя собаки так и так эту падаль искать не станут, не любят они нечисть, скулят, воют, пятятся, а кто трусливее, так еще и гадит, где стоит. И удирает.

Вот и работали мужики, а земля-то за зиму промерзла, ее долбить надобно, отгребать, а на пять тел могила здоровущая нужна! И глубокая, хоть два метра, а раскопать надо, а лучше все четыре, зверье зимой голодное, что хочешь выкопает…

Костер бы разжечь, хоть малый, – и то нельзя, им не просто могилу копать, им потом ее и прятать, да так, чтобы не нашли. Копать им и копать…

Божедар и сам старался, так ломом лупил – аж комья разлетались, Илья только завидовал. Богатырь, одно слово. А и ладно, главное этой ночью сделали. И он хоть и не богатырь, а тоже не сплоховал, не подвел и ведьму одну лично упокоил! Есть чем гордиться!

Эх, не могли эти паразитки ритуалы свои летом затеять! Кончилось бы так же, а вот хоронить их куда как удобнее было бы!

* * *

Михайла напряжение Федора чувствовал, да спрашивать не решался. Сейчас царевич и в зубы мог отвесить, от доброй-то души. Уж под утро подуспокоился Федька, тогда Михайла и заговорил:

– Мин жель, мы надолго ли на охоту?

– Дней на десять. – Федор на Михайлу глазами сверкнул, но ответил уже спокойнее: – Может, и чуточку раньше вернемся. Как матушка напишет мне, так и ладно будет.

– Хорошо, мин жель! Потешимся, тоску разгоним… Вроде и женат ты, а смотришь не соколом грозным, видно, тоскливо тебе…

Федор на Михайлу чуточку добрее посмотрел.

– Что, так видно это?

– Кому другому, может, и не приметить, ты, мин жель, свои чувства хорошо скрываешь. А я тебя люблю, вот и приглядываюсь, вот и стараюсь.

Федор до Михайлы дотянулся, по плечу его потрепал:

– Служи мне верно, Мишка, награда тебе будет.

Михайла себе награду сам бы взял, да только Федор не отдаст ему Устинью, так что…

– Благодарствую, мин жель. Мне б наградой счастье твое было, да как устроить его – мне неведомо.

Помрачнел Федор, в сторону посмотрел кисло.

– Матушка говорит, образуется все, а только как – неведомо мне. И когда – тоже. Борька крепок, и Устя… Видеть не могу счастье их! Убил бы! За то, что не мне улыбается, – убил просто!

И таким ядом глаза его налились, что Михайле тошно стало. Вот ведь… порченая тварь!

Такого и пристрелить-то разве из жалости, все воздух чище будет! А впрочем…

– Мин жель, когда государыня так говорит, образуется все! Обязательно!

– Аська, дурища, затяжелеть должна, тогда легче мне будет.

– Ну так… то дело нехитрое, затяжелеет! Ты, мин жель, тогда б не на охоту ехал, а к жене?

– Молчи, дурак, о чем не знаешь!

– Как прикажешь, мин жель. Хочешь – промолчу, хочешь – кочетом закричу, абы тебе хорошо было, душенька твоя радовалась.

Федор фыркнул, Михайла кочетом прокричал.

Только вот шутки шутками, а понял Ижорский, что свои планы есть у царицы вдовой. Страшноватые планы…

Как Федор Устинью получить может?

Да только ежели царь помрет. А сам Борис помирать не собирается, он и внуков дождется, крепок, сволочь! Михайла-то мог понять, когда бабе с мужиком хорошо, вот и мечтал он, чтобы Устя тоскливая ходила да смурная. Ан нет! И радуется она жизни, и под ожерельем драгоценным он раз у нее засос увидал.

Крепок еще Борис Иоаннович.

А значит…

Цареубийство?

Братоубийство?

Хм-м-м-м… оно, конечно, смертный грех, только Михайла-то никого убивать и не станет. Он просто подождет. А Устинья… Когда он рядом в нужный момент окажется, он у нее согласия и спрашивать не станет – к чему? Уже спрашивал, все одно – отказала ему дурища. А значит…

Увозом возьмем!

Ежели не станет Бориса, она на что угодно пойдет, только б Федору в лапы не попасть.

Наблюдаем-с. Ждем-с.

* * *

До утра ждала Любава кузена своего, переживала, нервничала.

Куда ж ты запропастился, Платоша?

Мало любви отпущено было государыне, пожалуй, иной кошке и то поболее досталось. А Любава – кого любила она?

Мать любила, да не слишком, знала, что для Инессы она всего лишь способ привязать к себе боярина, дочь неполноценная. Так к ней Инесса и относилась: что ж, получилось, так терпеть будем, а жаль все же… Любить? Да где вы любящую ведьму-то видели?

Рогатый так судил, что ли, а только никого сильные ведьмы, окромя себя, не любят. Так, чтобы сердце горело, чтобы пальцы дрожали, так, чтобы ради другого человека жизнь свою отдать, – нет, не любят.

Сына Любава любила, хоть и расчетливо, на многое она пошла, чтобы родился Феденька, и слабым он получился, и ритуалов пришлось много проводить… Не безрассудно его царица обожала, нет. Это вложения ее, на будущее, на хорошую жизнь, на власть и корону. Как не любить такое?

Кузена?

Да, пожалуй, и кузена она любила. Платошу. Пусть расчетливой любовью, как своего помощника во всех делах, пусть за него бы жизнь не отдала, ну так что же? Зато Платону она дала многое, очень многое. Есть у Раенских и сила, и власть немалая, и считаются с ними, и рядом с Любавой стоят они – по справедливости. Из захудалых род поднялся, в сильные развернулся. А только с Платоном и играла в детстве Любава, и когда за государя она замуж вышла, помог он ей немало. Так что и тут о бескорыстной любви речь не шла, скорее, рука руку моет.

Ну а ежели до конца признаваться…

Не при Варваре будь сказано, а только с Платоном Любава и девичества своего лишилась. Ведьма же, не хотела она с государем быть связанной первой кровью своей, лучше уж с Платоном. Нельзя сказать, что так уж хорошо Любаве было, да и не понравилось ей особо, но первый опыт, первый мужчина – не забывается такое.

А государь Иоанн?

Есть на то штучки ведьминские, ничего не заметил он, не понял даже.

Была у Любавы и еще одна слабость. К мужчине.

Слабость та давно прошла, а память о ней посейчас осталась.

Ах, Руди!

Даже сейчас хорош он неимоверно, а каким он в юности был! Красивым, ярким, все взгляды притягивающим, ну и Любава тоже смотрела на него. А потом и потрогать возмечтала, и сделала все потихоньку. Маринка, дура развратная, и не знала, что Любавино укрытие нашла, им и пользуется. А Любава-то хорошо знала – и кого таскает к себе царица, и что делает с ними.

Тьфу, блудница чешуйчатая!

Так много дано ей, а на что она силы потратила? Чего добилась? Да Любава б на ее месте первым делом ребенка родила Борису, положение свое укрепила, потом уж за власть уцепилась бы, а эта что? Развратничала себе то с одним, то с другим… Кому-то власть не надобна?

Бред вы глаголете!

Власть всем надобна, просто не все до нее добраться могут, вот и поносят локоть за то, что не укусишь его. Любава вот добралась!

А Маринка – дура!

У Любавы хоть и было все с Руди, да она все на карту не поставила, своему капризу не позволила условия диктовать, и все получилось у нее.

Но где ж Платошу Рогатый носит?

Али случилось чего?

К утру Любава в том и уверена была полностью. Случилось, не иначе, не то давно б кузен у нее был, отчитывался о ритуале. А не то боярыня Евлалия пришла бы, рассказала, что и как.

Да что ж случиться-то могло?

Жертва померла раньше времени?

Лошадь захромала?

Не знала Любава, но ей это не нравилось заранее… и рядом-то нет никого, поплакаться некому. Рассвести не успело, приказала она узнать, что там Борис, да позвать к себе боярича Мышкина. И побыстрее!

* * *

Рудольфус Истерман вестей ждал из Россы, ровно манны небесной.

Ну же!

Скорее!

Началась ли там эпидемия, вспыхнула ли там оспа, собрала ли свою кровавую, черную жатву? Вот бы уже… и когда б вовсе хорошо было, чтобы и Борис ее жертвой стал! Чтобы без царя Росса осталась… ненадолго! Потом-то на престол Федор сядет, он там куда как уместнее будет… для Руди.

Понятно, для Россы царь Федор хуже крапивы окажется, ну так то уже беда россов, Рудольфус-то свое возьмет!

Прилетел гонец – и… ничего?!

Письмо обычное, Борис благодарит за закупки, продолжать приказывает?!

А… как?!

Или не открывали они мощи покамест?

Точно, не открыли просто, вот и не началось еще, это ж россы, дикие они там! Во Франконии, говорят, просвещеннейший король Лудовикус каждое утро принимает натощак ложку порошка из костей святого, и оттого и бодр он, и разумен, и Франкония при нем процветает, и дамы в восторге.

А в Россе могли и не открыть мощи-то. Или открыть, но не Борис. К примеру, увезли их в монастырь, а там уж и…

Руди аж зубами заскрипел от злости. Не ведал он, что Борис приказал Истермана не тревожить. Вот приедет он в Россу, тогда и спросим по всей строгости.

Кто мощи продавал, с какой целью, кто посредником был…

Боярин Репьев это одобрил горячо.

Понятно, можно и приказ отдать, тогда не то что Истермана паршивого – короля франконского привезут в тюке, что там той Франконии? То ли страна, то ли муху кто на карте придавил, но ведь мал клоп, да вонюч! Визгу от них будет, что от кошки, которой хвост отдавили, проще потерпеть немного, да уж дома и взять Истермана за мягкое подбрюшье, да и допросить пристрастно…

Руди о том и не догадывался. Он просто понял, что результата нет, – и поспешил отписать магистру Ордена Чистоты Веры. Авось Родаль чего полезного придумает?

* * *

Боярич Фома Филаретович Мышкин томить государыню не стал, он с караула сменился да к Любаве и явился:

– Звала, государыня?

После того как с Вивеей на отборе неладно получилось, Любава к себе и Мышкиных подтянуть решила. Вызвала Фому, поговорила ласково, представила все так, что Устинья, злая-нехорошая, девочку едва ли не подговорила на злое дело, а Любава за нее перед государем заступилась. Не слишком боярин в то поверил, но после поступка дочери уязвим он был, поддержка ему требовалась. Васильев да Орлов налетали, заклевать каждый раз пытались, дела ему сильно попортили. Государыня помогла, Раенские его чуток поддержали… Ущерб Фома все одно понес, но на плаву удержался. И то ладно. И Фома Любаве благодарен тоже был, и за отца, и за сестру.

– Звала, Фомушка, звала. Сделай милость, помоги мне?

– Что скажешь, государыня, то и сделаю.

– Фомушка, проедь-ка ты в лесок, к северу от Ладоги, там дорога натрое разветвляется… – Любава четко описывала, как добраться до места проведения ритуала, Мышкин слушал. – А там посмотри… боярин Раенский должен был поехать туда. Не случилось ли чего по дороге с ним?

Фома отказываться не стал.

– Одному мне ехать, государыня, али кого с собой взять?

– Тех, кому доверяешь, кто болтать не будет.

– Есть у меня два друга, не бойся, царица, все тихо-тихо будет, сейчас слетаем, легкой ногой обернемся.

– Сделай, милый, душа болит, сердце не на месте.

Фома и спорить не стал, хоть и уставший был, а друзей попросил, коня оседлал да и поехал, куда сказано.

Место он нашел без труда, а вот потом – увы.

Божедар в тайге привык жить, зверя скрадывал, с местными племенами дружбу водил, знал и как следы замести, и как снега набросать, чтобы нетронутым он казался…

Ночью, пока луна светила, они и снег весь собрали, который с кровью был, и нового принесли, и разбросали по окрестностям, и следы все сровняли – с трудом, да справились.

Часа три крутился по окрестностям боярин Мышкин с друзьями – все напрасно! Может, будь на их месте охотник какой из таежных племен, он бы и заметил чего. Там ветку надломили, здесь плешку протоптали, да не замели, они такое легко читают. Но куда ж боярину, да с дружками такими же, несведущими? Не охотники они, не добытчики, так – для забавы по лесу гоняют… До них еще следы найти можно было, после них уж и сам Божедар не взялся бы. Что смогли, то и затоптали!

К царице Фома смурной приехал, доложил, мол, так и так, не нашел он там никого, не проезжал в город боярин Раенский, по заставам по всем он спрашивал.

Любава за сердце схватилась.

Что с боярином-то случиться могло? Чай, не чаща лесная, рядом с Ладогой все, вон, боярышня Устинья по лесу своими ногами прошла, до города дошла, Истерман рассказал. А эти…

Да где ж они быть-то могут?!

Махнула на все рукой Любава и к Борису пошла. Пусть на поиски людей отправляет! Когда выплывет что нехорошее, тогда и оправдания придумывать будем, а пока найти бы Платона, а то чует сердце беду неминучую… и не у нее одной.

Варвара уж прибежала.

Аксинья, дурища, и встала уж, и не поняла ничего.

Болит?

Так оно и вчера болело, а слабее или сильнее – не разобралась она. И кровь с нее смыли всю, и навроде как в порядке все. А получился малыш или нет – кто ж теперь ответит? Время покажет, сама-то Любава и таких сил не имела, одно слово – ритуальное дитя. Данила еще чуточку посильнее был, а самой-то Любаве и думать не о чем. Не предвидением она сильна, не ведьмовством, а упорством своим, безжалостностью и хваткой волчьей.

Ждать остается.

И Платона тоже ждать, вот и Варвара волнуется, места не находит себе. Надобно к Борису идти. Не хочется, а выхода нет другого, кроме царя, никто и не найдет ничего, поди.

Махнула Любава рукой на все да и пошла к пасынку.

Глава 4

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Вспоминаю сейчас, что было, пытаюсь сложить осколочки, а не складывается картина, не единая она, не так что-то выходит. Вот когда и для меня ритуал такой провели…

Вышла я за Федора замуж, тот силу из меня тянуть принялся радостно. Мне поплохело тут же, еще и оттого я смурная была, ничего лишнего не видела. И хотела бы, да сил не было, давило меня, тошно от жизни самой было. То еще любовь мне держаться помогала, а то, как не стало Бореньки, так в яму я и ухнула. Черную, безнадежную.

Понимаю, что говорила что-то, что за разумную сходила, что нормальной выглядела, не умалишенной, а когда вспомнить пытаюсь те годы…

Чернота.

Чернота, и боль, и отчаяние… и меня ровно нет. Как в погребе я затворилась и сидела там, чтобы не сожрали остаточки, а тело мое в то время за меня и ходило, и говорило. Может, так оно и было, а может, я тогда и умом тронулась.

А все ж даты помню я, по ним и двигаться могу кое-как.

Сначала брак мой был. Потом зараза пришла, бунт поднялся, потом смерть Бориса, а уж потом зачатие. А ведь от Федьки не могла сама я зачать, от него никто ребеночка не ро́дит. Разве что от другого кого, а ему за своего и выдаст? Может, и такое было.

Я по той жизни помню, что девка его детей ему так и не ро́дила. Вроде как были у них дети, да помирали в младенчестве. Может, и так. Особливо ежели она ему не верна была, а младенцев… да хоть бы и от того же Михайлы приживала на стороне.

Это я Федьке верность хранила уже потому, что мне никто, кроме Бори, не был надобен, а кто другая мигом бы наставила ему рога, да и ладно! Особенно ежели иноземка, у них-то неверность супружеская за достоинство почитается и не скрывается даже.

Федору-то все равно, с кого тянуть, он и у матери своих детей силы забирал, и из младенцев их высасывал, еще во чреве материнском. Так и рождались плохонькими, так и не выживали.

Могло быть?

Ой как могло.

Когда вспомнить, забеременела я, так свекровь от меня Федора гоняла, лишний раз ему подходить не давала, мол, вредно то для ребеночка. Я-то счастлива была, а надо бы задуматься.

Но допустим, для Аксиньи ритуал тот провести хотели, что и для меня. Только вот Илья жив остался, так что не забеременеет сестрица от Федора.

Ведьм обеих упокоили – все это или еще чего у свекровки в запасе есть?

Прабабушка у меня побывала, сказала, покамест Божедар трупы прибирал, она в город поскакала, скорой ногой обернулась.

Лежит Книга, и чары на ней не спадают – Федор, Любава принадлежат ей, потому и держится мерзость богопротивная? Али еще кто в запасе у свекровушки, злобной кровушки, есть?

Боярыня Пронская – детей покамест не было у Евлалии, но могла ведьма и как бабка ее сделать. Родила да отцу на воспитание и оставила…

Ох, вопросов много, ответов мало, а деваться-то и некуда! Искать надобно.

А искать и не хочется.

У окна сидеть хочется, солнышко ловить, морковку грызть почищенную, капустку свежую – так на овощи потянуло, слов нет!

Ребеночек во мне растет!

Мой и Бореньки! Чудо наше маленькое… Понимаю, рано еще, а руку к животу прикладываю, и кажется мне, что там, внутри, отзывается кто-то. Ровно теплом в ладонь толкает.

И счастье волнами…

Наше чудо. Наше счастье!

Все для любимых своих сделаю. А уж о том, чтобы пару ведьм приговорить, и речи нет, даже и бедой я то не считаю. Может, когда б кто их в той, черной жизни, приговорил, я бы жить смогла. Не случилось, ну так хоть сейчас все исправить.

Пойду к Бореньке, рядом с ним побуду. Авось и он не против будет, заодно и послушаю, кто и что говорить будет, кто и что знает…

Авось и сладится все с Божьей помощью?

А и мы Богу поможем, чего ему по всякой мелочи-то поворачиваться? И все одно… Жива-матушка, помоги! Чует мое сердце, есть еще пакости у врагов наших, только какие?

Вспомнить бы!

Только б вспомнить, ДО того, как ударят враги наши. Или хоть к чему подготовиться… Не отойду я от Бори. Ведьмы нет уже, да кто сказал, что миновала опасность?

Чует сердце недоброе…

* * *

Недаром сердце беду чуяло, не успела Устинья к мужу войти, к нему государыня Любава явиться изволила! Борис зубами скрипнул.

Не хотелось ему мачеху видеть, и думать о ней не хотелось. Ни о чем.

Обнимать бы жену, животик ее гладить и знать, что в нем дитя их растет. Счастье.

– Прими ее, Боренька, надобно так.

Устинья серьезно смотрела, Борис и рукой махнул:

– Пусть войдет!

Любава не вошла – влетела вихрем, только летник шелковый развевается да глаза горят. Ни бус на ней, ни колец каких, только венчик небольшой, ну так Любава скорее без платья на людях покажется, нежели без венца.

Волновалась она? Да так, что о внешности своей не подумала?

– Что случилось, мачеха? Чего надобно?

Любава на Устинью поглядела недобро.

– Поговорить бы нам наедине, сынок.

– И не сынок я тебе, и от Усти у меня секретов нет. Говори, когда чего надобно.

Да и проваливай подобру-поздорову.

Не сказал Борис последних слов, а только все трое о них ведали. Поджала Любава губы:

– Все ж жена твоя и молода слишком, и…

Приподнялся Борис с кресла, и стало даже Любаве ясно, что выкинет он сейчас мачеху вон, за шкирку. Зашипела Любава, ровно гадюка!

Когда б Устя вон вышла, хватило б ее силы Бориса чуток оморочить! А на двоих… нет, на двоих не хватит уже!

Будь проклято ее бессилие!

– Хорошо же! Боря, Платон Раенский пропал невесть куда! Прикажи искать его, прошу тебя!

– Боярин пропал?

– Со двора свели? – Устя не выдержала, за что и смешок от Бориса получила, и от Любавы гневный взор. Могла б вдовая государыня, пощечину б наглой девке влепила!

– Не предмет это для шуток гадких! Волнуются за него!

– Понимаю, государыня, – Устя ругаться не стала. – Не о том я, сказала неправильно. Откуда боярин-то пропал? Из дома или из палат государевых или ехал куда по делам важным?

Заскрипела Любава зубами.

Когда б не эта гадина, она б сейчас Борису просто приказала! И искали б Платошу тщательно! А с ней не получится ничего, разве потом время подгадать?

Посмотрела царица на Устинью, поняла, что в ближайшее время та от мужа не отойдет! А для Платоши-то каждая минута может важна быть! Зима ж на дворе! Мало ли что!

Лишь бы живым нашли, потом-то они с Варькой Платошу выходят…

Да и Сара с Евой молчат, но тех искать не попросишь, да и что ведьмам станет?

– Боярин Раенский по делам поскакал… Только не для обсуждения это, государь.

– Что именно, Любава?

Потупилась царица, сюда-то шла она в расчете на простой приказ, а пришлось историю придумывать. Плохо получилось, ну уж как есть!

– Платон… мужчина он, а Варваре уж не требуется ничего. Была у него полюбовница, вроде как из иноземцев, вот она его о встрече попросила, к ней боярин поехал.

– Затяжелела она от него, что ль?

– Да кто ж знает, Боренька?! Прикажи искать!

– Как любовницу-то звали?

– Сара Беккер.

И то… пусть и Сару поищут! Взяла моду – не объявляться после важного дела! А Любаве теперь гадать, получилось ли?!

– Ладно, прикажу я, пусть ищут. Не сказал ли боярин, куда ехать собрался?

Любава руками развела. Но путь боярина описала, вроде как там должен он был с любовницей встретиться, да поехать куда?

– Хорошо, – не стал Борис спорить. – Искать прикажу, а далее все в руце Божьей.

– Спаси тебя Бог, Боря!

Вышла Любава, а государь на Устинью поглядел:

– Почему мне кажется, супруга любимая, что скрываешь ты от меня что-то?

– Не кажется. – Устя потупилась. Она уж от Агафьи знала все. – Ты, любимый, прикажи искать боярина, а только знай – не найдут его никогда.

– Почему же?

– Потому как мертв он. А баба, про которую говорила Любава, – ведьма.

– Та-ак…

– Помнишь, Боренька, как на тебя порчу наводили? – Устинья бы всю правду мужу рассказала, да только о некоторых вещах лучше помолчать до поры. – Как коловорот обжег тебя?

– Поди не запомни такое.

– Она это была. К ней боярин и поехал.

Борис невольно груди коснулся, потер там, где обожгло его.

– Зачем, Устя?

– Всех причин не знаю я, Боренька, но к ведьмам за добром не ездят. А Божедар, слышал ты о нем, ведьму и уничтожил. Ну, и боярина заодно.

Боря пару минут размышлял, как быть.

Ежели так подумать, и ничего страшного не произошло. Злоумышление на государя смертью карается, а ведьма на него порчу наводила. И не врет ему Устя, это он видит, не умеет она ему врать. Все одно ведьма смерти повинна. Кто ее убил – просто приговор исполнил.

Боярин Раенский?

Его Борис и вовсе терпеть не мог. И убрать не мог – родственничек государыни, и смотреть на него противно было, тошно, ползает по твоему дому гадина ядовитая, а ты и лопатой навернуть ее не можешь – нельзя! Тьфу, пакость, придумается ж!

И зачем к ведьме он поехал?

И кто порчу на Бориса наводил? Нет-нет, понятно, что ведьма, а просил ее кто?

Так что…

– Прикажу я боярина искать, когда можно, а потихоньку боярину Пущину укажу не сильно усердствовать.

– Пусть усердно ищут, Боренька, пусть. Не найдут они ничего.

– Уверена ты, Устёнушка?

– Да, любимый.

С тем государь и приказ отдал. Пусть ищут. Только вот права была Устя. Не нашли боярина. Вовсе не нашли. И не одного его.

Опустел домик травницы в Иноземном квартале.

А еще боярыня Евлалия Пронская пропала. Но то уж вовсе никто, окромя близких ее, и не заметил.

* * *

– Матушка!

Роман Пронский на мать смотрел даже чуточку растерянно. И то сказать!

Как лет пять-шесть тому назад вышла за него замуж Ева, боярин и вовсе головой своей думать перестал. А зачем ему такие сложности?

Жена и подскажет, и направит, и сама много чего сделает. А теперь вот нет ее рядом, и дальше-то что? Как быть?

– Чего тебе – матушка! Вон уж седина в бороде проглядывает, а ума как не было, так и нет! Искать твою женку надобно, только тихо!

– Да?

– Чтобы не было нам никакого урона! Когда случилось чего…

– Да что с ней могло случиться-то? Маменька?

Проглотила слово ядовитое боярыня Степанида.

Что могло с ведьмой случиться? Ой, лучше тебе, сыночек, и не знать про то, и не думать даже, чаю я, целее будешь!

– Ты бы поговорил с кем из Разбойного приказа. Вот хоть и с боярином Репьевым, чай, послушает он тебя! Объясни ему, что неладное с женой случилось, искать ее надобно…

Хотя как ты ее найдешь, когда уж государыня не может? Но лишним оно и впрямь не будет.

– Поговорю, матушка. Сей же день и поговорю. А когда не найдется Евлалия?

– В церковь пойдешь, там ее рано ли, поздно мертвой признают, а ты еще раз женишься. Чего спрашивать?

– Но я… я Евлалию люблю!

– Ну и люби себе на здоровье, а только наследник тебе надобен!

– Жестоко это, маменька!

– А не жестоко вот так пропасть неведомо где? Мы за нее волнуемся, переживаем, а ей и горя нет?

Горя Еве действительно не было, хорошо ее прикопали, на три метра под землю, еще и кол осиновый в грудь вбили, и рот чесноком набили, какое уж тут горе? Упырицей и то не встанет, нечисть лютая!

– Хорошо, маменька, поеду сейчас к боярину Репьеву, поговорю с ним потихоньку…

– Вот и ладно будет, сынок.

Боярыня Степанида сама едва за голову не хваталась, и была у нее для горя очень веская причина.

Пропала невестушка любимая, ровно и не было ее на свете. И у иноземцев нет ее, никто и не видел, и государыня Любава не знает ничего… Куда бежать? За что хвататься?

У боярыни-то и своя беда неотложная, и без ведьмы не решится она никак!

Андрюшенька! Боярина Ветлицкого сыночек младшенький!

Любый ее!

Имя-то какое у него сладкое – Андрюшенька, и сам он ровно пряничек сахарный, так и хочется его всего облизнуть, надкусить…

Сейчас-то с ней он! Зелье у Евы крепкое, хорошо оно действует!

А потом его где взять?

Обещала ведьма новое сварить, да не поспела, омелы не было у нее! А что теперь боярыне делать?

Ой, горе горькое бабье…

* * *

Когда уехал сын, отправилась боярыня в покои невестушки. Знала она, где у той тайничок есть малый, на самый крайний случай.

Нет-нет, не будет она со злом лезть, ей другое надобно. В тайнике этом такие вещи хранятся, которые ни одна ведьма не бросит, бежать вздумает – так или с собой их заберет, или за ними вернется, Ева сама о том говорила. Сколько могла, она свекровь ценила, доверяли они друг другу, когда так вообще о ведьме сказать можно.

Под сундуком в любимой ее горнице тайничок тот… Вот и посмотрит боярыня, надобно только дверь запереть, не помешал бы кто!

Провела боярыня рукой по дощечкам пола, поддела одну из них, на другую нажала посильнее, тайничок и открылся малый.

А в нем…

Задохнулась боярыня, кулак ко рту прижала.

Среди самых важных настоек, среди вещей, которые не вдруг и найдешь, лежал и он.

Клинок с алой рукоятью каменной. Искусно он сделан, не вдруг и распознаешь, что не шпилька это. Ева говорила, бабка его чудом сохранила, когда бросить пришлось ей все нажитое, в волосы клинок у нее заткнут был, так и остался. Вроде как прабабка его заказывала у мастера какого… Да неважно это!

Важно, что бабка его Еве и подарила в обход дочери, та с клинком и не расставалась, считай. Или в тайнике хранила, или с собой брала, платье закалывала, а тут…

Ежели клинок в тайнике, значит, Ева за ним не вернулась. А может, и не вернется, когда в живых ее нет. А тогда как же…

Ох, что ж бедной боярыне-то де-е-е-е-елать? Где ж зелья-то брать?!

Андрюшенька! Радость моя…

* * *

– Любушка… нет нигде Платоши!

Варвара Раенская и слез уж не сдерживала. И будешь тут – шестой день от супруга ни весточки, ни волоска какого – ничего! Искали уж всех троих, и Платона, и Сару, и Еву искать просил потихоньку боярин Пронский, так ведь ничего нет! Ровно в воздухе трое человек растворились, а считая холопов, так даже и пятеро! Шестеро, Илью Заболоцкого хоть и не искали, а только не видел его никто с той поры! Вот и думай, что приключиться с ними могло? И Платон за себя постоять мог, и холопы у него боевые, а уж про двух ведьм и вовсе помолчим, все вместе они б от кого угодно отбились!

Нет никого!

Ни весточки, ни знака, ни даже веточки надломленной. Все Божедар хорошо сделал, не нашли ни могилы, ни следов каких.

Вот и выла Варвара, что та белуга, вот и лила слезы, что ни час. Любава ее понимала, самой плакать хотелось, да нельзя ей слабость показывать. Разорвут.

– Я человека послала на Лембергскую улицу, Беккеров расспросить приказала. Пропали и Сара, и Ева. Вещи оставили все и пропали. Понимаешь, что это значить может?

Ох как хорошо понимала это Варвара. Только вслух произносить не хотелось. Пока не сказано, живой он… наверное. А вдруг? Ну, бывают же чудеса на свете, а что чернокнижников они стороной обходят, потому как чудо – от Бога, а ведьмовство вовсе даже с противоположной стороны, о таком даже и думать не хотела Варвара Раенская!

Не хотела, а только Любава по ране полоснула безжалостно:

– Мертвы они. Обе мы это понимаем. Когда б похитил их кто, давно б нам чего передали, весточку какую, когда б своей волей они ушли… Сара никогда от Книги не ушла бы далеко!

– А ты… спрашивала?

– Книгу?

– Да.

– Книга говорит, что мертвы обе. – Нелегко Любаве эти слова дались. Понятно, не любила она ни сестрицу сводную, ни племянницу, да и чего их любить? Не о них разговор сейчас, о планах порушенных, перспективах упущенных! – Вчера я спрашивала…

Уж такое-то Книга чуяла. Жива ли ведьма, что с ней связана, мертва ли, все ведьмы Книгу кровью своей поили, все ей душой и телом принадлежали.

А ответ прост был. Ни Сару, ни Еву не видела больше Книга, а значит, нет их в живых. Нет ритуала такого, чтобы ведьму чернокнижную от Книги отрезать, его и монахи-то не придумали. Разве что сжечь обеих. А ежели ведьм нет, то и Платона тоже. Про холопов тут и вовсе думать нечего…

Осела Варвара на пол, как будто из нее кости вытащили, в волосы свои вцепилась, заголосила, тихонько покамест…

– Любушка!

Так и дала ей царица мужа оплакивать! Подняла, встряхнула, пощечину отвесила, чтобы в чувство вернее привести.

– Варька, не время сопли размазывать! Думать надо! Действовать!

Варвара лицо вытерла, на царицу посмотрела:

– Легко тебе говорить…

А все ж прекратился плач и вой, Любаве того и надо было.

– Легко?! Да они, считай, мои надежды на внуков похоронили! От меня, сама знаешь, не получатся дети, от Федьки тоже… А кому еще наш род продолжать?! Кому Книгу передать?!

– Ох, Любушка…

– Есть, конечно, способы, когда другого выхода не останется, использую я их.

Варвара головой покачала. Знала она про те способы, по доброй воле на них никто бы не пошел. Опасно это… и можно не выжить, и можно попасться легко… Нет, на такое лучше не решаться.

– Любушка, так придумала-то ты что?

– Не так чтобы придумала, спервоначалу за Платошу и сестру мне отомстить надобно, потом уж думать будем. А то и остальные планы мои сорвутся.

– А кому мстить-то? Любушка, ведь не знаем мы вовсе ничего, не ведаем!

Глаза у Любавы алым блеснули. Когда б видел ее Макарий, мигом понял бы, чем ведьмы от волхвов отличаются: у Любавы, казалось, сейчас и клыки изо рта полезут, и когти блеснут, так лицо исказилось!

– А вот послушай, Варенька. Обряд, который мы провести хотели… ну, ты и сама все знаешь. Кому он помешать мог? Не так даже: кто его почуять мог?

Варвара подумала чуточку. Так даже и лучше было, чтобы горя своего не осознавать покамест.

Выходило так, что в лесу особо людей зимой не водится. Тати?

Э нет, не тот случай. Рядом с Ладогой татей и нет, считай, Борис за этим хорошо следит. Разъезды посылает… Допустим, наткнулся разъезд на Платона. Что, не смог бы боярин им зубы заговорить да в другую сторону отослать?

И смог бы, и… Борису доложили бы. Что-то да просочилось, а тут – тишина. Не разъезды.

Не тати.

А кто тогда?

Илья освободился, напал на всех, сам помер… Домой-то не вернулся он? Так, получается? Нет, тогда б следы какие нашли. А нет следов, ничего нет… на такое только ОНИ способны, более никому такое не по силам, а им земля-матушка подчиняется, им все стихии покорны, тут и понятно, почему следов не осталось. Какие уж там следы, ежели ЭТИ вмешались! Слово тяжело упало, глухо…

– Волхвы.

– Правильно думаешь, Варька. Только волхвы, только они. А где у нас пакость эта гнездится?

Ежели о ведьмах говорить, то на Лембергской улице. А ежели о волхвах…

– Роща Живы?

– Правильно. Поговорила я тут кое с кем, нашли мне отряд наемников. Даже не наемники… шваль перекатная, правду сказать, иноземная шваль. Со всего квартала, с кораблей, считай, собирали.

– И зачем они тебе надобны?

– Рощу Живы сжечь, волхву убить. Одна она там, точно знаю.

Знала.

Была Добряна одна, все верно, до недавнего времени. Да и сейчас люди Божедара к себе внимания не привлекали. Провизию они в Ладоге покупали, в деревни не лезли, лишний раз не показывались никому – вот и не знала о них Любава. Откуда бы?

Чтобы точно знать, надобно было за рощей следить долго, а кто б ей сейчас это делать стал?

– Хм-м-м… а получится?

Ужаса эта мысль у Варвары не вызвала, ради статуса своего она бы и десять рощ сожгла. Только вот…

– Получится.

– А нам в том какой смысл? Допросить волхву ни у кого не выйдет, хоть ты жги ее, хоть что делай, да и опасно это. Что с Платошей – не узнаем мы от волхвы. Ну так и к чему начинать раньше времени?

– Предупреждение будет, – Любава глазами сверкнула. – Пусть твари, которые Платошу убили, узнают, что и мы сильны, и мы готовы ударом на удар ответить!

Может, и не полезла бы Любава в драку, и не поступила б так опрометчиво, а только… первый мужчина. Для ведьмы это связь важная, а Платон еще и друг ее, и поддержка в делах любых… И ярость голову туманила, вздохнуть не давала.

– А когда прознают про наше участие?

– Кто им скажет? Не сама я договаривалась, брат Сары помог.

– А он тебя не выдаст?

– Побоится. Да и Сара… нет, не рискнет он.

– Ну, когда так…

– Только так, Варенька.

Варвара руки сложила.

– Пусть это будет началом искоренения язычества на землях росских. Я за это помолюсь.

– Помолись, сестричка. Пусть у нас все получится…

Главное в любом деле – его правильное и благочестивое название, конечно. И сразу все становится намного пригляднее.

* * *

Кто бы боярича Заболоцкого в гриме-то признал? Да никто! Волосы ему в черный цвет выкрасили, бороду окладистую приклеили, в сапог орешек подложили, чтобы прихрамывал, вот и не признал Илью никто. По Ладоге Илюша прошел спокойно, да и в палаты государевы провел его слуга доверенный.

– Илюшенька, наконец-то!

Устинья брата встретила, на шее у него повисла с радостью. Илья сестру к себе привлек, по волосам рыжеватым погладил, потом чуточку отстранил, хотел было Борису поклониться, но государь рукой махнул:

– Рад тебя видеть, братец.

И так это хорошо прозвучало, что невольно улыбнулся Илья в ответ, забывая обо всех титулах.

Да, государь Борис Иоаннович, а только человек же! И семья ему надобна, и жена любимая, которая не предаст, и прочая родня, с которой хоть ты и поссоришься, и поругаешься всласть, а все одно они за тебя стоять до конца будут.

Илья и стоял бы с радостью. А только, чует сердце, не за тем его позвали.

– И я рад…

– Борисом зови, – понял государь его колебания. – Когда не на людях, то можно.

– Очень рад, Борис. Устя у меня хорошая, тревожится за нее душа. Знаю, ты сестру не обидишь, а все одно сердце не на месте.

– После того, что случилось, – понятно, – Борис только рукой махнул:

Конечно, не все ему Устинья рассказала, не о многом осведомлен был Борис. Но о том, что Илье скрываться надобно, знал. В ведовские дела Устинья мужа посвящать до конца не стала, сказала только, что через родную кровь можно порчу навести, но от такой и защититься можно, вот как она мужа защитила. А от чего защиты нет, так от порчи на смерть. Ежели кто Илью похитит да в жертву принесет, тут и Устю достать могут, и Аксинью. Сестер бросить Илья не решается, а только и подставляться ни к чему.

Государь это воспринял чуточку отстраненно, разве что плечами пожал: Так-то, положа руку на сердце, это дела волховские, его они не слишком касаемы. Вот когда враг на Россу придет – ему в бой идти, а ведьмы… ну так что же? Бывают они, встречаются, извели их волхвы – порадоваться надобно. Никто не жаловался?

Вот и хорошо, далее уж не его забота.

А ежели считает Устя, что брату ее покамест лучше прятаться, опять-таки, нигде не сказано, что всех ведьм перевели, но и с этим волхвы тоже справятся, дайте время.

– Илюша, может, и тебе теперь уехать? Сделано главное, померли обе ведьмы, а тебе теперь опасно в городе. Не дай Бог увидят!

– Мне и сюда приходить опасно было, так что же?

– Сюда не так опасно, и провели тебя потихоньку, и сам на себя ты не похож. Но вечно ты ж не станешь в роще прятаться, может, и правда поехать тебе за Марьюшкой?

Илья разгневался так, что сестру даже встряхнул слегка:

– Ты меня что – слизняком ненадобным считаешь?! Я не мужчина, что ли?!

Обиделась Устинья, ногой топнула:

– О тебе забочусь, поросенок! Ну и о себе тоже: случись что, побегу я тебя выручать!

– Да скорее я тебе на помощь сорвусь! Скажите, какая у нас тут богатырша выискалась, не иначе, дева-поляница родилась?

– Илюшка!

– У меня тут две сестры! Куда я из Ладоги?! Вокруг Машеньки сейчас народу достанет, а я еще и тут пригожусь тебе!

– Я о своей жене позабочусь. – Борис улыбнулся, на жену поглядел ласково. Илья потупился, как-то и забыл он, что не просто зять у него, а государь росский, потом все ж решился, плечи расправил, поглядел прямо:

– Верю, Борис. А все одно останусь. Так мне спокойнее будет, за себя я постоять могу, глядишь, и вам помогу чем.

– Спасибо тебе, Илья.

Переглянулись мужчины, симпатию друг к другу почуяли. Нет пока еще дружбы между ними, нет еще родства настоящего, а вот симпатия есть уже. Понимание, ответственность за семью свою, за близких, это обоим важно. А на этом фундаменте хороший дом построить можно.

Все у них хорошо будет, когда живы останутся.

Глядишь, и подружатся.

* * *

– Не получилось у меня с мощами, магистр. Теперь другое сделать надобно.

– Прикажи, магистр Родаль, все сделаем.

Есть в Ордене магистры, есть и Великий Магистр. Вроде как и равный, но первый средь равных. А на деле-то Эваринол скажет – Орден прыгать и квакать будет.

Вот и магистр де Тур слушает внимательно, понять старается. Голову наклонил, кудрями темными покрытую, брови сдвинул, низкий лобик наморщил. Силой-то Бог его не обидел, а вот смекалкой… М-да. Первое впечатление от магистра – на быка он похож, безмозглого и круторогого. А вот далее…

Не всегда магистр понимает с полуслова. И объяснять ему приходится долго и упорно, и растолковывать, но когда уж схватит он суть – только порадоваться можно…

Исполнит он все сказанное от и до. Не прибавит от себя ничего, не добавит – очень Эваринол таких уважал. Ему инициативные не надобны, вечно их потом из проблем вытаскивать не успеваешь, а то и по рукам наглым давать, только и ждут, чтобы на себя перетащить одеяло.

А Леон де Тур исполнитель просто прекрасный. Замечательный!

И взглядов придерживается правильных, никакие бабы и детишки ему глаза не застят, он и город целиком сожжет, когда Эваринол прикажет.

– Смотри, магистр. Как река Ладога вскроется, ты пройдешь по реке, отведешь корабли в стольный град Ладогу. И когда прикажет тебе наш человек, по команде его придешь в палаты царские. Вырежешь всех, чтобы и следа царской крови не осталось там… Государыня Любава и сын ее, Федор Иоаннович, те, кого помилуют они, те и остаться должны. Я тебе с собой три сотни воинов дам, больше просто нет у меня, да и не надобно более. Силой вам все одно Россу не одолеть, а ум да хитрость завсегда на нашей стороне.

– Прикажи, магистр!

– Приказал уже. Слушай, что сказано, да запоминай. Проведешь корабли в Ладогу, на якорь встанете, корабли мы товарами нагрузим. Сделаешь вид, что торговать вы редкостями приехали, оттого и охраны на кораблях хватает.

– Да, магистр.

Ценностей в Ордене и правда было – хоть ложкой ешь! Рыцари их откуда только не тащили. Из Святых походов возами везли, что-то и в карманах у них оседало, а остальное в сокровищницу Ордена вливалось. Нет, не считали рыцари это грабежом. К чему всей этой черни сокровища, все одно не знают они, куда их применить правильно. А вот Орден знает.

Он и деньги в рост дает, и земли покупает, и другое чего… Магистр всего и не знал, ну так на то Великий Магистр есть. У него голова умная, он знает точно[14].

– Придет к тебе человек. Вот, кольцо возьми. – На ладонь магистра кольцо легло, черный камень с выемками в нем. – Тебе второе такое принесут, ты их вот так сомкнешь – будешь знать точно, что от меня этот человек.

– Повинуюсь, магистр.

– По его приказу ударишь, а когда и куда – он тебе скажет.

– Хорошо, магистр. Только… я речи россов не знаю, толмача бы мне.

На губах магистра улыбка появилась, недобрая, змеиная.

– Будет у тебя толмач. Скоро уже будет, уже скачет сюда. Ты его до поры не показывай никому, да и сам он постарается, а Россу он хорошо знает, и провести вас сумеет, и лоцмана найдет не абы какого, а наилучшего, и в столице вам поможет.

– Хорошо, магистр. Я твою волю исполню.

Эваринол кивнул, Леона по руке потрепал:

– Я в тебя верю, мальчик мой.

И получил в ответ улыбку, исполненную обожания. Леон любил своего магистра, может, даже и не вполне платонической любовью. Любил, преклонялся, повиновался – все, как нравилось Эваринолу.

Родаль отлично понимал: если Россу не взять хитростью, то силой всяко не получится. Что такое три сотни рыцарей? Ладогу захватить и то не хватит, но взять и удержать власть – вполне. А там уж…

Сложится.

Есть и третий план, но его Эваринол более всего не любил. Потому как придется делиться, и многим. Ежели сорвется покушение на Бориса, надобно будет ему мир предлагать, а с миром и союз выгодный. Что с того, что женат росский государь? Жена, чай, не стена, предложат ему условия выгодные, и поменяет государь одну бабу на другую. А то и отравить ненадобную можно.

Только вот это уже не только от магистра, но и от короля Джермана зависит. А как подсунут царю бабу подходящую, так им и вертеть можно будет, хоть влево, хоть вправо, и детей его под себя воспитать. Но король… делиться придется.

А может, и не придется? Не получилось с мощами, получится с клинками!

Магистр встал и отправился в часовню. Помолиться об успехе предприятия.

Да, иногда и его разбирало желание чего-то попросить у Бога. Только вот помогало редко, очень уж цели у магистра были – о таких у Рогатого просить впору. Приходилось своими силами обходиться.

Авось и в этот раз… обойдется.

* * *

Гордон Беккер, единокровный брат Сары, свое воинство оглядывал.

Ну такое… неприглядное оно, честно сказать. С бору по сосенке, вразнобой, стоят, как им нравится, одеты во что придется, оружие – какое у кого есть – шваль, одно слово. Как получилось, на что денег у него хватило.

Вот зачем ему было во все это лезть? Зачем голову подставлять? Ан жизнь так прижала, что и выбора-то не оставила.

Отец Гордона, Джош, в Россу приехал на заработки. Фортуну искал.

Нашел, как же не найти-то на свою голову! На корабле и нашел! Рыжую, красивую, такую, что аж пар из ушей валил! И нашел, и дочь с ней прижил – Сару.

Потом, правда, Инесса ушла, оставив ему ребенка. Погоревал Джош, да недолго, ребенку мать нужна, ему уход и ласка, сошелся с Мартой – та ему и родила Гордона. И жили все потихоньку, Сарочку маленькую Марта приняла, не ущемляла ни в чем, по хозяйству управляться учила, как до́лжно, хорошо они тогда жили. До поры…

Инесса через десять лет объявилась. Тогда-то и выяснил Джош, что с ведьмой жил! И что дочь у него ведьма – тоже.

Не обрадовался, да и кто б на его месте счастлив был? Нет таких дураков! А только и выбора не было. В храм кинуться? Себя первого подставить под церковное покаяние, под монастырь? Нет, такого Джошу не хотелось. И Гордону тоже не хотелось, понятное дело.

Оставалось помогать Инессе и Саре в их делах.

Особенно много бабы с них не требовали, иногда письмо передать, иногда наемника найти, так, по мелочи. В основном Сара все крутила, с ней и Инесса, и Любава шушукались, к ней и шли, Гордона и Джоша так уж замечали, ежели очень надобно было. Мужчины и радовались, жизнь спокойная всяко дороже прибытка. Хоть и оплачивали бабы просьбы свои, и деньги давали просто так, а все одно – без них уютнее живется. Ведьмы же… неприятно рядом с ними, ровно сквозняком тебе в спину потягивает. Потом умер Джош, за ним Марта ушла, Инесса, Гордон же…

Вроде и женат давно, и своих детей у него пятеро, а все одно – не может он от ведьм отделаться. Свяжешься с такой пакостью, так до смерти не развяжешься… увы. Одно он у Сары выторговал: чтобы семья его не знала ни о чем, чтобы не трогали ни Анни, ни детей. Иначе он и правда в монастырь кинется…

Сара только фыркнула на это, но чего ей из-за мелочи с братом вязаться? У нее Любава есть, боярин Данила, дочка вон есть родная… мужа, правда, нету, прибрал его Господь. Потому Гордона просила она, когда уж вовсе выбора не было.

Не любил Гордон сестрицу, но и отказать ей не мог, вот ведь беда какая, терпеть оставалось да молиться, чтобы Господь эту нечисть прибрал. Ну, или Рогатый, тут Гордону неважно было кто, абы побыстрее…

Вроде и пропала сестрица, да тут еще одна родственница объявилась… Кем там ему Любава приходится, Гордон не задумывался особо. Кажись, племянница, и то по отцу только. Мало у них общей крови, верно, а тайны общие есть. Мерзкие такие, гаденькие, которые крепче крови повязать могут.

Пришлось ему побегать, нанимая наемников. Хотя… Сжечь рощу?

Ну и в чем беда?

Волхвы… верят в них местные, ну так что же? Гордон и вовсе с ведьмой в одном доме жил, покамест та к мужу своему не ушла, и знает про их силы да слабости. А волхвы – это, наверное, как ведьмы, только еще реже встречаются? Гордон хоть и в Россе рожден был, но воспитан-то в своих традициях! И в смерти волхвы ничего не видел страшного. Одной больше, одной меньше – вот еще ерунда какая! Главное, самому не пострадать.

Так что…

Выступили они не одновременно, вышли из разных ворот Россы, чтобы не заподозрили их, собрались уже на дороге. Гордон всех оглядел, еще раз указания дал:

– До рощи доходим… Факелы есть? Масло? Трут?

Все в наличии оказалось.

– Поджигаем рощу, там одна баба должна быть, старая. Вот ее стрелой надобно снять, издали. Волхва она, это как ведьма, только сильнее…

– А не обморочит она нас?

– Нет, она одна, нас много, не справится попросту.

Когда б не Божедар, так и вышло б все по его слову, по задумке Любавиной. Сильна волхва на земле своей, а только и обратная сторона у этой силы есть. Волхва от земли своей сильно зависит, а деревья… Когда маслом их облить земляным да факел кинуть, хорошо они горят, даже зимой. Поджечь место силы ее в десяти местах, так в одном-то пожар волхва, может, и потушит, а в остальных? Одна у нее голова, не десять. И руки тоже одни.

А еще… больно тем рукам будет.

Когда священную рощу рубить будут, волхве дурно сделается, гореть она будет, как в лихоманке, корчить ее будет, корежить, и чем долее волхва в роще той прожила, тем сильнее боль будет.

Связь между ними двусторонняя, завсегда так. Не отдашь – так и не получишь.

Все продумано было.

Оттого и не боялся Гордон, оттого и людей ему удалось легко набрать – все равно наемникам, в кого стрелять, кого жечь, а что такое волхва, они и вовсе не представляли.

А только вот не дошли до рощи поджигатели. Из города-то они разными тропами выбирались, а потом по одной дороге пошли, уж у рощи разделиться хотели. Помешать им Добряна не смогла бы, разве что ветер уговорить, метель поднять, закружить-завьюжить… да не столько сил у нее. Велигнев – тот мог бы и справиться, может, еще кто из сильных волхвов. Может, Устинья смогла бы. А Добряна…

Не могла она убивать, она волхва Живы-матушки, не Рода. Рука у нее на людей не поднималась, разве что ее саму убивать будут. А так… идут люди – и идут себе. Даже понимая, что происходит, не могла она просто. А вот Божедар очень даже мог.

Услышал он от Добряны, что идут иноземцы к роще, нахмурился. Явно ж не с добром они сюда идут, людей кликнул:

Да и не таились иноземцы особенно, топоры на плече кое-кто нес, горшки да бурдюки с маслом тоже, меж собой разговаривали, похохатывали. А вдруг волхва даже и собой ничего? Может, ее тогда не сразу убить, а того… попробовать перед смертью? Она как обычная баба – али еще чего у нее не так? А вдруг в роще деньги какие найдутся?

Да всенепременно найдутся, надобно только поспрошать получше, к примеру, когда волхву пятками в костер сунуть, она ж не выдержит, все расскажет? А гореть она как человек будет – или как дерево?

Божедар на это посмотрел, послушал, людей своих расставил, а как подошли иноземцы на нужное расстояние – и команду отдал:

– Огонь!

Короткая команда, а только с лихвой ее хватило.

Ударили тридцать арбалетов по толпе, в единый миг треть народа выкосило. А ведь не просто так их поближе к роще подпускали – выбрали место так, чтобы арбалеты успеть перезарядить и второй раз выстрелить, ежели убегать кто начнет.

Вот Гордон убежать и попробовал.

Не успел: болт арбалетный быстрее оказался, налетел, клюнул в поясницу – разом ноги отнялись, так Гордон мордой в снег и упал, завыл, понимая, что это уже конец, не вылечишь такое… Да куда там лечить! Уйти не удастся!

А стрелки второй залп дали – и за оставшимися татями кинулись. На всех еще и не хватило.

Потом добили тех, кто на дороге остался.

Пока тела к роще стаскивали, а Добряна распоряжалась, кого да под какое дерево положить, пока обыскивали (что с бою взято, то свято), Божедар главным занялся. Специально приказал не добивать Гордона, того хорошо видно было. И одет он не в пример наемникам, и оружие у него дорогое, и на пальцах перстни самоцветные…

Взял нож да и примерился.

– Сейчас глаза тебе выскребать начну. Тщательно, до кости черепа. Потом зубы по одному начну выламывать, потом уши порежу… постепенно, на лапшу. А убивать я не стану тебя, нет, я тебя вот так, за ноги, по дороге оттащу да и брошу, все одно ты никому ничего не расскажешь, нечем тебе будет…

Гордону того с избытком хватило, и начинать не понадобилось.

– Я… не…

– Могу и убить. Но в обмен ты мне расскажешь все.

– Что ты знать хочешь?

– Кто тебя послал сюда?

– Государыня Любава.

– Откуда вы друг друга знаете?

Допрашивал Гордона Божедар долго, может, часа три, уж и трупы все убрать успели. Ответы себе для памяти записал, не все запомнить можно было.

Те же имена, адреса…

Божедар себе пообещал посетить кое-кого. А может, и не только посетить. Лес вот удобрили, в Ладоге-реке рыбы тоже голодные, подкормить надо!

Пора наводить порядок в доме своем! Пора… пока другие тот дом не отняли.

* * *

Рудольфус Истерман письмо и перстень магистерский получил, ахнул от ужаса.

Это что же деется-то?!

Ему самому на Россу возвращаться? Нет, не договаривался он так-то. Или?..

А и что он теряет такого, когда подумать? Ежели не один, не сам по себе пойдет он, его на корабле повезут, под защитой надежной? Чай, на орденские корабли и пираты нападать побоятся.

И… когда власть поменяется, лучше рядом быть, о заслугах своих сказать погромче, чтобы и услышали, и заметили, и оценили по достоинству, чин какой дали, землю, титул…

И побольше, побольше!

Но как же с приказом Бориса быть? Руди-то знает, не будет Бориса – в пыль все его приказы обернутся, он и постарается, но не знают о том его спутники, боярин Прозоров не знает, а ему приказ Бориса выполнить надобно.

А как быть?

Долго не размышлял Руди, спустился вниз да и к боярину Прозорову подошел:

– Яков Саввич, я плохие известия из дома получил.

– Что в Россе не так?

Руди руками замахал, заулыбался:

– Нет, Яков Саввич, в Россе хорошо все! – Что и жалко-то, не взяла их лихоманка. – Но я ж отсюда родом, вот мне и написали. Брат у меня приболел, хотел бы со мной проститься.

Боярин Прозоров кивнул:

– Серьезно это?

– Очень серьезно. Молиться буду, авось Господь смилуется, но лекари говорят, надежды мало. О, мой несчастный брат!

– Господь милостив. – Яков Саввич Прозоров перекрестился, на Истермана посмотрел. – Так чем помочь-то тебе, Руди?

– Отпусти меня, боярин, примерно на месяц? Съезжу, разберусь я с делами наследственными, да и к вам вернусь.

Яков Саввич тут же и успокоился. Истермана он давно знал, родственных чувств у него, как на яблоке – шерсти, а вот когда речь о деньгах идет – дело другое. Ради денег Истерман на елку залезет – не уколется! Ну когда так…

– Езжай, Руди, да возвращайся побыстрее. Сопровождение дать тебе?

– Ни к чему, люди и тут понадобятся. Я покамест съезжу, ты, боярин, тоже прокатись, не побрезгуй. Я тут договорился с чудаком одним. Старый барон Давлер всю жизнь к себе в поместье редкости да ценности стаскивал, правда, и дряни всякой натащил – гору. А недавно и померши он. Вот я с его наследником и списался, и договорился, чтобы нам показали все. Толмач есть у нас на всякий случай, а уж сторговаться ты, боярин, сможешь! Да повыгоднее!

– Давлер…

– Его еще Безумным Барахольщиком кличут, не доводилось слышать?

В глазах боярина интерес вспыхнул.

– А, про такого слышал. Чокнутый собиратель.

– Вот-вот. Он самый.

– Мы в очереди первые будем, наперед все тебе покажут, боярин, потом уж всем остальным.

– Ишь ты… молодец, Истерман. Так государю и скажу: старался слуга твой, много чего нашел ценного.

Боярин-то от души хвалил, а Истерман свечам сальным радовался, в неровном свете и не видно было, как его аж перекосило на миг.

СЛУГА!

Скажи еще – холоп!

Погоди у меня, гад, ты еще дождешься плетей, допросишься! Лично пороть тебя буду, боярин, а не то еще что похлеще придумаю!

Но боярин Прозоров его чувств и вовсе не заметил, удачному сговору радовался.

Руди тоже улыбался.

Что с наследником Безумного Барахольщика лично магистр Эваринол говорил, что должен барон столько, что, считай, там все имущество – Ордена… Пусть его!

Поторговаться и наследник сумеет, авось и себе чего выжмет. А Эваринол Родаль готов был пожертвовать малым ради великого. Пусть его, то барахло… ежели удастся ему Россу подмять, это будет как кошелек из одного кармана в другой переложить.

Назавтра же Руди выехал из трактира. А через два дня, в дороге, чуточку внешность поменял. Купил краску черную, волосы себе покрасил, а брови и ресницы у него и так темные были, их он так, подчернил самую малость. Кожу другим снадобьем вымазал, потемнела она слегка… Из очаровательного блондина брюнет получился, только постарше, но все одно – очаровательный[15].

Так и отправился в Орден. Понятно, кто хорошо его знает, тот сходство заметить может. Но вряд ли кто приглядываться будет.

А Руди все ж спокойнее будет до поры.

Даже на корабле – вдруг его заметит кто? Заметит, Борису напишет… Почтовые голуби летают быстро, даже зимой. А сорвать по глупой случайности все дело…

Нет!

Только не это!

Как может покарать озверевший от ярости магистр, Руди понимал. И жить ему хотелось.

* * *

Невесело было в спальне государыни Любавы. Сидела у окошка Варвара Раенская, иголкой в ткань тыкала, да узор не получался.

Так и не нашли Платона, но сердце ведало – мертв ее супруг, не то б давно объявился. А кто его убил? Как получилось?

Не ясно.

Хоть и говорит государыня о волхвах, а только тоже все это вилами на воде писано. Самое страшное, что в мире есть, – неизвестность. Самое жуткое…

Любава дверью о косяк грохнула:

– Не затяжелела эта дурища! Не прошел ритуал!

Варвара руки к щекам прижала. Все еще хуже получалось, чем спервоначалу думалось. Ежели и ритуал не состоялся, значит… прознал кто-то заранее, ДО ритуала?

Людей перебил, сделал все, чтобы не удалось им… а КАК?! Кто предатель, где он?!

– А Илья Заболоцкий? Ничего о нем не известно?

И известно не могло быть, Илья из рощи и не выходил, считай, и нечего ему было покамест в городе делать, к Устинье раз пришел, да и хватит ему того. А слугам-то, которых Любавины подсылы расспрашивали, не сказали ничего, вот и отвечали они честно – мол, не знают, не ведают. Не бывал боярич на подворье… а вот с того самого дня и не бывал! Пропал, как есть пропал батюшка наш, Илья Алексеевич, ох горе, горюшко!!!

– Ничего, – Любава нос сморщила. – Не знаю уж, что там такое случилось, кто повинен, но ритуал точно не прошел. Ежели повезло нам, то хоть одним Заболоцким меньше стало! Вот семя поганое!

С этим Варвара согласна была.

– И… Гордон? Не объявился он?

– И он пропал, как не бывало! Можно бы еще кого послать, да не рискну я более. Не хватит у меня верных людей, а и до Бориса дойдет – тяжко мне придется.

– Ждать будем?

– Дождемся… за мягкое место нас прихватят да на воротах повесят!

Варвара вздохнула… Оно понятно, не сами по себе их беды, кто-то супротив них встал, да вот не ясно, кто это. И делать что-то надобно, и что делать – непонятно.

– А что делать теперь? Любушка?

– Что-что… наследника Федору дать. Ежели дура эта не затяжелела, надобно бабу найти, а лучше двух или трех, чтобы хоть у одной мальчишка появился, заплатить им да ребеночка себе и забрать.

– Любушка!

– Чего ты воешь, Варька?! Сама знаешь, не видать мне детей от Феденьки, Устинья мне, может, и выносила б внука, а эта… слаба она, глупа. И жертвы нет. Разве что отца ее использовать, ну так его сюда ранее лета и не притащить. И на таком расстоянии я ритуал проводить не рискну, и сил не хватит у меня.

– Тогда…

– Найти ребенка, лучше нескольких, выдать за Федькиного сына или дочь, ежели выбора не будет и все девки появятся. А по весне и начинать все, как Ладога вскроется. Только с Аксиньей поговорим, объявим, что непраздна она, пусть всем о том говорит, дурища.

Варвара размышляла, шитье пальцами перебирала, нитки комкала. Клубок неопрятный, лохматый получался, да ее это сейчас мало волновало.

– Баб я найду тебе. Только вот… Книга? Ее же только по наследству передать можно, только прямому потомку?

– Этим я потом займусь, как планы наши осуществятся! Сама ритуал провести не смогу я, да и не надобно, Книга мне поможет, не захочет она, чтобы род наш прервался, а чтобы ее унаследовать, баба надобна. И с сильным даром, и моей крови. Евка, дрянь, говорила я ей – роди ребенка, а она все отнекивалась!

Варвара ту причину, по которой Ева ребенка родить отказывалась, хорошо знала.

– Любушка, так ведь Ева тоже не из самых сильных ведьм, ты знаешь, чего боялась она.

Покривилась Любава:

– Сара тоже… могла б на себя все взять, а Ева родила бы спокойно! У одной сил не хватало, у второй умения, вот и результат, без наследницы род наш! А как теперь Книгу передавать?!

И о том Варвара думала тоже. Знала она, ЧТО от Любавы понадобится, знала, как Книгу передать можно. Понимала, что добровольно на такое не пойдет Любава…

– А что делать-то будешь?

– Есть у меня план, смогу я Книгу передать и сама не пострадать.

– Это как?

– Не двое человек в семье моей осталось, трое. Я, Федор и Аксинья. Покамест она с ним кровью общей связана, силой, как пуповиной, того довольно будет.

– Не думала я о таком.

– Я подумала: И внук или внучка мне надобны, а когда не получится, найду, кому Книгу передать.

– Не понимаю я тебя, Любушка. Слишком уж ты закрутила… Прости меня, дуру старую!

Любава на Варвару посмотрела с легким превосходством. Ну да, где уж тебе в таких вещах разбираться, твое дело детей мужу рожать…

– Две сестры у меня есть, с древней кровью. Сильной кровью. Устинья и Аксинья. Вот ежели одну из них в жертву принести правильно, то со второй Федька мне внучку или внука зачать сможет. А уж как она ребеночка выносит, так и посмотрим. Ежели девка ро́дится, Книгу ей передать можно будет. Ежели не выносит ее Аксинья, все ж не так сил много у нее, можно под нож дуру, Книгу в другой род передать, а ведьму к себе привязать, спервоначалу слаба она будет, помощь ей понадобится. Еще и в выигрыше мы останемся.

Варвару этот план жуткий и не тронул даже. Она пару минут подумала, кивнула:

– Права ты, Любушка. Это делать надобно после того, как Федька на трон сядет, а Борька помрет. Жена его в монастырь поедет, да не доедет, перехватим ее по дороге. А там… Лучше, конечно, Аксинью прибить, она куда как слабее, глупее, да и вообще умом может тронуться.

– Ребенка она и без ума выносит, понадобится – к кровати привяжем. А вот Устинья не по нраву мне, слишком уж умна и хитра.

– На тебя похожа, Любушка.

Любава в Варвару подушкой швырнула:

– Помолчи, дура!

Варвара и помолчала, только с тоской подумала, что Платон бы… Ох, Платоша, как же ты таким неосторожным оказался? Как ты себя убить дал?

Ох, горе горькое…

* * *

– Когда б увидел кто эту картину – глаза бы протирал долго да отплевывался.

Никто Божедара не слышал, оно и к лучшему было. Как поверишь в такое-то? Сидит волхва на пенечке, ревет от души, а вторая ее по голове гладит, успокаивает. Лучше и не видеть, и не верить – спокойнее жить будешь. Волхвы – это ж сила! Опора! И сейчас вот так она расклеилась, сопли ручьем, слезы, что дождик весенний, не останавливаются, льют и льют…

– Ничего, Добрянушка, прошло все, не вернется уж…

– Да… а когда еще кого наймут?

И то сказать, перепугалась Добряна. Не воин она, волхва мирная, лечить да новую жизнь выращивать – вот дело ее, а как быть, когда убивать тебя идут? И ведь когда б не Божедар, когда б не Агафья с предупреждением ее, не Велигнев… достигли б они цели своей.

И пришли бы, и подожгли, и убили бы, и к этому времени от рощи Живы-матушки уж и пеньков бы горелых не осталось.

Добряна-то умом понимала, что опасность быть может, оттого и не ворчала, и не возмущалась, а все ж не по норову ей происходящее было.

А когда она поняла, что вот что могло быть, когда смерть рядом промелькнула, крылом мазнула по сердцу… Да не боялась она смерти, другое страшно было: что рощу сожгут, что волхвы новой не будет, что Живу-матушку подведет она! Вот это и страшно!

Не своя смерть, ты-то умер – и все уже, и ты в Ирии Светлом, а вот когда погибают те, кто тебе доверился, когда дело жизни твоей прахом идет, когда…

– Наймут, конечно, цела еще голова у гадины, мы хоть хвост и отсекли, да зубы целы.

Добряну еще больше затрясло, невольно руки в кулаки сжались:

– Убила бы!!!

– Убила б ты, как же…

И снова – когда все понимают все, а вслух говорить – чего уж? Не просто так Любава в палатах царских сидела, много она себе сторонников нашла, много у нее планов хитрых и подлых. Покамест все выявится – время надобно, а в это время и себя бы еще как сберечь?

– Что делать-то, Агафья?

– Чего ты глупость спрашиваешь? Сама не знаешь, что ли? Вон у меня какая смена растет хорошая, а у тебя кто? Ты учишь кого или просто сидишь в роще своей, ни о чем, кроме березок, не думая?

Поняла Добряна, улыбнулась. Раньше за такие слова она бы ругаться стала, крик подняла, а сейчас… И верно ведь! Давно пора ей ученицу взять, а то и не одну!

– Хорошо же, возьму себе ученицу, буду смену готовить.

– Трех учениц возьми, так оно вернее будет.

– Почему трех-то?

– А ты посмотри, какие парни вокруг. Наверняка хоть одна да замуж выйдет, а то и две…

Добряна рассмеялась невольно.

– И то верно. Даже ежели одна замуж выйдет, а вторая в роще сидеть не захочет, хоть одна-то да справится. А нет, так и еще учениц найдем! Надобно уж смену себе готовить, нечего тянуть!

Хоть и есть еще у Добряны лет тридцать-сорок, а то и поболее, ну так что же?

– То-то и оно. Напиши Беркутовым, еще кому из родни своей напиши, ежели есть у них девчонки на погляд, пусть приезжают, привозят их сюда. Будем смену растить, будем учить да воспитывать, мало нас, сама видишь, беда пришла стоглавая, а рук у нас куда как меньше оказалось.

Добряна кивнула решительно, слезы вытерла, с пенька поднялась.

– Сделаю, Агафья. И… прости меня, когда глупости говорила. Не со зла я, не понимала многого, не видела, не задумывалась. А тебе-то куда как труднее пришлось.

Улыбнулась в ответ Агафья Пантелеевна. И то верно, среди людей завсегда сложнее, нежели среди берез. Березы-то спокойные, где посадишь, там и расти будут, а с людьми… ох, не получится так с людьми! Куда им до березок-то!

– И ты меня прости, когда я тебя обижала в чем. И река надобна, и озеро, а что договориться нам трудно, так ведь характеры. Две старухи склочные… ты-то не знаю, а я точно.

Рассмеялись женщины.

И то верно, одна на месте не сидела, сил не копила, крутилась среди людей помаленьку, вот и видела много, и знала. Вторая же о роще заботилась, силы умножала, растила да копила, вот и сложно им сразу услышать да понять друг друга. А как беда пришла – объединились, плечом к плечу встали, сила сразу и приумножилась. Потом и Добряна себе учениц возьмет, и Агафья внучку учить будет, так и сложится, так и дороги их продолжатся. Главное, что поняли они друг друга, договорились, а остальное все будет. Знала бы Любава, что наделала, так от ярости взвыла б и повесилась на собственной косе.

Не знала. К сожалению.

* * *

Михайла даже не удивился, когда сорвался Федор с охоты домой. Позвала его царица вдовая, вот и полетел он. Ну так что же, мать есть мать. А вот причину знать хотелось бы. Михайла и узнал ее, Федор в покои к матери сразу же помчался, влетел, Любава ему объятия раскрыла, обняла, поцеловала, провозгласила громко:

– Феденька, радость-то какая! Отцом ты станешь скоро!

Аксинья в тягости?

А Михайла о том и не слышал, а ведь должны были на каждом углу толковать! Странно… хотя могут и скрывать до поры. И так делают, когда баба слабая, не уверены, что ребеночка она доносит. От дурного взгляда, от пакостного слова прячут. А только тогда б и еще старались прятать сколько можно? Странно это как-то…

Федор на Михайлу поглядел, рукой махнул:

– Вон отсюда все!

Михайла поклонился да и вышел. Эх, подслушать бы, о чем речь пойдет! Почему-то казалось ему, что важное там говорят. И для него важное!

Но…

Устинья про глазки и ходы потайные знала. А Михайла хоть и догадывался, да попасть туда не мог. И Любава знала. И комнату выбрала такую, чтобы не подслушали их точно. Федора к себе поманила:

– Соврала я, сынок, уж прости меня.

– Матушка, да что ты… Не нашелся дядя Платон?

– Я б тебе мигом отписала. Нет, не нашелся.

– А…

– И ритуал пройти не успел, иначе б получилось все у вас. Вот что, Федя, мы к Аксинье сейчас пойдем. Запоминай, что ты говорить должен, а мы с Варварой за себя сами скажем. Понял?

Федя запоминал старательно, хмурился.

– Матушка, может, просто поколотить ее? Вот и ладно будет?

– Нет, Феденька, нельзя покамест. Не хозяева мы тут, не надобно забывать…

Федор скривился, да крыть нечем было.

– Ладно. Пойдем к дуре этой! Дело делать надобно.

* * *

Аксинья у себя в покоях сидела, покров на алтарь расшивала. Ничего-то ее не радовало сегодня. Ни летник шелковый, ни сарафан нарядный, золотом шитый, ни украшения драгоценные – кро́ви у нее начались, регулярные, не в тягости она. И в этом месяце не затяжелела, а уж как надеялась! Как мечтала она!

Когда б у нее ребенок был, все б иначе было, и ее б уважали, кланялись земно. А так…

Несправедлива жизнь!

Устька по коридору идет, перед ней и бояре шапки ломают, а Устинья каждому приветствие находит, каждого о чем-то да спросит, улыбнется, здоровья пожелает… Царица она, понятно, а все ж таки улыбаются ей искренне, не по обязанности. И слуги шепчутся, мол, добра, мудра да уважительна – очень обидно сие.

А Аксинья ровно тень какая. И видят ее, и ровно не видят… нечестно так-то! Несправедливо! И никто про нее ничего не скажет лишний раз, вроде как женился царевич – и пусть его. И муж Устинью на руках носить готов, а Федька об Аксинью только что ноги не вытирает!

А она что?!

Чем она хуже сестры?!

Нечестно так-то!

Куда уж Аксинье понять было, что не соревноваться с сестрой надобно, а своей жизнью жить, своим удачам да победам радоваться, свое счастье строить, на чужое не оглядываясь…

Не под силу ей это было. Когда б не Устя – другая бы нашлась для зависти да ревности. Но тут уж так сложилось…

Дверь в горницу отворилась, муж вошел, за ним мать его и Варька Раенская в черном платке, ровно ворона какая. И чего она так закутывается? Мужа-то ее еще не нашли, может, и жив покамест?

Аксинья честь по чести встала, поклонилась в пояс:

– Феденька, муж мой…

– Ждала, женушка?

– Ждала, муж мой.

А что ей еще сказать было? Не правду ведь говорить? Ждала… что кабан тебя клыками пропорет или медведь какой сожрет! Мечтала о том и молилась ежечасно!

Не повезло!

Сволочи, а не звери, мог бы хоть один для Аксиньи постараться!

– Поговорить нам надобно, Аксиньюшка, – свекровка вступила. Голос медом полился, Аксинья чуть не скорчилась от сладости приторной.

– Государыня…

– Аксиньюшка, сыну моему наследник надобен.

– Рожу я ему деток, может, в следующем месяце и понесу уж, матушка.

– И такое может быть, Аксиньюшка. Да я к тебе с другим. Есть уже у Феденьки ребеночек.

– ЕСТЬ?!

У Аксиньи рот шире ворот открылся, хоть ты телегой заезжай. Любава закивала радостно:

– Есть, Ксюшенька, есть! Радость такая… нечаянная!

– А… э…

– Просить тебя хочу. Ты пока не в тягости, а я внучка хочу понянчить, потому скажем мы всем, что непраздна ты, а как разродится Феденькина симпатия, так мы ее ребеночка за твоего выдадим, словно это ты ро́дила.

Аксинья спервоначалу онемела от ужаса, а потом опамятовалась, аж завизжала от возмущения, ногами затопала:

– Да вы в уме ли такое мне предлагать?! НИКОГДА!!!

Х-хлоп!

Пощечина от Федора визг оборвала в единый миг, Аксинья к стене отлетела, стукнулась крепко, рот кровью наполняться начал. Бил он сильно, но ладонью, хорошо хоть зубы уцелели.

– Молчи, дура! Твое дело рот открывать, как сказали!

Аксинья всхлипнула, громко рыдать побоялась… Так-то ее не били никогда. Отец порол – бывало, но ведь жалеючи, а тут и видно было – забьет! Вон, смотрит глазами бешеными, на шее жилы вздулись. А потом подошел, рядом на колени опустился да и слизнул струйку крови, которая у Аксиньи изо рта текла.

И так это страшно было… Аксинья замерла, ровно птенчик перед гадюкой, не шевельнуться, не вздохнуть…

– Сделаешь, как сказали тебе. И подушку привязывать будешь, и ребеночка примешь потом, и никому усомниться не дашь, что твое это чадо. Поняла, дурища?

– Д-да… – кое-как прошептала, кровь сильнее потекла, и Федор ее еще раз слизнул.

Любава, видя такое дело, усмехнулась себе:

– Ну, мы пойдем, Феденька, ты нам потом скажи, как Ксюшенька свободна будет. Я и объясню, что говорить да как ходить.

Федор на мать и не взглянул, стоило двери закрыться, как клочья одежды в стороны полетели. И это еще страшнее остального оказалось.

Конечно, на все Аксинья согласилась, только бы не убили… и отчетливо поняла – убьют.

Все одно убьют… только сейчас до нее Устины слова доходить начали: в палатах – возле смерти! Только сейчас она понимать начала, почему сестра тише воды, ниже травы ходила, глаз лишний раз не поднимала.

Только сейчас.

А толку чуть… поздно уже, все, что могла, она порушила.

Поздно…

* * *

– Стой, дед!

Одинокий путник, да на дороге – добыча лакомая. Ничего не возьмешь с него?

Это вы не понимаете толком! Одежка есть какая-никакая, сапоги, справа хорошая, может, и в мешке чего найдется… сам путник?

А кто его собирался живым отпускать?

Это и на дорогах Россы, и в Лемберге, и в Джермане… тати – они нигде не переводятся, хоть и называются по-разному.

Остановился дед, оглянулся.

Выходят из кустов двое татей, у одного арбалет на плече, старенький, из такого уж не стрелять надобно – на стенку вешать для красоты али и вовсе огород копать. Ну так деда напугать много и не надобно.

– Стою, сынки, стою. Чего вам надобно?

Переглянулись тати, заржали аки лошади стоялые. С дерева ворон закаркал насмешливо, зло. Тот, что с арбалетом, на дорогу кивнул:

– Чего нам надобно, дед? Ты котомку брось, посмотрим, что у тебя там. Подорожная – слышал такое слово?

– Как не слышать.

А второй удавку на пальцах растягивает. Понятно, чего одежку-то лишний раз дырявить да кровью пачкать, ни к чему – деду и удавки хватит.

– А коли слышал, то и…

Дослушивать Велигнев и не стал уж. Выпрямился, посохом о дорогу пристукнул едва видимо, а в следующий миг и началось! Вроде и не такая уж зима на дворе, а ветер взвыл, ровно дикий зверь, ударил татей в грудь, опрокинул, метель поднялась, да такая – хлещет ветром, ровно розгой, по лицу, по глазам, рты снегом забивает… Тут и сопротивляться не знаешь как. Дед где?

Да кто ж его знает, стоит себе?

Велигнев и стоял, смотрел, как внутри кокона снежного двое сначала мечутся, выход ищут, потом смиряются, на землю опускаются, а там в них и дыхание жизни замирает. Минут тридцать стоял. Ворону уж сидеть на сосне надоело, спустился он на плечо к хозяину. Чего лапы-то морозить?[16]

Потом Велигнев посохом земли коснулся, ветер отозвал, как собаку цепную. Татей даже трогать не стал – зашагал себе. Да и чего об них руки марать, о собак ненадобных? Они о ком за свою жизнь побеспокоились? Подумали?

То-то и оно. Дрянь, а не люди, и жалеть их нечего, Велигнев лучше тех пожалеет, кто этой пакости на дороге попался, да защитить себя не смог. И пойдет себе потихоньку. Ему еще долго идти…

* * *

– Радость у нас, Боренька!

Борис на Любаву посмотрел без особой радости. Кому как, а ежели ей радость, может, и всей Россе гадость будет. Очень даже легко.

– Какая радость, Любава Никодимовна?

Не матушка, не государыня, вежливо все, не придерешься, а неприятно, вон глаза как сверкнули.

– Ксюшенька наша непраздна, государь. Глядишь, к зиме Феденька и отцом станет!

Борис улыбнулся невольно, на Устинью покосился.

– Рад я за него, очень рад.

Сам Боря молчал покамест о счастье своем. И Устя попросила, и не уважал он тех, кто просто так языком о самом важном болтает.

Твое это!

Твое и супруги твоей, и нечего тут языком мотать вдоль и поперек, не случилось бы дурного глаза, а то и чего похуже. Глазами-то много вреда не наделаешь, так тут способы и попроще есть: где подлить чего, где толкнуть кого… В палатах государевых и не такое случалось, он про то ведал.

– Боренька, прошу, разреши остаться, и Ксюшеньке во время беременности помочь, и ребеночка на руки принять! Первый внучок мой… потом поеду я в монастырь!

Это Борису уже куда как меньше понравилось, но спорить не стал он, рукой махнул:

– Дозволяю. И принять, и покрестить. Как раз и в монастырь поедешь, Любава Никодимовна.

Не забыл. И прощать ничего не собирался он, просто отложил ненадолго. Любава зубами скрипнула, а мед лить не перестала, как водится – пополам с ядом.

– Боренька, миленький, вы-то еще ребеночка не ждете? Может, Устеньке к сестре сходить, побеседовать с ней?

– Когда разрешит Федор Иванович, с удовольствием я с сестрой пообщаюсь, – Устинья молчать не стала.

– Вот и ладно. Повитуху прислать тебе?

– Может, Адаму сестрицу осмотреть? – Устинья вновь голос подала. – Доверяю я ему, человек он хороший, да и лекарь от Бога.

Любаву аж перекосило:

– Да чтобы чужой мужчина до моей невестки дотрагивался?! Безлепие творишь, Устинья!

– Государыня Устинья Алексеевна, – Борис такие мелочи спускать и не собирался. Ерунда, казалось бы?

Ошибаетесь, сначала кажется, а потом и мало не покажется. Раз спустят, два спустят, на третий заплакать захочется.

– Все одно – не дозволю! – Любава руки на груди скрестила.

Тут Борис настаивать не стал, тут его власти нет, чужая жена Аксинья, пусть что хотят, то и творят с ней.

– Хорошо, Любава Никодимовна, будь по-твоему. Но ежели по вашей неразумности скинет Аксинья ребеночка – строго спрошу. – Борис скипетр погладил да и отпустил мачеху кивком. Та ушла, довольная, всего она сегодня добилась, чего хотела. А что укусить не получилось, ну и такое бывает. Случается…

Устинья на мужа посмотрела, из-за трона вышла, на колени рядом с ним опустилась:

– Боренька, когда дозволишь, я б и правда к Аксинье сходила.

– Прикажешь, да и приведут ее к тебе.

– С Федором, с няньками-мамками, с прислугой верной Любаве… Сразу ведь не выгонишь всех, да половину и не за что. И не разберешься так-то, в один миг. Мне бы с ней один на один поговорить, подумаю я, как это устроить, когда не против ты будешь?

И с этим Борис согласен был.

– Делай, Устёна, как пожелаешь, твоя сестра, тебе и решать.

– Кажется мне, Боренька, что плохо Аксинье. И у меня душа за нее болит.

– Она сама того хотела, сама Федьке радовалась.

– Глупенькая она. Маленькая еще…

– Ты ненамного старше, Устёна.

– А иногда кажется – на целую жизнь.

Боря жену обнял, к себе притянул, руку на животик положил. Покамест плоский, ничего не ощущается, но точно знал он – их уже трое. И так тепло на сердце становилось! Так радостно!

Его жена.

Его ребенок.

Есть ли большее для человека счастье? Для него – нету. Лучше он сам костьми ляжет, а их в обиду никому не даст! Никогда!

Устёнушка, счастье мое нежданное-негаданное, сердце мое, жизнь моя…

* * *

– Магистр Леон де Тур?

Здоровяк, сильно похожий на быка, в алом плаще с коричневым крестом на нем, повернулся к мужчине, который его окликнул:

– Чего тебе?

– Магистр, прошу уделить мне время. Великий Магистр меня знает.

Эти слова мгновенно решили дело в пользу незнакомца. А может, перстень с черным камнем, который тот с поклоном протянул магистру. Леон тут же приложил его к своему – и совпали камни точка в точку. Добро пожаловать, посланец.

Ежели ему доверяет САМ Великий Магистр – перед Эваринолом Леон преклонялся. Силу он уважал. Умом он восхищался, не понимая, как может хлипкий человек держать в повиновении столько рыцарей, как это вообще происходит, почему все прогнозы Великого Магистра, все его слова, все расчеты оказываются верными… Сам Леон мог предсказывать только на обычном, бытовом уровне.

К примеру, если он шел напиваться, то точно был уверен, что не остановится, и мог выложить заранее часть денег. Или заплатить вперед трактирщику, чтобы тот его с утра рассолом отпоил. Но так-то каждый может!

А предсказать, что в других странах случится?

Леон просто преклонялся перед умными людьми, понимая, что есть вершины, до которых ему, увы, не дотянуться.

Если этот человек может быть полезен Магистру Эваринолу – его стоит выслушать.

Если нет, он поплатится за свою дерзость.

Впрочем, Рудольфус Истерман мог ничего не опасаться, покамест он был полезен Ордену.

– Кто ты?

– Меня зовут Рудольфус Истерман. Мейр Истерман. Магистр не говорил обо мне?

– Говорил, – Леон уже с большим интересом поглядел на мужчину. – Он описывал тебя иначе, мейр.

– Это краска и другая одежда. Меня знают в Россе, к чему нам привлекать лишнее внимание? В таком виде проще.

– Ты состоишь в нашем Ордене, мейр?

Руди пожал плечами:

– Как терциарий[17]. Мир слишком крепко держит меня.

Леон кивнул:

– Это случается. Есть ли у тебя знак нашего Ордена, мейр?

– Знака магистра недостаточно?

– Более чем достаточно. Но я спрашивал о другом.

– Есть у меня и другое кольцо, но я не ношу его на виду, эта тайна не для всех.

– Покажи.

– Прошу.

Перстень был знаком Леону, магистр упоминал о нем и выдавал такие перстни тем, кто выполнял для него задания в миру. Алый рубин, на нем коричневый крест из бронзы. У Леона тоже такой был, и где находятся секретные зарубки, он знал. Проверил пальцами, вернул перстень хозяину.

Протянул руку:

– Рад знакомству, мейр Истерман.

– И я, магистр. Прошу показать мне мое место на корабле, я готов отплыть в любую минуту.

– Вещи?

– У меня все с собой. Надеюсь, провизией меня обеспечат?

– Кусок мяса найдем, кубком вина не попрекнем, – ухмыльнулся Леон, которому это понравилось.

Дело, дело, все для дела, все для Ордена.

– Пойдем, мейр, я устрою тебя в каюте. Придется делить ее со мной и моим оруженосцем. Надеюсь, ты не против?

– На борту – ты закон и право, магистр.

Леон хохотнул и хлопнул мейра по плечу:

– Идем.

Каюта оказалась крохотной, гамак жутко неудобным, а оруженосец… Руди порадовался, что перекрасил волосы и кожу. Оруженосец магистра донельзя походил на девушку. Тоненький, светловолосый, с нежным румянцем… Тут все понятно: еще двое с особой дружбой.

Не то чтобы Руди был против, он и сам тоже… Вспомнить только его любовь несбыточную, боярина Данилу. Но – по доброй воле.

А с таким, как этот магистр… нет уж, увольте! Руди на такое не соглашался! Ему тоже блондины нравятся, и вообще…

Руди засунул свой рюкзак под койку и кивнул юноше:

– Рудольфус Истерман. А ты, юный рыцарь?

– Я пока не рыцарь – оруженосец.

– Я не сомневаюсь, что говорю с будущей гордостью и славой Ордена. – Руди и не особенно врал. Вот так, в особых друзьях, многие начинали. Там и в рыцари выбивались, и Ордену служили, и что? Магистру Родалю такое нравится, пальцами не тычут, а пробиваться так-то… сзади наперед, все же легче.

– Дэннис Линн, мейр.

– Рад знакомству, Дэннис.

– И я тоже. – Взгляд оруженосца явно был… заинтересованным.

Руди только зубами скрипнул, еще ему приступов ревности у магистра де Тура не хватало, а то и драки на борту. Нет, пожалуй, этот Дэннис далеко не пойдет, когда таких простых вещей не понимает. Ни к чему вызывать в своем покровителе ревность!

Вслух Руди не сказал ничего, сунул свои вещи под койку, да и завалился передохнуть.

Наверху разворачивалась подготовка к отплытию, снимали флаг с коричневым крестом на алом фоне, снимали такой же парус, меняли на простой, белый – в Россе ни к чему такие символы. Что-то уже успели убрать и закрасить, что-то, как всегда, осталось…

Не самое сейчас лучшее время для путешествий по воде, Ладога – река коварная, и туманы там жуткие, но да ладно. Лоцмана им Руди найдет, знает он, к кому обратиться. А дальше…

Все в воле Божьей. Но Руди сомневался, что Бог на стороне Россы. Не может ведь Он поддерживать этих варваров? Не может, правда?

Бог привычно молчал, не отзываясь на молитвы заговорщиков.

* * *

– Аксинья, постой, поговорить нам надобно!

И не хотела Устя сказать такого, а вот… не выдержала душа ее. Просто – не смогла она мимо пройти.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Пропал с месяц назад тому боярин Платон Раенский. Да так хорошо пропал, что никто его найти не может. Борис искать приказал, царица Любава ногами топала, да кричать-то кричала она, а толку не было никакого. Устинья эти дни все побаивалась, что найдут боярина, но Божедар если уж делал что, так ни единой оплошности не допустил. Не нашли.

Ни боярина, ни следов его, коней и тех увели, вниз по течению Ладоги продали.

Аксинья в тягости оказалась, это было Устинье очень подозрительно. Ритуал-то не удался, стало быть, и ребенка взять неоткуда! А Любава-то хороша, умолила пасынка оставить ее в столице до рождения внука.

Какого внука-то?!

Откуда он возьмется? Или… первого попавшегося ребенка возьмут да и за Аськиного выдадут? Но чтоб сестра пошла на такое? Хотя Любава эта все может. Она еще и не такое придумает.

Хоть и тихо ведет себя царица бывшая, а все равно неуютно. Это как с гадюкой на груди спать, может, пригрелась она, и вообще змея благодарная, так ведь все одно – гадина!

Ладога как раз вскрылась на днях, ледоход начался, скоро корабли по ней пойдут, скоро купцы приплывут с товарами. Борис уж с женой заговаривал, что на лето бы Устинье переехать куда, грязно в городе будет, душно, нечистотно. Хоть и старается государь, а все одно – случается.

Устинья только отмахивалась.

Чтобы волхву свалить? Ее и оспа не одолеет, и чума ей не преграда! Кому беда, а ей так, вдохнуть да выдохнуть, и ребеночка она выносит, и сама выдержит, а от Бори далеко не отойдет. Чуяло сердце недоброе, пусть далеко пока, а только движется оно все ближе, идет…

Борис с женой и спорить не стал. И ему, поди, жену далеко от себя отпускать не хотелось.

А вот Аксинья сестру волновала сильно, выглядела она очень уж плохо, и глаза у нее больные были. И двигалась она так… Устя по своей жизни знала, по монастырю, так-то двигаются, когда болит все у тебя. Когда… избили.

Или того хуже – попросту силой взяли.

Но… она же ребеночка носит! Или?..

В том-то и беда дара Устиньиного, не мог он такие вещи ей показать. Беду она чуяла, зло чуяла, а вот новую жизнь, зарождающуюся… Добряна могла б помочь. Агафья?

Да, и прабабушка могла бы, да она сейчас из рощи не выходила, так им с Добряной обеим спокойнее было. А еще они себе учениц ожидали.

Верея…

Устинья и ее часто вспоминала. Измученную девочку с отчаянными глазами, которая все отдала, через себя перешагнула, но смогла, душой и посмертием оплатила для них обеих второй шанс.

Будет ли он для Вереи?

Не знала Устинья, но еще и ради той, неродившейся покамест, протянула руку Аксинье. Только вот Аксинье та рука была хуже крапивы.

– Ты!!! Чего тебе?!

– Никто о нашем разговоре не проведает.

Сколько Устинье сил пришлось приложить, чтобы Аксинья одна в коридоре оказалась? Чтобы Федор о том не узнал, да что Федор – Любава, змеища гнусная!

– Не узнает?..

– Асенька, много я говорить не могу, пара минут у меня есть. Помощь тебе надобна?

– Чем ты помочь мне сможешь? Муж во мне властен!

– Я тебя могу от него забрать, увезем далеко – не найдет тебя никто.

Аксинья дернулась, словно от удара хлыстом. А потом…

Ох и сладок же яд власти. С одной стороны – муж, нелюбимый, постылый, да, и грубый, и руки распускающий. С другой же…

Когда ребенок появится, совсем другое отношение будет к ней от людей окружающих! И в монастырь ее не отправят как бесплодную, и… и своего ро́дить получится, и наладится все со временем! Обязательно, так Любава говорила.

Это Устя свекровушке не верила, а Аксинья еще наивной была, не думала, что обманывают ее так нагло и подло.

А еще деньги, еще власть, еще терем царский… А когда убежит она, что у нее будет? Замуж не хочется ей, еще одного мужика грубого терпеть? Нет, ни к чему такое. Михайла один, а… он тут останется. С Устиньей рядом.

Ревность всколыхнулась, разум гневом залила:

– Близко ко мне не подходи, дрянь! Не сестра ты мне, видеть тебя не хочу! Ты во всем виновата, ТЫ!!!

А кто ж еще-то? Вот когда б Устя за царя замуж не вышла, Федор бы ее и взял себе. В постель, понятно, взял, не женой – полюбовницей! Ей бы все мучения доставались, Аксинье все почести, а как Борис помер бы, Федор царем стал, Аксинья – царицей, и всему этому Устинья свершиться помешала. Не врагиня ли?

Отшатнулась Устинья, ровно от удара, и Аксинья гордой лебедью мимо проплыла. Вот еще!

Не надобна ей от сестры никакая помощь! НЕ НАДОБНА!!!

И сестра ей такая тоже не нужна! Все у нее есть!

Устинья только головой покачала. А чем тут поможешь, что сделаешь?

Ничего…

Глава 5

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Мой ребенок.

Наш ребенок.

Я и Борис, мы оба соединились в этом крохотном существе. Ночью я просыпаюсь и кладу руку на живот и чувствую, как бьется сердечко нашего малыша. Или малышки – неважно. Я уже люблю свое дитя, так люблю, что даже страшно становится. В той черной жизни я месяца до третьего доходила, а такого не чуяла. Вообще не было ничего, ровно туман серый, и я в тумане, тону беспомощно. А сейчас все остро, ярко. Я знаю, Бог дал, и Бог взял, но я также понимаю, что, если меня лишат моего малыша, я сойду с ума.

Может, и в той, черной жизни я тоже была полубезумна?

Не знаю, не могу сказать точно. Если меня не лечили, не обливали ледяной водой, не пытались отпоить настоями, значит, я вела себя так, что казалась людям нормальной? Говорила, что ожидали, делала, что от меня требовалось?

Не знаю.

Наверное, тогда я не сошла с ума, потому что ничего-то у меня и не было. Только мечты, только взгляды и страдания. А в этой жизни я не просто счастлива, я так безумно и дико счастлива, что понимаю – ежели я сейчас очнусь в подвале, рядом с Вереей, я и на костер пойду, улыбаясь. Потому что это счастье есть в моей жизни.

И точно так же знаю: случись что с Боренькой или с ребенком нашим, я этого пережить не смогу. За ними последую, не задумаюсь. Может, даже сама с собой ничего делать не стану, полыхнет огонь и сожжет меня, вот и все, да и зачем мне жить без них?

Что я без них?

Пустота, вот и все. Бездонная черная пустота, и черный огонь в ней, огонь боли и мести, зажженный в той жизни. Пусть сейчас он не столь сильно обжигает, он есть, он горит, он тянет меня во тьму, и я послушно иду за ним. Ушла бы… Это Боря наполняет мою жизнь смыслом и светом.

Это он и наш ребенок дают мне возможность жить – и радоваться жизни. Не скалить зубы, ровно волчица раненая, не ненавидеть, а быть счастливой. По-настоящему счастливой, от того, что просыпаюсь рядом с любимым и вижу улыбку в его глазах. Или просто просыпаюсь – и он лежит рядом, и спит, тихо-тихо, и темные волосы его разметались по подушке.

Я плачу по ночам.

Плачу от счастья, плачу от страха, что оно может закончиться, плачу от ярости – еще живы те, кто может отнять у меня все и всех. Кажется, Боря это замечает, но молчит.

Он умный. Он отлично понимает, что не все так легко и просто, но не спрашивает. Знает: если бы это было возможно, я бы все сказала. Все-все.

Я молчу и плачу. Он тоже молчит. Просто утешает меня, если застает грустной, обнимает по ночам, шепчет всякую ерунду, старается порадовать, приносит цветы и сладости, украшения и всякие милые мелочи…

Боренька…

Не переживу, ежели его потеряю еще раз или ребеночка… Не смогу, нет у меня сил таких, я просто женщина, не волхва, сердце у меня не каменное…

Страшно.

Как же мне страшно…

Я знаю, ничего покамест не кончилось, но откуда придет беда?

Жива-матушка, помоги нам!!!

* * *

Михайла за Устиньей так следить и продолжал. Смотрел, ровно ястреб, малейшие изменения в ней подмечал, взгляды ловил, жесты…

Не радовало его увиденное, ой не радовало.

Когда б Устя просто по приказу замуж вышла – был бы у него шанс.

Когда б она на власть да золото позарилась – и тогда мог бы он свою красавицу получить.

Но…

Чем дольше Михайла на Устинью смотрел, тем отчетливее понимал – она своего мужа любит. Вот просто любит, и не потому, что государь он, а потому, что сердце ее так приказало. Пусть государь старше ее в два раза, пусть волосы его сединой тронуло, а все одно, так, как она на него смотрит…

Так сам Михайла на Устинью смотрел.

А может, и не так, в его взгляде голод и жадность были, он Устинью себе получить хотел, а Устя на мужа иначе глядела, всю себя ему отдавала, до капельки. И была в ее взгляде такая беспредельная нежность, что Михайлу аж передергивало.

Как так-то? Почему так вышло, почему она царя полюбила? Ведь не подделаешь, и не за корону она продалась, глаза у нее сияют, и улыбается она невольно, когда мужа видит… Это Федор не понимает, не сможет никогда понять в себялюбии своем. А Михайле такие вещи объяснять не надобно, за время странствий своих он и такое видывал. Только один раз.

В деревню его занесло тогда, шли они мимо, Михайлу и послали молока купить на пастбище. Пришел он, с пастухом поговорил, старик уж, дряхлый, молока продать согласился, сказал, в обед жена придет, так подоит корову да и молочка Михайле продаст.

Ждать недолго было, Михайла остался. Так и увиделось – идет по полю женщина, обед несет и мужу своему улыбается. Смотрит на него, ровно он – ее солнышко светлое, и улыбается, и нет для нее никого другого. И ведь не бояре какие, не купцы, крестьяне обычные, а и пастух на нее так смотрел…

Видно было, давно эта пара вместе, уж и внуки выросли, и правнуков небось на руки взять успели, а смотрят друг на друга, и глаза у них светятся. И Михайла позавидовал впервые – люто, безудержно, мог бы – убил бы! И мог, да ведь людей-то убить легко, а такую любовь не убьешь, не продашь, не купишь, ни угрозами, ни посулами не получишь… Тело получить можно, а свет этот – нет. Вот и сейчас только завидовать оставалось.

Федька, дурак малахольный, об Устинье мечтает. А Михайла точно знал: не будет у нее любви – и свет в глазах потухнет, и Устиньи не будет. А Федор мечтал и хотел, и не об Аксинье были мысли его. Михайла много чего подмечал, видел, слышал… молчал. И снова молчал.

Аксинья не беременна. Это он видит; ежели и плохо ей, то только от близости с мужем.

Царица ждет чего-то.

Варвара Раенская тоже ждет. А еще отомстить за мужа хочет, только вот почему государю? Непонятно сие…

Впрочем, не просто так Михайла ждал и раздумывал. Он уже и коней купил, и выходы из города разузнал, и из дворца, и знал наперечет, кто Любаве служит, кто Борису…

Была у него еще одна задумка.

Когда начнется… вот не сойти ему с этого места, желает царица власти для сыночка своего, идиота бессчастного! Ради власти на все она пойдет, в том числе и на бунт, и на убийство государя… А коли так, неуж она Устинью пощадит?

Никогда!

Так, может, Устинья его как спасителя своего полюбит? Когда Михайла ее от смерти верной увезет? Бабы такое ценят, должна и Устинья оценить по достоинству. Надобно только момент не пропустить верный, а для того смотреть и ждать, смотреть и готовиться…

Устенька, моя будешь! Все одно – моя!

* * *

Сама не ждала, не гадала Устинья, что так-то получится. Борис на троне сидел, людей принимал, выслушивал, а Устя рядом на стульчике маленьком сидела, вышивку на коленях держала. Так сидела, чтобы до Бориса вроде и не дотрагиваться, а тепло его чувствовать.

Народ и смирился уж, даже улыбались бояре. Мол, вот у нас какая государыня, куда иголочка, туда и ниточка, всюду она с мужем рядом, хоть и не по обычаю оно, да пусть уж. Только что поженились, можно молодым простить вольности маленькие. Опять же, государыня себя ведет прилично, выступает чинно, глаза лишний раз не поднимает, разве что на супруга смотрит, в разговоры мужские не встревает, советов государю не дает, в дела мужские не лезет. Знает она свое место, а когда так – можно и потерпеть чуточку. Чай, надоест государыне или государю, так и вернется все на свои места: государь на троне, государыня в тереме, с девками сенными, няньками да мамками.

И все хорошо было, покамест не ударил перед царем челом купец иноземный:

– Государь, когда дозволишь мне лавку открыть? Привез я ароматные масла и воду из Франконии, из Джермана, из Рома самого, надеюсь, будут они и среди ладожских модниц спросом пользоваться.

Борис кивнул, несколько вопросов задал да и разрешил купцу торговать.

Тот поклонился:

– Государь, а это, когда позволишь, скромный дар мой. Не побрезгуй, прими…

Хлопнул в ладоши, да и внесли слуги ларец небольшой, слоновой кости, изукрашенный хитро́. Купец сам его на пол поставил, сам открыл, показывая, что нет в нем вреда, флаконы одни. Открыл флакон, потом другой… запахи по палате Рубиновой пошли…

– Серая амбра, мускус…

Устинье бы хоть нос зажать – не сообразила. А потом желудок враз взбунтовался, да так, что она и охнуть не успела. Не бывало с ней такого ранее-то… волхва ж!

Ан нет, нашлась и на нее управа, кошка мяукнуть не успела бы, а Устинью на колени бросило, наизнанку вывернуло, едва вышивку успела подставить… теперь только выкинуть ее. Да и не жалко, все одно не умеет она вышивать, держала просто потому, что прилично сие.

Купец побледнел, попятился.

Борис с трона вскочил, жену подхватил:

– Устёнушка! Что ты…

– Все хорошо, любый мой, бывает так…

Не только Борис все понял, ра́вно и остальные сообразили, в улыбках расплываться начали. Один боярин, второй, там уж и купец сообразил что-то, заулыбался робко, боярин Пущин тишину нарушил:

– Государь, никак, радость у нас?

Устя лицо на плече у Бориса спрятала от смущения, ресницы опустила, да уши-то не заткнешь.

– Непраздна государыня, все верно, боярин.

– Радость-то какая, государь!

И то… с Маринкой, стервой сухобрюхой, поди, десять лет прожил, как бы не больше, – и никого, а с Устиньей и полугода нет еще, и непраздна уже государыня. И сомнений нет ни у кого, чай, она от царя лишний раз на шаг не отходит, какие уж тут любовники, все напоказ, и ночью вместе они…

Радость?

Еще какая радость-то! Всем, окромя Устиньи самой, надеялась она до шестого месяца помолчать, пока живот на нос не полезет, так нет ведь! Привезли тут… вонючек!

Впрочем, Борис виду не показал, купцу рукой махнул:

– Ладно… за весть такую… торгуй беспошлинно год!

Купец в благодарностях рассыпался, а Борис жену подхватил поудобнее да и понес в покои свои. Поговорить им надобно было. Шел он по коридору, а за спиной их шум нарастал, по палатам царским словно волна приливная расходилась: непраздна государыня… наследника ждет… царевича.

* * *

– Устёна, хорошо все с тобой?

– Да, Боренька. Не ждала я, что так получится, но все не предугадаешь, чай, не боги мы, люди…

– Что ж, Устёна, теперь, когда знают все о тайне нашей, что делать будем?

– Прабабушку я попрошу ко мне переехать. Когда не знал никто, мне опасность и не угрожала, а теперь стеречься придется. От клинков ты меня оградишь, а от яда да порчи мы с ней уберечься постараемся.

– Словно в осаде, в доме своем!

Устя мужа по руке погладила, приобняла легонько.

– Боренька, всяко в жизни бывает, потерпеть надобно. Просто потерпеть…

Борис и сам понимал, что выхода другого нет, Федора отослать – и то не дело. Друзей надобно близко держать, врагов еще ближе… Сейчас хоть на глазах все, а что они без пригляда начнут делать – Бог весть!

– Хорошо, Устёнушка, будь по-твоему.

– Боренька, чуть переждать надобно, беда близится, чую, злом по Ладоге тянет, вода о плохом шепчет… Скоро все устроится, а покамест стеречься будем.

Борис кивнул мрачно.

Все они понимали, только выбора покамест не было, ждать придется. Ждать, наблюдать, врагу зубы ядовитые вырывать, уж части нет, а что-то и осталось. Ничего, с Божьей помощью дело и сладится, ребенок еще родиться не успеет.

И Устя понимала, и Борис: сейчас зашевелятся гадины, на свет выползут, им ребенок этот что нож острый. И когда получится все… должно получиться.

А иначе… Борис о том и не знал, и не узнает, а Устя себе поклялась: ежели Любава до рождения ее малыша не денется никуда, она сама ее убьет! Возьмет грех на душу…

Нельзя так-то?

Но и Любава ее не помилует. Потому и Устя не дрогнет. Трудное лето впереди будет…

* * *

– МАТЬ!!!

Федор орал, что тот лось в гоне. И до него новость дошла, ровно топором ударила.

– Чего ты кричишь, шальной? – Любава сыну вольности спускать не собиралась. – Что тебе не ладно, что не складно?

Федор глазами так вращал – сейчас приступ очередной, кажись, начнется. Ан нет, на что-то и Аксинья сгодилась, не сорвался, заорал только:

– Мать! Беременна моя Устя!!!

– Не твоя покамест!

– БЕРЕМЕННА!!!

– Так замужем она, чего ж удивительного?!

Федор слюной так брызнул – царица поморщилась, утерлась даже. Сынок на то и внимания не обратил.

– Ты ее мне обещала!

– И слово свое сдержу.

– А ребенок?!

Любава усмехнулась хищно, зло…

– А что тебе тот ребенок? Устинья, когда не захочет его лишиться, все для тебя сделает. Любить будет, пятки целовать.

Федор ровно на стену налетел, так и остановился.

– Че-го?!

– А ты что думал, Феденька?

– Не понимаю я тебя, мать…

– Так сядь да объяснить мне все дай. Садись-садись, разговор серьезный будет.

Федор сел, послушался и не ведал, что их Варвара Раенская слышит. Любава знала, но от наперсницы тайн не было у нее. А вот о Михайле никто не знал. А Михайла опрометью вниз кинулся, в чулан с дымоходом, приник к нему, в слух превратился.

– Феденька, то, что Устинья непраздна, для нас ровно подарок. Вот представь себе: умирает Борис от удара, так, к примеру. Что Устинья сделает, чтобы ребеночка своего сберечь?

Федор и не колебался даже:

– Все сделает.

– Так и смотри. Когда Бориса не станет, мы можем Устиньиного ребеночка за твоего выдать.

– Почему тогда попросту мне на ней не жениться?

– Потому как не поймет никто. Сам посуди, ежели Аксинья умрет, а ты сразу на вдове брата своего женишься, даст ли патриарх согласие?

– Ты попросишь – даст.

– Народ все одно не поймет. Слишком уж быстро это будет. А ежели добром… Пойдет за тебя Устинья?

Федор и задумываться не стал:

– Пойдет.

Любава так расхохоталась, что фырканья заглушила, и Варвара не сдержалась, и Михайла чуть головой о дымоход не ударился. Вот же болван самоуверенный!

Какое – замуж?!

Да Устинья до него по доброй воле палкой не дотронется, не прикоснется! Не то что не люб ей Федор – отвращение вызывает! Все это видят, кажется, кроме самого Федора!

А ведь… и Михайлу не любит она. И так на минуту мерзко Михайле стало, передернуло даже. Такой он себя мразью почувствовал, и этим на все плевать – и ему тоже? Он такой же, как они? Но думать некогда было, слушать надобно!

– Не льсти себе, сынок, один ты не видишь, что Устинья мужа своего любит до беспамятства!

Федор напрягся, кулаки сжал:

– Нет! Приневолил ее Борька, родители приказали! Моя она!

Поняла Любава, что не переубедит сына, рукой махнула.

– Ты мне всегда верил, Феденька, вот и в этот раз поверь. Хочешь ты Устинью, так сделай, как я говорю, тебе еще страной править, нельзя законы нарушать.

– Я новые напишу!

– Покамест не напишешь. Не тревожь болото прежде времени, меня послушай!

– Слушал уже – и что?! Устя от другого дитя носит! Это мой ребенок должен быть! МОЙ!!!

– Не ори на меня! – Когда хотела, Любава и медведя бы одним голосом остановила, куда там бедолаге Федору? – Мал еще голос на мать повышать! Сядь и слушай! Выбора нет у меня: когда не сделаем, что задумано, я в монастырь отправлюсь, а ты за Урал-камень! Нравится тебе это?!

– Нет.

– А все к тому идет! Не знаю, как так получилось, а все же! Устинью пришлось Борису отдать, Аксинья не затяжелела, брата моего убили, дядю твоего, Платона…

– Так ведь просто…

– Убили. И еще нескольких людей моих, о которых тебе неведомо. Постепенно от меня кусочки отрывают, не знаю кто, а только на том не остановятся. Как меня свалят, так и тебя из палат царских попросят, и будешь ты с Аксиньей век вековать в тайге, на горе!

– Не хочу.

– И я не хочу. А Борька к тому ведет…

– И что ты предлагаешь, матушка?

– Убить его. Вот и все.

Федора предложение не ужаснуло, не вскинулся он с криком: «Братоубийство!», не ощутил себя Каином. Он и Бориса-то братом не видел, скорее соперником за наследство отцовское.

– Как, матушка?

– Уже пробовали. – Любава поморщилась: признаваться неохота было. – Не вышло ничего.

И про Данилу не созналась она, хоть и догадывалась о причине смерти его. Когда Данила узнал, что собираются в Россе на волю заразу выпустить, он и возмутился. Отказался, тем и приговор себе подписал.

Кто б его опосля такого в живых оставил? Уж точно не Орден! В таких вещах либо ты со всеми общей тайной, общей грязью повязан, либо тебя под камушком положат, потому как одно слово, и… узнай люди росские, кто на них заразу напустил, они же в клочья порвут! И кто хочешь порвет…

Отказался?

Тут тебе и конец пришел, боярин…

Любава на все согласилась, ей плевать было, сколько черни помрет, когда она за то на престол сядет. Ладно, Федор, да разве важно это?

Данила порядочнее оказался. Она про то догадывалась, но точно не знала, да и не хотела. К чему? Она ведь брата любила, как могла, а мстить за него ей сейчас не надобно.

– Не вышло?

– Неважно это сейчас, – остановила Любава сыночка. – О другом подумай. Сейчас по Ладоге в город корабли поднимаются, на них верные нам люди, их Руди привел.

– Так…

– Как придут они, дадут мне знак, тогда мы помочь должны будем магистру де Туру. Его надобно будет в палаты царские впустить… чтобы Бориса убили.

– Я и сам могу.

– Можешь, да ни к чему тебе такое.

Федор глазами сверкнул:

– К чему! Сам хочу! На ее глазах, чтобы видела, чтобы помнила…

– Ребенка потеряла, сама от кровопотери умерла, так, что ли?

Федор как стоял, так рот и открыл, сильно окуня напоминая. И глаза глупые хлопают.

– А… и так бывает?

– Еще как будет. От такого и здоровому поплохеет, а Устинья все ж ребенка носит. Вот и скинет его на руках у тебя…

– Моего ро́дит, я ей сделаю.

Любава только глаза закатила. И продолжила далее в разум к Федору, как в стену глухую, стучаться. Хоть как…

Хоть что…

На том и сговорились.

В названное время отвлечет Федор Устинью, к сестре ее позовет, скажет, Аксинье плохо. Борис один останется, к нему убийцы придут. Спервоначала государя убьют, потом тех вырежут, кто ему особо верен, а с рассветом объявлено будет, что государь ночью от приступа сердечного умер, жена его от горя ребеночка скинула, в монастырь собирается, а Федора – на царство.

На одну Ладогу пришедших рыцарей хватит, а остальная Росса… Да кому какая разница, кто там на троне? Не давили б налогами да пошлинами, а как царя зовут, то-то крестьянам разница! Росла бы репа лучше…

Федор слушал, кивал, соглашался – и думать не думал, что подслушивают их разговор… Впрочем, только Варвара одна. Михайла самое важное для себя услышал, ухмыльнулся, рукой махнул:

Когда так…

Получит он свою красавицу! Свою любимую, радость свою… обязательно получит. Скоро уже.

А ребенок… так и что? Михайла, чай, не Федор, подождет он немного, зато потом Устинья и благодарна будет, что спасет их обоих Михайла, и щенком ее хорошо держать можно будет. Бабы – они детей своих любят, пригрози, что на воспитание кому отдаст, – все сделает, чтобы чадушка не лишиться. Осталось момент угадать, ну так…

Говорите, магистр де Тур?

Корабли вверх по Ладоге поднимутся?

Благодарствую, дальше я и сам все узнаю.

А еще…

Недооценил Михайла силу желания Федькиного, да и как оценить такое-то? Это ж безумие, одержимость, иначе и не назвать! А потом им с Устей нельзя будет в Россе оставаться, надобно будет в другую страну уезжать. А для того и еще кое-чего предпринять надобно.

Подумал Михайла еще немного, да и отправился к иноземцам. И среди них честные люди есть, только мало их. Ничего, он и не такую редкость разыскать может!

* * *

Рудольфус Истерман на Россу смотрел едва ли не с умилением. Вот не думал, не гадал, а соскучился. Действительно соскучился.

Сам не понял как, а страна эта ему в сердце вросла. Вроде и не такая она, как родной Лемберг, слишком вольная, дикая, сильная, а все ж везде без нее плохо. Приспособиться можно, стерпеть, пережить – любить так уж не получится. Понял Руди, что любит эту страну, и за то ее еще больше возненавидел.

Как так-то?! Как ему эти ели и березы в сердце влезли, как снежные поляны ему милы стали? Рыцари морщатся, в плащи теплые кутаются, Руди на палубе стоит, на берега, мимо проплывающие, смотрит, радуется. Холод?

Да какой это холод, вот зимой, когда птицы на лету замерзают и падают, – то холод.

Еще и магистр с дружком своим… Дэни все же попробовал Руди глазки построить, магистр его за этим занятием застал, и они вначале шумно ссорились, а потом каждую ночь мирились… днем не могли! А Руди как спать?

Влюбленным-то он не мешал, а вот они ему, своими стонами и признаниями, так очень даже. Ну и обидно было. Данила-то никогда б на такое не согласился, а могли они быть счастливы, почему нет?

Теперь уж не получится. И это было обидно и больно.

Росса…

Вскорости Любаву он увидит, Федора…

Вспомнил их Руди, поморщился, магистр это заметил.

– Выпьешь, Руди?

– С радостью, Леон.

От хорошего вина Руди не отказывался никогда. Да и что ему то вино, привык он пьянствовать, только в этот раз то ли вино было не слишком хорошим, то ли подмешали в него что, сидел он за столом да и рассказывал магистру о своем, о наболевшем:

– Я в-дь любил е-го… по-наст-ячему!

– А он тебя?

– Н-ет. Даже и не зн-л, что так… я с его сет… сит… с Любкой спал!

– Любкой?

– Щас ц-рица она! А была Любка! Стерва!

Магистр еще вина другу подлил, посочувствовал. С бабами вообще тяжело, капризы их, истерики, склоки… Ну их! Без них куда как легче живется, жаль, самим мужикам рожать не получается!

Не просто так он вина подлил, магистр Эваринол о том просил. Проверить на всякий случай, каждому известно, что у трезвого на уме, у пьяного на языке, вот он и подливал Истерману вина с дурманной травкой.

А вдруг?

Приведут их так-то в засаду?

Магистр Истерману доверял, да ведь планы и потом поменяться могут… вот у боярина Дени… Данилы приступ угрызений совести случился, почему у Истермана не может? Ах, у него совести нет?

А вдруг?

Вот и поил его магистр, но покамест ничего интересного не слышал.

Руди не предавал Орден, надеялся стать наместником Ордена в Россе или… советником… при сыне?!

Леон даже головой потряс и подлил другу еще, не переставая расспрашивать.

– Любка… да… с ней спал…

Магистр еще два раза подливал Истерману, прежде чем выяснились интересные подробности.

Когда Любава вышла замуж за государя, тот был уже немолод. И детей иметь попросту уже не мог. Вообще.

Любава проверила, сестру попросила посмотреть. Все верно, не мог уже зачать Иоанн Иоаннович, супружеский долг и тот не каждый месяц отдавал, постами отговаривался.

А как быть? Она бесплодна, муж бесплоден, а ритуал только для одного проводится. Любава зачать сможет, а муж ей ребеночка не даст – зря все получится. Негоже так.

Ей ребеночек надобен: и положение упрочить, и трон наследовать… От супруга родить не получится? Ну так от кого другого можно, к примеру от Истермана. Не удержалась Любава, польстилась на кудри золотые и выправку молодецкую. И не такие перед Руди падали, сраженные красотой его да языком ловко подвешенным.

Ритуал провели, и затяжелела от него Любава. Понесла, родила… только вот не похож Федор ни на кого. Ни на него, ни на государя, ни на матушку свою… Ежели по-честному, Федор похож был на мейра Беккера, с которым некогда Инес связалась, на матушку его достопочтенную, хоть и не было меж ними кровного родства. Только откуда про то было Руди знать?

Он и не задумывался о таком.

Так что у Федора отец вовсе не царь даже, только никто про то не знает…

Послушал Леон да и решил, что магистру Эваринолу он расскажет, а другим не надобно. И подлил еще Рудольфусу.

Пусть нажрется да уснет… Ну его с такими тайнами!

Хотя чего удивляться?

Все они, бабы, такие! Правильно им магистр не доверяет! Вот! Родить и то не могут от мужа законного! Как есть стервы!

До стольного града Ладоги кораблям считаные дни идти оставалось…

* * *

Агафья Пантелеевна по палатам царским прошлась, ровно сто лет уж тут жила. Да и чего ей? Чай, и не такие виды видывала!

Первым делом она внучку осмотрела, живота коснулась.

– Кажись, сынок у тебя будет.

Устя расцвела от радости.

– Сын!

А уж Борису-то какое счастье было!

– Правда ли? Бабушка…

Само с языка сорвалось. И то, матушка у Бориса была, а бабушек-дедушек и не знал он толком. Вот и получилось. Улыбнулась волхва, материнским жестом государя по голове погладила:

– Чистая правда, внучек. В таких делах не ошибешься, чай, не одну тысячу маленьких перевидала.

Устя кивнула, мол, так и есть. Агафья на детей строго поглядела.

– Вы сейчас о другом подумайте. Устяшу-то я сберегу. А вот что с Аксиньей творится?

– Не знаю я, бабушка. – Устинья голову опустила, стыдно ей было, тошно. – Я с ней поговорить хотела, она меня прочь гонит, и не со страха, никого рядом не было. Решила она для себя так-то…

– Что она решить могла, когда на ней заговоренной дряни – корабль грузи?

– Бабушка?

– Кто ей все украшения эти надавал?

– Государыня Любава, свекровка ее…

– На ней каждое третье кольцо с заговорами, каждое зарукавье не просто так…

– Бабушка?

– То ли по доброй она воле так поступает, то ли оморочена – не понять. И кого носит она – тоже. И носит ли, и от кого…

– Бабушка?

– Я сказала, а ты слышала. Чего переспрашивать по сто раз?

Устинья лоб потерла.

– Да нет же… не может так нагло быть… и ребеночка им тогда откуда взять? И Федор же не может… не его это ребенок? Могла Аська от другого затяжелеть?

– Сама, по доброй воле, с чужим мужиком в постель лечь?

– Не по доброй воле, бабушка, а когда опоили ее или оморочили как? Для зачатия много и не надобно.

Тут уж Агафья задумалась.

– Может и такое быть. Потому и защищают Аську всеми способами, чтобы не понял никто. Но это ж опасно, ребенок может с утратами родиться, хотя ей уж и все равно, поди.

Устя понимала, о чем речь идет.

И ребеночек там ритуальный, и не одно уж поколение чернокнижное… но тогда?..

– Бабушка, когда ритуал провести не получилось, как они младенца к Книге своей проклятой привяжут?

– Эх, Устя, это на хорошее дело людей подвигнуть сложно, а на гадости до того некоторые повадливы! Аська, как мать, может ребенка своего пообещать. И душу его, и кровь, и отдать, родней он Федору и тогда не станет, а вот к Книге привяжут легко малыша.

– И что для этого надобно?

Не видел бы Борис паука, не посмотрел бы, как Марину корчило. Не снимали б с него ошейник, еще бы и подумал, прежде чем такие разговоры слушать. А то и к патриарху пошел… ересь же!

Сейчас и мысли у него такой не возникло! Слушал, предусмотреть все старался, когда вышло так, что зло в палаты царские проникло, с ним бороться надо, не отмахиваться, не бояться ручки замарать. Не может он проиграть сейчас, враги его и Устю с малышом не помилуют, а жену он… любит?

Не даст он своих в обиду! Вот и все тут!

– Аська да Книга. Ну и крови чуток. Но покамест вроде тихо у особняка Захарьиных, мы за ним приглядываем.

– И то хорошо.

– Не переживай, государь, не упустим мы татей. А ты… вот, возьми-ка!

– Что это?

Борис сверток принял, на руке взвесил. Тяжело.

– Разверни да и примерь.

Государь и спорить не стал – чего тут спорить-то? Развернул, и ему в руки кольчуга скользнула.

Тонкая, прочная, а сплетена интересно. Обычно кольчуги с рукавами делают до середины бедра, а тут не так все. Тут кольчуга до пояса доходит, только что поясницу закрыть. И шея открыта, скорее как безрукавка кольчуга выглядит. Плетение ровное, гладкое, такое под одежду наденешь, она и не звякнет, и себя не выдаст. А все одно поддоспешник надобен.

– Надобен, государь, хоть и легонький, а надобен. Ты б надевал кольчугу, как к людям выходишь? Нам бы куда как спокойнее было.

Борис и спорить не стал. Он не волхв, опасности не чуял заранее, а понимал, что просто так никто власть не отдаст. Любава так особенно, не один год она к своей мечте шла. Все разнесет остервеневшая баба в бешенстве своем.

– Буду надевать.

– Вот и ладно, государь. И оберег не снимай. И Усте спокойнее будет, и мне…

Борис и тут спорить не стал.

– Хорошо, бабушка. А Аксинью все ж погляди, как возможность будет.

– Обещаю, внучек. Погляжу. Чую я – последний бросок готовится сделать гадина.

Все чуяли. А корабли уже почти пришли, уже и голубок Любаве прилетел – через пару дней ждать гостей дорогих. И царица готовиться кинулась к их приезду – вроде и сделано почти все, а кое-что еще не помешало бы.

* * *

«Свет мой, Илюшенька, солнышко мое ясное, радость моя любимая!

Уж сколько времени не видела тебя, истосковалась до безумия, истомилась.

У нас тут все ровно да гладко, матушка твоя надо мной, ровно птица, хлопочет, Варенька братика или сестренку ждет более, чем я. Дарёна расцвела с малышкой, очень ей деток не хватало. Для второго ребеночка все уж подготовили, когда б ты слышал их с матушкой, сбежал бы в ужасе.

Батюшка твой так и делает.

За голову хватается, бормочет про нянек-мамок и младенцев – и удирает верхом ездить. А нам тут тихо, покойно… тебя не хватает очень.

Волнуюсь я за тебя, и за Устеньку волнуюсь, молюсь за вас ежедневно, ты береги себя, родной мой, я ждать буду.

Жена твоя, Марья».

Илья письмо прочел, еще раз перечел, улыбнулся.

Понятно, что отец себе новую зазнобу нашел, но когда мать в делах, она о нем и не вспомнит лишний-то раз. Пусть батюшка жизни порадуется, а то правда… внуки!

Пугает некоторых мужчин это слово, вот боярина Заболоцкого тоже немного напугало. Какой же он дед, когда он еще – ух?! Ну, пусть ухает, пока возможность есть, боярыня в обиде не будет. Ей сейчас малышня к сердцу пришлась, и Марьюшку она приняла как родную.

Хорошо, что уехали они из стольного града, спокойнее так Илье будет. Опять же, и Марьюшка на чистом воздухе, и дети, и начнись в столице беспорядки какие, ему за них спокойнее будет. Любой мужчина лучше воюет, зная, что семья его в безопасности.

– О жене думаешь?

Божедар подошел тихо-тихо, Илья и не услышал. Сейчас уж и не обиделся даже, раньше неприятно было, а сейчас понимал он, что никогда ему с богатырем не сравниться. Что ж, у него свои таланты, свой дар от Бога, который развивать надобно.

Да и какая тут зависть?

Пожалеть Божедара надобно, тяжко ему приходится, нелегко ему дается сила богатырская, ее постоянно сдерживать надобно.

– О ней.

Илья улыбнулся невольно, и у Божедара на лице такая же улыбка появилась.

– Ждет?

– Ждет…

– Вот и моя ждет…

И так в этот момент похожи были двое мужчин, так одинаково улыбались, светились почти от мысли о том, что кто-то любит, молится, ночей не спит…

Воину это надобно.

И не только воину, любому человеку на земле. Этим двоим повезло, сильно повезло, и Божедар лишний раз пообещал себе сохранить Илью в целости. Пусть вернется Заболоцкий к жене своей, пусть порадуются они своему счастью.

И он потом порадуется.

И за них, и за себя, его тоже ждут дома.

Так вот и мечтаешь, чтобы враги скорее напали! Прибить бы их, гадов иноземных, да и домой, к супруге под теплый сдобный бочок, к детям, к тайге родной…

Ничего, как враги придут, они Божедару и за это время еще ответят, которое у них с женой отбирают! Вдвое их бить будут!

Не ходи, ворог, на землю росскую!

В ней же и останешься!

* * *

Не ждал Макарий, не гадал на ночь глядя, что стукнет в двери покоев его Варвара Раенская.

– Владыка, благослови…

Макарий брови поднял, Варвару благословил.

– Как дела твои, чадо? Не нашелся боярин?

– Нет, владыка.

– Я помолюсь за него. Я надеюсь, что он жив.

Впрочем, это была лишь фигура речи. Оба собеседника понимали, что, будь боярин Раенский жив, никогда б он из дворца не ушел. От жены Платон уйти еще мог, но от власти?

Никогда и ни за что!

– Владыка, когда б ты с государыней поговорил, очень ей надобно…

– Почему она сама не сказала, в палатах сегодня я был?

– Ей тайно надобно, о сыне своем.

– Хм-м-м… – Не то чтобы Макарий тайны одобрял, но коли так – пусть ее. – Когда надобно-то?

– Да хоть и сейчас. Я б тебя, владыка, в палаты и провела?

Макарий подумал, а потом плащ теплый накинул, сапоги поменял, у себя-то он в мягких, войлочных сапожках ходил, сильно у него под старость ноги мерзли, кости потом ломило. А на улицу выйти другие сапоги надобны. Капюшон на лицо опустил.

– Веди, Варвара.

Та поклонилась еще раз, тоже капюшон накинула да и пошла вперед.

И из монастыря они вышли спокойно, и по городу прошли – да и что там идти было, сто шагов, и в потайной ход зашли, никто и внимания на них не обратил. Гуляют люди – и пусть их. Вошли в один из домов, ну так что же? Никто не кричит, не гонит их, надобно им туда – обыденно все.

Так потайные ходы и выходили наружу. Где в домики, где в подвалы, где к Ладоге-реке – это те, которые Варвара знала. А что-то и ей неведомо было.

– Что царице-то надобно?

– О Феденьке она поговорить хотела.

– Это ты сказала уж. Что именно Федор натворил?

– Отчего ж сразу натворил, владыка? Федор – мальчик прилежный, а как женился, так и за ум взялся.

Макарий на такое вранье только рукой махнул:

Прилежный!

Гуляка, кутила, в храм его палкой не загонишь, да и о женитьбе… спорно весьма. Видел Макарий Аксинью, несчастная так выглядела, что пастырю неприятно стало. Так счастливые бабы не выглядят, только те, кого муж плетью да кулаками учит. Вот царица Устинья – та светится, сразу видно. А Аксинья – нет. Но чего спорить сейчас? Подождать еще минут пять, да и пришел, считай.

Любава у себя сидела, навстречу Макарию поднялась:

– Владыка. Благослови. Варя, оставь нас.

Варвара дверь за собой закрыла плотно, Любава благословение получила, а потом по комнате прошлась, раздумывая. Как о таком и заговорить-то?

Патриарх за ее метаниями наблюдал молча.

Подождем, послушаем, что царица скажет. Наконец, прорвало Любаву:

– Владыка… я хочу, чтобы мой сын правил Россой.

Макарий и отвечать не собирался. Хочет она… ну так что ж? А он вот о дождях из фиников мечтает, вкусные, заразы! Можно помолиться и о том, и об этом заодно.

Любава брови сдвинула:

– Владыка, когда умрет Борис, ты Федора поддержишь?

– Нет, Любава, я ребеночка государева поддержу, – спокойно ответил Макарий. – Не знаю уж, сын у него или дочка будет, да всяко я на их стороне буду.

Любава ножкой топнула. Когда-то от этого жеста млел государь Иоанн Иоаннович, да уж три десятка лет пробежало, и Макарию родственница не нравилась никогда. Не в его вкусе такие бабы, даже в молодости – не в его!

– За этим звала?

– Нет, владыка. Ежели Борис умрет, а Устинья ребеночка скинет – поддержишь Федора?

– А с чего бы такое вдруг случилось? – Патриарх дураком не был, понимал, просто так разговоры эти не заводят. – Ты чего натворить хочешь, Любава?

– Ничего не хочу, – царица брови свела, – мой сын на престоле сидеть должен, его это право, его место. А с твоей поддержкой, владыка, никто и слова против не скажет, не посмеет.

– С моей поддержкой, значит. А что надобно для такого дела, а, родственница? Чтобы Бориса убили да и жену его, так, что ли? Не вижу я другой причины.

– Какая разница, владыка?

– Такая, Любава. Ты мне хоть и родня дальняя, а только правду скажу – не надобна тебе власть. И Федору не надобна, ему бы не в царской семье родиться, у кабатчика какого! Не поддержу я вас даже в таком случае, потому как загубите вы оба Россу. Уничтожите.

– Макарий!

– Ты правды хотела? Ну так получи – против я! Был и буду! Бодливой корове Бог рог не дал, а тебе – власти. Вот и не лезь, не гневи Господа! Что ты задумала?

– Тебе какая разница?

– Прямая! Говори, не то к Борису пойду, все ему расскажу! Думаешь, помилует он вас обоих? И тебя, и Варьку? Не потому ли Платон исчез – пакость готовит?

Любава развернулась, на колени перед Макарием кинулась, за руки схватила:

– Нет! Владыка, бес попутал!

– То-то же.

Укол резкий был, секундный, а Любава тут же и отстранилась, с коленей встала.

– Прости, Макарий. Значит, без тебя.

Патриарх попытался шаг сделать, слово сказать – не вышло. Разливался по телу холод, захватывало члены онемение, крикнуть бы, хоть шаг шагнуть, в дверь вывалиться, авось стражники или слуги увидят… Только и того он сделать уже не мог.

Становилось все темнее и холоднее, мужчина опустился на колени, потом и вовсе лег на пол… Последним, что врезалось в гаснущий разум, было: «Господи, помоги Россе!»

Потом погасло и сознание.

Патриарх Россы, Макарий, лежал бездыханным у ног своей убийцы.

Впрочем, Любава на него внимания не обращала. Она аккуратно заправляла в перстень иголку, которой так удачно оцарапала слишком совестливого дурака.

– Любавушка? – Варвара заглянула в дверь, оценила картину и тут же дверь прикрыла за собой, засов опустила. – Неужто упрямиться вздумал, дурак этакий?

– Упрямился, Варенька. Эх, жаль, яда капли самые остались и нового не достать. Это мне из Рома самого привезли, царапины хватает и действует практически сразу.

– Так, может, Бориса и… оцарапать?

Любава губы поджала.

– Без тебя я никак не догадалась бы.

Варвара головой покачала:

– А все ж таки?

– На Макария посмотри.

Варвара на патриарха взгляд бросила, поежилась… Жуть, как она есть, весь синий, язык высунут, на губах пена засохла…

– Такое людям не покажешь.

– То-то и оно… дураку понятно – отравили. Мигом шум поднимется… да и мало у меня яда. Считаные капли остались в перстне. Может, на одного человека хватит, а может, и того не хватит, к сожалению.

– А еще приказать привезти?

– Не получится. Это из Рома, там у них было целое семейство отравителей. В результате их просто перебили, а кольцо… оно долгий путь прошло. Секрет яда утрачен.

Кольцо подарил Любаве Рудольфус Истерман в знак истинной любви. Или… в надежде, что не выдержит государыня да и оцарапает или мужа, или пасынка.

Выдержала, потому как отлично понимала: первое подозрение – и не жить ей. За такое… Кому выгодно? Царице?

Отравительница? Ведьма?!

А ведь в ее случае… покамест не подозревают, она жива и в палатах. А как только заподозрят да искать начнут, ведь найдут все, что не хотелось бы показывать.

Ой как хорошо найдут!

Так что Любава рисковать не стала, лежало кольцо да и своего часа ждало. Дождалось.

А яда там и правда чуточка. Хотя Макария отравить риск был, конечно. Но ежели что, у Любавы и клинок был, только рисковать не хотелось. Не привыкла она сама убивать, чаще чужими руками справлялась.

– Что с ним делать-то теперь, Любушка?

– А что мы сделать можем? Федьку позови, да пусть этого… Михайлу возьмет с собой. Вытащат они тело, да и в Ладогу сбросят.

– А Михайлу потом… тоже?

Любава головой качнула:

– Нет. Пусть остается, пригодится еще. Вроде как Федору он верен, сыну свои люди понадобятся вскорости.

Варвара кивнула задумчиво:

– Хорошо, позову сейчас.

Вышла боярыня, Любава на Макария посмотрела, рядом с ним на колени опустилась. Обыскать покамест тело, вдруг на нем что интересное обнаружат? Опять же, перстень снять пастырский, крест золотой, тяжелый, чего их в реку выбрасывать? Глупо сие… И надо Федьке сказать будет, чтобы раздели Макария, одежду на лоскуты порезали да и в реку кинули. Мало ли голых стариков в реке выловить можно? Не опознают его никогда, да там и рыба постарается, и раки…

Страшно Любаве не было, брезгливо – тоже. Она боролась за свою будущую власть над Россой.

* * *

Навек Михайла запомнит эту ночь.

Мамочки, страшно-то как!

Сидишь ты у царевича, в карты с ним играешь, в игру новомодную, из Франконии привезенную, винцо попиваешь, жизни радуешься, а тут Варвара Раенская входит.

– Феденька, Мишенька, вы государыне царице надобны.

– Матушке? – Федор на дверь покосился недовольно. Михайла даже знал почему: Аксинья ждала его. Послушно ждала, сидела, Федор обещал ее плетью выпороть, когда уснет или не дождется… Нет, не сочувствовал ей Михайла. Она чего хотела, то и получила, а что Федька к тому приложен, думать надо было. Зависть – она к добру не приводит, особенно зависть подлая и пакостная.

– Матушке, Феденька. И скоро не вернетесь вы, может, часа через три или четыре.

– Хорошо, тетушка.

Федор еще раз подумал, но Аксинье ничего говорить не стал, просто дверь снаружи запер. Пусть жена сидит и ждет… Нет-нет, с Устиньей никогда б он так не поступил! Устеньку любит он! А Аксинья… сама напросилась, вот и поделом ей, дурище! Встал да и пошел за теткой, а Михайла за ним. Коли надобно… Просто так царица Любава звать не станет.

А Михайлу на секунду еще и разочарование кольнуло.

Вот бы Устенька звала, не Любава, бегом бы побежал! Но – чего нет, того нет.

* * *

Знал бы Михайла, куда зовут, побежал бы в другую сторону. Не ожидал он патриарха, мертвого… отравленного, и царицу над ним. Тут и гадать нечего – яд подсыпала?

Наверняка.

Вот гадина!

Вслух Михайла не сказал ничего, поклонился молча, на Любаву уставился. Мол, жду приказаний.

Царица оценила по достоинству, вслух не сказала ничего, а улыбнулась Михайле ласково.

– Мальчики, тело вынести надобно да в реку скинуть. Знаете, как сделать, чтобы не всплыло?

Михайла кивнул: Знал он, только вот…

– Нож бы мне, государыня. Мой небольшой, не получится им такое сделать.

Живот вспороть.

Кишки и мочевой пузырь проколоть.

Тогда не всплывет уж. Можно бы просто камушек потяжелее, да ненадежно это. Река ж… тут коряга, здесь омут, там рыбина… всплывет тело и где и когда не надобно, шума понаделает.

– Варя…

Варвара Раенская за дверью исчезла, пришла с тесаком вида жуткого.

– Подойдет?

– Благодарствую, боярыня.

– Можешь мне его не возвращать, не надобен более.

Михайла язык прикусил. Да, после патриарха колбасу таким резать, наверное, неудобно будет? Вместо этого на Федора поглядел:

– Царевич, ты сможешь его за ноги взять?

– Смогу.

– Сам бы отволок, да дохлятина завсегда тяжелее, чем при жизни.

Федор рожу скорчил, патриарха за ноги взял, да и потащил в потайной ход. Михайла ждал, пока дверь за ними закроется, потом по ступенькам спустился, только потом рот открыл:

– Меня убивать будешь, царевич? Попросить можно? Яда не хочу, лучше честная сталь и от твоей руки, когда дозволишь.

Федор аж патриарха из рук выпустил, ну и Михайла тоже, так и загремел труп в грязь.

– Рехнулся ты, что ли?

– Отчего ж? Разве после такого меня в живых оставят?

– Мне верные люди надобны, а ты свою верность сейчас еще раз доказал.

– Царевич, а спросить дозволишь?

– Спрашивай.

Парни тело подобрали, далее потащили.

– Борис от яда умрет или от кинжала?

Федор второй раз труп выпустил.

– Догадался?

– Чего тут не догадываться? Только меня не посылай, рука не дрогнет у меня, а вот умений всяко не хватит, не умею я убивать.

Соврал, конечно, ну да и пусть его. Ни к чему Федору о некоторых вещах не то что догадываться – даже задумываться.

– И без тебя найдется кому убить. Да и без меня тоже.

– Хм-м-м… Царь Федор Иоаннович. А что – красиво звучит!

Федор так же думал.

– Устинью потом в монастырь?

– А то не твоя забота!

– Как скажешь, государь. Прости, царевич, не оговориться б мне, дураку, раньше времени.

– Вот и не оговаривайся. Тут уж пара дней осталась, потерпи чуток, потом ближником моим будешь, боярином тебя за верность сделаю, золотом осыплю. Хочешь земли Ижорских?

– Только без боярышни.

– В монастырь ее отдадим, и пусть сидит там, тарань сушеная. На такое взглянуть-то страшно, не то что в постель. О кости, поди, сотрешься.

Парни заржали, разгоняя страх и отвращение.

Федор повернул налево, еще раз налево, Михайла запоминал дорогу – Ладога!

Один из ее отнорков, текущих под землей. Ладога – она такая, и рукава есть у нее, и ручьи в нее вливаются, вот один из них тут и течет – глубокий, мощный…

Федор на труп посмотрел, поморщился. Не хотелось ему мясницкой работой заниматься, одно дело, за палачами смотреть, другое – самому в кишках да нечистотах копаться, брезгливо ему это, неприятно. Не царское это дело.

Михайла только вздохнул:

– Ты б, царевич, отвернулся, пошел, посидел где? А я б тут пока дело и управил?

– Хорошо. – Федор на несколько шагов отошел, отвернулся. А только все равно и треск ткани слышал он, и хряск, с которым Михайла тело мертвое кромсал, и вонь до него долетела… мертвец же! И потроха… поневоле вонять будет.

Поморщился Федор, ну так что же. Не железный ведь он!

Потом плеск послышался, Михайла выдохнул.

– Поворачиваться можно, царевич.

И верно, тела уж нет, Михайла рясу кромсает на клочья.

– Так-то лучше. И пусть тряпки тут лежат, авось сгниют быстро.

Карманы патриарха уже Любава обшарить успела, там что-то найти нереально было.

– Пусть лежат.

– Ты меня обратно-то выведешь, царевич? Не то… возьми?

Михайла Федору тесак протянул, на колени встал. Федор тесак с размаху в воду зашвырнул, другу руку протянул, подняться помог.

– Вконец ополоумел, что ли? Пошли выпьем, сыро тут, не разболеться бы некстати!

Михайла и не отказался.

Сидели парни, вино зеленое по кубкам разливали, только вот Федор пил, а Михайла так, пару глотков пригубил, знал он, что может наружу полезть, коли у него язык развяжется. Вот и выливал половину себе за пазуху. Неприятно, ну да перетерпит.

Федор раскраснелся, друга по плечу хлопал, когда попадал, вино так подействовало, вроде и речь ровная, почти гладкая, а ноги и не держат. Да и язык мелет, чего не надо бы…

– Настоящий ты друг, Мишка! Доказал! Оправдал!!!

– Ты знаешь, я за тебя и в огонь, и в воду…

– Туда не надо… пока. Ты мне и так пригодишься!

– Что надо – то и сделаю. Хочешь, еще кого убью, царевич?

– Пока нет. Пусть мать скажет.

– Мне ты скажи. Мать твою я уважаю, а служу – тебе. И тебя люблю…

– Любишь, – перемкнуло Федора. – Ты – любишь. А она – нет…

– Царица?

– Устинья… Что ей не так?! Что ей надобно было?! Почему она сразу за меня замуж не пошла, время тянула?

Михайла и не думал, что Федор такое понимает. Но… ежели сообразил, надобно ему хоть что сказать, не правду, конечно, а ложь, удобную да гладенькую.

– Боялась, наверное.

– Меня?

– Любого мужика, не обязательно тебя, царевич.

– Я ж не любой! Почему она так?

– Так девки всегда того самого боятся, это если уж выбора не остается, тогда покоряются, и то пищат да царапаются.

Федор задумался, потом кивнул:

– Да, наверное. Видел я такое… Эх, дурак! Надо было ее увозом брать! Поплакала б, да и смирилась!

В светлых глазах хищные огоньки зажглись, пальцы скрючились, ровно когти.

– Полюбила бы, – эхом отозвался Михайла, который сейчас подумал, что он-то… а он ведь тоже так сделать собирается. Верно?

– Полюбила бы, как дитя б понесла! Никуда б она не делась, все они, бабы, такие, как собаки, плетку любят… – Федор принялся рассуждать со знанием дела, а Михайла молчал, думал…

Потом еще другу подлил, да и себе чуточку тоже. Хватило ночи и выпить, и напиться, и даже потом Федора пьяненького под бок к жене его сгрузить. А сам Михайла ушел во двор, ледяной воды на голову вылил, чтобы протрезветь.

Ему сейчас побегать надобно будет, чтобы готово было все в любой момент.

Говоришь, Устинья – не моя забота? Ну и говори себе, а я делать буду.

* * *

– Федор пришел. И Михайла с ним, пьют сидят.

Любава кивнула, Варваре улыбнулась.

– Вот и ладно. Завтра суматоха начнется, как государь патриарха позовет.

– Когда позволишь слово молвить, Любавушка: давно пора было убить дурака старого! Совсем страх потерял, на тебя тявкать начал! Забыл, из чьей руки ест! Нет бы благодарить, слушаться да кланяться земно, он рот свой поганый открывать вздумал! Поделом ему! По-де-лом!

Любава кивнула:

– Да, пожалуй…

– Далеко ли корабли?

– Через сутки уж пристать должны.

– Ждать будем.

– Будем. – Сейчас Любава только ждать и могла. Ну и поговорить с сообщниками. А кто не согласится, кто не пойдет за Федором, тот пойдет за Макарием!

* * *

Патриарх Борису понадобился прямо с утра, Борис за ним и послал.

Вернулся гонец, доложил, что патриарха нет у себя. И в палатах нет. И… нигде нет?

Тут-то и взбурлили палаты государевы.

Во все стороны гонцы полетели, шум поднялся, боярин Репьев прилетел, расспросы начались. Кто патриарха видел, кто с ним говорил, о чем, но – нет! Никто и ничего не знает.

Ушел патриарх в покои свои, да и все, не выходил он оттуда… наверное. Наверное?

Ну так монастырь же, монахи-то по коридорам ходят, когда патриарх рясу обычную надел али плащ накинул, никто его и не отличит. Репьев подумал да и решил, что ушел Макарий по доброй воле. А вот с кем и куда – расспрашивать надобно.

Борис прогневался, на боярина заругался, приказал Макария хоть где сыскать!

Патриарх же, ежели с ним что случилось… легко ли нового выбрать? Смеяться изволите! Покамест Собор соберется, пока переговорят епископы, пока суд да дело… чай, полгода пройдет! А у него нет такого времени!

У него и жена в тягости, и, опять же, выборы патриарха – дело важное, от государя зависящее, тут не вера, тут политика чистая. Вера – это отшельники в пещерах сидят, молятся, а патриарх с государем должен рядом стоять, понимать его, поддерживать.

Есть и такие на примете у Бориса, но… не ко времени сейчас оно! Ой, не ко времени!

А покамест приказал Борис позвать к себе архиепископа Луку, который наиболее был к патриарху близок, с ним побеседует[18].

А по столице шум пополз, заволновались люди, встревожились, только Михайла дело свое знал. Не всплывет Макарий никак. Не найдут его.

* * *

– Бабушка, Макарий пропал.

– Знаю, Устя.

– А… нельзя ли узнать, жив он?

– Нельзя. Это дела ведьмовские, я такого сделать не могу.

– И никак…

– Нет, Устя, никак я не узнаю. Только розыск учинить можно… когда человеческими средствами его найдут, так и узнаем, что случилось.

– Боярин Репьев говорит, что Макарий своей волей куда-то вышел. Вечером к себе удалился, с утра его уж не было в покоях патриарших.

– Значит, позвал его кто-то… кому отказать нельзя. Сама поразмысли: пожилой человек, уставший, не волхв ведь он, и ноги больные у него, я видела, вот он вечером поздним тайно куда-то ушел. Нет ведь у него в покоях потайных ходов?

– Нет, бабушка.

– Вот. Позвал его кто-то важный, а уж кто?

– Царица? Федор? Не Боренька точно, вместе мы всю ночь были…

– Их именами тоже воспользоваться могли, чтобы патриарха выманить. Вот представь: приходит к тебе кто знакомый и говорит, мол, государь зовет тебя. Пойдешь?

– Побегу.

– Вот и он пошел… а может, и побежал. А вот куда и за кем?

– Ох, бабушка. Чую я недоброе, сердце не на месте у меня…

– Предчувствие? Устя, ты попробуй о патриархе подумай?

Устинья головой покачала:

– Нет, бабушка, так-то оно не срабатывает. Когда б он мне близким или родным был, когда б волновалась я за него, как за тебя… хоть вполовину. А мне Макарий безразличен! Даже случись с ним что нехорошее, не заплачу я. Он руку Любавы держал крепко, не Бореньке – ей верность соблюдал.

– Да неужто? Оттого и монастырь ей приглядел?

– Боря приказал.

– Эх, дитятко, такие приказы по-разному выполнять можно.

– Маринка еще когда в монастырь отправилась, а Любава и посейчас здесь.

– Маринку на горячем поймали, а Любава разве что в рождении своем виновна. И то еще доказать надобно…

Устинья рукой махнула:

– А и ладно… нет патриарха, так и проживем. Бабушка, неспроста он исчез, вот это верно! Готовится что-то нехорошее, нюхом чую. И должно оно в ближайшее время состояться.

– А вот это верно, Устенька. Не знаю, что готовится, а только не отложат теперь дело надолго, из простого опасения. Вдруг патриарх что рассказать или написать успел?

– Ну…

– Ежели боярин Репьев не дурак, он сейчас все бумаги его перекапывает, глядишь, и найдет чего.

– Может быть.

– Но ежели чуешь ты недоброе, схожу я, с Божедаром поговорю, пусть в готовности будут. И рощу защищать готовятся, и… может, кого сюда, в палаты провести?

– Бабушка! Ты что?!

– А что не так, Устенька? Что я такого страшного предлагаю?

– Ну…

– Илюшка пусть в роще побудет, я же тебя знаю. Когда случится что непредвиденное, ты между мужем и братом разрываться будешь. А там за ним Добряна приглядит.

– Бабушка, и ты бы…

– Я свое уж отжила, Устенька, может, лет десять мне осталось. А может, и того не будет… Думаешь, сложно мне их ради тебя отдать? Ради семьи своей?

Устинья молча бабушку обняла. Скатилась слезинка, капнула, побежала за ней вторая… Агафья отстранилась, лицо Устинье вытерла, пальцем погрозила:

– А ну, не смей! Мне еще праправнука на руках подержать надобно, потом уж уходить буду!

Устя слезы стерла, улыбнулась поспешно:

– Да, бабушка.

– То-то и да. Пойдем подумаем, сколько человек нам надобно и откуда враг прийти может.

Глава 6

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Ночь на дворе, а я сижу и вспомнить пытаюсь.

Малейшие детали из той, черной жизни! Следы, разговоры, взгляды… ведь не в подземелье я жила, что-то видела, слышала…

Вспоминается нехотя, ровно сквозь мутное, грязное стекло, но кое-что…

Вот Федор садится на трон первый раз. И я присутствую в той же палате, Любава меня всегда за собой таскала на такие торжества, а я их ненавидела.

Почему таскала?

А вот на этот вопрос я ответ нашла. Федор, получив мою девственность, мою кровь, от меня просто силой подпитывался. Потому и в припадке не падал, не бился, я его уравновешивала, не давала в безумие скатиться. И видела я достаточно многое, просто не размышляла, не понимала, сейчас и за это себя не виню. Для сравнения – как Федор ко мне присосался, это получилось вроде кровопотери. Постоянной, непрерывной, а заодно еще и болезненной. Конечно, мне не до жизни было, из меня постоянно силы высасывали, самоё жизнь, я и не думала ни о чем. Жила, ровно кукла механическая, марионетка с ярмарки.

Потом уж, в монастыре, в себя приходить начала.

Оказывается, нельзя человека досуха высосать… хотя, может, и можно, мне повезло просто. Свекровка моя умерла, а Федор без ее руки вовсе берега потерял, ну и… меня, словно шкурку от винограда, выкинул, себе новую девку нашел. Ее, наверное, тоже выпил до дна.

Сейчас уж не так важно это. Другое важно.

Вот коронация…

Вот дума Боярская…

А вот… иноземцы.

Головы коротко стриженные, морды бритые, оружие непривычное, но на коронации именно они – почетный караул. Вроде бы и одеты они по-нашему, но сейчас, воспоминания вызывая, – нет, не наши это. Оружие у них привычное, потому как… боялись?

Опасались чего?

Случись бунт какой или беда, непривычным оружием воевать тяжелее, потому оружие взяли привычное. А вот одежда… Я пытаюсь картины из памяти вытащить, понимаю, что все верно.

Плохо она на них сидит, не привыкли они к такому. И морды бритые, кое-какая щетина на них есть, но видно, что недавняя, неопрятная такая…

И волосья стриженые, они под париками все такие, у них и волосы плохие, и стригут они их как можно короче, чтобы вшей видать было. Фу, одним словом.

То есть иноземцы были у нас. И Федор их сам в Россу привел, и полагался на них… Вот Истерман стоит неподалеку от трона, почти рядом, сразу за Любавой, руку ей на плечо кладет, царица к нему оборачивается, слова выслушивает, обратно поворачивается, Федору их передает.

Федор на чужих клинках на трон уселся.

Могло быть такое?

За власть Любава кого хочешь убила бы, а уж помощью иноземцев воспользоваться – и задумываться нечего! Скорее, она надеялась воспользоваться да и выкинуть их. А они?

А они такие же.

За власть и убьют, и продадут, и предадут – чего тут размышлять? Вот и предали.

И то, как-то резко свекровка заболела и померла подозрительно быстро. Пару дней и понадобилось… а ведь мы не в Ладоге были тогда! Как раз в монастырь на богомолье поехали – зачем?

Там она и слегла, там и преставилась, пары дней не прошло. Федор прилетел, да поздно было, куда уж тут! Попрощаться и то не успел!

На меня орал, весь бешеный был, ударил даже, а мне и все равно было. Я так радовалась, что померла эта гадина! Безумно радовалась!

А ведь ежели подумать – могли ее выманить подальше от столицы да и удар нанести?

Могли.

Именно потому и выманили, чтобы Черная Книга не помогла, чтобы не успели ею воспользоваться. На Ладоге-то Любава мигом бы брата позвала, а не то ведьму, родственницу свою. А в монастыре? Да еще в десяти днях пути от столицы?

Кого там позовешь, что применить сумеешь?

Видать, так оно и получилось, то ли Федор, то ли сама Любава иноземцев в Россу позвали, надеялись их в своих интересах использовать, а оказались сами в дураках. И то… судя по тому, что я слышала в монастыре, Федора иноземцы подмяли. Истерман им правил, как хотел, поворачивал то направо, то налево, а за ним, наверное, и остальные?

То земли Федор уступит, то вольности какие даст, то иноземцам землю покупать разрешит, чинов назначит… много чего было! Слишком много…

Могло случиться.

Когда Бориса не стало, не все Федора поддержали. Вот он чужими силами и попользовался, на чужих клинках на троне сидел, да неустойчиво.

Детей не было у него… до самой последней моей минуты не было. Бабушка так и сказала, что детей он иметь не может.

Видимо, в той жизни для меня ритуал провели, а потом не хватило у меня на двоих клещей сил, скинула я ребеночка и боли не ощутила даже.

Но речь не о ребенке том сейчас. Другое интересно – пришли в Россу иноземцы. Вот и сейчас… могут. Не просто так они ведь шли, Любава с ними договаривалась, вот и сейчас явятся, не задумаются. И в тот раз…

А ведь когда Борю убили, они сразу во дворце оказались. То есть… могли государя по заказу убить? Все рассчитали, подгадали, удар нанесли, тут же чужаки во дворец вошли, кое-кого вырезали… Да, умерло тогда несколько бояр, было такое, помню. У боярина Репьева дом загорелся, выскочить не успел никто…

Сам ли загорелся? Или помогли?

Боярина Пущина удар хватил. Вроде как и возраст у него, но… это я в той жизни не ведала, что он к вдове одной похаживает, на тридцать лет моложе, и что ребеночка ей сделал… Какой уж там удар!

Тоже могли поспособствовать.

Значит, пришли, потом убивают Бориса, убивают тех, кто к нему близок, тут явно Любава подсказала, гадина, Федор на трон садится, и первое время его иноземцы стерегут. А когда подумать…

Не с неба ж они в Ладогу упали?! Как они могли в город попасть?

Караваном? За купцов себя выдать?

Да нет, кораблями. Легко и просто, по воде прийти, оружие с собой привезти. И… Ладога вскрылась. Сейчас и могут прибыть, и ударить могут.

Кстати, в той, черной жизни Макарий Любаву поддержал. Но тогда выбора не было у него, а сейчас Борис здоров, женат, я непраздна… Мог патриарх отказать родственнице?

За что и поплатиться мог.

Ох, что-то уж вовсе я в размышления ударилась. Это ни к чему.

А вот что стоит сделать, ежели все, что могла, я припомнила?

А несколько вещей.

Первое – в порту дозор поставить. Может и так быть, что корабли не в город придут, рядом остановятся. Может быть.

Но в порту на всякий случай пусть кто-нибудь подежурит.

Второе – своих людей на заставах разместить. Ежели враги не в городе остановятся, а сюда просто придут, кто-то должен дать о них весточку остальным.

Третье – рощу защитить и Добряну.

Четвертое – на всякий случай и правда человек десять чтобы во дворце были. Воинов. Лично мне и Борису преданных.

Ладно, дело не в преданности, а в том, чтобы нас они защитили, ежели нападет кто. Чтобы дали нам пару минут в подземный ход уйти… ох!

А ведь Любава их тоже наперечет знает!

Ей супруг тоже наверняка и ходы показывал, и выходы, и знает она их, и провести кого-то в палаты может, не задумается. Даже и сама не пойдет, Федору прикажет.

То есть туда убегать нельзя будет?

Нет, нельзя.

А что делать тогда?

Надобно придумать что-то, только вот что? С Борисом посоветоваться надо.

Я посмотрела на мужа.

Борис спал, подложив под голову обе руки, челка ему на лоб падала, и таким он сейчас выглядел спокойным, открытым, домашним… сердце защемило.

Не отдам!

Никому не позволю его тронуть, вред причинить!

НИКОГДА!!!

Сама костьми лягу, но Боря жить будет и дальше!

Словно мой взгляд почуяв, муж шевельнулся, недовольно рукой рядом с собой провел, глаза приоткрыл:

– Устёнушка?

Я тут же к нему скользнула, рядом вытянулась, за шею обняла.

– Боренька, здесь я.

– Не спится, радость моя?

– Луна, наверное…

– А я сейчас женушку свою убаюкаю, вот так, ко мне иди…

Боря шептал ласковые слова, гладил меня, и я млела, купаясь в тихом, невероятном счастье.

И знала, что буду защищать его до последнего.

Под сердцем мягко горел черный огонь.

Он ждал своего часа…

* * *

– Стой! Кто идет?

Велигнев остановился послушно. Ну, коли спрашивают? Языки он хорошо знал, в том числе и лембергский, выучил за века жизни.

– Человек божий.

– Монах, что ли, странствующий? Или этот… паломник? – задумался один из стражников.

– Какая разница! Смотри, хоть и седой, но жилистый, сгодится в рудник, породу откатывать!

– Да ты что, он там сдохнет за два дня.

– В отвал сбросят. Мейр сказал – грести всех, кого не хватятся, руду добывать надобно, а с магистратом он не договорился, те цену большую заломили за каторжников…

Велигнев спокойно стоял, слушал разговор.

Рудники?

Ой как интересно… И туда всех с дороги заворачивают? А там – в отвалы?

Очень даже любопытно.

Стражники тем временем пришли к соглашению.

– А ну, монах, скидывай котомку, а сам руки протягивай, свяжем, чтобы не сбежал.

– Да я и так не сбегу, сынки, куда уж мне, стар я, и ноги у меня не те, что прежде…

Стражники явно не поверили.

– А ну, дед…

Острие ржавой пики недвусмысленно было направлено в живот волхва. Ну, когда так… Велигнев людям не мешал совершать ошибки. Вот послушали б его эти двое, спокойно, без веревок и суеты, до рудника проводили скромного волхва – и не пострадали бы. Почти…

Может, животами помаялись бы с годик или два. А теперь – не обессудьте.

– Слепота.

Велигнев ладонь в воздух поднял, словно что-то толкнул к стражникам. И спустя секунду те завыли, за глаза схватились, такие выражения полились, что у волхва возникло желание им еще и немоту добавить.

Сдержался.

– Ноги…

Когда тебя ноги держать перестают – страшно. Вот стражники и выли от страха, и корчились, но на вопросы Велигнева ответили.

Где рудники?

Да недалеко тут, может, день ходьбы. На север, там холмы угольные, вот в шахтах люди и работают, уголь рубят, и работы там много. Нанимать людей дорого, с магистратом не сговорился мейр, так что заключенных не получит, остается вот так… ловить на большой дороге, кого не хватятся, а и хватятся – сильно не поищут. И в рудник.

Велигнев долго не думал.

Отойдет он ненадолго с дороги, вот сюда, на север. Чай, не беда на день задержаться, поздороваться с местным хозяином. И волхв решительно свернул на север.

А стражники?

Так и остались.

Надолго приказа Велигнева не хватит, может, на сутки, не более, но сколько и чего за это время переживут и передумают стражники?

То-то же… наука им будет и урок впредь. Если вообще живы останутся и не прибьет их никто.

Впрочем, их жизни более волхва не интересовали.

Прогуляется он к шахте, посмотрит, как уголь добывают. А потом – в Орден. Там его точно заждались.

* * *

– Дикое место!

Магистр де Тур с отвращением оглядывал небольшую бухточку. Четыре галеры в ней как раз уместились. Впритык, конечно, без удобства, ну да ладно, зато не в городе, не в порту. Там бы их сразу заметили, опять же, таможня…

Руди чуточку удивленно посмотрел на магистра.

Какое же это дикое место?

Есть место, чтобы причалить, есть дорога, по ней даже телега проедет спокойно… Дикое место – это то, до которого вообще добраться нельзя. Или выбраться из него.

– Магистр, это Росса, тут везде леса.

– И так безумно холодно.

Руди и этого не понимал. Какой холод?

Река вскрылась! Весна уже, он даже шапку не надевал, а магистр кутался в тяжелый плащ и поеживался.

– Магистр, я завтра с утра отправлюсь в столицу, узнаю, все ли готово.

Руди-то голубя выпустил, но сам весточку таким образом получить не мог. А как?

Голубю надобно лететь в определенное место, он человека по всей Россе искать не будет.

– Хорошо. Мы как раз день отдохнем, устроимся тут удобнее и будем готовы выступить в любой момент.

– Хорошо, магистр. Отсюда очень удобно, ежели верхом, тут до Ладоги почти полдня, а если пешком, напрямик через лес, то часа два.

Лошадь – создание хрупкое и благородное, она не везде пройдет по местным буеракам и оврагам, а человек… Человек где не пройдет, там пролезет. Просочится.

Так что магистр кивнул Рудольфусу и принялся смотреть на берег Россы.

Окружающий мир не радовал, хотя, безусловно, он был красив.

Берег реки, снег, который еще не потаял, высокие деревья – сосны и какие-то другие, в естественных науках магистр был не силен и дуб от осины отличил бы только по желудям, – черные голые ветки и синие прогалины снега.

Как это все… неуютно для человека культурного и образованного! То ли дело родной Лемберг!

Там-то лесов и не найти, поди… Может, два или три на всю страну! Надо же знатным людям где-то охотиться?

Выезжать, лис травить… Волков или медведей? Да их в Лемберге, поди, и не видели сто лет! А тут смотришь на эти чащобы, и дрожь пробирает! Страшно же!

Дикая земля, дикие люди…

Но магистр Эваринол приказал, и Леон повинуется. Он готов и приплыть в эти страшные места, и оставаться здесь, пока они не станут более цивилизованными, и убивать по приказу.

Ах, как тут тяжко без привычных развлечений! Без балов, без охот, без изящного обхождения…

Придется немного потерпеть.

Во имя Ордена!

* * *

После покушения Добряна сторожиться стала. Страшно ей было, все ж не мужчина она, не воин, пусть и два десятка воинов при ней постоянно, а только не упредили б тогда нападение – и легли бы все. И рощу б подожгли, хватило бы у татей силы.

А Добряне покамест умирать нельзя, она себе еще преемницу не подготовила. Никак нельзя…

Что волхва может?

А многое. До Велигнева далеко ей, недра земные не сможет пошевелить она, да и ветрами не повелевает, к примеру. Разве что в роще своей попробовать может, и то получится ли? А вот звери да птицы ей завсегда помощниками были. Про то и в сказках сказывается, просто мало кто о том задумывается. А тем не менее призывает волхва, или Баба-яга, кого уж там сказочник приплетет, зверей да птиц разных, расспрашивать начинает…[19]

Как водится, самый последний зверь, коий долго отсутствует, и знает то, что герою надобно.

Вот это Добряна и могла сделать, даже и усилий прилагать не требовалось ей. Разве что не сказка это, и не станут птицы да звери лесные человеческими голосами говорить, мыслить, ровно люди. А вот ежели что новое, недоброе в лесу появится, обязательно они о том скажут.

Волка этого знала Добряна, сама ж ему две зимы назад лапу лечила, когда попался он в силок еще сеголетком… Вот и шрам приметный… Идет, смотрит серьезно. И не голод его сюда привел, шерсть вон лоснится, и знает Добряна, что у него логово есть и волчата… не ради еды он в роще. А зачем?

Подошел зверь лесной так близко, что Добряна запах его почуяла, звериный, дикий, морозный, нос ей в руку вложил, в глаза заглянул.

А у волка глаза умные, желтые, ровно вино драгоценное замерзло… Смотрит зверь, и волхва в его глаза смотрит. И видит то, что он видел.

Бегал волк за пропитанием, а как мимо Ладоги-реки бежал вниз по течению, там корабли стоят. Конечно, не думал о них волк, как о галерах, да и людей признать не мог, просто видел – лодки большие, деревянные, весла торчат, людей в них много, люди металлом пахнут остро, и не только железом каленым, а еще и опасностью.

Хищник хищника завсегда распознает.

Вечор дело было…

Поблагодарила Добряна зверя за службу, кусок мяса парного дала, тот в логово свое потащил добычу, а Добряна руки подняла, птиц к себе кликнула… Часа не прошло, метнулись птичьи стаи туда, где волк людей видел. А еще через три часа смотрела волхва и птичьими глазами. Кое-кто из птиц у кораблей остался, наблюдал за людьми незаметно, а остальные к ней вернулись.

Рассматривала Добряна галеры то с одного бока, то со второго, а потом одна из птах приметливых на щите у парня отметку заметила. Коричневый крест на алом фоне.

Герб Орденский.

– Вот к нам кто пожаловал…

Вроде и тихо волхва говорила, а роща отозвалась гневу ее, листвами зашумела, ровно волна по деревьям прошла. Долго волхва размышлять не стала, Божедара она сразу же позвать попросила, как только о чужаках услышала. Вот и сидел богатырь, сок березовый попивал, о своем думал…

– Орден Чистоты Веры к нам пожаловал.

Божедар сок допил, рука не дрогнула. И кубок в снег поставил спокойно, ровно…

– Вот даже как. И много их, волхва?

– Птицы считать не умеют. Четыре корабля, галеры, а уж сколько на них… и не идут они в Ладогу. Остановились в бухте по течению пониже города.

– Интересно как!

– Да и мне интересно, не сюда ли они ладятся?

– Разузнаем. Человека пошлю. – Божедар линию речную нарисовал, примерился… – Где они, хозяюшка? Не подскажешь ли?

– Будь ласков. Здесь гости незваные расположились, волк сказал, – Добряна носочком сапожка показала.

– И людей позову, и встретим негодяев как положено, – успокоил ее Божедар. И ушел, какого-то Юрку окликая.

Добряна ему мешать не стала. Когда так… неужто она не найдет, чем гостей встретить да приветить? Широка река Ладога, много кто в ней водится… а и лес широк. Не хотелось волхве зверей да птиц губить, а только когда выбор между ней и диким зверем стоит… Надобно бы волков попросить, чай, не откажут ей несколько стай, пришлют сюда пару десятков хищников серых. И медведей посмотреть, голодные они по весне, злые, а тут столько мяса, да сами придут.

Птицы, опять же…

Думаете, птички – это так, крылышки и лапки? Ой, зря вы так думаете! Даже обычный ворон может человека серьезно ранить. А есть и беркуты, и сарычи, и филины с совами… Не надо брать в расчет дроздов и зеленушек, синиц и крапивников, те человека не убьют. А вот сова – может. Планирует она тихо, совершенно неслышно, а когти у нее острые. И клюв…

И беркут может человека убить, и даже ворон может, а уж про соколов и вовсе молчим[20].

Божедар своими делами займется, а Добряна и свое воинство на подмогу позовет. Пока соберутся звери-птицы, время и пройдет помаленьку. Опять же, кораблями заняться надо бы…

Думаете, неразумны рыбы?

И такие есть, а есть и те, кто волхву поймет и выслушает. Несколько сомов, к примеру. Они звери большие, старые, Добряна им найдет чего предложить. Корабль они не потопят, конечно, но ежели враги куда на лодках отправятся – не все лодки до земли доберутся.

А люди…

Кто доберется, а кто и нет. И вода покамест ледяная, Ладога только вскрылась, и рыцари на себе железа много носят, и сом зверюга сильная, человека может в воду утянуть запросто. И утянут, и под корягой оставят, сомы тухлятину любят. Им пропитание, а Божедару меньше заботы.

Рыцарей жалеть?

Не сделает Добряна такой глупости!

Они сюда не грибы собирать приплыли, вот и она милосердия не проявит, не хватало еще! Это по новой вере, христианской, врага простить да пожалеть можно, а Добряна – волхва.

Может она врага простить, еще как может, когда станет он лесным перегноем, и не ранее, когда вреда никому причинить не успеет. Так-то она и прочих простила…

И рыцарям Ордена поделом будет! Не стихи читать они на Россу пришли, тут навек и останутся.

* * *

– Михайла? Чего тебе?

Устя по саду гуляла, воздухом дышала. Прабабушка с утра убежала, Борис с Боярской думой заседал, а Устя погулять решила. Воздуха хотелось.

Казалось ей, что стены давят, что воздух вокруг сгущается, что тяжело ей… Понимала Устя, что просто предчувствие у нее дурное, да отвлечься не могла. Хоть по саду пройтись, подышать, все легче будет. Тут ее Михайла и нашел, кашлянул, подходя.

Устя не испугалась.

Убить она его может в любую секунду, это понимала она. И сила ее послушается, только рада будет. Михайла и Федор – двое людей, которые у нее крик ярости вызывают.

До… до обморока.

Так бы и кричала, и билась, и убила – не жалко! До сих пор!

За себя и за Верею, за две жизни, которые серым прахом осыпались на пол темницы.

– Устя… поговори со мной. Пожалуйста.

И таким потерянным выглядел сейчас зеленоглазый наглец, что Устя… нет, не пожалела его, а, скорее, решила сразу не гнать. А вдруг что полезное скажет?

Не сказал.

Рядом пошел, смотрит, ровно собака побитая.

– О чем с тобой поговорить, Ижорский?

– Да хоть о чем… мне твой голос слышать в радость. Скажи, счастлива ты?

На этот вопрос легко ответить было, Устя и не задумалась.

– Да. Счастлива.

– И мужа любишь…

Михайла не спрашивал, утверждал.

– Люблю. Боря – жизнь моя и дыхание, его не будет, и я умру.

– Умрешь… Устя, ведь старше он, и собой нехорош, и…

Устинья только головой покачала:

– Михайла, ведь молода я и собой нехороша…

– Устя!!!

– То-то и оно, Михайла. Тебе одно кажется, мне другое. Но когда слышишь ты меня – пойми. Не ты плох, не я хороша, а просто так вот сложилось. Люблю я другого человека, всю жизнь свою люблю, даже убьют меня – все равно это во мне останется, на костер взойду с его именем на губах.

– Бориса? И никак иначе не получится?

И так Михайла это спрашивал, невольно Устя глаза подняла, посмотрела на него.

Глаза в глаза.

Что изменилось в зеленых омутах? Что в них дрогнуло?

А ведь ничего удивительного, в подземелье Устя с другим Михайлой говорила, взрослым, избалованным, пресыщенным, огни и воду прошедшим. И, безусловно, жестоким. Ни с кем и ни с чем не считающимся.

А сейчас…

Многое этот Михайла видел и сам убивал, а все ж таки человеческое еще было живо в нем. И любил он искренне, не стала еще любовь безумием, одержимостью, и взаимности хотел добиться искренне.

– Да, Миша. Прости, не могу я иначе, сердцу не прикажешь.

И так это было сказано… Не было в словах Устиньи жалости, от нее бы попросту взбесился парень. А было смирение перед судьбой.

Вышло так.

Жива-матушка дорогу проложила, узелки завязала на кружеве судьбы, и никак их не обойти, не избежать. Люблю – и все тем сказано.

И тем больше была ее уверенность, что пронесла уже эту любовь Устинья через всю свою жизнь несчастливую, что не лишилась ее ни в палатах, ни в монастыре, и на плахе бы только о нем думала. Знала она, о чем говорила, и Михайла услышал ее. Может, в первый раз и услышал.

Что хотелось сказать Михайле? Что сделать? Или просто на колени пасть, волком лютым взвыть от безнадежности? Любит, любит он эту женщину, а она другого любит и, судя по словам ее, по глазам, по сиянию мягкому, с той же силой. Не будет Бориса, и ее не будет. Может, жить она и останется, ребенка ради, да только оболочка пустая получится, кукла с глазами, которая только что существовать будет. Не жить даже.

Существовать, дни свои проклинать, а может, и с моста головой кинется, в глазах Живы-матушки то не грех. Это у христиан самоубийство не дозволяется, а по старой-то вере просто все. Род тебе жизнь дал, ты в ней и властен. И ежели считаешь, что нет другого выхода…

А для Усти его и нет, по глазам видно.

Но почему не он?!

Почему другой?!

ЗА ЧТО?!

Такая боль Михайлу скрутила, что он и ответить ничего не смог, махнул рукой да и пошел себе прочь по дорожке, ногами ровно столетний старик загребая. Злое дело – любовь.

* * *

Пауль Данаэльс хорошо утро проводил, кофе попивал у окошка. Местные его не понимают, говорят, пакость горькая – дикие люди! Хотя и сам Пауль кофе не слишком любил, но и горький напиток, и полупрозрачные чашечки из дорогого чиньского фарфора, и сам ритуал – это все было ниточкой, коя его с родиной связывала. На Россу Пауль зарабатывать приехал, а сердце его в Лемберге как было, так и осталось. Когда Господь милосерден будет, Пауль старость в Лемберге встретит. В своем домике, с садиком яблоневым, со служаночкой симпатичной. А Россу, страну эту дикую, даже и во сне вспоминать не будет он.

В дверь стукнули грубо, поморщился Пауль. Говорил он Марте, в приличных домах скребутся слуги, не ломятся, ровно медведи росские, а все не впрок наука!

– Чего тебе?

Только вместо Марты в комнату мужчина вошел, в маске коричневого бархата, в таком же плаще со шнурами золотыми, стройный, темноволосый, шляпу на стул бросил не глядя… знакомым жестом.

– Мне? Поговорить…

Пауль кофе поперхнулся, закашлялся, коричневые струйки на белую скатерть потекли.

– Р-руди?!

– Все верно, Данаэльс, я это. Поговорим?

– Ты же в Лемберге сейчас быть должен, государь приказал, ты сам говорил?

Руди плащ размотал, небрежно на стул кинул. А вот маску, которая лицо его прикрывала, оставил. На улице на него небось и внимания не обратили, так многие ходят, кто недавно на Россу приехал. Пауль и сам ходил, пока не привыкло лицо, не перестало шелушиться, а модницы и посейчас так делают. Ну и модники некоторые.

– Государь приказал, а магистр повелел.

Пауль тут же выпрямился за столом, напрягся, чашку отставил подальше. Знал он, о ком Руди говорит, сам из его рук время от времени деньги получал.

– Что повелел магистр?

– Вернуться, да не просто так, а с людьми.

– Руди?

– Время пришло, Пауль. Пора.

Ох, как же Данаэльсу слова эти слышать не хотелось.

Пришло оно… что б ему лет на десять позднее появиться! Пауль уже успел бы домой уехать, а теперь… оно понятно: Орден, Лемберг… Только вот когда рядом исторические события происходят, нормальным людям куда бы спрятаться поглубже?

С царей короны летят, с людей – головы.

– Руди…

– Ты учти, Пауль, я помиловать могу, а вот магистр Родаль…

Пауль и сам это знал, а потому помолчал пару минут и с обреченным тоном спросил:

– Что я могу для тебя сделать, Руди? Для святого дела Ордена?

– Другой вопрос, Пауль. Ты можешь достать мне лодки? Мне надо как-то доставить людей в город, а потому нам надо доплыть, нас надо встретить. Местную одежду тоже неплохо бы, хоть накинуть чего, нам по городу пройти придется, не хотелось бы, чтобы шум подняли. И несколько проводников…

Пауль по столу побарабанил кончиками пальцев, подумал пару минут.

– Обсудим? Как, что, сколько, это возможно, но мне надо точно знать, сколько и чего вам надобно.

Руди довольно улыбнулся.

Вот это уже на серьезный разговор походило. А то ломаться Данаэльс будет, как девка на сеновале! Там уж весь зад в сене, а он из себя невесть что строит!

Ничего, после победы Руди о нем не забудет! И магистр Эваринол тоже. Оценят Пауля по достоинству, но не совсем так, как ему желается.

* * *

Велигнев на шахту смотрел, прищурившись. Как она выглядит?

Да обычно. Была тут балка, видимо, потом пересохла, а потом в ней уголь нашли. Балку укрепили как могли, ну и начали разрабатывать. Люди копошатся, кто-то уголь рубит, кто-то откатывает, кто-то…

А вот это уже волхв очень не любил.

Когда надсмотрщики, когда кнуты… было в его жизни и такое, когда он молодым был, горячим.

Тогда он сделать не смог ничего, потом уж отплатил по справедливости. А сейчас может.

Повезло еще, место очень удачное, тут сил ему прилагать и не требуется, считай, вся земля тут рыхлая, дряблая, водой да подземными трещинами пронизанная – хорошо! Но сначала люди, потом уж земля.

Велигнев только пальцами прищелкнул, даже говорить не стал ничего.

Волхв же.

Не родилось еще то существо, которое волхву откажет, в том числе и змеи. Ползут, шипят, кусаются… отлично кусаются! Вот один надсмотрщик вскрикнул, за ногу схватился, вот второй, третий… Велигнев за этим наблюдал спокойно. На него никто внимания не обращал, ну так и не надобно.

Там уж и люди заинтересовались, переглядываться начали, а потом поднял один из рабочих кайло да и опустил на голову надсмотрщика. Чтобы тот точно не встал.

И второй.

И третий…

Часа не прошло, а надсмотрщиков добили уже. А люди цепи с ног сбивали, из шахты выбирались, вот и нет уж там никого! Понятно, все и сразу отсюда не уйдут, кто пить будет, кто еще что, кому и просто идти некуда. Но Велигнев их жизни учить не собирался.

Вместо этого встал он так, чтобы балку видеть хорошо, и медленно-медленно, ровно груз неподъемный перед собой толкая, ладони сводить начал.

Тут-то и затряслось. И понеслось.

Балка начала сдвигаться. Берега принялись сжиматься, двигаться один к другому, хороня под слоями земли и пласты угля, и тела надсмотрщиков, и брошенные инструменты… Люди мигом протрезвели, заорали и так побежали, небось их и волк голодный не догонит.

Бегут, орут…

Велигнев людям мешать не стал, может, нравится им так-то побегать по солнышку. Вместо этого ладони вовсе уж плотно сомкнул, зашептал…

Что могут волхвы?

А это уж кому как повезет. Есть и слабые, есть и сильные, есть и с мирным даром, есть с воинским, вот Велигнев был из сильнейших. Только дар у него был не так чтобы воинский, не смог бы он войско остановить, а вот стихии его хорошо слушались. Вода, к примеру, из которой и состоит тело человеческое. Воздух – хоть завтра ураган он позовет. Мать сыра земля та и вовсе рада была просьбу сына своего выполнить, а просил Велигнев многое.

Содрогались земные недра, пласт угольный внутрь уходил, ни к чему он на этих землях. Когда не понимает их хозяин, что другие – тоже люди, что больно им бывает, что плохо, что с ними тоже считаться надобно, а не грести с дороги всех подряд, когда нет у человека порядочности…

Вот и уголь ему ни к чему. Песок теперь сверху будет. И родник пробьется, иссохший. А уголь просто глубже уйдет… Может, и докопаются, а может, и плюнут, не смогут они его так-то добыть.

И Велигнев коварно улыбнулся.

А ведь хорошо получилось! Ровно и не было тут никакой балки, и не нужна она, и ни к чему.

Теперь и присесть можно, отдохнуть, перекусить, может, и местечко себе поуютнее выбрать, поспать, да возраст! Вот лет сто тому назад он бы и не запыхался, а лет двести… Да, старость – не радость. Вот и одышка появилась…

Решено!

Поесть, поспать, пойти дальше.

Его тут Орден Чистоты Веры заждался, почистить надобно самую чуточку.

* * *

Аникита Репьев через забор махнуть как раз собирался.

Не подобает бояричу?

Ну-у…

Не понимаете вы всей тонкости ситуации. Там Анфиса!

А свадьба осенью, а сейчас покамест весна еще, и видеться с невестой хочется. И не только видеться… Понятно, что самого сладкого до свадьбы не будет, но и то, что будет, – уже приятно. И поцелуи, и рука, которая по округлостям и пышностям спускается…

Каково это – молодым людям только в присутствии мамок-нянек видеться? Как есть, жуть кошмарная, сидят они вокруг курятником и трещат, трещат, кудахчут, шкворчат, ровно жир на сковородке, и ко всем твоим словам прислушиваются, и глазами тебя так и полосуют… Ух!

Без них куда как лучше будет!

Вот Аникита и лез через забор, чтобы с Анфисой хоть часок наедине побыть. И то не каждый день получается, может, раз в пять-шесть дней они могут урвать минутку…

А за забором все не затихают, вот заразы, ночь-полночь же, чего вам здесь не там?! Чего вы не спите, люди нехорошие, вам же завтра вставать рано…

Аникита у забора прятался в тени густой, зубами со злости скрипел да улицу разглядывал. И вдруг…

А эт-то что такое?!

Хотите верьте, хотите нет, а вот этого человека преотлично знал он. Видывал, и не раз!

Только разве здесь и сейчас ему тут место? Говорил отец, что отправлен Рудольфус Истерман по делам государевым, а он вовсе даже тут ходит, по улицам Ладоги?

Странно-то как!

Аникита еще раз пригляделся, а потом на Анфису рукой махнул и за Истерманом отправился. Анфиса – что? Подождет его, хоть и осердится, да поймет, что не было тут его вины, Аникита ей потом скажет, что люди по двору ходили, не успокаивались. А вот Истерман…

Аникита полностью был сыном своего отца, и любопытство у него фамильное было.

Шел он тихо, от Истермана на расстоянии держался, но точно уверен был, что Руди это.

Вот повернулся он, глаза знакомо блеснули из-под шляпы широкой, и профиль… Может, днем и не признал бы его Аникита, днем на цвета внимание обратил бы, да и Руди б таился куда как надежнее. А ночью расслабился вот…

И цвет ночью не имеет значения, что ты волосы красил, что нет, ночью они все одно темные. А вот черты лица – те. И походка, и пластика движений, видно же все сразу! Да и не скрывался особенно Истерман, не рассчитывал на встречу со знакомыми.

Аникита вроде бы и на минуту взгляд отвел, а его уж и нет… свернул куда?

Да кто ж его знает…

Аникита все ж был сыном своего отца, боярина Репьева, воеводы приказа Разбойного, а потому понял, что искать, орать и метаться не следует. А вот что надобно, так это… отцу доложить?

Или попробовать к Анфисе вернуться?

А вдруг разошлись там уже люди на дворе, пробраться получится, а с отцом он тогда и завтра поговорит… Чего там Истерман, можно подумать, важное это дело!

С тем Аникита к любимой и направился.

И на этот раз все сладилось, и пролезть удалось, и Анфису увидеть, и потрогать даже… Так что проснулся Аникита уж ближе к обеду, а с отцом и вовсе удалось увидеться только вечером.

Выслушал боярин, нахмурился, пообещал с царем поговорить.

Аникита и порадовался. Он свое дело сделал, рассказал, а далее… Вот как будет, так и будет.

* * *

Руди по подземным ходам шел уверенно и в потайную комнату пришел к назначенному времени.

– Руди!

Любава ему чуть не на шею кинулась, Рудольфус сопротивляться не стал, привлек к себе государыню, по голове погладил, ровно маленькую.

– Любушка, как ты тут?

– Плохо, Руди, плохо… Платоша пропал, Сара пропала, Ева, Гордон…

– КАК?!

Новости для Руди оказались совершенно невероятными. А Любава рассказывала дальше.

Руди за голову схватился.

– Ужас! Любава, это же… ты понимаешь, что срочно действовать надобно?

– Я тебя ждала! Что я еще могла сделать?

Руди только кивнул молча.

А и правда? Любава словно осьминог, да без щупалец, что он там сделает? Рыбку и ту себе на обед не поймает! Кто-то позаботился все отрубить, а кто?

– Любавушка, не верю я, что ты не думала, не гадала, не узнавала, кто стоит за этими делами.

– И гадала, и узнавала, только по всему получается так, что Борька.

– Борис?!

– Очень уж вовремя он обо всем узнал, Руди. Хорошо хоть не о главном.

Мужчина и женщина переглянулись, оба глаза в сторону отвели… когда о главном говорить, так оба виновны. И чей Федька сын, оба знали, и какой ритуал проводить пришлось, тоже ведали.

– Точно? – Руди на бывшую полюбовницу строго смотрел, Любава кивнула чуть виновато:

– Да. Когда б он о главном узнал, не стал бы со мной церемониться, а он до сих пор ждет, что я в монастырь поеду. И с Федором ласков, как с братом… Нет, не стал бы он так притворяться. Скорее, догадался о планах наших, но тут и я виновата чуток, не сдержалась, когда Маринку он в монастырь отправил, не подумала:

Руди пальцами похрустел в раздумьях.

– А и ладно, Любушка моя. Теперь уж оно и не важно будет, главное, сейчас все верно сделать. Со мной три сотни рыцарей Ордена, все они приказа ждут.

– Где?!

– Рядышком, Любушка. А потому надобно нам все хорошо обдумать.

– Руди?

– Что у нас в городе есть? Кого поднять могут, чтобы за государя сражаться?

Теперь уже и Любава задумалась.

– Стрельцы есть. Стрелецкая слобода. Когда там крикнут…

– Надобно, чтобы своим делом они заняты были. Выделю я рыцарей, подпалят слободу с четырех концов, да и как начнут бегать, огонь тушить, ранят кой-кого, чтобы бунт вернее вспыхнул.

– Порт. Там люди есть. Пять десятков целых, мало ли что, кто патрулирует, кто охраняет…

– И порт учтем.

– Царская сотня.

– С этими сражаться придется, где они сейчас?

– А в казармах своих. Кто при царе, те там живут, чтобы мигом на службе.

– Значит, порт, Стрелецкая слобода, казармы плюс еще сами палаты государевы.

– Все верно, Руди. Остальные вряд ли поспеют вовремя, чтобы Бориса выручить.

– Так и решим. Следующей ночью я с сотней рыцарей приду к потайному ходу, тому, что у стены северной, ты меня встретишь да и проведешь внутрь. К утру все кончено будет, мы палаты займем, а Бориса с женой…

– Без жены, Руди.

– Почему, Любушка? Неужто тебе боярышня тоже понравилась?

Любава даже головой от возмущения замотала так, что платок слетел, волосы полуседые по плечам рассыпались, лицо от гнева подурнело, исказилось.

– Мерзавка она, как есть! А только… сам знаешь, Руди, у нашего Феденьки детей не получится, ежели ритуал не проводить. Ежели проведем мы его, у нас даже двое детей будет. Один от Бориса, как запасной, на всякий случай, а второго потом Аксинья ро́дит, когда мы Устьку в жертву принесем!

– Ох и хитра ты, Любавушка!

– Руди… теперь спокойна я. Теперь-то все у нас получится…

Рудольфус закивал:

Конечно, получится, а как еще может быть? Только вот… а где бы ему отсидеться, когда начнется?

Руди все ж таки не воин, не рыцарь, умеет он клинком работать, да возраст уж не детский, а в таких заварушках чего только не приключается… Лучше б ему где затаиться и перестраховаться. Только как такое Любаве скажешь?

А хотя чего тут говорить?

Когда резня начнется, он отправится туда, где спокойно будет. А именно – в терем для царевен. Кто там будет? Аксинья да Устинья, Любавушка еще? Кто ему там сопротивляться сможет?

То-то и оно, что никто. А Любаве он скажет, что ей на подмогу прибыл, мало ли что случится!

Да, так и надобно сделать! Пусть рыцари рискуют своими жизнями во имя Ордена, а Руди нельзя, ему еще Россой править.

* * *

Черные Книги – редкость.

Не простые это книжечки, а, скорее, полуразумные гримуары, со своей волей, злой и напористой, со своим характером, со своим мнением.

Иного и признают, а прочитать мало что дадут, другого как брата примут, все знания свои откроют, только не на добро оно пойдет, третьему Книга и вовсе в руки не дастся, четвертый о странички так оцарапается, что помрет в скором времени…

Всякое бывает с такими-то книжками, и каждый, кто в руки их берет, жизнью рискует. А не жизнью – так разумом или душой. Как повезет.

Женщина, которая сейчас Книгу листала, знала об этом. Отлично знала, а только другого выхода для себя не видела. Потому и рискнула, и перелистывала старые страницы чуткими пальцами, и искала – что?!

Что угодно, лишь бы помогло!

Лишь бы получилось, сладилось, сложилось, а уж она за ценой не постоит, и жертвоприношение устроить может. Два голубя белых уже жизнью своей за ее интерес заплатили, лежали трупики со свернутыми шеями прямо на Книге, и казалось, что на обложке ее что-то шевелится.

Как губы и язык… и медленно-медленно он их облизывает. Наслаждается чужой смертью…

Женщине и человека не жалко будет, и Книга это осознавала. Чужую решимость такие вещи хорошо чувствуют.

– Порча… нет, не подействует. Стережется она, и мужа бережет. А что еще можно?

Книга еще раз облизнулась, как бы намекая, что можно. Но не просто так… Вот, к примеру, обряд передачи силы?

Ой как интересно-то!

И ведь сработает, ежели…

Женщина читала, запоминая каждую строчку, и думала, что ничего тут такого сложного нет. Когда род, владеющий Книгой, истребят, другой человек может на себя ношу принять. Хотя называть ли это ношей? Она ж не в тягость… Вот женщине точно не в тягость! В радость только… и поделом будет! Всем будет поделом!

И царю, и царице его худородной, и… Любаве с Федькой! Поделом – черная ненависть в женщине бурлила, жгучая… Сколько лет она терпела, сколько ждала, а что в результате?

Любава – она как змея с головой отрубленной, бьется, извивается, за малейшие возможности цепляется, а только того и не видит, что напрасно все!

Теперь уже напрасно…

Иноземцы в ней то заблуждение поддерживают, но и это понятно женщине. Им слабая Росса нужна, лучше на отдельные княжества разбитая, тут чем хуже, тем лучше им будет, а что там с правителями… да плевать им сорок раз! Двести сорок раз плевать!

А вот женщине…

Не так уж стара она, и пожить еще может, и для себя в том числе…

А с иноземцами не получится это.

С Борисом не получится – Устинья не даст. Враг она, умный да сильный, женщина это видит. Любава не понимает? Скорее, понимать не хочет, привыкла она самой сильной щучкой быть в озере, вот и мысли не допускает, что кто-то ее сильнее.

С Любавой и Федькой не получится.

Слишком много всего делать придется, а когда рядом иноземцы будут… вот так и допустят они все это! Так и дадут тебе осильнеть! Смешно подумать даже!

И в том и в другом случае женщине жизни не будет. А когда так, надобно самой придумать третий выход.

К примеру, переходит Книга Черная в новый род. Сильная ведьма там не сразу получится, зависима она будет от советчицы своей, от помощницы. Укрепиться можно будет, понять, от чего ведьма зависит…

И…

Хорошо бы такую женщину найти, чтобы смогла.

Смогла силу принять, смогла родить новую ведьму, смогла кровью своей Книгу поить, а пуще того – чужой кровью, чтобы не дрогнула у нее рука…

Легко ли найти такую?

Нелегко. Но…

Останавливаются блеклые глаза на фразе: «…не всегда сила надобна, иногда достаточно и сердца, черным ядом ненависти напоенного…».

И такая улыбка появляется на губах читающей, что Рогатый бы испугался. А ведь знает она такую, и рука не дрогнет у нее, и повод для ненависти у этой девушки есть.

Немного еще подождет женщина, вдруг что полезное у Любавы и получится? А когда нет?

Тогда вторая попытка будет.

И невдомек женщине было, что сейчас в палатах государевых хватается за сердце старая волхва. Чует она, кто-то пришел к Книге, только вот кто? О том чутье не упредит, не подскажет. А ежели пришел, первый раз за долгое время…

Точно беда идет.

И Агафья приняла решение, не два десятка человек от Божедара в палаты государевы провести – сколько получится, столько и надобно! Верно Устя чует, со дня на день змея кинется, ужалит…

И женщина над Книгой, не зная о мыслях волхвы, решение приняла. Веретено плясало все быстрее и быстрее, закручивая в единую нить разные судьбы…

* * *

К магистру де Туру Рудольфус пришел уж к вечеру следующего дня.

Покамест обежал всех, да переговорил со всеми, да отоспался, да в себя пришел – время и прошло. Магистр не торопил его.

Сам не понимал, почему так, а не торопил. Неуютно ему было на Ладоге, неспокойно душевно, тошно, тяжко и тоскливо.

Отчего?

Да кто ж его знает… дико тут. И лес на берегу не такой, в родной Фраконии он ухоженный, вылизанный егерями королевскими, каждое деревце наперечет, каждого зверя в морду знают, все дорожки-тропки истоптаны. А здесь стоят деревья грозные, ровно стража суровая, седые ветви склоняют, дотянуться до него пытаются, до горла его, и шелестят, шепчут что-то непонятное, страшное, завораживающее, и жуть накатывает.

И ровно наблюдает кто за ним…

Недобрая страна, Росса, нехорошая, неприветливая. Они сюда пришли свет и цивилизацию нести, только вот это в замке Ордена, рядом с магистром Родалем хорошо звучало. Мол, получится обязательно, только сделайте так и так-то, а вам уж помогут, и поддержат, героями станете, в летописи войдете… Как бы не вперед ногами в них попасть, в те летописи. И вспоминается невольно, что не одно войско сюда приходило, кровью траву росскую поливало. Тут и оставалось навеки…

Давно бы позвать оруженосца, разбудить Руди, ан нет! Ждал магистр и сам не знал, чего ожидает. Чего-то…

Руди вот дождался, Истерман из каюты вылез на палубу, потянулся от всей души. Потом магистра заметил, к нему направился.

– Благодарствую, что отоспаться дали. Устал я, считай, всю ночь бегал оттуда – сюда.

– Удачно бегал-то?

– Очень. Пауль Данаэльс нам лодки даст, и высадиться есть где. Три точки у нас, куда ударить надобно: порт, казармы стрелецкие и дворец царский. Считай, более врагов и не будет. Государыня вдовая за нас, сын ее, младший принц, тоже наш. Старшего убить, младшего на трон кликнуть, а уж он-то расскажет. Договорились мы, скажем людям, что заговор был, бояре царя Бориса убили, хотели и Федора убить, да тот спастись сумел, сбежал надежа-царевич. Потому и охрана у него из иноземцев, не доверяет он теперь никому. Потому и казни проведем…

– Хм-м-м… и то верно. Казармы стрелецкие – понимаю к чему. А порт зачем?

– Потому как и там на кораблях матросы есть, команды…

– Разве то их дело, что во дворце происходит? Чернь свое место знать должна!

Руди руками развел:

– Это в цивилизованных и просвещенных странах, друг мой. Здесь, в дикой Россе, когда узнают люди, что во дворце неладно, все на помощь бросятся. Но от крестьян да купцов пользы мало будет, а вот моряки тут… не такие, как у нас. Тут и реки другие.

Магистр на Ладогу покосился, которая мимо сизые волны перекатывала, поморщился:

– Хорошо, Истерман. Давай подумаем, куда и сколько человек.

Руди ладонью в сторону каюты повел.

– Пойдем, магистр, у меня там и бумага есть, и перо, нарисовать можно будет. Хоть и будут у вас проводники, а все ж не бывали вы на Ладоге, не знаете, куда бить надобно.

Магистр де Тур кивнул:

Не бывали.

И хорошо, что о том Рудольфус подумал.

А Руди бесстыжие глазки в сторону отвел.

Порт… понятно, что моряки поддержать могут, в драку ввязаться, но сейчас-то он о своем заботился, о важном.

У него в Россе и торговые интересы есть. Когда высадятся рыцари да под шумок несколько кораблей подожгут, склады подпалят, он уж разъяснит, какие надобно, чтобы компания, с которой Руди связан, богатела, чтобы конкурент ее разорился. Хорошо ли это?

Очень хорошо и правильно.

Опять же, когда в порту, в городе пожар, кто там будет на царские палаты внимание обращать? Не горят, да и пусть их!

А в порту пожар – беда всеобщая, тут и в набат ударят, и на себя внимание отвлекут, так что не слишком-то Руди и соврал. Умный человек все для пользы своей приспособить сможет.

* * *

И Добряна ожидала, и Божедар нападения ждал, не ошибся магистр, наблюдали за ним пристально и внимательно. Птицы видели, рассказывали, звери видели, показывали… Кому другому и неведомо бы, а волхва слушала, пересказывала. И Божедар готовился.

Своих людей давно уж упредил, гонцов разослал…

Враги пришли?

Вот и ладненько, вот и пусть их.

А только корабли атаковать – дело плохое, неправильное. Вот начнется сейчас бой… Не сомневался в себе Божедар, ему те галеры пусть и не на один зуб, а только справится дружина его верная. И не с такими справлялись.

Другое важно. Сколько своих ребят положит он, когда бой на реке начнется? Корабли подожжет, потопит, тут и не захочешь, а так получится, а корабли – вещь дорогая, в хозяйстве ему пригодятся. Пусть не наши, ну так он их и продать сможет, что с боя взято, то свято. А потом и для своих ребят ушкуи заложит на верфях Новгородских, они-то для росских рек куда как удобнее будут. Эти-то галеры тяжелые, задастые, осадка у них хорошая, купцу какому лучше и не придумаешь.

Воину такое и ни к чему.

Хотя и не только это соображение богатыря останавливало.

Запад же…

Хорошо, когда это нападение лично инициатива магистра Родаля. Тут все просто, понятно даже, пришиб его да и порадуйся дальше жизни. А когда кто-то стоит за ним?

Сейчас Божедар эти корабли разнесет на части, а потом царю протест заявят, дипломатия начнется… Они ж еще не сделали ничего плохого вроде как, и карать иноземцев не за что. Намерения?

Мало ли кто и о чем думает!

Когда б у нас все свекрови невесток травили или тещи – зятьев, у нас бы и Росса-то обезлюдела. Сколько за день ссор да споров, а не убивают ведь друг друга… почти. Вот и тут – пришли, постояли, передумали да ушли.

Может такое быть, что магистра кто-то другой использовал?

Протянул его вперед, как поросенка к дереву привязал, для волков? Ой как может! Когда придут волки, да клыки покажут, да сожрут хрюшку, расстроится хозяин… или нет? Гадюшник там, у иноземцев, там и рыцари, говорят, королям в долг дают, ростовщичеством презренным не брезгуют… Да чтоб наши богатыри такое допустили?

Не бывало такого в Россе-матушке!

Так что, когда покажут волки силу свою, испугаются свиньи. А только надобно нападать не сразу. Не сейчас.

Когда стояли на рейде мирные иноземцы, а на них злобные россы напали – тут много кого поднять можно, набрать всякой швали наемнической да и мстить прийти.

А вот когда пришли иноземцы злобные, на государя нашего покушались, в заговоре участвовали… Понятно, перебили мы их, что смотреть, что ли, надо было? Вы за них заступаться пробуете?

Так мы сейчас и к вам придем, люлей добавим.

Жалко, что ли, для хорошего-то человека?

Готовился Божедар. Так встретить ворогов готовился, чтобы костей они не собрали, чтобы отцы, чудом уцелевшие, детям потом рассказывали, россами страшными пугали. Надолго-то не хватит, очень уж иноземцы до чужого добра жадные, ну хоть сто лет – и то хлеб. А потом урок и повторить можно.

Что в каюте происходило, то уж звери да птицы не смогли услышать, не смогли понять.

А вот про порт – узнали. Про палаты государевы, про казармы стрелецкие – сказано на палубе было, ветер слова подхватил да и понес дальше, птицы их не позабыли.

Задумались равно и богатырь, и волхва.

– Им до порта далее всего. – Добряна Ладогу нарисованную пальцем пробежала, кружочка коснулась. – Когда на лодках они, им вот тут, на косе, высадиться можно, отсюда до города добежать легко, вот и палаты царские рядом окажутся. Может, минут двадцать ходу.

– А как попадут они туда?

– Ежели царица Любава их направляет, она им и потайной ход покажет, невелик труд. И проведет, и поможет, и подскажет.

– Так и нам есть кому подсказать.

Добряна краешком губ улыбнулась.

– Когда вы их на выходе из подземелья переймете, куда как хорошо будет. Надобно с Устиньей поговорить, пусть мужа она расспросит. Каким ходом могут эти люди воспользоваться да куда придут. А вы уж там и подождете.

– Как бы государь не вмешался. Нам бы врага бить, а не его охранять, а он ведь своих людей стянет, повоевать захочет.

Добряна подумала, головой качнула:

– Нет, вряд ли. Не всем доверять можно, умен Борис, того не отнять. Покамест не знает он, кто из бояр замешан окажется в Любавиных заговорах, никому и ничего не скажет он. И спину зазря никому не подставит[21].

– Тогда и с палатами царскими решили мы. В казармы я Илью отправлю, его послушают, свой он. Там и примут иноземцев в бердыши.

Тут Добряна и сомневаться не стала. Илья – свой для стрельцов, это сейчас не на службе он, а так и послушают его, и прислушаются. А вот порт…

– А с портом и я помогу, – улыбалась она ровно змея. – Здесь-то Ладога помельче будет, а вот порт на глубокой воде стоит, поневоле лодки глубину пройдут, есть вот тут и здесь два омута, да хорошие, с водоворотами, с водяными да водяницами. Договорюсь я с ними. Никто до порта не доплывет, а они мне еще и должны будут, чай, водяному новые утопленники завсегда надобны.

Божедар на волхву взглянул, кивнул молча.

А и пусть договаривается, волхве и не такое по плечу. А уж он на берегу клинками позвенит, не оплошает. Наконец-то и для него работа нашлась достойная, приятно даже. Закончилось ожидание.

И Божедар невольно облизнулся.

Он уже чуял кровь врага.

* * *

Аксинье этим утром особенно тяжело пришлось. Федор ровно с цепи сорвался, синяки еще дней десять заживать будут. Больно!

И не пожалуешься никому, не поговоришь ни с кем. Любава, свекровушка, занята, Варвара при ней… Хотела Аксинья им поплакаться, да не вышло. Вот и шла она к себе в покои, когда навстречу ей Михайла попался.

Ну и как тут было себя сдержать?!

– Мишенька!

Ответом ей был взгляд презрительный.

– Чего тебе надобно, Аксинья Алексеевна?

Этого Аксинье и не хватало, чтобы в истерику сорваться:

– Ты!!! Ты во всем виноват!!! Будь ты проклят, ненавижу тебя! НЕНАВИЖУ!!!

Орала она так, что терем дрогнул. Все, кто мог, все в коридор высыпали.

Михайла и не знал, что делать. Будь они наедине, там бы и понятно все, дать истеричке пару пощечин, да и окунуть головой в ведро с водой, так ведь все рядом.

А она орет, аж заходится, потом лицо Михайле царапать кинулась… Что парень мог? Только руки дурной бабе перехватить да и подержать так, покамест успокоится.

Куда там!

Орет, визжит, тут Устинья рядом как-то оказалась:

– А ну, тихо!

Размахнулась да и сделала то, о чем Михайла мечтал: сестре две пощечины отвесила с размаху. Аж зазвенело в коридоре.

Аксинья взвизгнула, но в глазах ее разум появился. Михайла отпустил ее, тут же на шаг отступил.

– Это что такое?! – Устя говорила грозно, глазами сверкала. – Еще раз увижу такое, ты, сестрица, в монастырь отправишься на месяц! Для смирения и воспитания!

– И ты… – Аксинья хотела было опять в крик сорваться, да не успела. Федор на крик прибежал:

– Это что тут творится?!

– Жена твоя визжит, словно резаная. Ты смотри, она так и ребеночку хуже сделает. – Устя сестру к мужу толкнула, та на Федора налетела, и царевич машинально ее за косу прихватил, как привык. А Михайла заметил, что Устя вдруг от сцены этой поморщилась едва заметно, своей косы коснулась… Было с ней такое? Когда?! – Какой пример она подает?!

– Не переживай, сестрица, не будет она больше.

Федор не на жену, на Устинью смотрел. Да так…

Михайле хотелось подойти да и пинка ему дать, да посильнее! Как он смеет на ЕГО Устю так смотреть?! Таким хозяйским и жадным взглядом?

Нет у него такого права!

– Когда ты, сестрица любезная, замуж в царскую семью вышла, не надобно ее своим поведением позорить, – проговорила Устя. А потом плечи расправила еще сильнее, развернулась под взглядом Федора да и ушла.

Царевич Аксинью за косу поудобнее перехватил.

– Пошли, женушка, поговорим о манерах твоих.

Аксинья задрожала, на Михайлу взгляд беспомощный бросила… Ищи дурака – тебе помогать! Когда б не орала, как дурища на ярмарке, все б и обошлось. Так что поделом тебе!

Михайла и не подумал ни о чем.

А вот Устя…

Глава 7

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой

Поменялась моя история, сейчас уж я и не знаю, где попустить, где потянуть. Сейчас только на смекалку мою приходится мне рассчитывать.

Божедар…

Не было его в той, черной жизни моей.

А роща Живы-матушки горела, полыхала яро, и Добряна с ней полегла. Потом на пепелище храм построили, да не наш, левославный. Надо полагать, Верея, когда последней осталась, в тех местах ее и поймали. Пыталась она силу обрести, но почему не ушла никуда? Почему не позвал никто на помощь богатыря?

Или… позвал?

А ежели вспомнить, посылали ведь войска в Сибирь, вроде как самозванец там какой-то объявился, и убивали кого-то… Самозванец ли?

Вроде как бунт был, объявили в Сибири, что незаконный Федька государь, не потомок он Сокола… Любава возмущалась еще. Очень ее эти слова злили, ровно…

А вдруг – и правда они?! Не лжа подлая, а правда всамделишная? И не потомок Федька, а приблудыш?

Почему я раньше той правды не доискивалась? Ведьмовство многое может, а только ни на кого из семьи государевой не похож Федька. Борис и сам говорил: ни в мать, ни в отца, в проезжего молодца.

А и то…

Вдруг и правда от кого чужого прижила Любава сына? Ритуалом, да, но не от государя Иоанна Иоанновича! Тогда и Божедар вмешаться мог – не бывать ублюдку на троне росском, не править страной чужому выродку. А только и богатыря одолеть можно, когда хитростью, когда подлостью, а когда и ведьмовством.

Могло ли так быть?

Могло. Страшно подумать, а ведь могло бы.

Род государя Сокола Федька с Любавой хорошо пропололи, как вспомню. С десяток семей боярских под топор отправили сразу, да и потом не миловали. Казнили хоть направо, хоть налево. И ежели припомнить, Лебедевы, Милютовы, Бельские, те же Куницыны, Медведевы – роднились они в разные годы с семьей государевой, и достойного государя можно было из их родов выбрать. Чай, и выбор был! Куда как получше Федьки припадочного!

От кого она могла прижить нагулыша? Да хоть бы от кого… хоть и… от Истермана?!

А ведь когда о том подумаешь, и складываться начинает. Потому Руди и рядом со свекровкой до последнего дня ее был, и к Федору он неровно дышал, и когда их рядом поставить… Нет, не похожи они! Руди – красавец, хоть парсуну рисуй, Федьку на огороде выставить от ворон можно, за версту его облетать будут. Не похожи они совсем внешне.

Но вот жесты какие-то, поворот головы… не доказательство?

Так и я не глава приказа Разбойного, мне они и не надобны. Мне бы мужа отстоять, Россе сгинуть не дать, замахнулась, дурища. А только что делать, когда больше и некому?

Когда в той, черной жизни и бабушка умерла, и Божедар где-то сгинул, и рощи вырубили, и Верея, девочка бедная, из Беркутовых последней осталась, и я, дура, сама не поняла, как в жернова попала… Хоть сейчас не подвести бы их!

Со дня на день ужалит, кинется гадюка, вижу я. Ладога вскрылась, ледоход прошел, враги к нам прийти могут со дня на день. Не по земле, а по воде – как прошлый раз. И порт прошлый раз горел… это было. Вроде как на бунт все списали, а только – бунт ли?

Или кто-то сначала поджег, а потом беспорядком и попользовался? Вроде как склады сгорели, много товаров погибло, потом за то казна платила… нет, не всем. Помню, купец иноземный чуть не на коленях Федора умолял. Вроде как разорение его ждало – нет, не помиловали.

Даже виновных нашли в поджоге. Баяли, бунт начался, кто-то моментом воспользовался, счеты с конкурентом свел… Нет, не вспомнить сейчас имен и названий.

Зато туда все внимание и ушло.

Государь?

Оно понятно, важно, кто на троне сидит, а только свои штаны к телу ближе. И когда ты без них остаться можешь из-за пожара – тоже.

Значит, в порту беспорядков ждать и сейчас можно?

Или нельзя?

Надобно и с бабушкой бы посоветоваться, и с Божедаром. И… ох, не оторвал бы мне муж голову, когда весь наш заговор вскроется. Мы хоть и для него стараемся, а только не понимают мужчины такого. Вроде ты их стараешься уберечь, а они все одно сердятся…

Боренька хоть и лучший мужчина в мире, а тоже прогневаться может…

Что ж, пусть гневается, лишь бы жив был! А я все снесу, столько уж стерпела, что самой вспомнить страшно… Невольно рука поднялась, до волос дотронулась, да, там, на затылке, где схватил Федька несчастную Аксинью. До сих пор кожа ровно огнем была обожжена.

Меня он тоже так хватал.

И тащил, и больно было, и шла она, согнувшись, как я когда-то…

Не будет такого более!

Умереть лучше, а не допустить!

Или – его убить. Тоже дело… ежели случится так, что выиграет в этой смертельной игре Любава, убью я Федора. И Любаву тоже.

Попросту убью.

Рука невольно касается груди. И черный огонек отзывается острой искоркой. Он живой, он яростный и яркий, меня он греет, а кого-то другого и сжечь может. Насмерть.

Может, и я потом жить не буду. И не жалко.

Федор и Любава всяко жить не будут! Слово даю!

* * *

– Боренька, любимый мой, поговорить нам срочно надобно.

Когда государь страной правит, а не просто так трон просиживает, дел у него завсегда много. Ну да жене отказать и не подумал бы Борис.

Марине? Той еще мог бы, знал, что нет у нее важных да срочных дел. Но Устинье? И не отказывал, и впредь не откажет, не такова Устёнушка его, чтобы мужа попросту от важного отвлекать. Марина считала, что все вокруг нее крутиться должно, вот стоит она на пьедестале, а окружающий мир вокруг стелется.

Устя не такова. Для нее Борис на первом месте, его дела, потом уж ее, и коли попросила жена…

Борис махнул Пущину рукой:

– Боярин Егор, скажи, пусть подождут меня… Сколько, Устёна?

– Мне все рассказать – пяти минут хватит. А тебе принять решение – не ведаю, может, и часа мало будет, – Устя руками развела. – Не гневайся, любимый, не было у меня выбора.

Тут уж Борис и сомневаться не стал.

– Боярин, попроси всех на полчаса задержаться, когда не уложусь, на завтра перенесем.

Речь шла о постройке крепости на границе, а тут и фортификатор опытный потребен, и строители не из последних, и солдат послать бы надобно – тех строителей охранять…

Но когда Устя просит?

До покоев молчала Устинья, заговорила, только когда в спальню вошла:

– Бабушка, проверь, не подслушают ли нас?

Агафья рукой провела, на Бориса поглядела строго:

– Присядь, государь. Беда у нас, тебя сегодня ночью убивать придут.

Борис как стоял, так и сел на лавку. Устя с ним рядом на колени опустилась, коснулась руки мужа, но тот смотрел на Агафью пристально.

К чести Бориса, не стал он сомневаться и переспрашивать, не стал ногами топать. Полу кафтана поправил, руки супруги коснулся, спросил так, что по комнате ровно морозом побежало, Усте даже иней на потолке на миг почудился:

– Кто?!

Агафья заговорила, как они с Устей и договаривались:

– Государь, Орден Чистоты Веры давно готовился. Истермана к нам заслал, может, еще кого. Любава своего сына на трон прочит, иноземцы на Россу зубы точат, так и договорились они. Три сотни рыцарей Ордена вверх по Ладоге-реке поднялись, сейчас команды ждут. Истерман вечор в городе был, у государыни Любавы, договорился. Часть рыцарей в казармы к стрельцам пойдет, часть сюда, третьи порт поджечь хотят, чтобы суматоху устроить да от палат государевых внимание отвлечь. А все ж наша здесь земля, разузнали мы их планы, когда ты позволишь, переймем их.

– Волхвы?

– Нет, государь. От волхва и в бою толк есть, а все ж ненамного более, чем от воина какого. Раньше, чем я силу свою применю, три раза воин убить меня успеет. Добряна же, волхва здешняя, и того хуже: сил хватит у нее, да не воин она, не убийца, ее дело людей лечить. Попросила я своего старого друга, вот он волхв могучий, да только отказался он, ушел Орден воевать, а сюда богатыря прислал, Божедара, с дружиной малой. Когда позволишь, они ворогов и переймут.

– Что ж не позволить, Любава? Уверена ты, волхва?

Агафья глаз не опустила.

– Устя сама говорить не хотела, больно ей за тебя, государь. Я так скажу: и твоя мать за тебя в огонь бы кинулась, и Любава для сына своего самого лучшего хочет, а для нее лучшее – власть. Вот и старается она, вот и крутится, ровно змея в вилах. Причастен ли брат твой – не ведаю, а только сильно он на тебя обижен, считает, что ты у него Устинью отобрал.

Борис невольно руку жены сжал. Устя так возле него и сидела, щекой к колену мужа прижалась, это успокаивало, уверенность дарило. Справится он, для нее справится, не имеет он права ее и ребенка Федьке на милость оставить, не пощадит брат.

– Сегодня, говоришь?

– Да, государь. Просьба у меня к тебе малая будет. Перво-наперво, как спать пойдете, вы с Устей не ложитесь в кровать, из одеял-подушек сверните две фигуры, ровно спите вы там, а сами схоронитесь, есть ведь где?

– Есть. И схорониться, и посмотреть, кто нас убивать придет.

– Хорошо, государь. Я б тебя вовсе из палат уйти попросила, да не согласишься ты. И Устя от тебя шагу не сделает. И не отпускай ее, государь.

– Я бы…

Борис на жену и глаз скосить не успел, рядом с его коленом ровно искры зеленые сверкнули. Так глаза жены вспыхнули – когда б ночью дело было, ее б на том конце Ладоги заметили, тут не искры – два костра горели.

– Даже и не думай меня отослать или запереть! Зубами дверь прогрызу! Покамест не выполем врага, не отойду от тебя! Мне без тебя жизни не будет!

Борис щеки супруги коснулся.

– Устёнушка, так ведь и я без тебя не смогу уже…

– Значит, ты меня сбережешь, а я тебя, то и ладно будет. А отослать и не думай.

И не поспоришь, не возразишь. Баба, да в тягости, да… жена, любимая – как отослать? Легче сердце себе вырвать, изведется он, думая, как она, что с ней…

– Со мной будешь. Хорошо.

– А второе, государь, скажи мне, когда вот отсюда спустятся на лодках люди – ты человек военный, понимать должен, где им высадиться проще, как в палаты твои пройти лучше, по какому ходу подземному? Куда их государыня Любава привести сможет?

Развернула Агафья карту, тут Борис и призадумался.

– Два хода есть. Один тут находится, второй чуть далее.

– А в палатах куда они выходят, государь?

Борис подумал пару минут, а потом рукой махнул:

Усте доверял он, как никому более. Глупо? Наивно? Да ничуточки, не может человек одиноким волком жить, не может он никому не верить, без этого гибнет душа. А Устинья… и дураком Борис тоже не был, видел, что любит она его беззаветно, жизни своей без него не мыслит.

Не сыграешь так-то, не получится.

Ежели Устинью обманули, а это тоже задача не из легких, волхва она, не девка дворовая, вранье почует любое. И бабка ее волхва. И обе они заинтересованы, чтобы жил он, чтобы хорошо с ним все было, сами понимают.

Так что отбросил государь сомнения… почти. И объяснил. И куда потайные ходы выходят, и как попасть в них. И даже объяснил, как один из ходов открывается. Надобно ведь Божедару каким-то образом людей своих провести в палаты?

Ой как надобно.

И чтобы не заметили их, чтобы шума не поднялось – кто его знает, какими силами враг придет?

Оно так, и волхвы не всесильны, что смогли, то и узнали.

Закончила Агафья расспросы, поднялась.

– Ох, ноги мои, годы мои…

Но ворчала Агафья более для вида. Да и чего ей морочиться, чего жаловаться? Понимал Божедар, что в рощу не набегаешься, потому несколько его людей на подворье Заболоцких жили постоянно, и при них голуби почтовые. Агафье туда прямая дорога была, зашла, да побыла, чай, к родным, не к чужим людям. Придется ей еще раз съездить.

А потом и рассказать, и провести кого в палаты государевы, Устинья-то наотрез отказалась Бориса покидать. Такими глазами смотрела… Агафья только головой покачала: Вот уж… любовь.

Даже позавидовала по-доброму. У нее уж давно ушел тот самый, родной и любимый, с которым сердце оттаяло. Ушел, ждать ТАМ обещал, и верила она – дождется. Да и ей уж скоро в дорогу собираться, но покамест жива она, надобно внучке помочь.

* * *

Когда дверь за старой волхвой закрылась, Устя на мужа посмотрела прямо:

– Ты мне так веришь, Боренька?

– Верю. Только тебе и верю…

По щеке Устиньи слезинка скользнула, вторая…

– Слово даю, не предам я тебя, не обману. Любой, кто к тебе со злом подойти захочет, сначала пусть мой труп перешагнет!

– Не надобно нам такое. Лучше живи, меня радуй, детишек нам рожай…

Вроде бы и обычные слова, а Устя плакала и смотрела на него сквозь слезы текущие, и глаза у нее горели, ровно звезды. Не от силы волховской, а просто – любовь, она каждую душу сиянием наполнит.

– Все для тебя сделаю, любимый. Все…

И знал Борис, это не просто слова.

Сделает.

И он для нее тоже.

Любовь?

Она и такая бывает, любовь, когда от дурманного морока очнешься да вокруг оглядишься. Невероятная, тихая, нежная, когда смотришь на любимого – и сердце от счастья заходится. И слов тут не надо, пусть влюбленные вдвоем останутся. Они к этому слишком долго шли.

* * *

Агафья вроде как и по улице ехала, в возке уютном, а все одно, вдруг воздух жестким стал, сердце кольнуло.

– Ох-х-х…

Дернулась старая волхва, а что тут поделаешь? Не выпрыгивать же из возка, не бежать на подворье к Захарьиным?

Не кричать там – пустите меня в подвал, немедленно!!!

А ведь кто-то еще раз к Черной Книге прошел! Кто-то знает о ней, пользуется… кто?!

Любава?

Может, и она… Тут Агафья и выдохнула чуточку спокойнее. А может, и правда – царица это вдовая. Тут бы и не удивилась волхва, ежели действительно что недоброе планируется, самое время к черным силам воззвать, своих-то от рождения нету…

Значит, вдвое, втрое осторожнее надобно быть. Не избежать ей, с мужчинами в палаты государевы пойти, да и чего ей бояться-то? Агафья еще раз к себе прислушалась.

Сердце хоть и тянуло, и саднило, а только это от того, что Черную Книгу навестили, метки ее тайные потревожили. Оказаться б сейчас там, да нельзя, время потеряешь, а то и жизнь можешь. Кто еще там с Книгой сейчас… Было б рядом с Агафьей человек двадцать воинов, она б подумала, а одна не пойдет. Не тот уж у нее возраст!

Да возраст – что?

Согласилась бы она свою жизнь на жизнь ведьмы разменять, а только ежели ведьма эта не последняя? Устя еще молода, а Добряна не воин, не смогут они так, как Агафья, не пришло ей еще время рискнуть.

А вот плохое предчувствие есть у волхвы?

Мало кто может будущее провидеть, великая редкость – пророки. Жива-матушка свой ковер из миллиардов нитей плетет, кто знает, где и чья с твоей пересечется? Редко, очень редко его узор увидеть можно, а чтобы умом такое объять? Оттого и пророчества темны и невнятны, оттого и пророки полубезумны… Не под силу это покамест разуму человеческому.

А вот что каждый волхв или волхва почуять может, так это конец своей дороги.

Срок свой они знают, только не всегда сообразить можно, что это он пришел. Тянет, мозжит, давит, кто и понимает, а кто и не успевает понять. А уберечься от такого и не получится, когда Жива-матушка решила далее нить не плести, ее не переговоришь, не переубедишь.

Но Агафья своего конца не чуяла.

Даже когда ранят ее, сможет она выжить, еще потопчет зеленую травушку, еще и внучке деток понянчит… Хотелось бы! Привязалась она к Устинье, благословила их род Жива-матушка, не просто потомков дала увидеть – свое продолжение, свою силу. Счастье это для Агафьи.

А с Книгой разберется она после этой ночи. Тогда уж можно будет…

Любава это.

Наверняка.

Волхва успокоилась, возок повернул к дому Заболоцких, и волхва выкинула все из головы. До завтра.

А в это время в подвале дома боярина Захарьина Федор щедро капал кровью на пергаментные плотные страницы. Щедро лил, от души, не жалел руды своей.

Ждал, что все будет, как мать сказала, что проявится на страничках текст, что слова понятные сложатся ответом на вопрос его…

Книга не отвечала, пустой и безмолвной оставалась. Ровно обычный пергамент.

И откуда ж было Федору знать про характер тех книг, про особенности их? Любава не объясняла, да и дядюшка тоже не говорил ничего, хотя боярина Данилу Книга еще слушалась, а только…

Оговорки есть всегда.

В самом темном ритуале, в самом светлом обряде – неважно.

Федор был вторым поколением зачатых с помощью Книги. А третьему – не бывать. Даже когда чудом затяжелеет от него какая баба, все одно плод она скинет. Не продолжится этот род, некому будет Книгу передать, убили Сару и Еву, уничтожили прямую линию…

А стало быть…

Надо менять хозяев.

Надо менять Род.

* * *

Догадки Божедара были правильными.

Магистр Родаль действительно полагался только на свои силы, но на каждую щуку найдется свой сом. А на каждого сома – рыбак с сетями.

Потому сейчас магистр сидел в удобном кресле, попивал вкусное вино из золотого кубка, улыбался – и чувствовал себя потрясающе несчастным.

Его величество Филипп Третий сидел напротив и улыбался еще более светски.

– Вы же понимаете, магистр, что один с таким куском не справитесь. Зато я готов оказать посильную помощь. Войска, деньги, советники, буде они потребуются…

Эваринол едва кубок от гнева не погнул, так в него вцепился.

Потребуются!

Я ловушки расставил, я все сделал, а ты на готовенькое прийти хочешь? Да три раза перебьешься, будь ты хоть король, хоть император!

– Ваше величество, я буду рад принять посильную помощь, когда она потребуется.

– Замечательно, магистр. Так какие вести вы получили из Россы?

– Пока никаких, ваше величество. Слишком рано. Магистр де Тур должен только-только прибыть в Россу, если все получится, мы будем ждать почту в течение месяца.

– А если нет?

– Получится, – Эваринол выглядел абсолютно уверенным. – Все продумано, ваше величество. До мелочей. Силы рассчитаны, люди расставлены.

И не надейся примазаться к моей кормушке!

Филипп это отлично понял, потому что сдвинул брови.

– Магистр, вы многое пускаете на самотек! Дипломатической почтой вы могли бы уже знать, прибыли ваши люди в Россу или нет, начали приводить свои задумки в действие – или… Вы же понимаете, что ваша неудача ляжет пятном и на мою страну? Страну, которая дала место вашему Ордену.

– Вы правы, ваше величество. Потому, если нас постигнет неудача, мы уйдем, чтобы Джерман не понес никаких потерь.

А если удача, то тем более. К чему там твой огрызок счастья, когда к нашим услугам будет вся Росса? Зачистить ее от лишних людей – и жить спокойно. Чтобы никто власть перехватить не пытался.

Его величество и это понял, сморщил нос.

– Магистр, путь может оказаться сложнее, чем вы думаете.

– Ваше величество, я не боюсь сложностей.

И все же, все же…

Филипп понимал, что Эваринол уступит. Может, не столько, сколь хотелось бы королю, но уступит. Росса же!

Громадные пространства, уйма людей – Орден не сможет все контролировать, надорвется просто. Орден сможет править тем, кто будет править Россой?

Что ж, это возможно. Но ведь и бунты есть, и восстания, и много чего другого… Нет, не потянет. Опять же, есть и торговля, и соглашения, и политика…

Король давил, Эваринол отбивался, и оба понимали, что это просто торги такие. Удобные и уютные для обеих сторон. Но все равно жесткие. В кровь. Насмерть.

Результат не устроил обе стороны.

Эваринол выторговал отсрочку, но не слишком большую, пока не получит письмо от магистра де Тура. Тогда и будет видно, что отдать, что получить.

Ежели все пойдет идеально (а такое вообще случается – или врут сказки?), то помощь магистру практически не понадобится. Король умер, да здравствует король. Впрочем, у этих диких россов – царь. И тут у них все не как у людей!

А вот когда все плохо будет…

Допустим, понадобятся еще войска.

Или магистр вообще не справится.

Или…

Нет-нет, вторгаться на территорию Россы его величество Филипп Третий не собирался вообще – дурак он, что ли? Прийти ты туда можешь, а вот выйти уже и не получится. Никак. Еще и с ответным визитом заявятся, тарелки побьют, баб… гхм! Лучше до такого не доводить, бывал уже печальный опыт. Другое дело, помочь чужой войне, поддержать… Когда справится магистр – хорошо, даже очень ладно получится.

Когда не справится, надо будет на результат посмотреть.

Да-да, разведка у каждого приличного короля есть, и сведения она ему в клювике приносит, и они намного вкуснее и полезнее червячков. И про принца Теодоро Филипп отлично знал, и про то, что принц управляем и зависим, – тоже. Вот про его родню не был осведомлен, ну так ведьмы и вообще не склонны к публичности. А потому…

Дальше видно будет, что делать. С Теодоро.

Может, принцессу ему подсунуть, а не то и просто какую бабу, что они, не справятся? Тут вон их сколько, одна на одной сидят, глазами по сторонам прицельный огонь ведут! В Россе, говорят, бабы галантного обхождения не знают, читай, юбок по углам не задирают, опыта нет у них, а тут ух какие! Все сделают, а что не смогут, то все равно сделают. За деньги-то да за место на троне? Даже и два раза!

Король Борис на такое не поддастся, уже не поддался, а жаль, очень жаль. Ну так у него супруга какая… Посол, который ее увидел, потом сам месяц ни на кого смотреть не хотел, в письме такие дифирамбы Марине пел, что сказать страшно. Сейчас у Бориса, правда, другая жена, можно и попробовать. Одним словом – надо посмотреть, что получится из заговора магистра, а потом уж и магистр никуда не денется! Понятно, ему хочется свой Орден сделать государственным, встроить его так, чтобы они, считай, всей Россой правили, но тут уж слишком кусок велик.

Поделится магистр, никуда не денется.

* * *

Тем временем на территории Россы назревали исторические события.

– Феденька, тебе этой ночью в палатах быть не надобно.

– Почему ж, матушка?

– Потому, сынок, что ты собой рисковать права не имеешь, государь ты, тебе Россой править. Случись что – все надежды наши прахом пойдут.

– И где ж я быть должен?

– Как я усыплю всех, ты вечером из палат государевых уйдешь потайным ходом. Ксюхе своей даже и не говори ничего, не ее ума дело. А как решится все здесь, я за тобой Руди пошлю. А ты покамест в его доме побудь, знака подожди.

– Матушка, мне не по душе это.

– Зато как я тебе знак дам, ты в палаты явишься, оно и для дела полезно будет. Рыцари будут на Джерманской улице собираться, как дела свои сделают, оттуда и придете. Так боярам и скажем: ты помощь брату вел, да опоздал, вот горе-то, вот беда…

– И то… хорошо, матушка. Так я и сделаю.

– Вот и ладно, сынок, вот и хорошо.

– Михайлу с собой возьму. А Ксюху, может, тоже забрать?

– Не надо. Здесь она со всеми уснет, ничего не увидит, не узнает. А вот что в городе будет? Понятно, она-то дура, да мало ли что услышит она, кто с ней потом поговорить сможет? Сам знаешь, не всем мы по душе.

– Как скажешь, матушка.

Любаве бы обеспокоиться такой покорностью сыночка, да не до того ей было! Какие уж тут мысли? Договорились, вот и слава Богу, чадушко ее подальше будет от опасности. Вот и хорошо, вот и ладно…

А что на уме у Федора было…

Взрослый он уже, этого и не учла Любава, и приказам ее сын уже не повинуется безоглядно, у него и свое мнение есть, а пуще того – свои желания и дурость. А когда все это воедино соединяется, такая гремучая смесь выходит, что смотреть страшно. Любава свои планы лелеяла, Федор свои. Вот и не вышло все ладно да гладко. Не доверились они друг другу.

* * *

– Сегодня дело случится, Мишка.

Михайла на Федора посмотрел прямо.

– От меня что надобно, государь, что я могу для тебя сделать?

Федор задумался.

– Что сделать? А пожалуй, ты мне сегодня и сослужишь службу. Только придется тебе кое-что испытать…

– Испытай меня, государь, что скажешь – сделаю.

Федор поморщился, из ножен клинок потянул.

– Ох, не хотелось мне о том говорить, ну да ладно! Ты и так многое знаешь, а сболтнешь хоть слово – голову с плеч снесу. Понял?

– Ты меня не головой пугай, государь, я ее сто раз попусту сложить мог. А вот дружбы твоей лишиться да доверия – вот это страшно.

Ответ Федору понравился, улыбнулся царевич, да по руке провел чуть повыше запястья. Царапина длинная получилась, кровью набухла, Федор ложку со стола взял да кровь в нее и собрал.

– Пей.

– Государь?

– Пей, говорю, не то не подействует, потом объясню я тебе все.

Михайла повиновался, ладно уж! Случалось с ним разное, когда бродяжили они. Человеческую кровь пить не приходилось ему, а вот конскую – было. И мясо сырое жрать тоже – дело такое, бродяжье, не всегда огонь развести можно.

Кровь как кровь, солоноватая, теплая еще, противно, да слизнуть с ложки можно и ложку облизать тоже…

– Теперь чего, государь?

– Теперь слушай меня внимательно. Мать у меня… сам знаешь, умеет кой-чего. Думаю, понял ты уже.

– Чего ж не понять. Волхвы у тебя в предках были, да, государь?

Федор в улыбке расплылся:

– Да, Мишка. Волхвы.

Михайла дух перевел незаметно. Ну, кажись, поверил… волхвы, как же! Три раза ха, не оберешься греха! Кому другому расскажи, авось со смеху не подохнут! Волхвы!

Да ведьмы у тебя в роду, и мамашка твоя ведьма, сразу видно!

Только дурак не разберется, а меня ты таким дураком и считаешь, сразу видно.

– Сегодня, как вечер будет, все уснут. Тогда мы с тобой к Борьке в покои пойдем.

– Государь?

– Не хочу я Устинью без защиты оставлять. И с Борькой сквитаться хочу. Они как раз спать будут. Борьку я руками своими удавлю, а Устю… сам бы донес, да боюсь не справиться, все ж не перышко она. Надобно будет ее из палат государевых унести, в дом Истермана. Сначала. Потом найду я, куда ее спрятать так, чтобы мамаша моя не проведала ничего, не помешала нам.

И так Федор при этом облизнулся, что Михайлу аж замутило. Неуж не понимает царевич – не полюбят его, хоть он наизнанку вывернись! Не просто не полюбят, возненавидят!

Спросить?

Так почему б и не спросить…

– Государь, думаешь, забудет она мужа?

Федор аж слюной брызнул, так разозлился:

– Я ее муж! Я!!! Борька ее обманом получил!!!

– А все ж она счастливой выглядит. – За слова эти Михайла гневный взгляд получил, но не остановился: – И ребеночка носит, с ним что, государь?

– Ничего. Не будет ребенка. А со временем забудет она обо всем, меня полюбит.

И с такой жуткой уверенностью Федор это говорил, что у Михайлы наново мороз по позвоночнику пробежал.

Не сомневается Федька, не притворяется, и вправду он так думает, и не волнует его чужое мнение. А ведь любит – или думает, что любит, – Устинью.

Неужто и он, Михайла, такой же?

Так Михайла увлекся этой мыслью, что едва сообразил Федору ответить:

– Я с тобой, государь. Как прикажешь, так и сделаю.

Федор довольно улыбался.

А Михайла…

А он тоже улыбался.

Много чего этой ночью решится.

* * *

– Андрюшенька!!!

– Пусти меня!

Сто раз уж пожалел боярич Андрей, что по-хорошему с бабой дурной расстаться хотел! Какое там! Двести раз!

Цепляется за него Степанида, за одежду хватает, воет, ровно по покойнику… Вот чего ей надобно? Побаловались – и хватит! Порадовали друг друга…

Ладно, он боярыню порадовал, хоть и не поймет сейчас, для чего оно ему надобно было? И не так чтобы очень хороша собой боярыня, и в матери ему годится, а как затмение какое нашло! И ведь хорошо ему было, ровно в дурмане сладком.

А сейчас прозрел вот…

Не люба, и что ты хочешь тут сделай. И окажутся они в кровати, так ничего ему со старухой не захочется!

А ведь воет!

Рыдает, а боярич жестоким человеком не был, бабских слез не любил.

– Прости, а не могу больше, не люба ты мне! Ну, хватит плакать…

Куда там успокоиться!

Пуще прежнего взвыла Степанида, аж стеклышки цветные затряслись в рамах узорчатых. Минут пять ее Андрей пытался успокоить, а потом как мужчина поступил: плюнул на все, да и сбежал, буркнув, что за водой пошел.

Ага, к ближайшему трактиру.

За живой водой, сиречь вином крепленым.

Хватит с него истерик да дурости бабьей, и ведь смог же он как-то с этой… Самому себе удивляться впору!

А не было в том ничего удивительного.

Зелье приворотное, оно ведь на всех по-разному действует. Кому и капли хватает, а кому и бочка надобна. У кого мигом привыкание возникает, кто годами держится, подливать не надобно…

Бывает всякое.

Андрей Ветлицкий как раз из устойчивых оказался. А может, из слишком легкомысленных, каждая женщина ему нравилась, с каждой попробовать хотелось, что ж себя одной-то ограничивать?

Зелье приворотное и то с его легкомыслием природным не справилось!

Подливала Степанида сначала по капле, потом по три, а потом и по десять. А оно заканчивалось…

А новое сварить и некому.

Нет Евы.

Могла б Степанида, сама бы за Книгу взялась, к котлу встала, да только нет у нее умений таких. Нету. Все б за них отдала, что могла, все.

Не возьмут.

Андрю-у-у-у-у-у-ушенька!

И глаза-то у него светлые, и руки ласковые, и кудри шелковые, и губы медовые… Да за что ж ей горе-то такое!

Скорчилась на полу боярыня, руки к животу прижала, ровно от боли нестерпимой. А может, и не было у нее сил терпеть, душевная-то боль, она тоже когтями рвет.

Не могла она полюбить?

Вот и неправда ваша, о первой любви и поют, и пиесы ставят, а о последней? Той самой, что на склоне лет прийти может? Не к каждому она приходит, но ведь и не спрашивает, и не разбирает, кого полюбить. И не всегда такие истории сча́стливо заканчиваются…

Может, и начиналось все у боярыни с блуда да с похоти, а вот во что вылилось. Она бы и из палат государевых ушла, и в деревню уехала, лишь бы рядом был Андрюшенька…

– Все одно вам жизни не дали бы. – Голос тихий был, участливый.

Степанида подскочила, ровно иголкой ее ткнули.

– ЧЕГО?!

Варвара Раенская рядом на пол опустилась, по плечу ее погладила:

– Сама подумай, боярин Ветлицкий тебя бы со свету сжил, а кто защитит? Кто заступится? Борька? Или пакостница его?

Степанида лицо рукавом вытерла, носом хлюпнула.

– Уехали б мы…

– И никто вас не нашел бы? Сама-то ты себе веришь? Ехать – деньги надобны, да на прожитье, да дом, да холопы… Не Андрейка ж твой работать станет, да и не умеет он ничего! Ни воевать, ни торговать, одно достоинство у парня, да ты ж им делиться не захочешь!

– Язык придержи!

Варвара и придержала, плечами пожала примирительно:

– Прости. А только сама знаешь, права я.

Не хотелось боярыне Степаниде это признавать. Но… права, хорошо. А дальше-то чего?

– И про далее поговорим. Вот послушай, что придумалось мне. Только одна не справлюсь я, а когда нас двое будет, умных да хитрых, не будет нам преград.

– И что ты придумала?

– Книгу в другой род передать.

Степанида слушала, думала, потом кивнула серьезно:

– Может и получиться, когда так-то. Когда ты это сделать хочешь?

– Завтра надо будет посмотреть, что сегодня ночью получится. Тогда и начнем.

– Хорошо.

Встала боярыня с пола, Варваре подняться помогла. Спелись, сшипелись две гадины, у каждой интерес свой, да совпали к нему дорожки. А дальше, может, и расползутся они в разные стороны, но пока идти им рука об руку. Они и пошли, только дверь хлопнула.

А замыслы остались. И зло повисло, ровно туман в горнице. Не бывает такого? А все ж давящей, тяжелой была тишина, неприятной и жестокой. И сулила она множество бед…

А может, и казалось так просто.

* * *

Не просто так Илья в город на ночь глядя отправился, его казармы стрелецкие ждали. Нельзя было людям дать погибнуть без смысла и без цели.

Одно дело – в бою гибнут воины. Это правильно, и род их Ирий примет радостно, ибо положивший душу за други своя – бессмертен в веках.

Но когда перебьют ребят просто так, ровно куропаток каких?

И обидно это, и пользы нет в том, и вообще – обойдутся иноземцы. А только вот что именно делать, не знал Илья.

Казалось бы, ясно все: вот враг, идет он, так примчись, крикни: «Слово и дело», все поднимутся, как один, и окажется, что среди этих всех ни одного предателя нет?

Илья вот в такие чудеса и раньше не верил, и теперь не будет.

Уж как апостолов отбирали, и то нашелся Иуда! А в казармах народ куда как попроще будет!

Тут и стрельцы, и холопы при них, и девки блудливые бегают, отчего ж не заработать? И посторонний народ трется…

Нет, нельзя так вламываться.

Ежели найдется хоть один предатель, побежит к иноземцам, да и скажет, что ждут их…

Не то беда, что в казармы не придут они!

А когда в порт отправятся? Добряна немолода уж, не справится она со всеми, не хватит ей сил. И так-то боялась она упасть, дела не доделав…

А когда в палаты государевы больше людей пойдет?

Божедар хоть и богатырь, какие не каждый век рождаются, а только предел сил и у него есть. И дружина его… Илья с ними жил рядом, тренировался, смеялся вместе, шутил… Под стрелы да клинки этих людей подставить?

Справятся они, тут у него сомнений нет, что там те три сотни! И так бы справились, да только своих людей жалко! Чем меньше прольется крови росской, тем Россе лучше.

Этому Божедар Илью прежде всего научил: умереть легко, да лучше сделать так, чтобы враги твои умерли, а ты цел и невредим. Самому умирать только тогда надо, когда по твоей могиле вражеские сапоги не пройдут.

Подумал Илья, что сделать надобно, да и пришла ему идея хорошая. Так-то и тревогу навроде поднимать не из-за чего будет, и люди ко всему готовы окажутся… Кое-что купить понадобилось, ну да ничего! Не страшно!

Деньги есть, осталось за них жизни человеческие купить. Авось и получится?

Кони в галоп сорвались.

Илья молился тихо. Только бы получилось, Род Вечный, только бы получилось все…

Что ж, он все, что может, сделает, а когда этого недостаточно окажется, он и что не сможет – тоже сделает. За страну свою и жизни не жалко.

Род-батюшка, помоги нам!

* * *

Магистр де Тур не так чтобы нервничал, не умел он такого. Душевная организация магистра была сродни полену, такая же тонкая и изящная. Волнения? Нервы?

Да магистр ведать не ведал, где такое в человеке находится-то! Переживать из-за чего-то, что, может быть, случится? Лучше он свое дело делать будет, вот и не случится ничего.

Пожалуй, единственной причиной, способной вызвать волнение магистра, было недовольство Эваринола Родаля. Ему Леон де Тур служил со всем своим бычьим пылом, ему был верен, его мнение было важно для Леона.

И службу свою в Россе он был намерен исполнить как можно лучше.

Впрочем, и на Руди пожаловаться нельзя было. Не пришлось магистру ноги по лесу бить, Руди не пешком пришел, с ним еще двенадцать человек пришло, да не просто так, в лодках больших. Таких, что еще по десять рыцарей в каждой поместятся. Они же и на весла сядут, чай, сюда-то по течению шли, а к городу против течения подниматься надобно, грести сильно придется.

А и ничего! Справятся рыцари, не переломятся!

Магистр их быстро по лодкам распределил, кого и куда.

Нашлись в лодках и лыжи, и снегоступы, оружия не было, да его и не надобно. А так-то в Иноземной слободе много чего до поры до времени лежало.

Старый государь Иоанн иноземцев привечал, на многое глаза закрывал, вот и накопили. И оружие было у них по подвалам и чердакам припрятано, по схронам тайным, и лежало оно там до поры, сейчас доставали его, чистили да смазывали. Вооружались.

Руди и Пауля Данаэльса не обошел вниманием своим, навестил, поговорил.

Так что магистр даже соизволил Руди по плечу похлопать одобрительно:

– Отлично, Руди! Ежели еще нас проведешь куда надобно…

– Да! – Дэни рядом крутился, помогал своему «наставнику» одеваться. Магистр усмехнулся, парня по голове потрепал:

– Ты сидишь на корабле.

Дэни тут же надул губы.

Руди поморщился про себя, а внешне ласково погрозил мальчишке пальцем:

– Там не будет благородной битвы, там будет свалка, в которой тебя могут убить или покалечить.

Дэни сообразил, что покалеченный или изуродованный он своему покровителю будет уже не слишком нужен.

– Хорошо, но я рассчитываю, что вы мне все расскажете, когда вернетесь!

– Конечно, – согласился Руди.

И снова сердце тоской кольнуло.

Вот ежели б он на месте магистра. И не Дэни рядом, а Данила Захарьин, не был бы боярин таким неуступчивым, таким неприступным… Нравилось бы это Руди? Когда б Данила такое проделывал, Руди бы счастлив был!

Не дал ему Господь взаимности.

Мысль о том, что Господь такие радости осуждает, а Содом с Гоморрой и вовсе покритиковал решительно, Руди и в голову не пришла. О чем вы?

У него все серьезно, у него любовь, а вы о какой-то Библии, заповедях, Боге – даже думать и то смешно! Сказано же вам – любовь! А она ни преград, ни запретов не знает, и нечего тут плеваться!

Магистр на прощание оруженосца своего поцеловал откровенно – и из каюты вышел.

Вот рыцари в лодки уселись, вот весла погрузились в ледяную воду, лодка с магистром и Руди вперед вырвалась. Надо же кому-то указывать и куда, и зачем… Понятно, и с воды Ладогу охраняют, но не везде, нет, не везде. Вот как раз в районе Джерманской улицы и пристать можно. Очень даже хорошо, оттуда и пойдут они к палатам государевым, к ходу потайному.

Так и вышло.

Ночь и та помогла, темная была, безлунная, ровно банку чернил на небосвод вылили, Руди даже заволновался маленько – не случилось бы непогоды. Но Любава говорила, тихо будет. Может, под утро уж начнется, но к тому времени все давно кончено будет.

Поделились лодки на три отряда, один из них чуть поодаль заскользил, на глубину хорошую вышел. Им в порт надобно, там их люди ждут, они укажут, что жечь, кого резать.

Руди и тут договорился. Всего пять лодок, в каждой по двенадцать человек.

Много?

Вовсе даже не много, в порту народ решительный, и моряки привыкли за ножи хвататься, за палаши, и махать ими умеют, и стража портовая тоже стоять, затылок чесать, не станет.

Даже как один склад загорится, уже суматоха начнется, шум, гам, а им-то не один поджечь надо – с десяток. И кораблей несколько.

Так что вовсе не много это – пять лодок, в самый раз придется!

Чего не учел Руди…

О чем знала лишь Добряна, которая сейчас стояла, опустив руки в ледяную воду Ладоги-реки, шептала тихо, просила на помощь прийти…

Не как слуг просила, хоть и могла приневолить. Как друзей.

И они откликнулись.

Один рыцарь ощутил неправильное покачивание лодки. Не от волны, а… словно задела она что-то?

Плавник какой? Дерево, в воде плывущее?

Или?..

Мигом вспомнились все детские страхи, все ужасы, о которых матушка вечером у очага рассказывала: рыцарь в прибрежном городке вырос, наслушался и о морском черте, и о чудовищах подводных, и об утопленниках… Вот-вот протянутся из-под воды склизкие зеленые пальцы, ухватятся за борт, мертвяк из воды выглянет…

Этого не случилось.

Только лодку еще раз шатнуло. Более основательно.

И еще одну.

И третью.

А четвертую и шатать не стало. Просто ударило что-то темное, большое в борт, и она опрокинулась. Черпнула воду, высыпала в реку рыцарей – холодна весной вода Ладоги.

Обожгла, ровно снег, а снизу что-то страшное наплывает, тянет за ноги, под воду тащит… Да и не тянуло б – не выплыть никому. Они же все в одежде кожаной, в кольчугах, хоть и легких, а все же и металл, и поддоспешник кожаный, и поножи, и наручи, враз не скинешь, в плащах, сверху накинутых, – пока хоть одну вещь сбросишь, три раза утонуть успеешь.

Кто пытался к другим лодкам подплыть, кто свою за борта схватил, ночь криками наполнилась, шумом – тут уж не до секретности.

Только мелькнули в воде стремительные тени, ударили тараном, вдвоем…

И еще одна лодка опрокинулась.

Замешкались рыцари, не ждали они такого, и это еще двух лодок им стоило. Последнюю добили, когда та к берегу метнулась, прямо по своим, кто в воде еще плавал, с пути людей отбрасывая, веслами по головам, по рукам. А только это вода, это Ладога, она и широкая, и глубокая, и, опять же, лодка это! Ты ее поди разверни поперек течения да удержи на воде – сомам только удобнее было ладью опрокидывать!

Да, это были сомы.

Ладога им нравилась, они тут испокон веков жили на дне, под корягами, в глубоких омутах. Пестовали свое потомство, отъедались, длину набирали… Самый малый из них длиной был четыре метра, да и весил соответственно[22].

Не так много их пришло, но и не так мало. Крупных, тех, что более двух метров длиной, патриархов своего рода – девять штук. Они лодки и опрокидывали, и рыцарей под воду утягивали легко.

Но и прочая мелочь не дремала.

Мелочь?

А много ты навоюешь с полуметровой рыбиной? В воде? На глубине? Когда она тебя даже не кусает, не рвет – не получится у сома такое, она просто хватает тебя за ногу – и тянет. Вниз.

На дно.

И у сома это отлично получается.

Один за одним рыцари скрывались под водой. Они до конца сражались за свою жизнь, они старались биться, плыть, достать клинком хотя бы кого-то – и несколько сомов действительно получили раны. Но… Темнота. Ночь, глубина, ледяная вода, тяжелая одежда и оружие…

У кого-то сводило судорогой руки и ноги. Прихватывало сердце – это тоже случается в ледяной воде. Захлебывались, пытались вынырнуть – и не могли, ровно жидкий лед заливался в уши, в глотку. Холодна вода в марте месяце…

Не выплыл никто.

На берегу Ладоги сидела усталая донельзя волхва. Сидела, пока не начала сползать в реку, и один из воинов Божедара подхватил ее на руки, понес в рощу.

– Все ли хорошо, государыня?

– До порта никто не доплыл.

На большее сил у Добряны не хватило уж. Ей теперь отдыхать, силы долго восстанавливать. Но те лодки, которые в порт шли, сомы потопили.

Их бы и на другие натравить, да где ж столько сомов-то найти? И так много сил потрачено было, чтобы их из Великого Нево позвать, чтобы задачу объяснить, приглядеть, сами-то по себе сомы не стали бы всех топить. А тут постарались.

Кто-то из рыцарей может всплыть ниже по течению.

А кого-то утащат сомы под корягу, сожрут потихоньку, они тухлятину любят, они падальщики. Будет им с чего далее расти.

А и то, сколько кораблей на том озере тонуло – сказать страшно. Было на чем сомикам откормиться, вырасти, вкус почувствовать[23].

Добряна их позвала, и сомы пришли на помощь и получат свою оплату.

А теперь она будет долго-долго отдыхать. И только к вечеру узнает, чем все закончилось, раньше ей очнуться не удастся.

Добряна выпила ключевой воды, откинулась на свое ложе и прикрыла глаза.

Спать.

Теперь только спать, все, что могла, старая волхва сделала. Ах, только бы этого было достаточно!

* * *

– Стой! Кто идет?!

Илья коня остановил, себя назвал. Пригляделся:

– Сенька, ты?

– Илюха? С кем это ты?

– Сень, пропусти, прошу. Очень надо, и быстро.

Кого другого Семен не пропустил бы. А Илья…

Знал он Илюху, сына боярского, с детства знал. Дети – они ж со всеми играют, и с детьми кожевников, стражников, да хоть бы и золотарей – неважно. И у них своя ватажка была, и ребятам с соседней улицы они ходили носы разбивать.

Это уж потом кто боярином стал, кто стражником. Но память детская осталась, крепкая. Так что махнул Семен рукой и рогатку оттаскивать принялся.

Другие стражники помогли.

Оно, конечно, не положено, и возмутиться можно, и не пустить. А нужно ли?

Вот он, боярич, знакомый, вроде как не чванится, не дерет нос, попросил честь по чести, Сеньке рубль серебряный протянул.

– Сень, ты сейчас пошли кого из ребят, пусть погреться купят. А мы с тобой на днях посидим, по чарке выпьем. Жена у меня первенку родила…

– Ишь ты! И у меня второго недавно, – порадовался Семен за друга. – Поздравляю, Илюха! Где меня найти, ты знаешь, в любое время заходи, рад буду и посидеть, и выпить.

Самому ему к боярину на двор не по чину заглядывать. А вот Илья к нему прийти может, и урона тут никому не будет, чай, дружба детская самая крепкая. Так что в город Илья проехал невозбранно. И по улицам пролетел, и у казарм спешился.

Там его и того лучше знали.

– Илюха?

Сейчас бы заорать, поднять всех на ноги – да нельзя!

А потому Илья на приехавших с ним людей кивнул:

– Поднимай всех! У меня дочь родилась!

А что не совсем его это дочь и что родилась она еще когда… и кого это волнует? Кто об этом подумает, когда один из всадников бочонок показывает малый, и булькает тот очень соблазнительно, и второй тоже с бочонком, и закуска явно у них с собой…

Так-то никто и не насторожится. Погулять человек приехал, понятно все. И на дармовую гулянку подтягиваются все.

И кто спал, и кто бодрствовал, и кто рядом был…

А Илья не торопился!

Не просто ж так гулять? Стол накрыть надобно, кубки поставить, снедь всякую в тарелки выложить, тут еще и сырое мясо есть, сейчас поджарим…

Какое уж тут нападение тайное?

А лодки уж причалили, и рыцари высадились, и к казармам шли, рассчитывали, что сонных застанут стрельцов.

И было поздно предупреждать, встречать… Двоих предателей, которые в темноту кинулись, люди Божедара переняли.

Оставалось ждать. Уже совсем недолго.

* * *

Отряд, с которым Руди шел, добрался спокойно до места назначенного. Вот и изгиб приметный, вот и человек ждет, в темноту вглядывается, Руди руки ко рту поднес, гавкнул, собаке подражая. Ежели и услышит кто, не сразу поймет, откуда звук доносится. Мало ли какой псине побрехать захотелось? Ладога же, тут в каждом дворе по собаке, а где и по две-три.

И ответно ему с берега мяукнули. Один раз. И спустя пару минут еще один.

Руди дух перевел.

Все спокойно, причаливать можно… Его лодка первой в берег и ткнулась. Магистр выпрыгнул, сапоги намочил, ругнулся… коварна Ладога. Вроде и река, а приливы-отливы бывают, и туманы, и омуты, набежала волна, окатила.

Руди умнее поступил, подождал, пока лодку на берег вытащили, к колышкам привязали, потом уж через борт полез.

Его Фриц Данаэльс, сын Пауля, ждал, смотрел преданными глазами.

– Мейр Истерман, можно я с вами пойду?

Руди на магистра посмотрел:

– Можно ему?

– Почему ж нет? Оружие-то у тебя есть, мальчик?

Фриц аж покраснел от неудобного вопроса.

Не было у него оружия, не было, и по веской причине: тянуло парня на подвиги, а с оружием в руках он вдвое чаще задирался ко всем окружающим. Вот отец ему лишний раз даже нож хлебный не доверял, не то что хороший клинок.

– Я… это…

– Клинок найдем. Постарайся только в первые ряды не лезть, защиты-то нет у тебя.

– У меня куртка с пластинами нашитыми! Благодарю! Не подведу я!

Фриц тулуп распахнул, показал под ним куртку из дубленой бычьей кожи, на которую лично металл нашивал. И пластины, и обрывки кольчуг разных… Смотрелось, конечно, не слишком хорошо, но не звенело, движений не стесняло, и от клинка защищало. Чего еще-то требуется?

Фриц вперед ушел, Руди на магистра поглядел вопросительно:

– Зачем? Дурак ведь…

– Послужит смазкой для клинков. Если он погибнет вместо кого из моих людей, плакать не буду.

Это Руди понимал.

И то, не слишком много рыцарей в Ордене Чистоты Веры, а сегодня и еще меньше будет. Умеют россы сражаться.

Даже врасплох застигнутые, даже сонные, а все одно, ежели смогут они в руки оружие взять – то и удар нанести смогут. И убить кого-то…

Страшный это противник. Беспощадный и безжалостный, прежде всего к себе. Потому и сражаться с ними тяжело всякому цивилизованному человеку. Там, где Руди бы уж шесть раз сдался, просчитав, что не выиграет, и выторговывая для себя условия получше, россы все одно идут в атаку. Иногда – самоубийственную.

Безумные люди! Безумная страна!

Рыцари Ордена двигались к царским палатам.

* * *

Любава руку над жаровней протянула, нож взяла, горсть порошка серого, травяного в угли тлеющие сыпанула, щедро ножом помешала, потом решилась, поперек ладони своей провела:

– Dormi, dormi, veni, et populum in aedificio tuo stragulum tege. Somni Deus Morphei, te obtestor, quaeso, sanguinem meum ac vires tibi immolo. Fac verba mea inexsuperabilis, fac somnum continuum…[24]

Варвара стояла почти напротив и видела, как белеет, покрывается морщинами лицо Любавы, как прямо на глазах седеет, выцветает одна из прядей – не просто так сейчас она слова произносит.

И верно, нападет на всех, кто в палатах, глубокий сон. Смертельный сон.

А только Любава и не ведьма почти, нет у нее ничего такого ведьминского, окромя руды в жилах. Вот ею и платит сейчас Любава, жизненную силу свою расходует на то, чтобы преград лишних не было у магистра с его людьми.

Была б тут Сара или Ева, мигом бы они все сделали, да только нет их.

Вот и приходится Любаве самой надрываться, самое себя в каждое слово вкладывать, кровь лить, лишь бы подействовало.

Вот закончила шептать женщина, Варвара к ней кинулась, подхватила:

– Удачно ли, Любавушка?

– Удачно, Варя. Сейчас уснут все крепким сном… вечным сном.

Оскал на лице у царицы череп голый напоминал, так кожа побелела, так скулы обтянула, аж зубы выступили.

И кровь из носа бежит тонкой струечкой, и сосуды полопались в глазах.

Варвара кое-как государыню до постели довела, благо Федор помог.

– Сейчас, Любушка, а вот компресс холодный на головушку…

– Борька тоже уснул? – Федор промолчать не смог.

– Да, все уснули, кроме нас.

Чего Любаве эти слова стоили?

Из носа сгусток крови вылетел, на платье шлепнулся багровым ошметком, а Любава голову запрокинула, сознание потеряла. Непосилен ей оказался труд ведьминский.

Еще и Михайла не уснул, но чего ему это стоило! Парень все плечо себе изранил, стараясь глаз не сомкнуть. Вроде и рядом был, считай, за дверью, а все одно – накрывает. Даже глоток крови Федора, с утра выпитый, и тот не помогал толком, то ли прошел уж, то ли Федор сам чего не знал о ведьмовстве…

Ничего, справится он, продержится.

– Тогда я сейчас по нужде отойду да и вернусь…

– Феденька…

Варвара и сказать ничего не успела. Федор мигом за дверью очутился, на Михайлу взгляд кинул:

– Не спишь?

– Ради тебя, государь…

– Ну, когда ради меня, то пошли! Покамест не началось, надобно мне Устинью забрать. Сам понимаешь, на Бориса нацелятся… не убьют ее, конечно, но даже когда не… Моя она! Не хочу, чтобы и пальцем до нее дотрагивались!

Михайла кивнул:

И не удержался:

– Царевич, а мне дотронуться дозволишь? Вдвоем-то мы ее куда как быстрее перенесем!

Иронии не понял Федор, не заметил даже.

– Тебе – дозволю. Недолго только.

– Благодарствую, царевич, знаешь, я за тебя и в огонь, и в воду.

– Знаю. Потому и доверил тебе важное… Идем, Мишка! Поспешать надобно!

Михайла рукояти ножа коснулся, которая открыто за поясом у него торчала.

И то верно. Надобно поспешать.

* * *

В отряде Божедара вопросов не задавали. Воевода уж все разъяснил, чего лишний раз воздух языком молотить? Пятьдесят человек двигалось по городу, в длинную змею растянувшись. Не надобно им внимание привлекать к себе.

Казалось бы, можно и с государем поговорить, и поселиться в одной из казарм, и даже одежду подобрать, как у стрельцов, и нельзя им!

Обязательно найдется гадина с длинным языком, предупредит врага, тогда вдвое больше сил придет. А им-то не мериться силами надобно, им врасплох его застать бы…

Больше бы сюда людей привести, а только рисковать нельзя. Рощу охранять надобно, в порту людей надобно, к кораблям вражеским надобно, к казармам тоже… И хоть ты разорвись! Вот и получается один к трем, а и ничего! На одного богатыря как раз полсотни иноземцев надобно, так что уже один к двум, а уж по два врага каждый из его людей заберет, не запыхается и еще добавки попросит.

Вот и ход потайной, вот и Агафья Пантелеевна, стоит, ждет их.

Божедар прислушался к чутью своему, да не было опасности для него, все хорошо было.

Первый он в потайной вход зашел. Он над своими людьми главный, ему и жизнью первому рисковать. Иначе и никак…

Вот и терем царский.

Агафья на второй этаж указала, на одно из окон.

– Спальня государева там.

Божедар только людям своим кивнул: Поняли, мол, что охранять надобно?

Поняли. И принялись по коридорам расползаться, рассеиваться, ровно мука на ветру. Места хватает в палатах, за несколько минут ровно и не было никого.

Кто за занавесями стоит, кто в нише у окна, кто с тенями слился, затаился…

Люди?

А люди спят. И кажется Агафье, что нездоровый это сон, наведенный. А только и будить всех… сможет ли она? Это ж не просто покричать, это чужое заклятье переломить, да книжной ведьмы… Когда не осталось бы другого выхода, она б и за это взялась, а сейчас – к чему?

Как начнется веселье, все одно клинки зазвенят, кровь прольется, супротив такого ни одно заклинание не выстоит. Живая кровь – живая сила человеческая.

Сама Агафья к внучке поспешила, в дверь костяшками пальцев стукнула. Устя ей мигом открыла… Борис поперек кровати лежал, не смог он с ведьмовством справиться. Тут и коловрат помочь не мог, сон – это ж не вред, это просто сон, каждую ночь человек глаза закрывает. Вот и не отразился наговорный дурман.

Устя на бабушку посмотрела серьезно:

– Вот как увидела я, что на Борю сон накатывает, так и поняла все сразу.

– А на тебя?

– Я… чую. Но силы это колдовство надо мной не имеет.

– Сможешь мужа кровью своей напоить? Пусть просыпается, не ко времени ему спать-почивать. Мужчин оставила я, где они сказали… ох-х-х!

Кольнуло снова Агафью под сердцем, Устя к ней бросилась, подхватила:

– Бабушка?!

– Не я это, Устя. Книга!

– КНИГА?!

– Да… – Агафья быстро оправлялась. – Устя, милая, бежать мне надобно. Справишься ли? Кажется мне, что кто-то к Книге пришел, а зачем?

Устя все и без объяснений долгих поняла.

Ежели в такую ночь кто-то Книгу Черную потревожить решился, то не для доброго это дела делается. Вот и полетит туда Агафья быстрее ветра, глядишь, и удастся что предотвратить.

А когда нет, так хоть задержать ворога лютого.

Воины ничего там не сделают, разве сами полягут. А волхва…

Может, и переломит она чужое заклятье. А может, и не получится у нее ничего, тогда она сама там ляжет, судьба такая. Только и не откажешься от нее. Сейчас уж сделала Агафья, что могла, теперь и с ведьмой ей пришла пора переведаться.

Устя рыдать не стала, знак в воздухе сделала.

– Да хранят тебя Род и Жива!

– И тебя, внучка.

Агафья змеей в потайной ход скользнула.

Пробежала по нему, ног не чуя, старость свою проклиная, ах, ей бы лет на двадцать… ладно-ладно, на сто двадцать поменьше, она бы тут пролетела вихрем… о!

На улицу выскочила из подворотни темной, руки раскинула, позвала одними губами:

– Ветер, брат мой, друг мой, помоги…

И словно крылом в спину толкнуло.

Понятно, не могла она уж с такой скоростью бежать, как надобно, как сердце звало да требовало, да помог ветер. Раздул одежду, подхватил, подтолкнул, ровно парус натянул – и повлек по улице. Агафья и сомневаться не стала, полностью на волю ему отдалась.

Билось, билось тревожно сердце, чуяло недоброе…

И Устинья сейчас то же самое ощущала, и Добряна глухо стонала сквозь сон. Вот и летела Агафья, что есть сил у нее и у ветра, не обращая внимания, что случайных прохожих пугает, что выглядит она и вовсе жутко…

Ровно мышь летучая громадная по улице мчится, глаза сверкают, одежда, волосы развеваются… Смотреть и то страшно.

Ничего, посмотрят, не переломятся. Агафье не до людей сейчас было, успеть бы ей к Книге!

Когда несколько волхвов беду чуют… оно лучше соломку подстелить, чем бока отбить. А то и вообще – шею сломать.

* * *

Устя на руки свои посмотрела. Потом по левой руке, не задумавшись, ножом провела, капельки крови собрала на палец, мужа по губам мазнула.

– Моей кровью, свободной от чужого зла, тебя освобождаю. Как кровь моя в тебе, так и сила моя в тебе, так и цепи чужие спадут, так и власти над тобой не имут! Среди моря-окияна, на острове Буяне лежит белый богатырь – славен камень Алатырь, как он испокон веку лежит, так и мое заклятье легло, все пути злому колдовству заперло. А будь слово мое крепко!

Еще несколько капель крови Борису на губы упали, очнулся он, глаза открыл:

– Устёнушка, радость моя…

– Боря, не время спать-почивать, одеваться надобно, собираться. Чую, враги к нам идут, близко уж…

А большего и не понадобилось.

Подхватил Борис сначала оружие, потом уж одежду принялся на себя натягивать и кольчугу надел. А клинок вострый рядом лежит, и бегут по синеватому булату змеи лютые.

Чуют, сегодня они вволю крови человеческой напьются.

Да не до змей булатных сейчас Усте.

За дверью двое стрельцов спят, выглянула Устинья, до губ каждого пальцем с кровью своей коснулась, да и обратно скрылась. Пусть в себя приходят, как знают. А что могла – она для них сделала, не погибнут они, как бараны на бойне.

Сказала ей Агафья, как с мужа чары снять, а о другом еще умолчала. Покамест не выветрится кровь ее, будет она с Борисом крепко связана. Ее сила – его сила. Его боль – ее боль.

А и правильно, Устя сегодня все на кон бросила. Когда Боря погибнет, то и ей не жить на земле-матушке, ни к чему ей жизнь такая. Улыбнулась она, плечи расправила. И Борис ей в ответ улыбнулся. Так, как мечталось некогда, как уж и не надеялась увидеть никогда, и от этой улыбки вчетверо сил у нее прибыло, сейчас бы и горы она своротила.

– Справимся, Устёнушка.

– Справимся, лю́бый мой.

Черный огонек разгорался все сильнее. Сегодня он без добычи не останется.

Глава 8

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Черная Книга.

Интересно, куда она делась, в той, черной жизни моей?

Хотя нет. Неинтересно, ответ известен заранее. Осталась у ведьмы Сары. Или как там ее звали? А неважно, главное, что вся эта нечисть иноземная на Россу хлынула и преотлично себя чувствовала. Я же помню, как моя свекровушка выглядела. Это я ходила, что привидение замученное, а она – цвела! Странно только, что умерла так рано, могла б и еще сто лет прожить.

Или – не умерла?

Ан нет, помню я, как Федор убивался. Стало быть, какие-то ограничения были? Есть? Что-то такое моя свекровка сделала?

Или – еще проще? Может, иноземцы о ней позаботились, а может, и кое-кто другой.

В этой жизни уверена я, что Маринка умерла, и туда и дорога негодяйке! За Борю еще и мало ей!

А в той жизни?

Когда ни тела ее не нашли, ни чего другого? Ламия ж! Существо достаточно хищное и мстительное. И результат мог быть. Не стала бы она за мужа мстить, не надобно ей такого. А вот за себя, за свои планы порушенные, за то, что ребеночка ей с моей помощью зачать да выносить не удалось, за власть отнятую… почему Федора не убила она?

А может, и не получилось сразу-то! Или… что тот Федор? Кукла-марионетка. Дерни за ниточки, он и лапками замашет в воздухе. Это у меня им управлять не получалось, а все остальные с этим делом справлялись легко. А я…

Стоило мне сказать «черное» – Федька тут же мчался доказывать, что это белое. Почему так?

Он меня ненавидел?

Нет… в монастыре побывав да поумнев, понимаешь, что другое это.

Не ненависть. Желание подчинить, в себе растворить, чтобы я на мир его глазами смотрела, его дыханием дышала, как это сейчас у меня с Борей происходит. Только Бореньке я по доброй воле все отдала, сама умереть готова, лишь бы он жил. А Федору меня, не спросив, отдали. И за то он меня ненавидел. Знал, что добром я бы с ним не осталась, что не люб он мне, постыл, не надобен… Сам себе не признавался, а чуял всем нутром. Оттого и бесился люто, безнадежно, от бессилия своего. Хоть ты на четыре трона сядь, хоть кем себя объяви, не властен ты в чужой душе и никогда властен не будешь. А хотелось ему. И любил, и ненавидел, и подчинить хотел – смесь гремучая.

Придет ли он сегодня?

Да я жизнь готова в заклад поставить, что придет! Для него это главный и единственный шанс! Шанс брату отомстить, меня забрать, и все это, покамест во дворце суматоха да суета… Понимает ли то Любава? Нет.

Вспоминая черную свою жизнь, думаю, что не понимает. Она-то свято уверена, что Феденька ее – сыночек маленький, что послушен он, как овечка, что сделает Федор все, что скажет она.

Зря уверена.

А впрочем, неважно.

Не я ее разубеждать буду, сам Федор с этим справится, когда жив останется. Мое же дело куда как проще. Я должна Бореньке жизнь сберечь. А когда получится, не допустить, чтобы брата своего он убил. Лучше уж сама Федьку убью! Мне его не жалко, и рука не дрогнет, а вот Боря и оплошать может. Как ни крути, они от одного отца, они всю жизнь знали, что братья. Пусть врала Любава бессовестно, Боря уже впитал все это, привык за столько-то лет!

Что толку тело его спасти, когда душа надломится, когда потом он себя виной напрасной измучает? Я бы сказала, что Федьку и три раза убить можно и что на благо это, а Боренька – нет, не готов.

Любого другого – пусть. Но мачеху или брата лучше ему не трогать.

Ох, что ж с людьми-то тяга к власти делает?

Что в ней такого, в этой блестящей игрушке, что человек готов всех и каждого под нож пустить, себя продать, семью растерзать? Что такого в обруче с камушками, что за него душу закладывают?

Это ж не игрушка какая, это ответственность, громадная, тяжелая, страшная… смертная. И за каждого, кто по твоей вине жизни лишился, с тебя спросят. За все ты на том свете ответишь.

С властителей другой спрос?

Да, и это верно.

Когда ты свою страну из пепла и руин поднимал, когда держава при тебе землями и людьми приросла, когда колосс плечи расправил, тебе и убийства простят, и войны. А ты-то уверен, что справишься? Что не будет наоборот?

Это ведь не огород растить, а и то не всем удается. Некоторым делянку с репой-то не доверишь, а туда же, государством управлять рвутся!

Любава об этом никогда не думала. И Федька тоже. А Боря очень боится Россу подвести.

А я… я боюсь его подставить. Тоже в чем-то подвести, не оправдать ожиданий…

Я справлюсь!

Во имя тех, кто ушел за грань, во имя тех, кого я предала в той жизни, – в этой я лучше сама умру! Клянусь!

* * *

Женщина на маленькую комнату смотрела не с отвращением.

Черная Книга.

Кому чего, а ей – последний шанс, и не будет другого, собралась она с духом да и переступила порог каморки.

Тут-то закладка Агафьи и отозвалась тревожным звоном, да не до того бабе было. Какие растакие закладки-оповещения? Она о таких и не ведала, и не знала, да и не ведьма она. Не было у нее так-то сил серьезных. Игра одна, баловство.

Так-то, как она, каждая баба сможет угадать, о чем собеседник думает, может, еще чего, по мелочи, в спину гадость прошипеть, а человек и споткнется, хоть вовсе ее и не слышал…

Когда-то хотелось ей ведьмой стать, было.

А только не было у нее таких способностей, зато другое было, не менее важное.

Истинной ведьмой не стать без дара черного.

А чернокнижницей не стать без черной ненависти.

Только когда выжжена душа твоя, когда лишь ярость черная в ней плещется, обида, злоба, только тогда и может оно получиться, у простой бабы да ведьмой стать. Малость остается – Книгу Черную найти, да не забояться в последний момент, но тут уж все сошлось. И Книга, и ярость, и гнев, и ненависть – и для страха в душе женской места не было, слишком много там было ярости, слишком много желания отомстить, и разъедало оно все остальное. Зато Книга довольна была.

Рука, над Книгой протянутая, не дрогнула, не отдернулась в последний момент, прижалась, как то ведомо было женщине, запястьем к застежке кованой, узорной. Рот с клыками длинными, острыми изображающей.

Ожила застежка, клыки в руку впились.

Медленно, очень медленно кровь текла, а женщина от боли корчилась, а руку все ж не отрывала.

И наконец…

Зашелестела Книга, раскрылась первая ее страница.

И надпись на ней буквами алыми, ровно киноварью выписана.

Инициация.

Когда б не признала Книга человека, не пожелала хозяйку сменить, могла б и досуха выпить, остался б рядом с переплетом кожаным скелет белый, дочиста обсосанный.

И признала.

И пожелала.

И выбор сделала.

Женщина хмыкнула, головой качнула:

– Не время сейчас, позднее чуточку. Еще и крови дам, и сделаю, как надобно.

Книга ровно слова человеческие поняла, страницами шелестнула недовольно, но закрылась. И на руки к хозяйке новой пошла.

Когда Агафья влетела в подвал, ровно фурия бешеная, там уж и след простыл.

И книги, и человека.

Пустота.

Тут-то и взвыла волхва, понимая, что теперь проблем втрое будет супротив прежнего. А все одно, выбора нет у нее. Пусть эта ночь завершится, потом думать будем. А ей пока запах запомнить да след – и бегом бежать обратно, вдруг Устеньке помощь потребуется?

* * *

Не ждали, не гадали такого приема рыцари Ордена.

До берега-то доплыли они и до казармы дойти успели. А вот потом…

Нападать?

А как ты нападешь, когда не спит никто, когда во дворе костры горят, и гулянка в разгаре, и кто-то чашу поднимает…

Тут на них внимание и обратили. Все ж почти сотня рыцарей, не так это мало. Большая часть с магистром де Туром ушла палаты государевы брать, еще в порт шесть десятков отправились, сюда около сотни, три десятка на кораблях остались. Мало ли что?

Рыцарей, не было на галерах ни гребцов, ни матросов, надобно было место сэкономить для воинов.

Вот, сто человек – это много, и задние на передних поневоле наткнулись, остановиться не успели, так и вылетели к казармам. Спешили ж, торопились, надо бы до шума, до крика в городе успеть. А то сейчас подпалят порт, ну и начнется суматоха!

Не успели.

Стрельцы на них развернулись, вгляделись…

Может, командуй рыцарями кто другой, и успел бы он сориентироваться, а вот магистр Франциск отродясь туповат был. Магистр Эваринол специально такого послал, чтобы он с магистром Леоном не сцепился не дай Бог. Начнут главенство еще делить… Пусть Леон не Бог весть какой умник, зато делу Ордена предан и верен. И Франциск его поддержит, а ЧТО делать – есть кому указать.

А сейчас столкнулся Франциск с неожиданностью, на секунду растерялся, и той секунды россам хватило сообразить.

Когда здесь отряд рыцарей, да в доспехах – не на вино они пришли.

А оружие?

А оно как-то само под рукой оказалось. И невдомек стрельцам было, что люди Божедара потихоньку то и подстроили.

У кого кнут, а это тоже оружие страшное в умелых руках, у кого сабля вострая…

Илья вперед вышел, руки раскинул:

– Подкрепление прибыло?! Идите к нам, у нас еще выпить есть! Сейчас еще за бочонком пошлем!

Не ожидал такого магистр.

А… делать-то что?!

Предупредить не успели его, и слишком быстро началось все, и двоих шпионов перехватили, а третий не успел просто, чай, весенняя Ладога не дворец королевский, и грязно, и скользко тут, и опасно по ночам-то…

Может, кто другой выход и нашел бы. Но не магистр Франциск, не сумел он ничего придумать, вот и осталось приказ выполнять только.

– В АТАКУ!!! – рявкнул Франциск и на Илью кинулся.

А тот хоть и стоял открыто, а только не зря его Божедар учил. Уклонился мужчина, кошкой дикой извернулся, полетел магистр через него на мостовую каменную, так грянулся, что дух вышибло.

– Ах-х-х-хр-р-р-р!

За ним кто-то из рыцарей кинулся, кто поглупее, первым и полег от стрел каленых, пропели звонко тетивы, а хороший лучник может в воздухе зараз до пяти стрел держать[25].

Не все стрелы цель нашли, и не все рыцари видны были, все ж темно. А только и россы уже мешкать не стали.

К ним тут враг пришел?

Им отметить хорошее событие помешали?! Да что за пьянка без драки?!

В АТАКУ!!! УР-Р-Р-Р-Р-РА-А-А-А-А-А!!!

Похватали мужчины, у кого что под рукой нашлось, – и сами на рыцарей кинулись. Резня безоружных и не получилась, схватка началась, а в таком деле тот выигрывает, кто себя не жалеет.

Рыцари хоть и опытны были, и кольчуги были на них, и дрались они отчаянно, а все же…

Не их земля.

Да и стрелы летели, свои цели выхватывали. И россы резались азартно, грудь в грудь схватывались, никто бежать от врага не собирался. Илья среди них тоже был – хоть и в кольчуге легкой под одеждой, так не в латах же, и его могло задеть, а только можно ли от схватки бегать?

Никак нельзя! И к концу драки мог он честно на свой счет троих рыцарей записать. Одного зарубил, второго заколол, третьего, правда, добивал уже, тот со стрелой в ноге удирал… не по рыцарскому кодексу так-то?

Ага, а безоружных да сонных ночью резать – оно в самый раз! Никакая совесть и не пискнула.

В горячке боя и не почуял он раны. Скользнуло по плечу острие ледяное, кровь пустило. Не в него целились, да соскользнул клинок, Илью уязвил… Всего-то не предугадаешь, не увидишь.

Сразу и непонятно было, уж потом, когда последний рыцарь на камни грязные осел, почуял Илья неладное. Потрогал плечо, кровь увидел…

Тут уж и товарищи подошли, присесть помогли. Кое-как вином крепленым рану залили, перевязали наскоро, в казармы затащили, там Илья и отрубился наглухо, ровно кто топором его приложил. Много он крови потерял, просто и не понял в бою.

Без него уж тела на площадь перед казармой стаскивали, своих, понятно, со всем уважением, врагов – как придется, пересчитывали, беглецов искали…

Так и утро наступило, не заметили.

Через час после рассвета очнулся Илья, первое, что спросил, – как и что? А что ему сказать могли? Неизвестно покамест ничего. Порт не горит, там понятно, обошлось все.

А в палатах государевых как дело обернулось? И сведений нет никаких, и рассказать некому, хоть ты бросай и беги – нельзя. У каждого своя битва.

А все одно – страшно за родных, за близких страшно… Господи, помоги!

* * *

– Что это за место? – Магистр Леон оглядывал зал – громадный, королю впору. Понимал он, что Росса вроде как не совсем дикая, могут здесь и построить что-то. Умом понимал, а глазами как увидел – так и рот открыл от удивления.

Что-то?

Да такого зала он и при дворе короля Франконии не видывал! А уж на что франконцы на роскошь падки, куда угодно готовы камни налепить да золотом разукрасить, но такого и у них нет.

Даже сейчас, в полусумраке, роскошная эта зала. И изукрашено все тонкой резьбой, и камнем отделано алым…

– Сердоликовая палата.

– Красиво.

А больше Варвара и сказать не успела ничего. Дверь скрипнула, отворилась, и вошел в палату такой красавец, что хоть ты с него парсуны рисуй.

– Доброй ночи, мейры. Благополучно ли добрались, не поранились ли?

Магистр на него глаза выпучил, ровно помесь быка с лягушкой.

– Т-ты… кто?!

Каким только усилием сдержал себя Божедар… И улыбнулся.

– Ваша смерть.

Свистнул клинок острый, вошел магистру в горло, кусок бороды на пол спланировал, отсеченный… Пару секунд магистр ровно стоял, потом забулькал, на пол опускаясь, а из горла кровь – алая. А плиты пола тоже алые, и кровь на них совсем черной кажется.

Варвара первая осознала, что происходит, завизжала и, подхватив юбку, куда-то порскнула, ровно заяц. И началась свалка.

Когда каждый за себя и против всех, когда каждый режет, рубит, колет, едва ли не зубами рвет противника, и рыцари в бешенстве были из-за смерти магистра, и взять их было нелегко, но и дружина Божедара всяких противников видывала. Кто и посильнее бывал, а и тех бивали, не задумывались, и этих побьем – каяться не будем.

А чего они сюда пришли?

На палату Сердоликовую полюбоваться да об искусстве поговорить? Верим, верим, сейчас и проверим…

Шум на весь дворец поднялся. Звон клинков, грохот, лязг, кто-то врага вообще в окно выкинул… Стрельцы подхватились, конечно, побежали, а только кого бить-то?

Кто дерется, с кем дерется?

Что происходит-то?!

* * *

Федор на Михайлу оглянулся, тот за спиной был. И царевич по коридору зашагал, ухмыляясь, с каждым шагом плечи расправляя, о приятном думая.

Вот ведь как бывает, справедливость – она завсегда торжествует!

Он первый Устинью увидел, он свои права заявил, и боярышня не против была. А потом Борька влез! Сам на Устинье женился, назло брату, понятно же, Борька ее не любит, он свою Маринку любил, а Устинья – она совсем другая.

Маринка… ну та как есть девка блудливая, а Устя… и не одевается она, как Маринка, и глазами бесстыжими не смотрит, и намеков не делает, а только почему-то к ней куда как сильнее тянет.

Тянуло? Ан нет, матушка хоть и говорила, что должно пройти его притяжение, что нездоровое оно, а Федор ослабления не ощущал. Куда там!

Когда видел он, как Устинья рядом с мужем идет, как рукава Бориса касается, как смотрит на него, так и хотелось за косу ее да и в свою спальню! Чтобы только его была, чтобы смотреть ни на кого не смела, чтобы… чтобы его, босая и беременная! Только его!

Ничья более!

Федор и сам не знал, чего там больше, а Любава попросту просчиталась. Оно и неудивительно, все ж ведьма из нее паршивенькая, слабая, и то по Книге, куда уж ей было во всем разобраться. Не просто так Федор Устинью выбрал, он ее силу чувствовал, от Аксиньи и десятой части не получить такого. Сейчас Устинья с Борисом была связана, но даже тех крох, которые от нее просто ощущались, рассеивались вокруг, хватало людям, чтобы улыбаться, успокаиваться, жизни радоваться. Малые эти крохи были от того, что Борис получал, а и те больше давали, чем Аксинья под принуждением.

А еще…

Федор знал, что можно привязку порвать между Устей и Борисом. И что на себя ее замкнуть тоже можно, да для этого кровь потребуется. И ритуал черный, и смерть Бориса, ну так и что же? Смерть и так Федор планировал для брата, а все остальное…

Надобно ему?

Значит, и сделаем! Матушка сделает, не то и сам Федор справится.

А для начала надобно Устинью к себе забрать. А еще… познать ее. В том самом, библейском смысле, и когда она при этом ребенка потеряет, еще и лучше будет. Тогда между ними уже привязка возникнет, пусть покамест на ненависти, да это и неважно. Любовь, ненависть – тут главное, чтобы чувство сильное было да искреннее, а поменять их – дело житейское. Говорят же, от любви до ненависти один шаг, и Федор о том хорошо знает.

Покои брата стрельцы охраняли. Двое, стоят с бердышами… и не спят почему-то? Федора то не остановило, и не задумался даже.

– Царевич?

– Мне к брату надобно.

– Не приказывал государь.

Федор ногой топнул, рукой махнул:

– Ну так я приказываю! Слышите?

Стрельцы хоть и прислушались, да не слышно ничего покамест… Михайла первый нож метнул, в грудь стрельцу попал, тот оседать начал.

Федор саблю из ножен выхватил, полоснул от всей души… Не ждал второй стрелец нападения, лезвие горло рассекло, кровь из жилы сонной потоком хлынула. Пару секунд стоял он еще, потом осел на пол, Федор и не посмотрел на него. Ясно все – труп уже, чего там смотреть на них, выглядывать?

И дверь толкнул.

Комната, вторая… вот и опочивальня.

И на кровати широкой два тела. Балдахин опущен, одеялом они прикрыты, считай, и не видно ничего… Так и рубануть бы Борьку поперек, да Устю задеть боязно. Федор к кровати подошел без опаски, в одной руке сабля, с которой капли кровавые на пол падают еще, другой рукой покрывало подцепил, потянул… на кровати лежат два одеяла свернутых. Тут и взвыл Федя голосом нечеловеческим:

– ГДЕ?!

– А кого это ты потерял, Феденька?

Боря вроде и не повышал голос, а все одно, подскочил Федор, ровно его шилом ткнули, к брату развернулся:

– ТЫ!!!

И саблей махнул сразу же.

Только вот куда ему с Борисом было справиться? Государь хоть и старше брата был, оружием владел не в пример Федору. Отбил клинок так, что у Федора едва рукоять не вывернулась из руки, сталь о сталь зазвенела.

– Я, Феденька. Что тебя сюда ночью привело?

Федор и таить не стал, мало ему было брата убить, еще и выговориться хотелось, и на труп плюнуть. Он бы и ногами попинал брата, да вот беда – не получается.

– Ты у меня все отнял! Трон, страну, любимую… НЕНАВИЖУ!!!

– Потому и убить меня пришел, ровно тать, в ночи?

Борис клинок в очередной раз отбил, глазами сверкнул, Федор нападал, ровно бык, пер вперед, не оглядываясь и не задумываясь, грязь из него так и лилась, долго ж копилась, вот и вырвалась.

– Я должен на троне сидеть! Я!!! А ты Россу в прошлый век тащишь, ты не понимаешь ничего, мы можем с Франконией да Лембергом вровень встать, а ты…

– Устя?!

Михайла, пока Федор на брата нападал, ничего не видя, по сторонам смотрел. Не верил он, что Устинья мужа надолго оставит, не в ее характере такое. Рядом она, наверняка.

Вот и углядел.

Стоит тень светлая рядом с занавесью, шаг сделает – и из виду скроется. А глаза сияют зеленью, яркой, лесной, искристой…

– Чего тебе, Ижорский, надобно?

Федор на эти слова тоже обернулся, ровно на секунду спиной к Михайле оказался повернут, а тому больше и не потребовалось.

– УСТЯ!!! Сюда иди! НУ!!!

А больше и не успел он ничего сказать. Захрипел, выгнулся…

Михайла от царевича отскочил, клинок оставил, да и чего его выдергивать? Ножей он с собой десяток взял, на всех хватит.

Федор на пол опустился… глаза навыкате, кровь изо рта плеснулась… Он уже понял, что проиграл, что предали его, понял, КТО предал, и Михайла не отказал себе в маленьком удовольствии:

– Устя тебя, царевич, с самого начала ненавидела. И я тоже…

С тем Федор в вечность и ушел. И сколько ж ненависти на его лице было, мог бы – зубами б загрыз! Но Михайле было все безразлично.

Он вперед шагнул, руки в стороны развел:

– Государь, в палатах сто рыцарей Ордена Чистоты Веры, скоро они здесь будут. Бежать тебе надобно.

– Откуда знаешь? – Борис абы кому верить не собирался, тем более человеку, который в спину бьет.

– Их сюда Истерман привел, по просьбе Любавы. А еще в порту они есть и в казармах стрелецких, чтобы никто тебе на помощь прийти не успел.

– Гадина! – Устя не сдержалась.

Борис ругаться не стал, Михайле в глаза посмотрел жестко, холодно. Хоть и совпали его слова с тем, что уже ведал государь, а только…

– Тебе я почему верить должен?

– Не верь, государь. Я тебя и сам ненавижу. – Михайла прямо в глаза Борису посмотрел. – Устя соврать не даст, она мне люба, а ты нас обоих ее лишил. Федор на ней жениться хотел, да и я о ней мечтаю с первой встречи нашей. А ты… Верно Федька сказал: Устинью ты у нас обоих отнял.

– И что ж тебе сейчас вмешаться повелело?

– Она тебя любит, государь. Тебя убьют – она погибнет. Я сначала хотел ее увезти, а потом и понял, смысла в этом нет. Можешь меня потом казнить, все одно мне жизнь не в радость будет, а сейчас… уйди отсюда, Бога ради! Ведь придут, убьют…

– Уже идут, – прислушалась Устинья.

Борис плечами пожал, к стене подошел, коснулся, к Михайле спиной не поворачивался предусмотрительно, глядел так же строго.

– С нами пойдешь или тут останешься?

Михайла и думать не стал.

– Я первым пойду, вы за мной.

И в потайной ход шагнул. Понятно, государь ему спину не подставит, а Устя… она следом за ним шагнула, плеча коснулась:

– Спасибо тебе, Михайла.

Обернуться бы сейчас, обнять ее, любимую, недоступную, поцеловать, о чувствах своих сказать…

Михайла себя силком сдержал, фыркнул в темноте:

– Давно мне Федьку убить хотелось, боярышня, сейчас удалось – вот и ладно.

Он не видел лица Устиньи, но точно знал – она улыбается. Молча они по лестнице вниз спускались, Михайла за стену держался и знал, что за ним Устя идет… Можно даже вообразить на секунду, что одни они в ходу потаенном. А потом по ушам вой резанул, дикий, истошный, даже в потайном ходе он слышен был.

Так воет волчица, утратившая своего волчонка.

* * *

– Бой во дворце!

Варвара к царице вихрем влетела.

– Бой?!

Любава удивлена была. Она все верно сделала, она знала. Но… Кто?!

– Не знаю, чужаки какие-то, их главного я ранее не видела никогда! Любушка, что делать-то?!

Любава долго не раздумывала.

Ежели бой… кто-то прознал об их планах, кто-то предусмотрел. Кто-то сюда людей привел! И это уже после того, как ее заклятье легло.

Может этот кто-то Борьку упредить?!

А ведь… и может! И Борька удрать успеет! Тогда Любаве к нему идти, да не одной, а с рыцарями, чтобы ему не спастись…

А почему Любаве, так и это понятно. Кто еще-то ходы потайные знает? Она да Федька, да сам Борька, может, еще и Устька… Руди и тот не поможет, она сама ему все тайны не раскрывала, не вовсе ж она дура?

И десяток рыцарей при ней…

– За мной идите. Варька, а ты давай к Ксюхе, мало ли что этой дуре в голову взбредет, ежели вдруг проснется.

– Хорошо, Любушка.

Кивнула Любава да и к выходу поспешила.

Борьку перехватить надобно, когда не спит он. А защитников его – убить! И Устинью убить, очень Любаве не нравилась одержимость сына этой гадиной.

Но когда влетели они в покои государевы…

Неладное Любава еще на подходе заподозрила, два тела стрельцов в коридоре увидав, а когда в покои вошла, в спальню…

Из сотен, из тысяч людей она бы сына своего узнала.

Лежал на ковре ее Феденька и был безнадежно мертв: убит кинжалом под лопатку.

Тут-то и взвыла Любава, остаток разума теряя. Жаль только, что сообразительность не делась никуда, оглядела она комнату взглядом острым да и приметила пару капель крови у потайного входа.

И открыла его.

– Туда! Туда они ушли…

В потайной ход кинулись рыцари, за ними Любава полетела, на Федора она даже и взгляда лишнего не бросила, да и к чему?

Сын ее?

Не просто сын, а планы ее на трон Россы, на власть, на деньги, почести, все прочее, что корона несет с собой, право казнить и миловать, изгаляться над людьми, как ей пожелается, самодурствовать и своевольничать. Не Федору ж ее останавливать!

Ему дай игрушку какую, он в нее играть и будет… та же Устька! Все с нее наперекосяк пошло, своими руками удавит Любава эту гадину!

Не сына она жалела и оплакивала, планы свои загубленные. И мстить не за Федора будет. Сейчас-то и убьет она Бориса… Ан не все потеряно будет! Объявлено, что Ксюха беременна, что Устька беременна… Ну так в родах и умрут негодяйки, а ребенка Любава сама воспитает! Надобно только Устьку поймать! Ксюха-то точно не беременна…

Ничего, не уйдешь, мерзавка! На глазах у тебя Борьку прикончу, сердце ему сама из груди вырву! А ты любоваться будешь… НЕНАВИЖУ!!!

* * *

Две дружины резались – только звон стоял.

И рыцари Ордена – противник серьезный, но и дружину себе Божедар подобрал не из последних, те с кем только переведаться не успели! И с кочевниками, и с таежным народом, и с жителями далекой страны Катай, и с разбойниками резались, и пиратов ловили…

Всякое было.

Рыцарям более привычно было иное.

Когда на коне да с копьем, со щитом на врага летишь, конно и оружно, и враг сразу боится, потому что свою смерть видит. На коне рыцарь практически непобедим.

Но и без коня рыцари себя в обиду не дадут. Умеют они и пешими воевать, и всяко.

И оружие у них хорошее, и доспехи, пусть и не полный доспех сейчас на каждом – кольчуга, поножи да наручи, шлема нет даже, но и того достаточно умелому воину.

И жизни они свои продавали дорого.

А только и Божедар на оружие для своих людей не скупился, и готов был он врага встретить. А вот рыцари не готовы.

Они-то пришли сюда перерезать беззащитных… Ладно, может, и было бы небольшое сопротивление, случись, как они хотели, но большая часть россов полегла бы сонными, после ведьмина колдовства. Так бы, сонными, их и взяли в ножи.

Они наткнулись на сильное и умелое сопротивление. И бой затягивался.

Руди видел это. И… не питал напрасных надежд.

Истерман был неглуп, чем ему грозит поражение, знал, а потому смотрел внимательно. Нет-нет, не принимал участие сам, он не воин. Был когда-то, да и сейчас не оплошает в схватке, к примеру, не даст себя зарезать сразу же. Но тягаться с опытными и умелыми вояками? Лезть в схватку двух волков?

Такое пусть кому другому достанется. Руди мог оценить незнакомых вояк и понимал – они не хуже рыцарей, может, даже лучше в чем-то.

И схватки в тесноте, в помещении для них привычны.

Для рыцарей – не вполне. Они себя в палатах чувствуют неловко, а вот их противники – ни капельки.

Вот двое рыцарей нападают на одного и того же врага. Кажется, сейчас они его просто сметут, а нет! Мужчина вьется, ровно змеей, принимает один клинок на небольшой круглый щит, второй не отбивает, отводит в сторону, под его прикрытием бьет ногой – и следует крик рыцаря. Ногу ему, кажется, не сломали, но… удар, да по голени, – это отнюдь не трепетная ласка. А пока этот припал на ногу и не соперник хотя бы на пару секунд, воин занимается вторым. Бьет снова подло, в бедро, каким-то незнакомым ударом, и кажется, ломает кость…

Это описывается долго, а на деле занимает, может, десятую долю минуты.

Руди оценил выучку незнакомцев, пару минут подумал – посмотрел, как режут рыцарей Ордена, и пришел к печальному выводу.

Их убьют.

Им просто не выдержать, не выстоять… Сколько врагов заберет с собой отряд магистра де Тура?

Может, три десятка. Может, четыре… Только вот и сам магистр мертв уже, а воин, его одолевший, сейчас с тремя рубится, и КАК!

Ровно со щенятами какими!

И рубится, и побеждает, и видно сразу, что ему это не в тягость, не в усталость, он и один тут всех прикончит и пиво пить пойдет… Да что ж за кошмар такой?!

Откуда он взялся?!

Коловрат на груди у Божедара блеснул, и Руди того хватило. С лихвой.

Волхвы?

А кто ж еще может, кому еще надобно… кто б тут вмешался?! Только эти твари…

А ежели и кто из волхвов тут? Тогда… Тут Руди холодным потом и облился. Тогда спасать надобно, что еще получится! К примеру, Любаву. И Федьку!

Ежели они живы будут, остальное все исправить можно, так или иначе, но ежели нет… Убьют Любаву – Федька вразнос пойдет, до сих пор он себя сдерживать не умеет. Может, и не получится у него никогда, все ж ритуальный ребенок…

Да-да, и про ритуал Руди знал, и сам поучаствовал, и вообще его это сын. Он бы и без ритуала кого сделать мог, да вот беда – Любава бесплодна оказалась. Плата такая за чернокнижие, и не обойдешь ее, не перепрыгнешь.

Отмолить можно было, ну так Любава на это никогда не пошла бы – и натура не та, и характер не тот, и смирение… она и слова-то такого не ведала!

Убьют Федьку – тогда вообще всему их плану конец.

Всему.

Руди встряхнулся, бросил прощальный взгляд на свалку, которая кипела в Сердоликовой палате, и выбежал за дверь. Ему Любаву найти было надобно.

Спасать, спасать то, что можно еще спасти! Уводить корабли, дать весточку магистру Эваринолу, что-то придумать, договориться… Борис?

А ежели и правда его – того? Убили?

Но Руди на это не слишком надеялся. Волхвы – такие… волхвы! Ни убавить, ни отбавить. Коли де Тура засада ждала, наверняка волхвы государю все объяснили, а Борис не Федька, у него и ума и решительности достанет с лихвой. И сам засаду подстроить мог…

Почему чужаки?

А, и это Руди тоже понял.

Поди, узнай, кто там Любаве помогает, кто упредить мог бы… Могли! Еще как могли, а когда не упредили Данаэльса, стало быть, сами не ведали ничего. Нашел государь на стороне кого-то, привел потихоньку, вот и режутся два отряда.

Точно, Борис… его рука чувствуется, умен да хитер, подлец!

Руди бежал по коридорам, и было ему откровенно страшно.

К Любаве, скорее к Любаве! Вместе они обязательно что-нибудь придумают!

* * *

Внизу, с лестницы спустившись, на развилке, остановился Михайла.

– Налево иди, – Борис подсказывал негромко. – Там место хорошее есть, и засаду устроить сможем.

– Засаду?

Михайла все титулы отбросил, понимал отлично: не пережить ему этой ночи. Федора он своей рукой убил, Борис такое ему не простит, не спустит. Не сможет просто.

А может, и еще кто до него доберется. Только это не так важно было, потому что Устя рядом была, и запах ее он чувствовал, и взгляд, словно она рукой своей его по плечу гладила. Что ж, ежели жить рядом с ней не получилось, так хоть помереть, защищая ее. Вот такую, любимую, недоступную… чужую жену, в другого влюбленную.

Несправедливо?

А то в жизни справедливости много! Ложкой греби, лопатой в пасть забрасывай! Михайла на нее и не рассчитывал никогда.

– Любава эти ходы тоже знает, – Борис говорил спокойно. – И выла она там… догонят быстро.

– Уходи, государь. И Устю уводи, а я их задержу, сколько смогу.

Михайла и не колебался ни минуточки.

Борис головой качнул:

– Нет. Иди быстрее, как до места дойдешь, покажу я вам еще один секрет. И ты мне хранить его поклянешься.

– Поклянусь, государь.

– Так иди быстрее…

Борис улыбался. Шел, смотрел на жену, которая впереди шла, и улыбался. И была на то причина.

Когда отец ему рассказал, что Любаву во все посвятил, что ходы ей показал потайные, обиделся юный Боря тогда смертно. Да что ж это такое делается-то? Вползла гадина в палаты государевы, отца отняла, сына родила, а теперь еще и тайну отнимает? Почти личную, государеву?

А что, Борис не государь ли?

Пусть в будущем, ну так… мог бы и у него отец спросить, кого водить по тем ходам, а кого и не водить.

А потому…

Когда Борис на трон сел, Любава не постоянно в палатах жила. Федор хворал часто, припадки у него были вот она в Келейное выезжала, жила там месяцами. А Борис – ну что ему лет-то было тогда? Захотелось ему такое, чтобы не знала о том Любава! Чтобы никто, считай, не знал… Попросил он о содействии дядьку своего, Ивана Никифоровича, тот уж умер давно. И тогда-то дядька стар был, а неглуп. Он Борису и бригаду каменщиков нашел, и сам за ними присмотрел, и секретность соблюсти помог… И получилось ведь!

В нескольких потайных ходах оборудовал Борис ловушки. Не так чтобы сильно хитрые, самые простые. Плита с механизмом поворотным, такие-то еще невесть когда знали. Наступит человек на плиту, пока ловушка не работает, плита клином держится. А как опустить рычаг, который Борису ведом, так клин выбьет, плита проворачиваться станет. Кто на плиту наступит, тот в каменный мешок и рухнет. А там уж…

Там уж Борисова воля.

Можно плиту повернуть, можно достать оттуда человека. А можно и не поворачивать.

Ловушки широкие по приказу его вырыли, пожалуй, человека три поместятся. И не выберутся.

Кольев на дне мало, всего три штуки. К тому времени как все готово было, охладел чуток Борис к своей затее, детской она ему показалась. Но не бросать уж было, деньги пло́чены, мастера работают. Да и не в кольях опасность тех ловушек, в другом. Когда плиту он опустит, человек в ловушке попросту задохнется. Воздуха-то там не хватит надолго, может, на час или два…

И – все.

Жестоко это? Так ведь Борис и не собирался абы кого в тех ловушках морить, а враги сами и виноваты. Им и поделом будет.

Любава?

Ну… кто получится, тот и получит. С лихвой[26].

Щадить Борис никого не собирался. Ежели Агафье и не верил он до конца, то Федька – брат – все подтвердил. И поступком своим, и словами…

Почему так?

За что?

Ответа не было. Но Борису было больно. Он ведь Федьку маленьким помнил, и веселым, и любопытным, уж потом Любава ему в уши яд капать начала… Дура! Потом, все потом. А когда-то у них все могло получиться, они могли стать братьями.

Не сбылось. И Борису было этого очень жаль.

* * *

Никого не было в покоях Любавы, разве что Варвара к Рудольфусу кинулась:

– Руди!

– Где она?!

– Федора убили… Любава побежала…

Из бессвязной речи понял Рудольфус, что произошло, и аж зажмурился от отчаяния.

Все пропало.

Все потеряно.

Ежели Федька мертв, то шансов у них нет никаких. Конечно, Устинья беременна, но тут… нет, Руди напрасных надежд не лелеял. Нет у него там шансов даже рядом оказаться. Ежели и не скажут ему впрямую ничего… даже случись что с Борисом, Устинья первой Любаву изведет, а вторым его. И обольщаться не стоит. И сможет, и успеет, и рука у нее не дрогнет. Не тот характер.

Шансов получить Россу мирным путем нет у них.

Война?

А войной тоже идти бессмысленно. Когда б убили государя, когда б смута началась, может, и справились, да только не получится такого. Не будет смуты.

Кого своего Устинье предложить? Вообще смешно и подумать о таком. Она мужа так любит, что хоть ты ей короля франконского подсунь, коий своей галантностью славится, она на него и не поглядит даже. Побрезгует.

Все, провал.

И что далее делать?

В Россе не останешься, к магистру не подашься, везде клин. Тут Борис казнит, там Родаль…

В помрачении сознания дошел Руди до покоев государевых, поглядел на тело Федора, присел зачем-то, щеки его коснулся:

– Эх, сынок…

Никогда не называл Федьку так, нельзя было. Ну, хоть раз в жизни.

И так тоскливо на душе стало… Вот вроде бы и рвался куда-то, мчался, добивался власти, а зачем? Может, и надо было, как брат советовал во времена оны, жениться на Марте Гермс, мызу завести, коровок…

Сейчас бы и семья была, и детишки, и внуки уж…

Поднялся Руди да и побрел, пошатываясь, из дворца. Ничего его более не держало, ни тут, ни в жизни самой.

Любава?

А что она сможет теперь? Потрепыхаться? А это как курица с отрубленной головой, жить не получится, разве пару минут подергаться.

Руди себя такой курицей и ощущал.

Потому как зря.

Все было зря.

* * *

Любава бежала, ног под собой не чуяла.

Федя, ее Федя!

Росса, ее Росса!

Не отделяла она сына от короны, от страны, оттого и больно сейчас было, и ярость внутри кипела неистовая. Что б там ни было дальше, убийц его она сама на клочья разорвет, голыми руками!

По кусочкам отрывать будет, зубами отгрызать!

Мчалась, ровно эриния на крыльях мести своей[27].

Те, кто Феденьку убил… они только потайным ходом уйти могли! Больше никак! И запах гари факельной ее слова подтверждал.

Борька?!

ОН?!

Тогда она сама его убьет, зубами глотку перервет…

Ходы Любава и правда хорошо знала, потому и нагнала беглецов быстро. Вот уж и огонек впереди затеплился, явно там они… негодяи!

– СТОЙТЕ!!!

Никто не остановился, огонек удалялся, Любава взвыла вовсе уж жутко – и побежала за ним.

И…

Она даже не поняла, как так получилось. Только вот земля из-под ног ушла, и она ощутила, что вниз падает. От сильного удара из нее так дух вышибло, что даже закричать не смогла она. А потом сверху хряск страшный раздался, и что-то теплое закапало, и стон…

И – щелчки, которые знала она.

Ударили арбалеты.

Любава даже и закричать не смогла. Даже и не поняла сразу, где она. А тем не менее царице вдовой повезло. От колдовства своего, от откатов за ведьмовство сильно высохла она в последнее время. Она и не попала ни на один из кольев, миловала ее судьба, проскользнула она меж ними. А вот трое рыцарей из бежавших за ней судьбы своей не избегли. Следом полетели, один сразу нанизался, второй на другой кол, а третий сразу на два попал. И кольчуги не спасли… Первому кол бедро пробил, кажется, не живот, ан бедренная артерия – с ней шутки плохи, в минуту кровью истечешь, как и произошло. Второй грудью на кол попал, не проткнуло его, в кольчуге-то, а грудь так помяло, что не жилец. Третий на кол наискось нанизался, и тоже ему недолго оставалось, только Любава не видела этого. Она стоны слышала, кровь чуяла – и дрожала.

Догнал царицу страх.

Врага не побоялась бы она, и смерти. А вот когда так… и неизвестно что, и не ясно, чего ждать… Так намного страшнее. И арбалеты…

Это была засада?

Но парализованный страхом разум не мог дать ответов. И Любаве оставалось только дрожать.

* * *

– Твоя левая сторона, моя правая.

Михайла кивнул:

Устя молчала. Когда Борис до нужного места дошел, она б то место отродясь не нашла, а Боря вдруг руку куда-то запустил и часть стены снял, ровно щит. Да и был это щит. И за ним обнаружилось…

Сначала рычаг, который Боря опустил вниз с усилием немалым, прислушался, кивнул довольно.

– Давно не бывал тут, боялся, заржавеет – ан нет! Хорошо мужики ладили! Крепко!

– Ловушка?

Слыхивал о таком Михайла. Доводилось.

И не такое слыхивал. И ямы для врагов делались, и камни им на головы сыпались, и стены смыкаться могли – всякое бывало.

– Ловушка. – Борис с временным союзником смирился, хоть и решил за ним приглядывать. – С арбалетом умеешь?

– Белке в глаз не попаду, но и не оплошаю.

– Хорошо. Стороны поделим – и бей. Пусть не в глаз, арбалеты мощные, и кольчугу пробить могут, ежели попадешь удачно.

Михайла кивнул, болт на тетиву наложил, арбалет взвел.

И заметил, как Устя на него смотрит. Пристально, внимательно… подвоха ждет.

Само с уст рванулось горькое:

– Не бойся. Он тебе дороже жизни, а ты мне. Не обману.

Устя головой покачала:

– Прости, Михайла. Жизнь так сложилась, не вольна я в своем сердце.

Борис смотрел серьезно:

– Любишь ее?

– Люблю.

– Тогда приказ тебе. Ежели что плохое со мной случится – увези Устинью из города, сбереги. Не дадут ей тут жизни, и ребенка удавят.

– Боря!

– Так надо, Устёна! И ты пообещай, когда что – ты ради нашего малыша жить станешь!

Устя губу прикусила.

Жить…

– Это не жизнь будет. Но обещание я тебе даю.

Михайла усмехнулся только. Ох уж бабы эти… обещание она дала. А какое – про то умолчала, белыми нитками ее хитрости шиты, да разоблачать некогда. Вот уж погоня приближается, Борис как-то хитро факелом зажженным повел – и затопали преследователи быстрее, азартнее, отсвет увидели, цель почуяли рядом, вот-вот догонят, зубы сомкнут на горле!

Как приблизились на свет факела, так и полетели вниз. Передние точно, а потом Михайла выстрелил.

Перезарядил арбалет – и еще раз стрельнул. Третий раз уж не попал ни в кого, а двое врагов корчились, одному стрела в живот попала, второму в ногу, не убежишь. Борис тоже не оплошал, даром что царь, такого и в ватагу взять можно. Двоих положил, одного насмерть, второго в грудь… Не сдох, ну так добить завсегда можно. Только вот…

– Не упаду я?

– Нет.

– Тогда сейчас вернусь.

Ножей у Михайлы хватило, да и не сопротивлялись рыцари, болью парализованные. Хорошо только, что государь Устинью отвернуться заставил. Понятно, добивать надобно, а только у баб к тому отношение странное… дуры как есть. Каждому ясно, нельзя за спиной живого врага оставлять, а они начинают страдать да о милосердии вопить. Тьфу!

Устинья молчала.

Борис кивнул, как Михайла вернулся.

– Благодарствую.

И ни слова больше. Ни посулов тебе, ни обещаний… Только вот в одном слове больше весомости, чем у Федьки в часовой речи. Ну так оно и понятно – кто царь, а кто медяшка стертая.

Борис тем временем вперед шагнул, ногой на угол ловушки нажал, плита вертикально встала. Государь прицелился, в одного из рыцарей выстрелил, добил. Михайла рядом с ним встал.

Мало ли что, так оттолкнуть его, стоит тут, смотрит… чего на дохлятину любоваться?

Ан… шевелится?

Михайла Бориса и откинул, оттолкнул так, что тот Устю локтем задел, выругался, но не до ругательств было Михайле. А вдруг ножом кинут?

Он бы и попал, и докинул… Что там на дне шевелится? Вроде и не так глубоко, может, два или три роста человеческих, лучше не рисковать.

Или…

Михайла прищурился – и едва не онемел. На дне ямы медленно распрямлялась… царица Любава!

* * *

Повезло Любаве, не погибла она на кольях. А как свет увидела, так и вовсе распрямилась, вылезти попробовала.

Мертвяков бояться?

Да страх и рядом с ней не пробежал бы сейчас, царицы бы испугался. Баба, когда полубезумная, она и черта напугает так, что тот в раю спрячется.

Грязная, растрепанная, с горящими диким огнем глазами…

– Ух ты! – высказался Михайла. – Говорил Федька, что мамаша его ведьма, но я не думал, что так-то… жуть какая!

Устя шаг сделала, рядом встала, за ней Борис. Смотрели молча.

Любава их тоже увидела – и ровно обезумела:

– ВЫ!!!

Такой визг с ее губ полился, такая грязь, что Устя едва уши не зажала. Противно слушать было. Да и надо ли?

– Боренька, может, оставить ее покамест здесь? Некогда нам…

– Оставить?! Не смей!!! Вытащите меня, немедленно!!!

– Ага, чтобы ты нас убить попробовала? – Из Михайлы мальчишка-скоморох лез неудержимо. И то, сколько он по дорогам бродяжил. – Ищи других дураков! Чего ты сюда прибежала – в спальне не сиделось?!

Любава глазами сверкнула:

– Вытащите меня.

– Кто привел врагов в мой дом? – жестко спросил Борис. – Ты хотела, чтобы меня убили, а Федька на трон сел? Отвечай, гадина!

Любава вспомнила, что сын… зубы оскалила:

– Ты!!!

– Не, это я его убил, не он. – Михайла решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, ухмыльнулся Любаве. И разум если и не окончательно покинул ведьму, то… бешенство взяло вверх, захлестнуло разум, затопило – и сорвалась Любава окончательно:

– Ты?! Тварь неблагодарная, раньше тебя надо было убить, раньше!!!

Устя невольно кивнула, но стояла она чуть дальше от ямы, за плечом Михайлы, вот тот и не заметил жеста, а Любава увидела. И завизжала:

– И тебя, тебя тоже!!! Как всех, как мужа, как Ольку, как…

Борис шаг вперед сделал:

– Мужа?!

Михайла его за плечо схватил, откинуть от ямы, ежели что, напрягся весь, но Борис и не заметил даже.

– Ты моего отца убила, тварь?!

Любава в ответ оскалилась. Видела она, что Борису больно, и ей больно было, и укусить она побольнее хотела:

– Да! Как надоел он мне! Мерзкий, вонючий…

– А еще небось догадался, что Федька – не его сын? – подкинула предположение Устя.

И Любава оскалилась вовсе уж нечеловечески:

– И это тоже! Родинку он углядел!!! РОДИНКУ!!!

– У Истермана такая же оказалась?

– Тебе откуда ведомо?! – удивление даже гнев на секунду пересилило.

Устя головой качнула:

– Чего тут гадать, не могла ты от государя зачать, а вот от Истермана могла, у него родни хватает. Небось приехал кто, а ты и попользовалась.

– Догадливая… – Любава все больше напоминала смерть, как ее иноземные художники рисуют, с оскалом голого черепа.

Борис тоже осунулся, побледнел.

– Отца моего ты не любила никогда, сына от Истермана родила, отца отравила, на меня покушалась…

– Добавь еще, Боря, порчу наводила, – подсказала Устя. – С ее руки легкой на тебе аркан появился, ее сестра и накинула. Так ведь?

– Кто тебе виноват? – оскалилась Любава. – Ты должен был до совершеннолетия мальчика моего править бездетным, а ты с этой гадиной закрутил, да как! Кто ж знал, что она и сама ведьма?

– Ведьма. И ваш аркан почуяла, но не стала шум поднимать. Выяснила только, кто его сделал, да и успокоилась. Порвать-то его и Марина могла, просто так Борис ей не мешал, и вы не мешали. Вы в свои игры играли, она силу копила, мужчин изводила, – Устя была уверена в своих словах. – Ей много силы надо было, чтобы дочь зачать, а для сына – вчетверо. Может, и были у нее на ваш счет планы, да не успела она.

– Ты раньше пришла.

– Федьку своего обвиняйте, я бы к нему кочергой не притронулась, ему моя сила надобна была, его тянуло…

– ГАДИНА!!!

Борис сделал шаг от ловушки.

– Я, государь Россы, мое право и моя воля. За измену мужу, за убийство мужа, за ворожбу черную приговариваю тебя, Любава Никодимовна, к смерти через удушение. Приговор приведен будет в исполнение незамедлительно.

И рычаг повернул.

Повернулась плита, закрыла ловушку, и вой стих, ровно отрезало его.

Борис на пол опустился, Устя рядом с ним, руку его сжала.

– Боренька!

Михайла отвернулся со злостью. Он тут что – бревно бесчувственное?!

Борис руку жены сжал ответно, тепло ее почуял, и легче стало. Самую чуточку, но легче.

– Устя… за что?!

– Она просто дрянь, вот и все. Это как случайная беда, только случай, только игра судьбы, – Устя и не подумала голос повышать. – Просто – случай.

Борис выдохнул, на ноги поднялся. На плиту, под которой обречена была Любава медленно задыхаться, и не поглядел даже. Какое ему дело? Он приговор огласил и исполнил и в своем праве был. Полностью.

– Уходим отсюда. Довольно.

* * *

Божедар потянулся, по сторонам огляделся.

Эх-х-х!

Только-только разогреться успел, а враги-то уже и закончились! Где уж тут душеньку распотешить! Всего сотня рыцарей жизни свои отдала сегодня. Может, чуть поболее, около ста десяти человек…

А его ребята?

Божедар прищурился, тела оглядел… двадцать один. И раненые есть.

Среди рыцарей таких нету.

Эх, все одно много, считай, один к пяти. Надо бы один к тридцати… и то много! Иноземцев сколько ни перебей – все мало, а вот свои…

Семьям он поможет, конечно, да все одно, ребят жалко. А ведь это еще не конец, еще корабли остались, и на них рыцари есть… Туда тоже наведаться надобно. А только сначала с государем поговорить, зачистить все, узнать, что там, в порту…

Не бывает у богатырей жизни легкой, бывает насыщенная.

* * *

– Мы сейчас к палате Сердоликовой выйдем, не в самой, рядом с ней, – Борис коротко объяснял, что будет. – Ты, – кивок Михайле, – про Федьку молчи. Не ты его убил, а кто – неведомо. Понял?

– Понял. А… дальше, что со мной будет?

– Поедет боярин Ижорский в свои владения. Женится да и поедет.

– Я?! За что?!

– Считай, наказание твое. Что – не знал ты об их замыслах? Знал все и виноват тоже, только ты передо мной вину свою искупил. Почти. За то и боярство дарую. А женю, чтобы на мою супругу заглядываться впредь не смел.

– Как будто что-то от женитьбы поменяется.

– Вот и посмотрим. Опять же, у Ижорского дочь осталась, не присмотрена, не устроена. Ей муж хороший надобен, а тебе жена – договоритесь.

Михайлу аж передернуло. Но смолчал, понял, не ко времени спорить.

Вот выйдут они из потайного хода, и уйдет он, возьмет да и уйдет! А чего ему тут?

Устинья рядом с ним не будет никогда, а на чужое счастье смотреть, зубами скрипеть? Таких сил нет у него, да и не будет никогда.

Уедет он, далеко уедет, может, в ту же Франконию, деньги есть у него, а франконцев не жалко.

Вот и выход. Борис в глазок посмотрел, потом повернул что-то, дверь открылась.

– Вроде тихо все. Быстро, выходим.

И верно, тихо было в коридорчике малом, а неподалеку шум слышался, говорили что-то…

– Божедар, – опознала Устинья.

– И боярин Пущин. Что ж, надобно туда идти.

Борис развернулся да в палату Сердоликовую и направился. За ним Устя, а за ними и Михайла… А куда ему еще сейчас? Из коридорчика с кладовками другого выхода и нет, ишь ты, сколько он тут ходил, а про потайной ход и не ведал.

Хитры государи… одно слово – соколиная кровь.

* * *

Варвара Раенская взглядом Рудольфуса проводила, хмыкнула ехидно, приказ царицын вспомнила.

Нашла дуру по твоим поручениям бегать! Да ежели б не Платоша… Любила Варвара мужа, как могла, как умела, оттого и терпела многое, и в делах ему была первой помощницей, и Любаве, но сейчас-то?

Мужа нет, дети в столице и не появляются, рассорились они с отцом намертво, давно уж дело было, и что остается? Власть?

А все, не будет никакой власти…

Вот это все, о чем Любава мечтает… слишком смутно все, неустойчиво, не надобно такое Варваре. А потому о себе позаботиться стоит.

Побежала боярыня в покои к Аксинье, да не просто так. Спала Аксинья, ровно убитая, схватила Варвара свечку горящую, руки женщины коснулась.

Живой огонь завсегда колдовство разрушает, вот и тут – дернулась Аксинья, застонала, в себя пришла. Варвара ее за руку схватила:

– Ксюшенька, бежать надо!!! Проснись, радость моя!

Оглушить бы ее да вытащить, да ведь тащить ее по ходам потайным придется, по улицам, а она ж тяжелая! А у Варвары возраст… Пусть Аксинья сама ножками походит, пока может.

Сидит вот, глазами лупает, ровно сова в дупле.

– Аксинья, вороги в палатах! БУНТ!!!

Тут уж и до Аксиньи дошло, схватилась она за горло.

– А… как…

– Спасать тебя надобно, радость наша, государыня мне поручила, плащ вот накинь, да побежали скорее. Выведу я тебя потайным ходом, побудешь в нашем с Платошей доме, покамест…

Варвара тараторила и суетилась, ровно паук паутиной липкой опутывая бестолковую коровушку, чтобы не задавала та лишних вопросов, не доставляла проблем… Вот и плащ, и ход потайной, Аксинья за Варварой бежит что есть сил… Пусть бежит!

Когда занят так человек, ему думать некогда!

И из потайного хода, и по переулкам, по закоулкам, да поскорее, чтобы дыхание занялось у дуры… и в один из домов неприметных.

– Вот, на месте мы, Ксюшенька. Сейчас, присядь покамест, я тебе сбитня подам, а может, винца лучше?

Измотанная беготней, испуганная и растерянная, Аксинья только кивнула: Варвара ей и налила сразу вина из кувшина.

Трех глотков хватило, ткнулась дурища мордой своей в стол. Варвара жилку на шее потрогала – ничего так, бьется.

– Ты с зельем сонным не переборщила ли? Степанидушка?

– В самый раз будет. Сутки, а то и поболее проспит она, нам с лихвой хватит.

Переглянулись заговорщицы, кивнули согласно. И боярыня Степанида, алую заколку на груди поправив, пошла холопов звать.

Сейчас они с Варварой Аксинью в плащ завернут, холопы ее в возок погрузят – и за город. А там уж…

И ни капельки жалости не было у заговорщиц к бестолковой девчонке, скорее злость да раздражение. Явилась, ишь ты, понадеялась на готовенькое да на сладенькое… А вот поделом дуре!

Нет, не было никому жалко Аксинью, и оттого еще грустнее…

* * *

– ГОСУДАРЬ!!! – Боярин Пущин Господу Богу б так не обрадовался, как Борису. Усталому, измотанному, испачканному по уши…

– Егор Иваныч, не переживай, как видишь, жив, здоров. И я, и супруга моя в порядке. Да с Божедаром не ругайся, когда б не богатырь, и меня бы в живых уж не было, и Устиньюшки моей.

– Государь!

– Что в городе?

– На казармы стрелецкие нападение было, государь. Отбились.

– Эти же люди нападали? Посмотри внимательно?

Пригляделся боярин к доспехам, к оружию.

– Вроде и правда похоже, государь. Да, и перстни у них одинаковые у всех.

Тщеславен был магистр Эваринол, и перстни со знаком Ордена его рыцари носили. Гордились ими даже. Снимали, когда надобно в тайне все сохранить, а сейчас и не подумали. Да кто там, в той Россе, разобраться сможет? Дикари ж!

– Перстни… – Борис аж оскалился волком хищным. – Поговорим мы с теми, кто эти перстни носит… еще как поговорим.

– Орден Чистоты Веры, государь. – Божедар развернулся и в другой конец залы отошел, там, кажись, живой кто?

– Фанатики, – перекосился боярин Пущин.

Устя к мужу прижалась покрепче.

– Устёнушка, может, прилечь тебе?

– Нет, Боря, я от тебя ни на шаг.

Борис и спорить не стал. Понятно, устала жена, понервничала, а все ж так и ей спокойнее, и ему. Что, ежели разлучатся они, волноваться перестанут? Да никогда!

Напротив, он о жене будет думать, мало ли кого не извели…

– Палаты обыскали?

– Да, государь…

Михайла смотрел, как Устинья к мужу прижимается, профиль ее тонкий видел, прядь волос на щеку упала… Красивая. Любимая. Единственная.

Уходить ему надобно.

Когда рядом он останется, не выдержит, сорвется, а Устинья не сможет без мужа, видно это. Он умрет, и она умрет… бесполезно все. А и смотреть на счастье их у Михайлы сил не было, развернулся парень к выходу…

Палата Сердоликовая – это не изба крестьянская, здесь всю думу Боярскую разместить можно, и тесно не будет. И место еще останется, еще на жен боярских хватит. Одних колонн здесь полсотни стоит, толстых, каменных. Михайла от одной колонны к другой перетек… Как и заметил он человека, который арбалет поднимал?

Михайла и сам не ответил бы. Увидел вот…

И понял, что сорвется сейчас стрела с тетивы, полетит в спину Бориса… и Устю задеть может!

Устинья!!!

Михайла и не подумал даже ни о чем другом, крикнул, наперерез стреле бросился.

Что-то в грудь толкнуло, сильно-сильно, и Михайла на спину опрокинулся, да неловко так, ударился всем телом, аж дух вышибло. А потом пришла боль.

* * *

Глазам своим Руди не поверил, когда Бориса увидел. Он из дворца хотел уйти, но…

Вот он!

Стоит, и жена рядом с ним… а Федор мертв. И Любава пропала.

И он, Руди, тоже…

И такая ненависть захлестнула, что все иное неважно стало, развернулся Руди, чей-то арбалет с пола подхватил: Не так чтобы хорошо стрелял он, не благородное это оружие, да тут не промажешь! Прицелился государю в спину, аккурат между лопаток, рычаг взвел…

Стрела уже сорвалась, уже летела, когда кто-то крикнул, наперерез кинулся – тут и на Руди внимание обратили. Словно пелена какая с людей спала.

Руди и не сопротивлялся даже, когда его хватали. И не дергался.

А зачем? Он уже мертв, еще пара минут ничего не изменит.

Жаль только, царя убить не получилось. Вот это жаль…

* * *

Боль заливала все тело, накатывала алыми волнами, разрывала в клочья.

Михайла глаза приоткрыл, застонал.

Рядом Устя опустилась… теперь она над ним склонялась, это ее руки гладили, боль прогоняли. И Михайла улыбнулся ей:

– Устиньюшка, любимая…

По щеке слезинка сбежала, ему на лицо капнула. И вторая.

И ничего лучше этих слез не видел Михайла.

Любимая женщина о нем плачет. И плакать будет… останется он в ее сердце… Михайла руку протянул так медленно, словно к ней гиря была подвешена, слезы с ее щеки вытер.

– Не надо, не плачь, любимая… – выдохнул и умер.

Откинулась набок голова, потухли зеленые глаза. И даже сейчас невероятно, невыразимо красив был Михайла. А Устя плакала, не скрываясь, над его телом.

Борис ее за плечи обнял.

– Мы его с почестями похороним, он ведь меня от стрелы закрыл. Ненавидел, а закрыл. Ради тебя.

Устя еще сильнее разрыдалась.

– Да. А я… я ему и помочь не смогла бы. С такой раной… это не лечить, это с того света возвращать, из Ирия душу тянуть, такое по силам, только ежели всю себя отдать, все в единый миг выплеснуть. А я… не получится у меня сейчас. И ребенка потеряю, и себя погубить могу.

И еще пуще разрыдалась.

Михайле болт позвоночник перебил, жилу кровяную внутри разорвал, чудо, что с такими повреждениями он хоть несколько минут прожил… У Федора тоже шансов не было, но там рана другая была. С ней Устинья справилась, всю силу выплеснув, а сейчас… не могла она сейчас так поступить!

Не могла!!!

Ей и Агафья так объясняла: когда беременна волхва, то до какого-то предела можно силы отдавать, а потом – выбирай: ты, ребенок или тот, кого ты спасти хочешь.

Кого-то, но потеряешь ты. А ежели что не так пойдет, все умрете, втроем…

И Устя рыдала. И от осознания своей вины, и от того, что любил ее Михайла… И ведь не ее защищал, Бориса, понимая, что Боря для нее ценнее жизни, и… останься жив Михайла, все одно ее ненависть не делась бы никуда.

Не забудет она той черной ночи и той черной жизни не забудет.

Но теперь сможет… простить?

Или понять Михайлу? Или это в ее памяти два разных человека будут. И оплакивать она его будет искренне, и на могилку ходить, и детям обо всем расскажет…

А… кто стрелял-то?

* * *

Когда к Руди государь подошел с женой под руку, Истерман так увязан был, что колбасе впору. А смотрел даже не зло – тоскливо. Как волк, попавший в капкан. И завыл бы, да ему в рот палку вставили, завязочки на затылке, не укусил бы негодяй яда хитрого, не помер раньше времени.

– Вот так добыча! – Борис едва не облизывался. – Боярин, распорядись. В Пыточный его, и пусть со всем бережением допрашивают, не дай Бог с собой покончит или о чем спросить забудут! Он у меня до донышка выльется! Понял?

– Как не понять, государь! Исполню со всем старанием!

Стрельцы Истермана подхватили, потащили, а Борис на Устю посмотрел:

– Душа моя, как ты, еще потерпишь?

– Конечно, родной мой. Сколько надобно.

До позднего вечера терпела Устинья.

Допросы терпела, разговоры, дела важные, ровно тень за мужем следовала, оглядывалась. А вдруг?

Но более никого не было.

И только вечером, оставшись с Борисом наедине, позволила она себе разрыдаться на широком мужском плече. Разрешила слабой стать, беспомощной.

А Борис гладил жену по волосам и думал, что день они чудом пережили. Но что еще впереди будет?

Жив еще Орден, не закончен бой. Что-то придумают вороги?

Глава 9

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Боря спит-почивает, а ко мне и сон нейдет. Муж почти сразу как до кровати добрался, так и упал, считай, без чувств, а я не просто так сижу, думу думаю.

Разошлись дорожки, поменялось полотно Живы-матушки. Хуже ли оно станет, лучше ли – не ведаю, а только для меня завсегда лучше будет, ежели Боря жив. Не способна я о высоких материях, видно, думать, бабский ум проще мыслит. Были б мои родные да близкие живы и здоровы, мне и того довольно будет.

Боренька жив, и малыш наш живой, растет во мне.

Любава умерла сегодня. Я точно знаю, она через час умерла после того, как Михайла ушел, может, чуточку поболее часа. Так четко я это ощутила, ровно свечу задули. И знаю, последние ее минуты страшными были.

А не жалею. Ни капельки ее я не пожалела.

Она ведь до последнего укусить, уязвить старалась, зубами бы загрызла, когда рядом оказалась, так за что жалеть ее? За то, что зло, как гадюка, свою же хозяйку ужалило?

А и поделом ей.

Федор?

И того не жалко мне. За все, что с Россой сделал он в той, черной жизни моей, ему и шесть смертей мало было. И ведь не просто так пришел он. За мной пришел, с намерением похитить, утащить, а уж что бы он со мной сделал – даже и подумать противно, тошнота накатывает, накрывает.

Мерзость!

Михайла вот…

Странно, но его мне даже жалко. Не забылось все, что творил он, помню я, как он Аксинью растоптал, что со мной сделал, что по приказу Федора творил, сколько людей хороших со свету сжил, а только вот… и ненавидеть, как прежде, не могу я уже. Может, и не таким он плохим человеком был, и меня-то любил изначально, а только что Федор, что мамаша его – они как смола липучая были. Попали на тебя брызги, а на них потом такое поналипло, то ли человек, то ли черт какой…

Не успел еще этот Михайла полной и бесповоротной мразью стать, так я о нем и думать буду. Так и вспоминать. Сына в его честь не назову я, ни к чему, а все же…

Покойся с миром, Михайла Ижорский. А я к тебе на могилку ходить буду и душу твою поминать… Может, и легче тебе от этого будет, кто ж знает? Простила я тебя и отпускаю с миром.

Истерман.

Тоже гадина.

Двадцать с лишним лет Федьке было, так когда ж это все началось? Пусть из него палачи все вытряхнут, не пожалею, не посочувствую. На мужа моего он руку поднял, за такое сама бы разорвала в клочья.

Книга Черная, лютая, колдовская… А кто-то остался из этого рода поганого? Когда посчитать?

Есть кому наследие ведьмовское принять?

Мать у Любавы умерла. Это первое поколение.

Второе – Сара, Любава, Данила. Мертвы все трое.

Третье поколение – Ева, она же Евлалия, и Федор. И снова – все мертвы, и так радостно от этого, ровно медом по душе. Самое время сейчас мерзость эту клещами за переплет, абы не цапнула, да и в костер. Туда ей и дорога, и возродить погань эту будет некому! Нет у этой погани четвертого поколения, не будет уже – и хорошо, ни к чему такое на земле-матушке.

Орден Чистоты Веры еще остается, и с ними что-то делать надобно.

Надобно будет с прабабушкой посоветоваться, как придет она, так сразу и поговорю. Сегодня уж никому и ни до чего было. Завтра с утра Боря объявление для народа сделает, завтра решать надобно будет, что с остальными рыцарями делать, завтра…

Меня лишь одна мысль мучает.

Боря развилки смертельной избежал уже? Или не суждено ему тут погибнуть было?

Бедный мой, любимый мой…

Как же ему больно было сегодня! Он ведь один оставался, совсем один, еще пару месяцев назад у него не семья была, ну так хоть видимость ее. Мачеха, брат, жена… все марой оказалось, мороком наведенным, страшным. И жена не та, и мачеха, и брат не брат…

Он спит сейчас, а моя рука рядом с его лежит, и тепло мое он чувствует. Стоит мне руку убрать, Боря шевелиться начинает, тревожиться… Плохо ему, одиночество к нему подступает. Не успел он еще поверить, что я у него есть. Что ребенок наш есть…

Завтра.

Завтра мы все решать будем.

А сейчас…

Косу завязать покрепче, не рассыпалась бы в ночи, непокорная, а сама под одеяло, к мужу прижаться покрепче, за шею его обнять и зашептать потихоньку что-то ласковое, теплое, успокаивающее, как мать своему малышу шептать будет. Не ради утехи плотской, а просто – теплом поделиться, любовью окутать, заботой окружить и успокоить потихоньку, раны исцелять начать.

Тело – что?

А вот когда душа от боли криком кричит, заходится, тут и тело вразнос пойдет, тут и плохо человеку станет, не одно откажет, так другое подведет. Потому и надо сейчас душу Боре исцелить, чтобы не крутило его так, не ломало бы.

Боренька, лю́бый мой… ни о чем не думай, спи крепко, а я сон твой беречь буду. Люблю я тебя. Больше жизни своей люблю…

* * *

Агафья столько сил потратила, что едва из подвала выползла. Повезло еще – никого не было в доме Захарьиных, холопов и тех не было. То ли разбежались куда, то ли еще что им придумали, неважно это сейчас, главное, дом пуст, хоть ненадолго, это-то она чует, никто не помешает ей… Кое-как нашла она в кладовке продукты, в кусок сыра зубами вцепилась. Потом воды напилась жадно.

Эх, возраст…

Лет сто тому назад и не подумала бы она про упадок сил, а сейчас сидит, дух переводит. Да и куда ей сейчас?

На улицы ночной Ладоги?

Много сил она потратила, случись что – не справится она с татями, а рисковать сейчас никак нельзя.

Не добежит она сейчас никуда, не хватит у нее сил.

До утра тут оставаться надобно, а вот где? Схорониться бы, чтобы слуги не нашли, уж поутру она в палаты государевы побежит. Больше ничем она помочь не сможет.

Подумала Агафья, да в покои боярские и направилась, там на кровать залезла, балдахин задернула.

Наглость?

А что не так-то?

Спит она чутко, ежели войдет кто, проснуться она успеет, а силы восстановить надобно. Авось и в спальню боярскую без лишней надобности не полезут. А и полезут – кто подумает тут волхву искать? Бред, как есть бред…

Устроилась волхва поудобнее и через пять минут уже спала крепко. Почти до полудня проспала она и проснулась бодрой да полной сил.

Вспомнила, где спать устроилась, усмехнулась, потянулась. Теперь-то ее и на морок легкий хватит, не заметит ее никто.

К внучке пора. Только вот сердце опять колет, что-то недоброе чуется. Ох, Жива-матушка, неуж не все еще?

И сама понимает – не все. Цела еще Книга. Искать надобно.

* * *

Кто ночь поспал, а кому и вздремнуть не довелось. Когда поутру от магистра де Тура посланец не прибежал, не сильно встревожились оставшиеся на кораблях рыцари.

Бывает же!

Понятно, кто ранен, кто мертв, кому власть устанавливать, первые дни – они тяжелые самые. Так что… но к обеду уже встревожились рыцари, а к вечеру и человека в город послали.

Троих, одному идти было боязно.

Вот ведь как, в бою не сплоховал бы человек, а тут, посреди леса дикого, страшно стало. Жутко… Росса эта! Как тут люди-то живут?

Тьфу!

К вечеру рыцари в город пошли – и не вернулись.

Не для того Добряна тут с птицами-зверями лесными договаривалась, лешего тревожила. Не прийти – и не выйти теперь от кораблей. По воде, может, и выплыли бы, а по земле не выйдут они никуда, так и будут на одном месте кружиться, покамест не обессилеют, не упадут.

Когда пожелает Добряна, никуда они от нее не денутся, придут по первому же слову.

А только не до них волхве было. Лежала она, и сил рукой двинуть не было у нее. Перестаралась вечор волхва. И то сказать, столько сомов найти, договориться с ними, объяснить, что надобно… Спасибо, когда еще жабры не вырастут! А то и могут!

Рыцари оставшиеся волноваться начали, ну да Божедар их долго страдать не заставил, не зверь же он? На закате пришел, постучался вежливо стрелой каленой в борт ближайшего корабля.

Та едва доску не проломила, с такой силой метнул ее богатырь из лука тугого, с рогами круто изогнутыми…

Вылетели рыцари на палубы, огляделись – стоит на берегу, невдалеке, мужчина в кольчуге. Волосы русые, глаза синие, плечи широкие… Хорош! И стоит как-то так, что понимаешь – не страшно ему. Ни капельки, ни чуточки. Когда пожелает он, сможет всех вырезать, а сам и не запыхается сильно, так, пот утрет – и в новую битву.

Дэни аж облизнулся.

Красавец же!

Магистр Леон хоть и заботлив, а только внешность у него на притязательный вкус Дэни – не очень так уж… мог бы и поизящнее быть, вот как этот незнакомец. Покрасивее…

Интересно, а этот росс знает про особую дружбу? Или правда, что рыцари говорили, непросвещенная тут страна, для них такая дружба – она неправильная, нечистая? Дикари же…

Божедар даже на Дэни и не взглянул, даже мимоходом, еще не хватало глаза себе мозолить.

– Меня хорошо слышно, орденцы?

Переглянулись рыцари, наконец, магистр Колин, за старшего оставленный, кивнул:

– Слышим мы тебя, росс. Чего тебе надобно?

– Мне? Капитуляцию вашу.

Рассмеялись рыцари, да недолго веселье их длилось, потому что бережно положил Божедар наземь лук свой тугой и мешок достал. Черный, глухой… и из него за волосы голову магистра де Тура вытащил.

Дэни визгом своим подавился. Рыцари замерли, ровно замороженные.

– Остальную дохлятину тащить сюда? Али на слово поверите?

Несколько минут молчали рыцари. А потом магистр Колин откашлялся солидно:

– Поведай нам, воин росский, как зовут тебя. Да расскажи, что в столице случилось?

Божедар только усмехнулся про себя.

Воины, конечно, неплохие из орденцев. А только…

Вот оно, отличие россов от иноземцев.

Россы драться будут, даже если понимают, что все плохо, безнадежно, что не выиграют они. Драться будут не за себя, не за свою жизнь – за то, чтобы другим шанс дать. Хоть какой, а шанс.

А вот иноземцам не дано это.

Расчетливые они, в ущерб себе иногда, все стараются предугадать, продумать… Понятно, когда поймут они, что не выиграют, что все одно полягут тут, на поле боя, что не будут их в плену убивать, а может, со временем и обменяют на кого… Нет, не станут они драться.

И ведь не так чтобы смерти они боялись, или боли, или войны… Все это они тоже стерпеть могут. Но им хоть возможность выиграть надобна.

А Божедару что?

А ему лишь бы Росса стояла! А дети его жили и радовались… Выживет ли он или поляжет, не так важно, всяко в жизни случиться может. Любой богатырь ради защиты земли своей живет, на ней же и умирает, в нее же и ложится, силу свою земле-матушке отдает, да и сам от нее силу богатырскую получает. А эти… Да кто их знает?

Нет у них богатырей. Нет попросту. Несчастные люди.

И Божедар внятно, четким голосом, на безукоризненном лембергском – тоже еще, проблема, выучить, – принялся рассказывать о случившемся в Ладоге стольной. Пусть послушают, подумают… он сразу-то на ответе не настаивает. Сутки на размышление он всяко даст.

Вот когда решат иноземцы корабли поджечь, или еще как напакостить, тогда и вмешаться можно. А покамест… пусть подумают, авось и сами сдадутся. А там уж государь решит, что с ними делать.

По уму, казнить бы надобно, а только потом не воскресишь! А в рудниках рабочие требуются… Может, со временем и обменять кого можно будет, кто в живых останется.

Нехорошо так-то?

А они сюда – за солью пришли али пеньку закупать? Они сюда кровь несли, войну, раздор, и не их заслуга, что не удалось им все это проделать. Так что…

Пусть государь их хоть на соснах развешает, честь богатырская от того не пострадает. Только сосны обидятся.

* * *

Борис с утра проснулся веселый, довольный, потянулся, жену невольно потревожил, Устя глаза распахнула, к нему потянулась:

– Боренька, как ты?

Борис к себе прислушался.

– Словно десять лет долой! Даже и самому не верится…

Устя промолчала. По щеке мужа погладила, а сама и подумала, что Любава померла вчера. А она ведь тоже… Аркан на Боре не просто так появился, эта гадина тоже постаралась. Кончилась она, и колдовство ее спало окончательно. И следов не осталось, она-то видит.

Книгу бы еще сжечь, а место, где гореть она будет, солью посыпать.

Боря ладошку ее перехватил, поцеловал со смыслом, Устя к нему потянулась – и очень даже сладкое утро получилось. Вечор не до того было, а сегодня очень уж хотелось жизнь почувствовать, осознать, что обошлось, что других Смерть скосила, а они живы, ЖИВЫ!!!

Только спустя час с лишним с кровати поднялись, руки расцепили, у Бориса по губам такая шальная улыбка играла, что невольно покраснела Устинья.

– Боря… не смотри так!

Подхватил ее государь, на руках закружил по комнате.

– Чудо мое невозможное! Радость моя!

– Любимый…

– Устенька, мне в Разбойный приказ надобно, туда вчера боярин Пущин Истермана доставил, Раенский его точно не уморит, все вытрясет…

– Поедем, Боренька.

– Нехорошо там для женщины…

– Я от тебя все одно ни на шаг, Боренька. Когда не запрешь, не привяжешь – за тобой хоть куда пойду!

И столько света было в серых глазах, что не стал Борис спорить.

– Оденься потеплее, холодно там. И когда себя плохо почувствуешь – скажешь, поняла?

– Да, Боренька.

Покамест слуги воду принесли, покамест одевались, завтракали, тут и Агафья подоспела. Руки в бока уперла, головой покачала:

– Живы? Ну и слава Богу! И Илюшка жив, Устя, ранен чуток, да не сильно. Обошлось у нас все, тати головы сложили, остатки их на реке сейчас, на галерах. Ладога-матушка не выпустит их никуда, не уйти им. Когда ты, государь, дозволишь, просил Божедар те галеры себе оставить, как-никак он их почти с бою взял…

– А что с боя взято, то свято. – Борис сердиться и не подумал, ни к чему. – Что ему еще подарить? Мне для него ничего не жалко, жизнь он мне спас вечор.

Агафья только плечами пожала:

– Есть у него все, государь. Ежели пожелаешь, дай ему чин боярский да землей надели, где он попросит. На севере они с дружиной промышляют, в тайге глухой, вроде как и не наша там земля, ничья, а будет – росская?

– Поговорю я с ним. Но согласен заранее. Что еще скажешь, волхва?

– А чего тут говорить? Ты, государь, рощи наши не сжигай, волхвов не преследуй, то и ладно будет, нам большего-то и не надобно. И про Орден не думай покамест, мало им не будет, Велигнев потому и прозван так, что сила у него ярая, яростная. Такую только в бой и бросать.

– Справится ли он?

– Поверь, государь, Велигнев и не с таким справится. Шума на всю иноземщину будет, я его уж сколько лет знаю, ни разу не оплошал он. Силища у него немеряная, оттого и не любит он ее супротив людей обращать, да тут иное дело. Они к нам тоже не с пряниками пришли, а каков привет, таков и ответ.

Борис кивнул:

– Хорошо… бабушка. Ты покамест Устю погляди, переживала она вчера сильно.

– Оттого и цветет, что та роза, и синячок на шее не прикрыт.

Устя покраснела, Агафья только фыркнула:

– Все у нее хорошо, государь. А только есть еще один вопрос, считай, семейный.

Устя его первой угадала:

– Аксинья?

– Именно.

– Бабушка…

– Уж больше сотни лет как бабушка. Уже и прабабкой стала давно, – заворчала Агафья. – Устя, ты мне ее отдай, поняла?

– П-поняла. А почему ты так хочешь, бабушка?

– А ты с ней что сделаешь?

– Ну… когда беременна она…

– Ты сама в то не веришь.

– Не верю. Чернокнижные ритуалы просто так не проводятся, не думаю я, что Ася беременна.

– То-то и оно. Была б она в тягости, можно бы тут оставить. Инше в монастырь можно, а только и там ей плохо будет. Была девчонка не хуже, не лучше остальных, а только плохо для нее все сошлось. Любовь эта несчастная, месть за то, что не сложилось так, как хотелось ей, а тут еще Любава ей душу растревожила, золото да власть показала. Не успокоится теперь Аська.

Устя только голову опустила:

– Моя вина. Не уберегла я ее.

– Как бы ты взрослую дурищу-то уберегала? Сама она решения принимала, да, в обиде, в злости, а только кому и в смертной обиде не придет в голову своим-то пакостить. А Аське не просто пришло, там половина от дурости, а вторая от зависти. К тебе зависти. Когда рядом она останется, все перепортит, что сможет, а чего не сможет испортить, то оплевать постарается да грязью забросать. И найдутся у нее и помощники, и потатчики, на дурное дело завсегда они находятся.

Устя голову опустила:

– Бабушка, я… моя вина.

– Ты не могла сделать так, чтобы ее полюбили. Тут другое ты изменилась, и жизнь твоя изменилась. Когда б Аська меняться стала, многое бы с ней вместе поменялось, или другая любовь пришла, или эта ненадобной стала, а только ей меняться и не хотелось. Сидеть, мечтать да царевной сказочной стать.

– Так ведь и получилось у нее… царевной стать.

– И те раны долго врачевать надо будет. Для начала у Добряны она поживет, а потом я ее еще куда переправлю. Так, глядишь, и в разум придет, а когда не получится, за ней хоть присмотр будет.

– Хорошо, бабушка. Как ты сказала, так и сделаем, все одно я кроме монастыря ни до чего не додумалась.

– Монастырь… не для Аськи он, в ней слишком мирского много.

– Знаю. Я надеялась, поживет она там, успокоится, ее обратно забрать можно будет, замуж выдать за хорошего человека…

– Нет, Устя. Не получится так, неладно ты придумала. В монастыре Аська разве что нутро свое скрывать привыкнет, а поменяться – не поменяется. Еще более озлобленной выйдет, на всех кидаться будет, клыки навострит. Может, и не залает, а цапнет сильно.

Устя только вздохнула печально:

– Хорошо, бабушка. Пусть по-твоему будет.

И то… ей монастырь многое дал, да только права бабушка. Многое и от самого человека зависит. Никогда и никому не завидовала Устинья, никогда ничего чужого не пожелала, а Аська… про нее такого не скажешь. И позавидует, и руку протянет… уже протянула. Ох, сестрица…

Вспомнить только ту жизнь, черную, как она даже слово поддержки произнести не захотела, а что ей с того слова? Обе они понимали, что не дадут мужья им общаться, ну так хоть по плечу бы погладила, сказала, что понимает… и того не случилось!

Нет у меня сестры – вот и весь ее сказ. Тогда Устинье больно было, очень больно. И про себя она точно знала, никогда б она сестре не отказала, поменяйся они местами.

Да, многое от самого человека зависит, очень многое.

– Ты, Устя, о муже и ребеночке думай, а там и родители вернутся, и Машутка приедет, чую я, дружить ваши дети крепко будут.

– Хорошо бы!

– Это о хорошем было, дети, теперь о плохом я вам скажу. Не просто так меня вечор потянуло, нет в том подвале Книги Черной.

– Как?!

Устя побелела, ровно стена, за горло схватилась. Агафья головой покачала:

– Ты так не бойся, дитятко, кто бы ее ни унес, сразу не попользуется. Все, пресекся род Любавин, теперь Книга себе должна нового хозяина выбрать. Или хозяйку, а на это время надобно.

– Много ли того времени потребуется, бабушка?

– Устя, не просто так бабы ведьмами становятся, либо сила должна быть в них, либо… такая ненависть, что и подумать страшно. А я вечор посмотрела – Книгу взяли, баночки-скляночки оставили. Никак, вернуться за ними еще хотят, не торопятся, не опасаются.

– Бабушка, кто ж ее взять-то мог?

– А много кто про нее знал, Устя? Пусть Истермана и про это расспросят, авось и скажет он имя. Там и разберемся.

– Хорошо, бабушка.

– А я и с Добряной поговорю, сегодня не успею уж, а завтра вполне. Найдем мы эту нечисть… так что торопиться не следует, а поспешать надобно.

– Все мы сделаем, Агафья Пантелеевна. Хватит мне этой нечисти в доме, – Борис брови сдвинул:

Устя поежилась, себя за плечи обхватила.

– Вот ведь… ну почему им спокойно не живется никому? Почему им обязательно к нам надо, нашей крови насосаться? За что?

– Клопы, Устенька, другой жизни не ведают. Только такую. А до людей не доросли они, увы.

Агафья улыбнулась ласково, внучку по голове погладила.

Хорошая она у нее, Устинья-то. Хорошая, теплая, добрая. Агафья сначала побаивалась чуток, все ж сила громадная человека меняет, и не всегда в хорошую сторону, а потом успокоилась. Нет в ее внучке злобы, зависти, жадности, а коли так, то и сила не во вред.

И сама Агафья пойдет, дел у нее хватает, и Усте пора уже. Их в приказе Разбойном ждут, там еще Истерман не допрошен как положено.

* * *

– Мы не можем сдаться.

– Мы не можем драться.

– Магистр Эваринол…

– Дикие россы…

Страсти на кораблях кипели нешуточные. Все рыцари на один корабль перешли, думали.

С одной стороны, они и доказательств-то не видели. Мало ли и кто скажет, и что скажет… но голова магистра де Тура настоящая. И вряд ли он позволил ее легко отрезать.

Ежели магистра убили, то и остальных.

Или?..

Россы коварные, могло так быть, что победили рыцари, только магистр погиб? Так-то могло, магистр де Тур от битвы не прятался. А россы потом ему голову и отрезали… Нет, не похоже на то.

Почему не пришел до сей поры никто? Не прислал весточку?

Могли ведь, ан тишина… и посланные в город рыцари не воротились.

А росс за ответом придет, и скоро уж.

Магистр Колин думал долго, потом решение принял.

– Переходим все на один корабль, ведем его в Ладогу. Когда росс правду сказал, мы купцы мирные, закупаться приедем. Когда солгал он, мы об этом узнаем быстро.

Подумали рыцари, да и согласились. Долго ли, скоро ли, перешли на один корабль, якорь подняли, весла на борт втянули…

Ан не двинулся корабль.

Вообще не двинулся.

– Что происходит?! Мель?!

– Не было такого.

– Ну тогда… – Оглядел магистр присутствующих, на Дэни поглядел: – Мы сейчас тебя на веревке спустим, посмотришь, что там, может, коряга какая? Понял?

Дэни жуть как к воде спускаться не хотелось, а только где тут поспорить? Магистра де Тура нет, лишился он заступника, а остальные рыцари его не любят… странно даже, почему так? Он ведь красавец, как ни погляди, и умен, и обаятелен…

Взял он багор, прощупывать, что там под водой, опустили его на веревках…

Дэни и сунуть-то его в воду не успел.

Поднялась из воды рука зеленоватая, в струпьях страшных, пальцем погрозила согнутым. Тут-то и стало парню плохо. Такой визг над рекой понесся – вода дрогнула. А вот корабль как был, так и остался недвижим.

Вытащили парня, кое-как вином отпоили, рассказ его выслушали.

Скрипнул зубами магистр Колин, другого рыцаря послал. Тот багром прощупал воду, только ахнул. Не сняться кораблю никак, сплошная стена корней под днищем, оплела его, вон из воды видны… не уйти никуда.

И это ведь не просто так, когда б оно изначально было, галера бы пришвартоваться не смогла. А они и в бухту вошли, и встали на якорь спокойно… Да и что это за корни такие, которые под днищем растут, а вокруг нет?

Что это за корни, которые весной ранней растут?

Магистр Колин еще подумал немного, а потом приказал под другими галерами прощупать.

И там корни оказались. Тугие, плотно сплетенные, сидит на них галера, ровно курица на яйцах. Точно, россы это, только как они смогли?

Ведьмовство черное?

Откуда ж магистру знать было, что волхва на земле своей может? Уж договориться-то с деревьями, с водорослями – запросто. Они и выросли, как попросили их, и оплели галере днище, они и пылью рассыплются, как попросит Добряна.

Страшно стало магистру.

Когда драться не получается, бежать не дают… Что остается-то?

Ждать. И с каждым часом ожидания им все страшнее становилось, все кошмарнее… И недоброе на берегу чуялось, и звуки раздавались страшные…

Росса…

* * *

Боярин Репьев решил лично начать Истермана допрашивать. Рассказал ему сын, что видел Рудольфуса на улице, заругался боярин:

– Болван ты, Аникитка! Когда б ты мне сразу о том сказал, а я к государю побежал, нам награда была бы! А ты?! К Фиске своей торопился?!

– Батюшка, да я ж и обознаться мог!

– Обознаться мог он… припоминай давай, где ты видел его, с кем видел… все припоминай.

Аникита все рассказал, да только оно сильно и не понадобилось. Руди героем отродясь не был, а сейчас еще и безнадежность добавилась, тоска его пологом своим накрыла.

Все одно умирать, только хотелось бы быстро и чисто. Топором, там, или клинком честным, а не на дыбе изломанным, не в землю закопанным, не после пыток страшных, на которые так у боярина фантазия богата…

Так что говорил Руди, не запирался, его и бить не приходилось. Так, на дыбе растянули, да не слишком сильно, даже суставы толком не вывернули. Это уж для настроения, чтобы точно не запирался пытуемый… Он и не молчал, терять больше нечего было.

Так его Борис и застал.

При виде государя Руди глазами сверкнул, на миг гордость взыграла, да только на дыбе с гордостью неудобно и давит сильно, а потому впустую блеск пропал. И снова вернулся, когда за Борисом Устинья вошла.

– ТЫ! Из-за тебя все!

– В чем я перед тобой провинилась, мейр Истерман? Тем, что убить себя не дала?

– Из-за тебя Федька с цепи сорвался…

– А на цепь его кто посадил? Мать его? Или Сара?

– Ты об этом знаешь?

– Да я почти обо всем знаю, мейр, только за тебя говорить не буду. Ты исповедайся, а как забудешь чего, так я поправлю. Начни со знакомства с Любавой.

Быстро Руди сник, на дыбе не больно-то гордость показывать получается.

– С Любавой… есть ли о чем рассказывать? Она была молода, я молод был…

Устинья слушала молча.

В общем-то, все так и было, как догадалась она изначально. Сам по себе Руди никому не интересен был, мало ли искателей удачи каждый год в странствия пускается? А только повезло Руди незаслуженно. Или наоборот?

Красив в юности был подлец, как ни погляди, а потому, когда сошел он с корабля, стал бабу искать, чтобы ей на шею сесть. Не тратить же деньги, которых у него и так немного…

И приглянулся он вдовой соседке Сары Беккер. Та к себе наглеца молодого пустила, и в дом, и в постель, и в кошелек даже… Она-то легче всех отделалась. Даже ребеночка ей Руди не заделал, не успел, потому как углядела его сама Сара.

Похотливы ведьмы?

Еще как!

А только и Руди лицом в грязь не ударил, Сара довольна осталась, и не единожды. А с Любавой-то они всегда общались, чего двум сестрам делить? Мамашу их, что ли? Так Инес ни одну из дочерей своих не любила, не могут ведьмы любить, не дано им.

Любава на тот момент уже женой государя была и о будущем своем думала. Хорошо так думала, серьезно. Детей у государя мало, всего и есть, что один сын, считай, дорога к престолу прямая. Только своего малыша родить надобно, а как? Когда и сама Любава бесплодна, да и муж ее… На него уж и Сара поглядела, и Инес – не мог Иоанн Иоаннович дитя зачать. Жизни радоваться мог еще, а вот дитя сделать не дано было.

А тут счастье такое, негаданное, приехало. Жадненькое, подленькое, поганенькое, на все готовое ради выгоды своей. Ведьма юная и сама попользовалась, и сестре передала, и хорошо же получилось! Мало того, что Любава Рудольфусом увлеклась, мужу его подсунуть сумела, при дворе росском Руди закрепился, так он еще к себе и брата младшего вызвал. Мол, поспособствую…

А там и Федька родился, после ритуала.

А брат?

А что – брат? У Руди их и так с избытком, никакого наследства не напасешься, а этого братика Руди еще и за другое не любил, за то, что брат его баловство с соседом подглядел, да родителям рассказал все, в красках.

Да, с соседом!

И что такого? Ежели с малолетства Руди и мужчин любил, и женщин, и вообще… просвещенные люди всех любят! Даже коз, коров и кур, а вы тут – россы дикие!

Кур Устинье было искренне жалко. Хорошо еще, Борис про жену не вспомнил, как уселась она в уголке, с ним рядышком, чуть позади, так и сидела, слушала…

Только вот…

Третье поколение чернокнижников неудачным получилось. Мало того, что родился Федька ни в мать, ни в отца, внешностью да умом не выдался, так еще и припадки были у него с малолетства. Сильные, страшные…

Внешность-то что! Там и Иоанн Иоаннович красавцем, поди, не был, а вот припадки, когда с младенчества малыша корчить начинает, ломает, воет он диким голосом, пена у него изо рта идет, глаза закатываются…

И выглядит это жутко, и слухи идут нехорошие. То ли порчу кто навел, то ли просто ребенок не жилец…

Выход Инес подсказала, тогда она еще жива была. Чтобы Федор в припадках что ни день не бился, его надо было кровью отца подкармливать. Мать не годилась, она сама от ритуала чернокнижного рождена, а вот Руди – в самый раз. Пришлось Руди понемногу своей кровью делиться.

Да то не сильно в тягость было. Жизнь себе шла потихоньку… только вот Любава с любовником своим расставаться не хотела. И Руди уходить не хотел никуда, ему боярин Данила приглянулся, да не просто так! Руди не Любаву, а его одного, считай, всю жизнь любил. Куда тут от счастья своего уйдешь? Нет-нет, боярин Данила и не знал ни о чем таком. О ритуалах знал, о Книге, а вот о чувствах Руди и не догадывался.

А Любава к Рудольфусу прикипела серьезно, и в постели им неплохо было. Тело-то молодое, своего требует… Ничего удивительного, что заподозрил муж неладное. А как заподозрил, так и помер, на такие штучки ведьмы мастерицы.

А на Рудольфуса магистр Родаль вышел. И предложил!

Многое предложил!

Ежели Федор на трон садится, ему помощь потребуется, а магистр таковую оказать может. Понятно же, сам по себе Федька власть не удержит, куда ему, припадочному? И бояре взбунтоваться могут, и другой кто на трон сядет…

Опять же, Бориса устранить надо будет…

Любава на него хоть аркан и накинула, не сама, конечно, Ева уж постаралась, ну так… сколько-то аркан продержится, а потом человек помрет попросту.

Тут Борис женился еще на своей кошке блудливой, а детей не было у них.

А вот когда у Федьки ребенок родился бы… ему уж и невесту приглядели. Анфису Утятьеву.

Любава не просто так ее выбрала, у Анфисы родни хватало, было кого в жертву принести ради ребеночка, опять же, и жизненных сил у нее много, и на власть она падкая, и на богатство – нашли бы чем ее соблазнить, а не ее, так боярина Утятьева. Уже и переговоры пошли, и тут Устинья подвернулась не ко времени! Чем уж она Федора приворожила, не ясно, а только никого другого он и не хотел более! И Анфису оттолкнул, и…

Про убийства Руди тоже рассказал.

Вот чего не знал он, так это про Черную Книгу. Выверт такой интересный.

С ведьмой спать – нормально, людей убивать, подличать, предавать – тут все хорошо, все правильно, а вот Черную Книгу Истерман даже и видеть не хотел. И слышать о ней тоже. Кто о ней знал? Ведьмы только и знают, а ему ни к чему такое!

Устя сидела, думала, что все закономерно. Федор не просто так баб в постель таскал, он от них силой жизненной подпитывался, как вампиры – кровью. Как ламия. Та ведь тоже не просто так по мужикам скакала, она жизненные силы пила!

Покамест Федор не столкнулся с ней, ему и крох достаточно было, а вот когда ранили его да получил он от Устиньи силу полной мерой…

Вот тогда ему крох хватать и перестало.

А когда можно много получить?

Во время акта любви, но это когда именно что любовь. Или – от смерти.

Вот и убивал Федька, сам не понимая, чего ему надобно. Силу жизненную пил…

Но о том молчала Устинья, ни к чему людям лишнее знать. Начал Федор убивать – и того им довольно.

Потом Федор жениться на Устинье собрался, Любава посмотрела на нее… нет, не почуяла она волхву. А вот силу в девушке увидела, подумала, что Федора на нее тянет. Опять же, и такое бывает, были в роду волхвы, али богатыри, али еще кто, и силу наследуют, а знание – нет. Случается… Любава в Устинье такого потомка и признала. Сара на нее поглядела пару раз, согласилась, что можно брать. Эта, мол, и ритуал выдержит, и ребенка выносит. Может, даже и ребенок нормальный получится… сам детей иметь сможет.

Порча?

Было, все правильно, Сара постаралась. Все же хотели они Федора на Анфисе женить, а проще это делать было, когда б умерла Устинья. Только не получилось ничего, тут и Федька скандал устроил, да и другие дела нашлись. События то медленно ползли, а то вперед помчались, ровно стрела, из лука выпущенная…

Мощи?

Так оно с самого начала планировалось. Мощи, эпидемия, потом бы Орден помог… Магистр Родаль долго такие вещи искал. Умерших от черной оспы… Подумаешь, половина Россы вымерла бы! Варвары, чего их жалеть? Плевать на них три раза!

Не вышло почему-то!

– Устя неладное почуяла, – разъяснил Борис. – Все верно, были у моей жены в родне волхвы, патриарх о том ведал, и исповедь ее принял, и грех ей тот отпустил. Да и не грех это, не отвечает Устя за отца-мать своих. Мало ли, кто там, в глубине веков, притаился, чай, и государь Сокол не простым человеком был! Устя почуяла, что смерть там таится, умолила нас испытать…

– Патриарх знал?!

– Знал. Но Любаве не сказал ничего, верно?

Руди аж изогнуло на дыбе.

– Сволочь старая!!! Правильно его Любава убила!!!

– Убила?

– И тело в воду, – злобно расхохотался Руди. – Федька и скинул! Сам!

Борис только вздохнул тяжко:

– Вот ведь гадина! А я и не знал ничего!

– Еще немного – и не узнал бы никогда!

– У меня вопрос один, – Устинья вмешалась. – Заколка у боярыни Пронской…

И заколку она описала, и боярыню, но Руди только головой покачал: Не ведал он о таком. А и то, ведьма – тварь недоверчивая, во все его посвящать не собирался никто.

У всех свои планы были, и у ведьм, и у Истермана, и у магистра…

Вот вчера и планы магистра прахом, считай, пошли… или нет?

Руди усмехнулся, глазами сверкнул:

– Уверен я, что не все планы. Эваринол – лис хитрый, всех его планов никто не знает, и я в том числе. Так что ждите, готовьтесь…

А Устя и так готова была.

Пусть приходят. Встретим. Похороним…

* * *

Агафья решила вначале Аксиньей заняться, благо Борис ей дозволение дал.

Сейчас она ко второй внучке сходит, пусть собирается та да и отправляется в рощу к Добряне. Агафья ее лично отвезет.

Поживет там Аська хоть три года, повзрослеет, одумается, раны подлечит. Потом уж решать будем, что с ней делать, да куда пристроить ее, дурочку маленькую, жадную. Да, не та ей душа досталась, а все ж родной человек, не бросать же глупую на произвол судьбы? Растить будем, как дерево, править, учить да воспитывать. Глядишь, и получится из нее хороший человек. Она не злая так-то, Аська. Глупая, завистливая и не в того человека влюбившаяся, вот и получилось неладное. Но так уж Жива-матушка спряла свое полотно, что было – не поправишь, а что будет? Тут Агафья ей помочь хоть как, но сможет, а пуще того – Добряна. Это по ее части.

Аксиньи в покоях ее не было. Одежда валялась, а внучка ровно пропала куда. Агафья долго думать не стала, вышла, чернавку первую же окликнула, но…

Аксинью никто не видел со вчерашнего вечера. И не звала она никого. И… личные служанки? Есть такие, их-то найти проще оказалось.

И обе они подтвердили, что государыня Аксинья не звала никого. Вот как вечор их сморило, проснулись они поутру, да сами проснулись, не звал их никто, не кричал гневно. Так-то государыня гневлива да сурова, может и за косу оттаскать, и обругать может, и кинуть чем попало, ежели сразу не откликнешься. А вдруг выспаться она им дала!

Невиданное дело!

Агафья подумала, что внучку пороть надобно, но девушек расспрашивать не прекратила, и выяснилось быстро, что Аксинью сегодня и не видел никто.

Искать?

Расспрашивать?

Да в таком беспорядке, который сейчас в палатах творился, не то что Аксинью – заморского зверя носорога потерять можно было! Скоморошьи пляски не заметить!

Но куда она делась-то?

Проверила Агафья вещи ее, шубки нет, шапочки, платка пухового, да и драгоценностей тоже. Сама ушла? Не оставила б Аська по доброй воле свои побрякушки никогда, любит она все яркое, блестящее, ровно птица сорока. Увел кто?

Тогда б хоть какие следы борьбы были… Нет, сама оделась, сама ушла. А куда? С кем?

Агафья не знала, но предчувствие у нее было плохое. Как-то слишком неприятно в разуме ее связывались пропавшая Книга и исчезнувшая внучка.

А сделать она и не могла покамест ничего, ждать оставалось. Как явится Устинья, можно будет попробовать по родной крови поискать. Илья-то в рощу отправился, с раной увезли его, сейчас его Добряна выхаживает. К нему съездить?

А только и тут время надобно.

Ладно, дождется она Устю, поговорит с ней вечером, а с утра и кровь возьмет, и искать попробует. Ведьмам такое легче, ну и Агафья кое-что может, только на рассвете делать надобно.

Вечером так она и поступила.

Не успела Устинья вернуться, к ней пришла Агафья. Договорились они с внучкой на рассвете Аську искать, бабушка ее у покоев ждать будет, сделают все как надобно, а там им Борис сопровождение даст. Мало ли кто Аксинью увел?

Не нужен им лишний шум. И так народу сплетничать о царской семье хватит на десять лет вперед.

* * *

Божедар вечером появился, улыбнулся широко:

– Не надумали сдаваться-то?

Магистр Колин откашлялся:

– Мы не понимаем, почему к нам так относятся, и мы требуем…

Чего он там требует, Божедар и дослушивать не стал. Размахнулся пошире – мешок взлетел, на палубу упал магистру под ноги, раскатился по палубе – и узнали рыцари перстни со знаком Ордена. И много их было…

Рассыпались они по палубе, звенели насмешливо. Какие перстни просто сняты были, а какие и с пальцем отрубленным.

Магистр Колин сглотнул:

– Ваши условия.

– А условия просты. Казнить да пытать вас не станет никто, но ведь пришли вы на Россу не с добром. Потому отработать придется. Или десять лет, или как выкупят вас, так и отпустим.

– Выкупят?

– Может, Орден ваш, может, кто из родных – мне откуда знать?

О том, что десять лет предстоит рыцарям работать в рудниках, что немногие из них и год-то протянут, умолчал Божедар. А чего их – жалеть, что ли? Они сюда не ворон пересчитывать пришли, они государя убить хотели, злоумышляли…

Казнить бы, да вроде этих покамест и не за что.

Значит – рудник.

Тех, что попались, – бессрочно, а этих на десять лет. И точка.

Магистр Колин и спорить не стал. Это же разумно! Он может отказаться, и тогда его убьют, видит он, сколько россов на берегу. А зачем умирать попусту? Его смерть никому не поможет, она не приведет к победе Ордена.

Напротив, ежели магистр Эваринол так умен, он сможет выручить своих людей. Или его родня выкупит, у него родные богаты…

Остальные рыцари примерно так и рассуждали, потому, когда отдал магистр команду разоружаться, никто и спорить не стал.

И разоружились, и с кораблей на землю сошли, и в узилище отправились честь по чести. И, забегая вперед, выкупили немногих, может, человек шесть. Вернулись они домой больными и до конца дней своих ужасы про Россу рассказывали, предупреждали не ходить туда. Только кто ж умных людей-то послушает? Дурак, он на чужих ошибках не учится, ему самому надобно полной чашей бед огрести, тогда и понять сможет.

Среди вернувшихся не было ни магистра Колина, ни Дэни.

* * *

– Устёнушка, обними меня…

Устинью и просить не требовалось, она и так вокруг мужа обвилась, что та лиана, по голове его гладила, успокаивала:

– Боренька, все хорошо будет. Уже все хорошо…

– Хорошо ли? Откуда ненависть такая? Ведь зубами меня готов был Истерман загрызть, по его представлению, я и жизни-то недостоин!

– По представлениям иноземцев, все мы тут жизни недостойны, потому как с ними своей землей не делимся. А им-то хочется.

– И меня приговорили, и отца убили, и… Устя, я б его самой страшной казнью казнил, гадину такую!

– Так и казни, кто за него заступится? Только сначала узнать надобно все, до донышка самого, а смерть Истерман десять раз заслужил! Двадцать раз!

Борис жену поцеловал благодарно. Хорошо, когда понимают тебя, когда есть с кем поговорить, когда не станут тебя в жестокости упрекать да слезы лить – Устёнушка его все понимает правильно.

– За Макария им мало бы еще! Это ж надо… Любава! И Федька!

– И Ижорский. – Не хотела Устя вспоминать, само сорвалось. Но Борис понял правильно.

– Я распорядился, похоронят его в фамильном склепе. Со всеми почестями, как положено, все ж жил подлецом, а помер честно.

Устя возражать не стала, смерть Михайлы ему небольшой долг списала, все ж он Бориса спасал… да и Федьку своей рукой убил, за это тоже причитается.

– И семье его прикажу вспомоществование оказать.

– Спасибо, Боренька. Михайла говорил, они бедно жили.

– Когда это он тебе такое говорил? – Борис на жену лукаво поглядел: Нет, не ревность это была, и Михайла уж помер, и Устя его не любила. Как жена смотрит на самого Бориса, как у нее глаза сияют, тут дураком надобно быть, чтобы ревновать. Только любимую женщину обидишь.

– Михайла с Ильей подружиться пытался, хорошо у него получалось людям в душу влезать. Вот и рассказывал. Не знаю только, где его родные жили, не помню… Может, Илюшка помнит?

– Прикажу, займутся. А вот где, правда, сестрица твоя? Невестушка моя богоданная?

Устя только руками развела:

– Не знаю, Боренька. Мы вещи ее посмотрели со служанками, сказать только одно могу. Сама она ушла, по доброй воле. Сарафана ее любимого не хватает, летника, еще кое-чего, украшения все взяла она – сама она одевалась, сама собиралась. Уж как ее выманили, кто и куда – то мне неведомо, но ушла она по доброй воле, не хватали ее, не тащили.

– Понятно. Прикажу я, боярин Репьев розыск объявит.

– А доискался он, кто Ижорских погубил?

– Нет, Устёнушка.

– А не мог это Михайла быть?

Устя не просто так спрашивала, в той, черной ее жизни Михайла и правда Ижорских под корень перевел, позднее, конечно, когда Федька на престол сел. А сейчас и пораньше мог, почему нет?

– Почему ты так подумала?

Устя плечами пожала:

– Не знаю. Подумалось просто… да и пусть его. Обними меня, Боренька, ты мне так нужен! Хочу тепло твое чувствовать, поцеловать тебя хочу… Как же мне страшно сегодня было! Какая ж паутина черная вокруг плелась!

Борис подумал, что паутина еще не оборвана до конца, но вслух говорить не стал ничего. Устя и сама все понимает, да и не разговоры ей сейчас надобны.

И ему тоже.

Мужчины тоже бояться умеют, не за себя, а за свою родину, за любимых, за близких и родных – всех потерять мог Борис, вообще всех. И это было очень страшно.

– Иди ко мне, любимая.

И Устинья с радостью ответила поцелуем на поцелуй. Все подождет! Весь мир… Боренька, любимый…

* * *

Пентаграмма, звезда пятиконечная.

Небольшой обрубок деревянный – плохой алтарь, ну да ладно, Книгу выдержит, а более и не надобно.

Чаша, нож и жертва.

Все условия соблюдены, все есть, все на месте.

Сейчас жертва в себя придет, можно будет ритуал начинать, благо он ни к фазе луны не привязан, ни к чему другому. Только решимость надобна, и согласие Книги, конечно.

Но Книга-то не против, а все остальное…

Вот она, жертва, лежит, к колышкам крепко привязанная, в себя приходит. Пришлось связать ее покрепче, чтобы не дергалась. Опоить бы, сама пошла б, как миленькая, да нельзя. Оговорка такая, должна жертва в полном сознании быть, ощущать, что с ней делают. Тогда и ритуал пройдет хорошо, и привязка установится…

Оттого и ждали, покамест в себя придет Аксинья Заболоцкая, и привязали заранее. Под зельем сонным не подергаешься, а как пройдет оно, сразу и дело делать надобно.

Вот и ждет будущая ведьма чернокнижная, смотрит внимательно, видит, зашевелилась Аксинья Заболоцкая, вроде и не сильно ее опоили-то, так, чуток, боярыня Степанида говорила, что вот-вот.

Вроде как просыпается, глаза приоткрыла, что-то спросить хотела, ан нет! Рот ей ведьма завязать озаботилась, не нужны ей крики идиотские в ритуале, ни к чему. Там заклинание читать надобно, а ее отвлекать будут? Собьют еще, вспоминай потом, что сказать хотела, а то и вовсе перепутает – нет, не надобно!

Вот и глаза серые осмысленными стали, наклонилась над жертвой ведьма:

– Приходишь в себя? Ну и ладно, приходи, а я покамест объясню, что это значит. Понимаешь, мне власть нужна, я достойна ее! А меня всего лишили… ну так я все сама возьму! Вот видишь – Книга Черная? Так я сегодня ее к себе привяжу, частью ее стану! А для этого мне твоя кровь нужна. А ты… ты жертвой в ритуале станешь, тебя Книга сожрет, будешь век маяться, поняла?

Аксинья замычала жалобно, но ведьму это не остановило.

– Думаешь, чего я тебе все это рассказываю? А я не злорадствую, мне просто надобно так, для ритуала надобно, чтобы ты осознавала все. Так что… потерпи чуток, сейчас для тебя все закончится, а для меня начнется! Тетушка, готова я!

– Так начинай, дитятко, не тяни. Чай, сама понимаешь, не так у нас много времени, как хотелось бы!

Ведьма кивнула, Книгу открыла: Замок привычно ладонь кольнул, ну так надобно, капля крови стекла, впиталась, ровно и не было ее.

Женщина речитатив завела, сначала тихо, потом по нарастающей, все громче и громче, Аксинья билась, пытаясь из своих пут вырваться, мычала умоляюще, но связали ее хорошо. И ни богатырей на полянку не принесло, ни рыцарей – никого. Разве что женщина, которая ведьме помогала, смотрела на нее с презрением. И было это больно.

А потом занесла ведьма нож – и боль пришла иная.

Ослепила, вспыхнула, заставила мир рассыпаться алыми искрами. А больше и не было ничего…

Ведьма сердце из груди жертвы вырезала, кроваво, неаккуратно, ну как получилось уж, еще теплое его на Книгу положила, кровь в чашу собрала. Потом себе руку надрезала, своей крови добавила. Половину выпила, вторую – на Книгу вылила, и кровь сразу же исчезла, ровно и не было ее. К себе прислушалась.

– Что, деточка?

– Ничего покамест. Но в Книге так и предупреждалось: время надобно, чтобы связь установилась. И жертва хорошая…

– Эта хорошая была?

– Да, я почувствовала, – кивнула ведьма. – Теперь мне месяц стеречься надобно, покамест не установится связь. Потом можно будет пробовать колдовать самой, Книга поможет, научит.

– Эх, жаль, что так долго ждать. Так бы тело можно было уничтожить, а так… закапывать придется.

– Что поделать, – ведьма хмыкнула и без малейшей брезгливости лопату взяла, в землю воткнула. Следы ритуала уничтожить требовалось, и побыстрее. – Хорошо еще, дурища эта подвернулась, с Федькой связанная. Книга в жертву требовала кого-то предыдущей крови, но на эту дуру согласилась. Такая связь, как у нее с Федором, тоже подошла.

– Ну, хоть так она кому пригодилась. И пошла-то сама… Тьфу, дура!

– Тетя, ну, тебя она знала все же…

– И что? Можно бы и головой пустой подумать, и сообразить, что не обязан никто для тебя ничего просто так делать. С чего бы?

– Она считала, что мир для нее боги создавали. За то и получила… – Ведьма даже и не задумалась, что вела себя так же, как и Аксинья. И тетка ее тоже промолчала, только лопату в землю всадила. Закопать тело да и обратно возвращаться побыстрее.

Яма росла быстро…

* * *

В палатах государевых, вскрикнув, проснулась Устинья. Подскочил рядом с ней Борис:

– Устя… с ребенком что?!

– Нет… Боря, бабушку прикажи позвать! Пожалуйста!

Агафью и звать не пришлось, сама прибежала волхва, простоволосая, растрепанная, едва Адама Козельского по дороге не сбила, к внучке кинулась:

– Устя… ты то же самое чуешь?

– Аксинья, бабушка?

– Весь день мне плохо было, а сейчас… отменяй, государь, приказ свой о розыске, не найдем мы внучку мою.

Борис даже рот открыл от изумления.

– Отчего ж, бабушка?

– Убили ее сейчас. Не просто так убили… нехорошей смертью. Чернота там была, да такая, что у меня до сих пор сердце ноет.

– Где ноет?

Адам Козельский только вошел, сразу жалобу на здоровье услыхал. Отмахнулась от него Агафья:

– Не о том думаешь, лекарь. Все, государь, и Устя то же самое почуяла, мы с Аськой общей кровью связаны, оттого и о беде узнали.

– А… нам через ту кровь хуже не будет?

Кто о чем, Устя о себе подумала: Ребенок у нее, только порчи ей и не хватало, а через родственную кровь ее навести легко можно. А Аксинья ей сестра, куда уж ближе-то?

Агафья только вздохнула:

– Вот что, Устя, с утра прикажи коней запрячь, к Добряне съездим, такое по ее части. Защитим и тебя, и всех остальных от порчи и сглаза. Кажется мне, что не для того Аську похищали, ну так соломки подстелить не помешает.

Борис рукой слугам махнул:

– Прикажите возок заложить, да и нам помогите одеться… сейчас поедем. И ты, бабушка, одевайся, не стану я до утра ждать. Авось и Добряна не откажет нам?

– Не откажет, конечно, государь. Может, и прав ты, лучше сейчас будет съездить… Ох, Аська-Аська, горюшко ты мое! Не уберегли дурочку…

Устинья бабушку обняла. У нее и самой сердце болело, свербело… ведь могла она подумать, могла предупредить… бабушка-то и половины не знает, с нее какой спрос? А вот Устинья могла бы.

А только ей Борис был всего дороже.

Борис, а теперь и ребеночек их, вот и отошла Аська на последнее место… взрослая уж, своим умом жить пора! Так что…

Виновата Устинья, тут и спору нет.

Но что ж с Аськой-то такого случиться могло? Ежели б через нее порчу наводили, уже сработало б! Вот сейчас и…

А когда тихо все и спокойно, значит, для чего-то другого она понадобилась. А почему она?

И кому?

И как ее из палат государевых все же вывели?

Царапнула мысль, вроде как верная и правильная, да тут слуги вокруг засуетились, одевать Устинью начали… и забылось важное.

Ох, Аксинья…

* * *

Добряна себя ждать не заставила, вышла, поздоровалась приветливо, Агафья сразу к делу перешла:

– Беда у меня, Добряна. Было три внучки, теперь две осталось.

– У всех у нас беда, Агафья. Тебе в городе сложнее было, а я черное почуяла. Как бы не Книга это опять.

Агафья за голову схватилась:

– К другому роду ее привязали? А Аська жертвой стала? Ой, дура, дурища я старая, не сообразила сразу, а надо бы! В гроб мне пора, идиотке старой!

– Мне так показалось, что на привязку колдовство творилось. – Добряна на причитания Агафьи и не ответила ничего, потом сопли вытирать будем. Мало ли вчера хороших людей полегло? Аксинья… ближе она к Устинье, да чем она лучше любого из дружинников Божедаровых? Для Добряны так только хуже.

– Привязали? – Борис спрашивал, откуда ж ему о таких вещах знать.

– Книги Черные или внутри рода передаются, от матери к дочери, от отца к сыну, племяннику, еще кому. Или, когда пресекается род, а такое частенько бывает, они в другой род уйти могут. Через жертву кровную. Осталась, допустим, одна ведьма в роду, стара она уж, наследника нет у нее, а Книга есть, так чтобы Книгу передать, она жертвой станет, ее убьют.

– Для того… но Аксинья же не родня Любаве? Никак?

– Нет, конечно. А только Любава ее с сыном своим связала, сам знаешь, муж да жена – одна сатана.

Борис подумал, кивнул:

– Порчи опасаться не придется?

– Другое страшно: новая, сильная ведьма появится.

– Которую знала Аксинья, доверяла ей, – тихо Устя говорила, а все услышали. – Я всю дорогу думала, что меня задело, а сейчас вот и поняла. Не пошла бы Аська своей волей абы с кем, только со знакомым, с тем, кому доверяла, кто в палаты государевы вхож. Кто бы ни был там, она рядом с нами будет, а мы и не поймем, не распознаем.

Борису только выругаться и осталось.

Вот ведь… казалось бы, на что и кому та Аксинья сдалась? Ан нет, нашелся гад… гадина! Но – кто?!

– Искать будем, – Агафья тоже злилась. – Найдем – сама порву на клочья мелкие!

Устя на Добряну поглядела серьезно:

– Не знаю, отчего так, а одна вещь мне покоя не дает. Вот такой клинок… Добряна?

Устя лист из кармана достала, развернула, Добряне показала. Та вгляделась.

– Рукоять из чего?

– Ровно из камня красного. Что это такое?

– Так ведьмин ритуальный нож. Вот, смотри, тут и желобки специальные, и сама ты узор нарисовала. Такое бывает, когда для ритуала ведьмина кровь нужна, она себе руку ранит, кровь по этим канавкам стекает…

– Неудобный он.

– А им колбасу и не резать. Его в сердце воткнуть, кожу проколоть, кровь добыть…

– А ежели…

– Ежели другое что – другой и клинок будет. А этот точно ведьмин, ритуальный.

Кивнула Устя, задумалась.

– Боренька, нельзя ли попросить дом бояр Пронских обыскать? Я такой клинок у Пронской видела, у Евлалии, может, пропал он куда? Или забрал кто из домашних?

– Пронские, – покатала фамилию на языке Агафья. – Погуляю-ка я рядышком. Ох уж мне ведьмы эти, лисье семя, черное племя…

Промолчали все. Да и что тут скажешь? Ведьмы…

Глава 10

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

После рассказа Истермана многое мне стало яснее, в той, черной жизни моей. Многое разъяснилось.

Когда-то все не так казалось, а сейчас вспоминаю и понимаю: использовали меня. Я не во всем виновата, но во многом, что верно, то верно.

Не сбеги я в той жизни черной на ярмарку, не увидел бы меня Федор, не почуял силы моей.

Не покорствуй я родителям, взбунтуйся, помощи попроси, да хоть бы и у прабабушки… Агафья б меня в обиду не дала, спрятала, увезла, много чего могла она. Да я вот, овца безропотная, только блеяла, когда меня на живодерню волокли. Она уж и прибыла, видно, когда связь не разорвать было.

Федька моим первым мужчиной стал, силы мои сосал, ровно клещ кровавый… и все же до конца я ему тогда не далась.

Любовь…

Любовь к Бореньке меня спасла, она из безумия вытащила, она сорваться не дала, когда Федька решил, что выпил меня…

Нет, не так!

Когда поняла Любава, что получила, они действовать начали. Тут и магистр Родаль помог, но поменьше, все ж в той жизни для нее события лучше складывались. Федька меня получил, спокойнее стал, рассудительнее. Потом Бориса убили, а вскорости и я затяжелела…

Вот убийства Бори я понять и не могу.

Почему его ведьма сама убивала?!

Я ведь уверена, что это дело рук Евы Беккер, Евлалии Пронской. Но почему она?!

Почему ритуальным клинком?!

Зачем такие сложности да трудности? Просто – для чего? К их услугам и яд был, и порча, и болт арбалетный, с крыши брошенный, – Боря ведь по городу ездит, не скрываясь, почему ТАК?!

И не во мне дело, что я могла тогда.

А в чем?!

Почему ТАК получилось?

Нет ответа. А надобен он, очень надобен, кажется, когда узнаю я этот ответ, смогу и другие найти!

Аська, Аська, дурочка… кому ты так доверилась?! В той жизни ты меня пережила, хоть и не радовалась ничему уже, досуха тебя Михайла высосал, ровно паук муху беспечную. А сейчас… слишком дорого ты за глупость детскую заплатила, с избытком. Но…

Кто и как?!

Сижу, воспоминания перебираю.

Мало их, очень мало. Вроде и помнится все, а ровно через туман какой плотный.

Пронские. Кого из них я лучше всего помню? Старшую боярыню, она меня не третировала, просто смотрела, будто на насекомое какое. А невестку ее?

Боярыня Пронская при Любаве была постоянно, но старшая, не младшая, Евлалия в палатах редко появлялась. Хм. А ежели задуматься? Она не появлялась – или для меня все на одно лицо были, я внимания не обращала? Вспоминай, Устя, вспоминай…

Это поначалу тебя из покоев выставляли, потом поняла Любава, что тебе ни до чего дела нет, окромя любви своей… Не знала она про любовь, но и внимание на меня обращать перестала. Было такое! И люди к ней ходили, и разговаривали с ней, хоть и шепотом, а при мне. Слышать не могла я, но глаза-то были! И Евлалия бывала у нее. И приводила ее боярыня Степанида.

А почему?

Когда так подумать, они же… тетка и племянница, государыня и боярыня, ведьмина дочка и ведьмина внучка. Почему Любава к себе Евлалию не допускала? Почему я ее так помню плохо?

Где ответ?

Или Любава не доверяла Еве, потому что та для себя все делала? Тоже власти хотела? Жениться им с Федором нельзя было, понятно, родство слишком близкое. А с Борисом можно. Могло у них быть что-то? ДО Маринки?

Нет, не могло, Ева тогда еще молода была, да и не подпустил бы ее никто к царевичу. Или могло?

Надобно потом узнать – только вот у кого? Кого спросить о таком можно?

Когда подумать, со мной о таком муж разговаривать не будет. С бабушкой? Может быть… Отца его в живых уж нет, а из бояр, даже ближних, никому Боря настолько не доверяет, чтобы о себе говорить.

Что тогда?

Кто тогда?

А ведь связь создается не только ради того, чтобы женщину привязать. А кто у Бори первой женщиной был? Вопросы, вопросы, нет ответа… думаю, дальше думаю!

Итак, магистр своего добился, иноземщина на Россу пришла, полезли они и туда, и сюда. Тут и бунт, и эпидемия – тут все хорошо укладывается. И Федьку они потом нашли, к кому еще прицепить, когда я не годна стала.

А что с ведьмами было?

Казалось бы, милое для Евлалии дело: блистай теперь при дворе, мужчин охмуряй, Федор тебе и слова не скажет! Родня ж!

Ан нет?

Ижорский был, Истерман был, Раенские, Мышкины были, кстати говоря, а Пронских, считай, и не было. Степанида одна рядом терлась.

Почему?!

Почему Евлалия хоть и жива была, а в столице не появлялась, в имение уехала навечно? Потому что Бориса убила?

Нет, не думаю, что в этом дело. Или… допустим, убила Ева Бориса, Маринке сбежать удалось. Мне она мстить не стала бы, а вот на Евлалии отыгралась за потерянное?

Могло и такое быть. Даже и наверняка, а кто победит в схватке ведьмы с ламией?

Кто бы ни победил, обеим досталось, наверняка. Может, потому Евлалия и уехала, что потрепала ее тогда Маринка… не убила вовсе, но что смогла, то сделала?

В это верю я. Это мне правильным кажется.

А вот почему она Бориса убила? А ведь кто-то ее провел к Боре… Степанида потайные ходы знает?

Нет, я в этом уверена. И в той жизни черной не знала она такого, и в этой. Все ж свекровь племянницы, не стала бы ей Любава такого раскрывать. К ней и Евлалию-то Степанида приводила!

Тьфу, вот я дура! Любава и ведьму-то в потайные ходы не пускала, не то что свекровь ее, не хотела тайны свои выдавать! Стереглась, оно и понятно, ведьмина дружба – что гадючья ласка, не угадаешь, когда цапнет тварь скользкая!

А КТО мог знать ходы потайные?

Не Аська, ей-то и впрямь никто б такого не доверил! На выходе не видели ее, и никто не видел, стало быть, через потайной ход утекла… КТО?!

Точно дура я.

Одно мне оправданием служит: Варвара Раенская настолько себя вела неприметно всегда, что ее и замечали-то реже, чем меня.

А ведь она и при Любаве состояла, и наперсницей ее вернейшей была, и доверяла ей Любава полностью, и Платон Раенский точно ходы потайные знал, а тогда и Варвара о них ведала.

И Аська ей точно доверяла!

А где сейчас эта гадина?!

Ох, надобно мне с бабушкой срочно поговорить… только спящего Борю я без защиты не оставлю. И будить сейчас не стану.

Ладно, авось до утра недолго осталось, не денется никуда эта мерзавка за пару часов!

С утра я со всеми с ними побеседую. Со Степанидой, с бабушкой, с Варварой… с бабушкой вначале, конечно.

Ох, не было в монастыре ничего про ритуалы черные, да про такое абы где и не прочитаешь, невозможно это! А знать бы надобно!

И про клинки ведьминские, тогда б я его точнее опознала.

И про назначение их.

И про Боренькину юность… когда так подумать, Сара – дочка старшая, и Евлалия меня старше лет на десять была. Может, и поболее, ведьмы завсегда хорошо выглядят.

Могли они с Борей встретиться – или нет?

Потому что только один у меня ответ. Просто так не повернулся бы он спиной ни к кому. А ежели знал, что вреда ему от этой женщины не будет, или просто эту бабу знал, или было у них чего…

Боюсь только, мне Боря и правда не признается, хоть и не ревную я. К прошлому не ревную. Надо просто оставить его там, чтобы оно наше будущее не сожрало…

Ничего, дознаюсь.

Потому что ежели это допустить, многое понятно становится.

Жива-матушка, помоги!

* * *

Велигнев на замок Ордена смотрел сумрачно. Это оно и есть?

Хорошо окопались, ироды. Ворон его в небе летал, на все посмотрел, и волхв глазами его замок Ордена оценить смог по достоинству. Хорошо сделано, крепко!

Тут тебе и скала небольшая, и ров вокруг выкопан, и водой заполнен… дорога вокруг вьется, просто так не подойдешь, башни орудиями щетинятся.

Ох, любят Орден, сразу чувствуется! Не иначе, и защита вся – от любви излишней. Чтобы не залюбили, значит…

И скала тут основанием, не получится с ней, как с шахтой, не то что у Велигнева – у десяти волхвов сил недостанет. Но это когда напрямую делать, а ежели в обход пойти?

Уселся Велигнев прямо на землю, посох рядом положил, прислушался. Позволил себе расслабиться, услышать, о чем трава шепчет, о чем вода поет, о чем земля молчит. А и то – вот так послушаешь и понимаешь, что замок-то и правда удобно расположен.

Породы тут скалистые, что есть, то есть, да когда ров делали, ошибку допустили. Ров же проточным быть должен, чтобы из него можно было воду выпустить, новую налить, иначе такое от него зловоние пойдет, да и пересохнет он! В первое же лето жаркое и пересохнет, из колодца в него ведром воды не наносишься.

Тот, кто воду усмирял, фортификатором хорошим был, наверное. Даже Велигнев на что уж от воинских дел далек, а и то понимает – через такой ров не перепрыгнешь просто, и мост легко не перекинешь, и подкоп под ним не сделаешь.

Разве что осушить, так стоки-притоки под водой сделаны, пока ты их искать будешь, три раза состаришься. Это когда тебя еще со стены ничем не приласкают, вроде стрелы каленой.

Фортификатор-то он хороший, талантливый. А вот лозоходец – дрянь. Не чувствовал он воду, не разумел ее, не понимал. Вода, она ведь коварна, прихотлива и неволи не любит, понимать надобно. Ты ее под землю загонишь – она себе дорогу пробьет, ты ее в русло уложишь, так она сама под землю уйдет. Воду понимать надобно, тогда и неожиданностей не будет. Вроде той, что с замком произошла.

Порода-то скальная, а вода ту скалу хорошо источила.

Здесь подмыла, там дорожку себе проложила, и получается, что скала-то вроде и камень, а больше на сыр похожа. И с дырками, и сожми – так во все стороны вода брызнет.

Сжать бы…

Велигнев только вздохнул печально. Ворон на плечо ему опустился, каркнул печально, о щеку перьями потерся. А и ничего, хозяин, ты придумаешь, что с ворогом сделать!

Загнать бы этот замок под землю, как Святогор-богатырь делал!

Такое ему не под силу. А ведь надобно этот гадючник придавить, да мгновенно, да хорошо так, чтобы не уцелел никто, да и сил своих не так чтобы много потратить, чай, не шахта это, здесь еще добивать, может, придется кого… Вот и продолжал волхв слушать, пока не наткнулся на кое-что подходящее.

Вот здесь.

Тоже вода пробилась, пока еще тонко-тонко, волоском одним, и побежала по камню трещина… Когда б волхв не заметил, она бы еще триста лет опасна не стала. Слишком уж тонкая.

А вот ежели расширить…

А хорошо получится. Одна из башен как раз и рухнет, да так удачно, прямо в замок, внутрь него. А уж кто живым выскочит…

Велигнев подумал чуточку и к воздуху прислушиваться начал. И тут же и нашел, что ему надобно было. Дождь.

Ему, конечно, грозу лучше, хорошую такую, с молнией, с громом, но это он и сам поможет чуточку. Не с пустого ж места работать, просто самую чуточку усилить, самую малость помочь. И будет ему хорошо, а тем, кто внутри замка, – плохо.

Тут главное – время точно рассчитать, чтобы совпало все. Вот сейчас он подземный ручей попросит нажим усилить, вот так, и побежала трещина, и крошиться начал камень, а Велигнев и его попросит тоже… Чего ему терпеть? Пусть рассыпается в песок, да побыстрее, а потом воды унесут эти песчинки в далекие странствия, и камень увидит много интересного… под лежачий камень вода не течет, но ежели камень в песок рассыплется? И вода потечет, и камень уйдет с ней, ему ведь тоже скучно лежать вечность на одном месте…

Вот так.

Теперь ждать надобно, может, часа три или четыре, может, даже до вечера, и к вечеру чтобы гроза началась. И грозу сейчас попросит он, пусть ветер как следует взобьет тучи, пусть пригонит их сюда, к волхву, пусть…

Воздухом управлять легче остальных, слишком уж он живая, любопытная стихия. Легкая на подъем. А с другой стороны, управлять легче, а подгадать к нужному времени сложнее. Удержать-то воздух тоже не получится, по тем же причинам. Слишком он легкомысленный…

Но сила волхва еще и в том, что он не управляет.

Он просит, он природу чует каждой своей волосинкой, каждым кусочком тела.

Он справится.

Из замка его даже и не заметили. Мало ли кто, и куда, и зачем идет… не в замок же? Ну и пусть его, нищий и нищий… плевать! Даже стрелой достать не попробовали – далековато. Для стрелы, не для волхва. Велигнев-то все видел отчетливо, даже, скорее, ощущал. И – ждал.

Пусть свершится задуманное!

* * *

– Бабушка, мне с тобой поговорить надобно. Срочно.

– Что еще неладное ты надумала?

Ворчала Агафья больше по привычке, она уж поняла, что Устя ничего просто так не скажет.

– Бабушка, скажи мне, ты вчера упоминала, что Аксинья оказалась с Федькой связана.

– Первый мужчина, не отменишь.

– А в обратную сторону работает это?

– Как?

– Допустим, первый мужчина у ведьмы. Или когда она у него – первая?

– Закон что дышло, куда повернул, туда и вышло. Но это в жизни, а вот когда законы природы, тут их на кривой козе не объедешь, не обойдешь. Они и для ведьм равны, и для волхвов, разве что ведьмы их за счет чужой силы обойти стараются, а мы попросту уважаем.

– Бабушка!

– Верно все для ведьмы, Устя. Когда ведьма женщиной становится, она завсегда мужчину послабее выбрать старается, у него сил забрать, сколько можно.

– А убить его?

– Так он после этого долго и не проживет, может, год или два…

Не подходит. А наоборот?

– А ежели ведьма у мужчины первая?

– И такое быть может. Но ведьма и тогда от него подпитаться постарается, через постель легко силу тянуть, обычный человек в некоторые моменты беззащитен! Да что там! Волхвы и те попадаются, хоть и знают о таком!

– Бабушка… ты можешь Бориса расспросить? Мне не расскажет он, смолчит, постесняется.

– О чем, внучка?

– Кто его первая женщина была.

– Тебе-то зачем занадобилось?

– Бабушка, кажется мне, что это была боярыня Пронская. Ева которая… Мог у нее ребеночек от Бориса остаться – али нет?

– Всяко не мог, тогда б Черную Книгу передать в другой род не получилось. И Боря у тебя не из последних, и… вот еще что, не стоит его расспрашивать, сам он точно знать не будет.

– Почему, бабушка?

– А как ты думаешь? Ведьма же, могла она ему чуточку память затуманить?

– Могла.

– То-то и оно. Не расспрашивай Бориса, на такой вопрос только Любава и Ева эта ответить могли бы правдиво, а он вряд ли запомнит. Смутишь ты его только.

– Знаю, бабушка. А надо бы знать.

– Для чего, Устя? Мертвы уж ведьмы, и колдовство их сгинуло, надобно ли мужчину смущать?

– Нет, бабушка. Просто по времени похоже… как раз Любава в палаты царские попала, когда Боря в возраст входил, могла ему свою родственницу подсунуть. А когда он с ней… аркан на него накинуть.

– Обе они мертвы уж. Так ли важно это?

– Бабушка… а когда б Борис умер?

– Боже упаси, внучка…

– Нет-нет, не о том я! Вот смотри, когда б аркан Бориса с Евой связывал? А он умер внезапно, что случилось бы?

– Ничего.

– А… что могло повлиять на ведьму, чтобы она сама аркан разорвать пожелала? Или Бориса убить?

– Хм-м-м-м-м… ежели так подумать, могла более сильная ведьма вмешаться, попробовать аркан на себя перекинуть. Тогда б Еве солоно́ пришлось, от души б нахлебалась.

– И только?

– Аркан, Устинья, о двух концах. Ежели ты думаешь, что на одном петля, а второй управляет, верно это, а только и тот, кто управляет, не всегда над собой властен. И ежели ведьма решила ребенка завести или еще кого приворожить… мало ли случаев? А могло и так быть, что мужчина сильнее стал, аркан на себя потянул, тогда его рвать надобно как можно скорее.

– Сильнее стал?

– Скалы и те меняются, а уж людям-то сам Род повелел вперед идти. Три года назад я тебя видела, вовсе не такой ты была…

Кому три года, кому, считай, тридцать лет… Удивительно было бы, не поменяйся Устинья. Но понять она поняла.

– Бабушка… а ежели я бы не за Бориса замуж вышла? От моей любви ему бы сил прибыло?

– Да, внучка. В любом случае прибыло бы. Ты ведь его больше жизни своей любишь.

Устя кивнула:

Вот и сложилась головоломка, на место последняя деталь встала.

Ежели Ева и правда первой у Бориса была, а Устя…

Опять она виной всему получается. Боря в шестнадцать, или сколько там было ему, когда Любава ему Еву подсунула, это один Боря, робкий в чем-то, несмелый. А Боря в сорок его лет?

Тяжелых, каторжных, трудами государственными наполненных лет?

Совсем это другой мужчина, уж на что Устя сильна, а и то управлять им не получится. Разве что чуточку что-то поправить, и то не всегда. То-то аркан хоть и старым был, да использовался редко, видимо, и использовать его было тяжко.

А ежели бы не порвала она его?

Ежели б просто рядом находилась?

Вот так подумать, Борю она любила до безумия, может, и Федор-то меньше сил от нее получил вначале, нежели рассчитывали? И Боря, силы получив, рванулся? И Маринка, на Устю глядя, ребеночка захотела?

Сошлось все один к одному, Ева и поняла, что надобно аркан порвать, покамест не убила ее отдача. А как порвать-то?

Как Устя?

Так ведьмы не могут, это ж не рукой махнуть, как в сказках рассказывается, и полетели лебеди в одну сторону, соколы в другую. Это долго, и болезненно, и сил ведьма потратит много… Убить всяко проще. Вот это и произошло.

Пришла Евлалия в палату Сердоликовую… ей ведь и потайной ход был без надобности, попросту глаза отвела, мороком прикрылась, внутрь прошла да и вышла, а стража, поди, кошку какую видела или девку дворовую, а то и боярина какого.

Такое-то уж и Устинья может.

Вот и сложилось все, и оказалось оно печально и горестно. В чем-то и по ее вине в той жизни черной Боря погиб. Не желала она, а вот к чему безвольность да бесхарактерность приводит. Позволила другим свою дорогу выбирать, и сама погибла, и их всех погубила, и невиновных утянула…

В этой жизни покамест все иначе складывается. А только кажется Устинье, что не все еще сделано, что важное что-то случиться должно. А потому…

– Бабушка, а где сейчас боярыня Раенская?

– Раенская?

– Вот, и ты ее не помнишь, а она ведь в палатах государевых гостья частая. Варвара Раенская, царицына ближница.

Агафья только головой покачала:

– И впрямь не помнила, покамест не сказала ты. Как глаза что застило… Найти ее надобно! Обязательно найти!

* * *

Пока Устинья с бабушкой общалась, решил Борис с Божедаром переговорить. Все ж непривычно ему такое – в его Ладоге и без его приказа, без его пригляда. Понятно, когда дело делается, это хорошо, а все ж непривычно как-то!

Богатырь себя долго ждать не заставил, благо как раз в Ладоге был, явился пред очи царские.

– Звал, государь?

– Звал, богатырь, – Борис ему в тон ответил, усмехнулся. – Ты садись, разговор у нас долгий будет.

– О чем узнать хочешь, государь?

– Начнем с пленных.

– Передал я их боярину Пущину.

– Всех?

– Всех. На кой они мне надобны, неруси?

– И то верно. Галеры тебе надобны или казна их выкупить может?

– Выкупить, государь?

– Что с боя взято, то свято. Но тебе вроде как галеры не сильно надобны, что-то более верткое пригодится?

– Пригодится, государь. Но задешево корабли не отдам я, не поскупился Орден, хорошо рыцарей снарядил. Поди, те галеры еще лет сто прослужат, а то и поболее.

– Называй цену, я торговаться не стану.

Божедар и назвал, а чего нет, когда просят. Борис хмыкнул, но пергамент со стола взял, цифирь в него сам вписал и Божедару протянул.

– С этим в казну придешь, деньги выдадут. А галеры, будь ласков, в порт перегони.

– Хорошо, государь. – По мелочам и Божедар торговаться не собирался, тем более что цену он запросил полуторную. Мало ли, все ж поторговаться придется, а государь вот… взял – и согласился!

– Еще один вопрос у меня. Агафья говорила, что тебе хорошо бы землю пожаловать. Скажешь, где и сколько хочешь.

Божедар на царя уже с уважением покосился. Благодарный самодержец? Сие редкость великая, пожалуй, Змея Горыныча легче встретить в наше время. Но с землей он не зарывался уже, назвал, сколько впрямь получить хотел.

Борис и тут торговаться не стал.

– Ты мне жизнь спас, это меньшее, что я сделать могу.

– Я бы, государь, и так пришел. Судьба у меня такая, с врагами Россы воевать, а то и голову сложить.

Не рисовался Божедар, говорил, что думает, и Борис это понял, кивнул:

– Когда нужда у меня явится, могу я тебя на помощь позвать?

– Запомни, государь, как со мной связаться. Да и зови, когда надобно, с дружиной к тебе на подмогу буду.

– Чем дружинников твоих наградить?

– Я им сам долю от добычи отдам, государь.

– Те, кто погиб, – для них помощь какая требуется?

– Справимся. Поможем детей поднять, семьям пропасть не дадим, у меня в дружине так принято. Когда б я голову сложил, и мою жену с детьми не бросили бы, помогли на ноги поставить.

– Понятно, что привыкли вы так. Но… вот еще лист, тоже в казначейство.

– Хорошо, государь, отказываться не стану.

Борис и не поскупился.

– Когда я тебе чем помочь смогу, скажешь. Не люблю я в долгу оставаться.

– Скажу, государь. Но пока ты нас и так обласкал выше меры, не загордиться бы.

Борис только рукой махнул, какая уж тут гордыня, одно дело делаем. Обговорил с Божедаром еще несколько вопросов, да и отпустил его. Мужчины друг друга хорошо поняли. Может, и поссорились бы они, и поспорили, да только делить им было нечего.

Одному на троне сидеть и править, второму воевать, сколько Род отведет, а вместе они сильнее вдесятеро. Так оно впредь и будет, так и правильно.

* * *

Не успела Устя с бабушкой поговорить – Илья пришел. Не усидел он в роще, в город приехал, хоть и тяжко ему на коне было, и рука дергала, а все одно…

– Илюшенька!

– Внучек пожаловал! Что ж ты неосторожно так подставился-то?

Илья на руку перевязанную посмотрел.

Есть такое, вроде и вскользь пришлось, а все одно, распахали чуть не до кости, чудом сухожилия не пострадали. В горячке боя оно и незаметно было, а потом как вылезло! Лекарь при казармах его промыл, перевязал, а в роще, куда его Божедар со всеми людьми своими увез, еще Добряна ругаться взялась, мазью намазала какой-то. Зато рана и не болела почти, и Добряна уверила, что заживет почти без шрамов. А это вдвойне хорошо, Маша увидит, расстроится, плакать будет – нет, такое не надобно! Ни к чему супругу огорчать, особливо когда она в тягости.

– Прости, бабушка. Получилось так…

– Получилось у него! Неслух!

Илья только рукой махнул: Не просто так он пришел, у него тоже дело есть.

– Бабушка, а с Аськой что? Может, домой ее забрать?

Сразу Агафья ссутулилась, на обычную старушку похожа стала, ровно весь возраст прожитый ей на плечи лег. Илье ж и не сказал про Аксинью никто, не до него было.

– Неладно с Аськой, Илюша. Боюсь я, что нет ее в живых.

– Бабушка?! Как?! Кто?!

– То-то и оно, Илюша, пропала она из своих покоев, а кто и как… не знаю я, только убили ее этой ночью. Не найдем мы ее живой, и думать нечего.

Не слишком-то Илья Аксинью любил, к Устинье он куда как больше был привязан, а все ж родная сестрица, кровь – не водица.

– Бабушка, что ж делать-то? Как быть?

– Не знаю я, Илюша, кто и что с ней сделал. А только посидели, подумали мы с Устей, надобно бы нам боярыню Раенскую сыскать.

– Так чего искать ее? На подворье она, поди?

– Нет ее там, это мы в первую очередь проверили, – Устя рукой махнула:

– А в охотничьем домике не искали? – Илья прищурился хитро́.

– Где?!

– Тут такое дело…

Илья в сторону покосился, понял, что все равно из него все вытянут, и рассказал. Когда ты на часах стоишь али сопровождаешь кого, на тебя внимания-то особо и не обращают. Вот как на мебель какую или коня верного. А только стрелец – не конь, он и запомнить может при нем сказанное, и потом передать.

Сам-то Илья Раенского не сопровождал, не случилось так. А вот друг его, Прошка, тот пару раз с боярином ездил, да не просто так.

Боярин Раенский хоть и в возрасте был, а погуливать не переставал. А только жену он любил и по-своему берег, ценил, уважал. То есть на своем подворье никогда и никого он не валял, к себе не приглашал, ни на одну холопку не польстился.

А естество требует!

А где?

В Иноземном квартале?

Так сплетни, опять же, поползут, а зачем Платону Раенскому сплетни? Дойдет до Варвары, обидится она, расстроится, а жену-то он любит!

Устя про себя еще добавила, что в иноземном квартале ведьма жила, а Платону и от нее подальше держаться надо было. Дружба-то у них дружба, а интересы врозь! Опять же, в кровати мужчины болтливы становятся, а кого там ему иноземцы подсунут, что узнают али нашепчут…

Нет-нет, Платону такого не надобно было.

– Вот, а потому выбирал он себе подругу из вдовушек, но домой-то к ней не наездишься, опять сплетни пойдут. Потому посылал он за зазнобой своей возок али карету, что там лучше было, главное, закрытые. Договаривался с конюшим, платил ему кой-чего…

– Ага, – сообразила Устя. – Приехала карета закрытая, уехала… куда, что, как – сплетничать можно, а точно узнать нельзя.

– Все верно. Не по чину боярину уж было самому в ночи по чужим дворам лазить, а вот так, приказать привезти – можно. Порадовались, боярин к себе отправился, вдовушка к себе.

– И куда ездил он? – тут уж и Агафья заинтересовалась.

– Могу даже сказать, кто возил его.

Две волхвы переглянулись хищно, глазами блеснули.

– Говори.

– А вы туда потом одни и поедете? Нет, не пойдет так!

– Илюшка!

– И меня мало будет, случись что, из меня сейчас боец плохой. Берете с собой сопровождение?

– Илюш-ш-ш-ша!

Агафья, как более взрослая и опытная, только головой качнула:

– Берем. Распорядись там, мы через десять минут готовы будем.

– Устя, а тебя муж-то отпустит?

– Вот на то мне десять минут и надобны. – Устя только вздохнула: – Уговаривать.

Когда муж тебя любит, на сердце радостно. А только свободы все равно меньше становится, уж не сорвешься с места, как раньше, сама его тревожить не захочешь.

Ничего, с бабушкой да братом Боря ее отпустит покататься, развеяться чуток, еще и с сопровождением. А где она кататься будет…

А нечего мужа лишний раз волновать!

* * *

Устя и сама удивилась, как легко у нее все прошло. А Борису просто ни до кого было, ему как раз Пауля Данаэльса доставили.

И царь предвкушал…

А почему нет?

Значит, покушаться на него можно, а ответ получить не желаете, мейры иноземцы?

Ну-ну…

И Борис улыбнулся совершенно людоедской ухмылочкой.

Пауль Данаэльс задрожал, как заячий хвост. Чего уж там, грешен. И даже частично пойман, потому как сын…

Фриц Данаэльс, увы, домой не вернулся. Привезли. На телеге. Сгрузили и сообщили, что убит сей юноша при попытке бунта. А КАК это еще назвать прикажете?

Покушение на государя?

Объявление войны?

Тогда и правда воевать придется, а Борис пока еще не определился, как и с кем. С Орденом?

Чести много для магистра Родаля, чтобы Росса с ним персонально воевала. Опять же, война коровы с оводом – она частенько не в пользу коровы. Умаешься, пока прибьешь мелочь пакостную, сил много затратишь, а на место одного овода еще десяток налетит. Цапнуть-то тебя всяко успеют.

Невыгодно получится.

И волхв, опять же…

Раньше не поверил бы Борис, что один волхв с целым Орденом справиться может, а сейчас подождать чуток решил. Понаблюдать.

Борис на своих ошибках хорошо учился, и аркана ему хватило. Подождет он чуточку. А потому – попытка бунта. Подстрекателями иноземцев выставить… оправдываться будут?

Ну-ну, попробуйте. Палачи у нас хорошие, опытные, вы мне во всем признаетесь, даже в том, о чем и не задумывались. Так что была у Данаэльса причина дрожать.

– Г-государь…

– Все верно, мейр Данаэльс. Государь Россы, на землях которой ты живешь и законы которой нарушаешь.

Данаэльс как стоял, так на колени и рухнул. Понимал: хорошо, если пыточным подвалом обойдется.

– Милости! О милости прошу!

– А ты ее заслуживаешь, милости-то? А?

Данаэльс точно знал, что не заслуживает. Но… умирать-то не хочется!

– Я расскажу… признания подпишу…

– И без тебя подпишут. И расскажут без тебя.

Данаэльс позорно обмочился. Под мейром расплылась желтоватая лужица, сознания он пока не потерял, но был близок к тому. Борис меланхолично порадовался, что полы в палате каменные и плиты плотно пригнаны, иголку не просунешь. А то б воняло потом…

– Решил, что магистр сильнее меня?

– Государь! Меня Истерман шантажировал! Заставил! Угрожал!!!

Борис подумал, что так все оправдываются. Вот кто ни попадись на горячем – сразу же выясняется, что он не своей волей пакостничал. И покачал головой:

– С тобой, мейр, в другом месте поговорят. А я тебя за другим позвал, ознакомься вот…

Пауль взял грамоту, прочитал, поежился.

Грамот даже несколько было.

Первая – Борис за подстрекательство к бунту лишал иноземцев дарованных еще его отцом льгот и привилегий. Торговать беспошлинно, ввозить кое-что…

Давно он на эти права зубы точил, да просто так не отнимешь, а тут и случай какой представился! Грех не воспользоваться!

– Государь!!!

– Ты читай, мейр, читай.

Вторая грамота четко и внятно лишала подданства Россы семьи всех иноземцев, кои в бунте замешаны были. Бунтовщиков, понятно, казнят, Борис кротостью не отличался. А вот семьи их… Ладно уж! Пожалеем!

Имущество их казна выкупит, а потом пусть на свою родину отправляются. Нам такая наволочь в Россе не надобна!

Третья грамота добивала. Это было краткое письмо монарху Франконии (и такие же письма полетят и в Джерман, и в Лемберг, и в Рому, по всем странам) с извещением о случившемся и перечнем бунтовщиков. То есть знайте, кого благодарить за свои проблемы.

Данаэльс даже взвыл от лютой тоски.

Дыба?

Перетерпеть боль телесную можно, тяжко, трудно, но можно, и не такое люди терпят. А вот боль душевная куда как страшнее оказалась! Понимать, что сам строил, сам старался, и своими же руками все прогадил, все разрушил… помог Истерману? Молодец!

Только поставил ты не на ту лошадь и проиграл окончательно.

Так, истошно воющего, Данаэльса и потащили в Разбойный приказ, в пыточную, а Борис документы подьячему отдал: Пусть перебеляют начисто, пусть еще протоколы допроса Истермана приложат, Данаэльса, еще кое-кого…

Допросят, запишут, а потом и на кол их. Или на плаху…

Нет, наверное, на кол. Не потому, что Борису чужие мучения нравятся, напротив, неприятно ему даже думать о таком. Его бы воля, он бы казнил быстро и без лишних пыток, да нельзя.

Иноземцы же!

Дикий народ, одно слово!

Нельзя к ним по-хорошему, понимаете? Они это сразу за слабость принимают, давить начинают, и тогда уж приходится их всерьез останавливать, с кровью, с болью… Не понимают они хорошего отношения!

А вот когда ты их с размаху, да жестоко, да с ноги…

О, тут они прекрасно соображать начинают, отступают, извиняются – что за люди? Почему им плетка милее руки протянутой?

Одно слово – дикари иноземные. Немтыри. Немцы.

* * *

Магистр Эваринол в окно посмотрел, поморщился.

Гроза собирается.

Не любил он грозу, была у Великого Магистра такая слабость. Вот не любил, и все тут!

Кто-то в ней красоту видит, кто-то на небо с восторгом смотрит… ОН смотрел. И молнии в его глазах отражались.

А магистру гроза ненавистна была всю жизнь, не нравилась она ему, давила, мучила, и голова у него всегда перед грозой болела.

Вот и сейчас виски заломило… Подошел Эваринол к окну, вгляделся.

Туча ползла.

Такая… тяжелая, черная, страшная. Да, страшная, и магистру жутко захотелось выпить чего покрепче и спать лечь, пока не пройдет вся эта пакость. Или пойти вниз, с рыцарями посидеть… Нет, в молельню не хочется. Будет он там один стоять, никто его уединение молитвенное не решится нарушить, а ему бы, наоборот, людей побольше. И шума, чтобы гром за окном не слышать.

Позовет он, пожалуй, к себе магистра де Рителли и магистра Рейнгерца, посидят они, посоветуются, подумают. Со дня на день весточка от Леона прийти должна, надобно все еще раз обдумать. И кого посылать, и что далее делать, и во что деньги вкладывать, и какой груз отправлять… Орден ведь не только воюет, но и торгует, вот и список купцов росских у него на столе, Руди в свое время обеспечил. Надобно решить, кого потеснить, кого убрать… Пусть россы благодарны будут, что им жизнь оставят, а деньги – не обязательно, деньги – это им вовсе лишнее.

Только-только магистры за стол уселись, только бумаги разложили, как грохнуло за окном.

Да мощно так грохнуло, показалось, аж замок дрогнул.

Или… не показалось?!

И снова удар грома.

И…

Магистры на стол смотрели с тихим ужасом. А массивный стол дубовый накренился, и с одной его стороны на пол медленно-медленно, ровно в дурном сне, сыпались пергаменты, покачнулась и поехала к краю чернильница, выплескивая свое содержимое…

И новый удар!

Де Рителли сообразил первым, ранее он жил неподалеку от вулкана, и что такое подземные толчки, не понаслышке знал.

– Бежим!!! Ежели башня рухнет, нас тут всех похоронит!!!

И рванул к двери, подавая пример.

Магистры помчались за ним, вопя во все горло. Тут уж не до статуса, не до приличий или чести, тут шкуру спасать требуется, и свою, и прочих орденцев.

Костяк Ордена – люди. Не замки, не золото, люди – и знания. Будет это, и все остальное нарастет, только вот по кельям бегать сейчас просто времени нет, так что кричать в голос и бежать к выходу. Кто успеет, тот за ними побежит!

Кто не успеет…

Жаль, конечно, а только всех не спасти.

Эваринолу и так тяжело было. Когда б не старый страх… Ох, мало магистр тренировкам внимания уделял, слишком мало, вот уже и ноги подгибаются, и в боку колет, и одышка такая, что самому страшно…

– Руку, магистр!

Кто-то подхватил под локоть, потащил вперед. Магистр Родаль бросил взгляд на своего помощника, узнал одного из оруженосцев, Мишеля, и подумал, что надо бы его пораньше в рыцари.

Хороший парень, понимающий, с душой тащит, старается…

Да что ж этот коридор никак не кончается-то?!

* * *

Велигнев за замком наблюдал с удовольствием.

А что ж на свою работу и не полюбоваться? Что ж не порадоваться душой? Хорошо же получается!

Вот он, замок, и башня у него уже накренилась, а там и молния в нее ударила, и башня вовсе посыпалась… Эх, неудачно! Наружу камни полетели, когда б во внутренний двор, там бы и орденцев прибило побольше, а они наружу. Внутрь, может, пара кусков черепицы и попала, кого-то стукнуло, ну да мало этого! Слишком мало!

Велигнев в воздухе пальцами покрутил, словно еще быстрее ветер закручивал. Тот волхва понял, взвыл вовсе уж ураганом. Замок Ордена был четырехугольником сделан, с башенками по углам… Вот вторая башня крениться принялась. И эта уж куда надобно упадет.

Жаль только, медленно слишком, может, человек десять и зашибло только… ну и кто там под развалинами – тоже…

И гроза льет, дождь хлыщет-поливает, и земля подрагивает, и башни оставшиеся кренятся, в них не спрячешься, а тут еще во внутренний дворик молния ударила. Оно и неудивительно, ветер вон как тучи перемешивает, ровно ложкой громадной, одно удовольствие смотреть!

И еще одна молния ударила, уже в стену.

Рыцари дураками не были.

Кое-как, вручную, с трудом, опустили подъемный мост через ров… нет, кто-то и вплавь, со стены и саженками, но таких мало было, а основная часть мост опустила – и по нему на волю кинулась. А вот это Велигневу не понравилось уже! Что это такое?

Разбегутся кто куда, их по одному вылавливать, что ли?

Нет, так дело не пойдет! Не догадался он, надо было и мост уничтожить, да вот не пришло в голову. Давненько он уж ни с кем не воевал, хватку потерял.

Велигнев подхватил посох свой да с холма и шагнул. Даже съехал скорее, холм от дождя мокрый стал, скользкий, трава под ногами, ровно дорожка ледяная, заскользила – так и полетел вперед. Хорошо еще посохом равновесие поймать успел, на зад не шлепнулся.

Он бы и поднялся, ничего страшного, да только некрасиво получится. А ведь всех орденцев не перебьет он, кто-то останется…

И они должны будут страшные истории всем рассказать. Впечатлить их надо до визга, до мокрых штанов по ночам! Тогда какое-то время Росса поживет спокойно.

Потом опять полезут, конечно, но другие. Этих-то сейчас и не останется.

* * *

Магистр Эваринол с трудом дыхание переводил, и тут его опять толкнули, пихнули в сторону… башня рушилась. Ежели первая хорошо рухнула, наружу, то вторая… повезло опять магистру, Мишель его телом своим закрыл. Сам взвыл от боли, дернулся, а магистру и половинки кирпича не перепало. Когда перестали камни сыпаться, Эваринол на Мишеля посмотрел.

– Цел?

– Н-нет…

– Двигаться можешь?

– М-могу. Кажется.

Нога у него была вывернута так… по ней камнем и пришлось. Явно. С таким не походишь…

– Сейчас я тебе палку найду какую… полежи спокойно.

Мост опустился, и рыцари, превратившиеся из грозного войска в недостойное стадо, кинулись прочь из смертельной ловушки.

Эваринол выругался и кое-как направился к мосту. Правда, не за выходом, ему бы палку какую… оттого и увидел он все со стороны. Успел увидеть.

Рыцари по мосту почти бежали, а с другой стороны к тому же мосту подходил какой-то старик.

Какой-то?

Ох, не для него это слово.

Над замком гроза бушует, и кругом тоже ливнем поливает, а над стариком хоть бы капля упала. Ни капли, ни пятна грязного, ровно он в карете ехал, обходят его и дождь, и грязь!

Эваринола ужас продрал пуще, чем от грозы. Та, что стихия тупая, ежели и ударит, то не специально. А этот… В человеческом обличье к ним навстречу шла грозная мощь, накатывала лавиной, давила, подчиняла… Велигнев свою силу наружу выпустил.

И – действовало.

Рыцари застывали, кто в обморок падал, кто просто на колени, в грязь… Какое уж там бегство? Дышать и то сил не оставалось. Страх парализовал, придавил, подчинил…

И ничего-то вроде в нем страшного не было, человек как человек, голова, туловище, руки-ноги, но такой жутью от него веяло! Велигнев посох приподнял да и опустил, травинку таким движением смять не получится. Травинка цела и осталась, а рыцари падали, падали… и лица их были искажены ужасом, а рты открывались в предсмертных криках…

От страха тоже умирают.

Эваринол стоял, пока к нему приближался самый жуткий человек из всех живущих на земле. Стоял, смотрел… ему и невдомек было, что Велигнев-то видел все. И Великого магистра опознал легко, по знаку на груди, и специально придержал силу свою, чтобы не помер Эваринол раньше времени.

Он и не помер.

И даже пару слов из себя выдавил:

– За… что?!

Велигнев улыбнулся холодно:

– За Россу.

И ударил своей силой. Теперь уж не сдерживаясь, ровно клинком – в сердце.

Ворон на плечо Велигневу опустился, мокрыми перьями тряхнул, каркнул громко. Так его, хозяин! Дави твар-р-рей!

Магистр Эваринол умер от разрыва сердца. От страха…

Кажется, в развалинах замка оставался кто-то еще. Велигнев туда не пошел, ни к чему уж… так, еще раз силой надавил, развернулся да и обратно отправился. А чего тут стоять, чего ждать? Он-то знает, что далее будет.

Гроза пошумит да и уйдет. Придут сюда крестьяне, посмотреть, что случилось. Может, кому и помогут, а может, и нет. Похоронят трупы. Разворуют все, что плохо лежит, и утащат, что смогут. Дадут весточку властям, и те будут долго размышлять, а потом отпишут королю. Так, мол, и так, случилось, а что с этим делать, нам и неведомо.

Король Филипп подумает какое-то время, попробует найти следы убийцы, а потом попросту смирится. Орден умер, и с ним умерли королевские долги, и не только королевские. Прибыли король не получит, но ведь и от убытков избавится, а там и часть имущества Ордена под себя подгребет, а это уже хорошо. И розыск вести не обязательно.

А и будут вести… Кто одного человека заподозрит?

Кто в этой иноземщине поганой вообще может знать, на что волхвы способны? Про колдунов у них есть байки, про ведьм, про убогих, которые с Землей-матушкой связь потеряли и всякими непотребствами занимаются, Рогатому присягают, чернокнижием не брезгуют… А про волхвов тут и думать забыли, не рождаются у них волхвы. Никто и не подумает на Велигнева даже, и на Россу тоже.

Замок обрушится, ежели и не сразу, то за пару лет от него одни развалины останутся, там в фундаменте подвижки, такое не склеишь, не соберешь. А потом зарастут эти развалины вьюнками и травой, и птицы на них петь будут. А вот люди будут их избегать, может, и легенду какую сложат. Страшную. И будут рассказывать о призраках, которые стонут на развалинах и по сей день, и о колдуне, который погубил, как водится, праведных и благородных рыцарей. Велигнев не собирался кому-то рассказывать правду, его устраивал результат.

Волхв посмотрел на свои ноги.

Хоть и попросил он грозу не лить ему на голову, а ноги все одно промокли… Минута – и лицо волхва озарила проказливая улыбка. Стянул он лапти, размотал онучи, перекинул все это через плечо, оглянулся на разрушенный замок, да и пошел себе босиком, в удовольствие, по лужам, как в детстве.

И гром шутливо фыркнул ему вслед.

И только когда все стихло и гроза ушла куда-то вдаль, из-под камня кое-как, полуползком, ровно червяк раздавленный, вылез Мишель.

Седой.

Заикающийся.

До конца жизни он будет просыпаться с криком ужаса, до конца жизни будет хромать, потому что ногу ему придется отрезать, до конца жизни будет он вспоминать не смерть рыцарей, нет…

Жутью его будет пробирать от улыбки волхва.

Такой легкой. Такой… чудовищной.

Он ведь только что замок разрушил, людей убил… и босиком по лужам! И улыбка эта…

И крик сам собой будет рваться из груди, когда в ночных кошмарах будет приходить к парню Велигнев. Мишель и сам это запомнит, и людям расскажет, и будут люди думать – что ж за чудовища живут в этой Россе? И забудут, с чего история начиналась, забудут, как магистр Эваринол пытался государя росского убить, про все забудут. А улыбку эту вспомнят. И может, кто-то откажется от своих замыслов. А может, и нет.

Убивают всегда других, не правда ли? А кому-то, самому хитрому, обязательно должно повезти.

Но Ордену – не повезло.

Vae victis, рыцари. Горе побежденным, магистр Эваринол.

* * *

Неладное почуяли обе волхвы.

И Устинья, и Агафья. Устя, может, и отчетливее, потому что ее сила сама была наполовину от смерти. Агафья чуть меньше, но…

– Недобрым оттуда веет.

– Очень недобрым.

Переглянулись они, подобрались, ровно две кошки для прыжка. А потом Агафья в крышу возка застучала, остановиться требуя.

Послушался кучер, волхва рукой ему махнула:

– Остановись, далее нам пешком идти надобно.

– Бабушка? – Илья брови сдвинул, но Агафья головой покачала:

– Мы с Устей обе это чуем. Нет там воинов, а ведьма вот есть. И сильная.

– А одна она – или не одна?

Этого волхвы ему не ответили.

– Илюша, вы там точно без цели и без смысла сгинете, а мы и пройдем, и сделаем, что надобно.

Илья только головой качнул:

– Ведьма тоже арбалет взять может. И нож. Не пущу одних!

Устя с бабушкой переглянулась.

– Молода там еще ведьма, может, и обойдется?

– А когда нет?

– Все одно, не остановим мы их. – Агафья только головой покачала: И верно, стрельцы и шагу назад делать не собирались, вот еще не хватало! Царицу одну оставить? Посреди леса?

Да за такое с них шкуру спустят! Лучше уж ведьма, там хоть сразу, и не так больно будет…

Устинья только рукой махнула безнадежно, старшего к себе подозвала:

– Десятник, как зовут тебя?

– Юрий, государыня.

– А по отчеству?

– Иванович…

– Юрий Иванович, ведьма там, впереди. И нас она тоже чует и нападет, когда мы ближе подойдем. Не бойся ничего, мы с ней справимся, просто время потребуется.

– Как скажешь, государыня. Только мои люди впереди пойдут. А то… может, государю дать знать?

– Улизнет, – Агафья головой покачала, не было у них времени. – Идем, она нас чует уже. Вот, смотри…

И верно, зашумел в кронах ветер, заволновались деревья, загудел лес. Недобро, нехорошо, словно рой диких шершней на охоту вылетел.

– Чует, – Агафья вперед двинулась. И была она совершенно права.

* * *

Ведьма новорожденная по дому металась, ровно лиса по норе. А куда бежать-то?

В лес?!

Так она там и ста шагов не пройдет, не умеет она по лесу ходить, и куда ей пойти? В город? С Книгой Черной в руках, и от Книги этой жутью веет, и от самой ведьмы – тоже. Она ведь еще себя сдерживать и не умеет, и глаза у нее то чернеют, то обратно светлеют, и зрачки нет-нет да и вытянутся, ровно кошачьи, и клыки то удлинятся, то втянутся…

Не уйдет она далеко. Здесь биться надобно.

– Что случилось?

– Беда, тетя. Враги к нам идут…

– Кто?!

– Не знаю, сильный кто-то…

– Так бежать надобно! – Варвара к дверям кинулась уж, да только…

– Куда мы сбежим, тетушка? Когда сюда они идут, все знают, и про меня, и про тебя… здесь бой принимать надобно.

Приложила ведьма руку к застежке книжной, та клыками в ладонь впилась до крови, да сейчас и не больно почти. А только что она сделать-то может? Она ж как ведьма… ей всего пару дней и исполнилось, она не умеет ничего!

Вот бы Книга подсказала?

И ответ пришел.

Книга подскажет. Только придется довериться полностью, разум свой открыть, отдаться Книге целиком, и душой, и телом, тогда поможет она, тогда сможет помочь…

Варвара Раенская шарахнулась, в стену лопатками влипла, могла б, так и вовсе в нее впиталась, растворилась… Жуть-то какая!

Когда человека ровно мглой заливает. И глаза у девки алыми становятся, яркими, без зрачка и без белка, ровно кровью их залило, и клыки-иглы острые, белые, изо рта выглядывают, и кожа белеет, ровно снег, а по ней черная сеточка вен бежит… Только волосы прежние, рыжие, и такие они неуместные, что от этого еще страшнее становится. Еще жутче…

А ведьма к себе Книгу покрепче прижала, расхохоталась жутко, пальцами прищелкнула.

– Не пройдете вы сюда! Дорогу закрываю, дорогу затворяю, путаю, перекрещиваю…

Дальше уж вовсе неразборчиво пошло, а Варваре разбирать и не захотелось, она к двери пятилась, да только та закрыта оказалась. И не выберешься, и не сбежишь…

И впервые за полсотни лет Варвара Раенская с ужасом забормотала молитву. Забытую уж давно – к чему молиться, когда даже на исповеди лжешь? А вот вспомнилось сейчас.

Отче наш…

Страшно-то как, мамочки!!!

* * *

– Ишь ты… – Агафья рукой махнула, ровно платком паутину с окна сметала.

– Дорогу нам путают, – тихо Устя отозвалась.

И верно, только что они на дороге стояли – и вот перед ними сорок дорог, в разные стороны бегут, поди выбери верную?

Агафья и выбирать не стала, порвала, ровно паутину, колдовство чужое, и дальше они пошли.

Деревья зашумели, плотнее сдвинулись. Ветки зашипели, ровно змеи, к людям потянулись… Кажется – или и правда блеснула на одной из ветвей голова черная, змеиная?

Укусит – умрешь.

Теперь уж Устя отмахнулась.

Расступились деревья, и змеи не стало.

Стрельцы только креститься успевали. Их-то жуть накрывала, да не так сильно, впереди волхвы шли, они на себя и принимали самый смертный ужас. Илья шел, ругался чуть не в голос.

Вот ведь нечисть какая!

И откуда оно только берется, такое? Что им мешает жить да радоваться? Вот они с Машей живут ведь? А этим обязательно власти надо, пакостить их тянет…

Агафья тем временем еще раз рукой повела. На этот раз поползли в стороны от тропинки разные гады, которые на зов ведьминский явились.

И волк ушел, ровно и не было его тут.

И…

Вот и дом стоит, обычный домик-то, красивый, ровно теремок пряничный, сказочный, постарались мастера для Платона Раенского. А только кажется Устинье, что не дом это, а череп громадный. Смотрит он черными глазами-окнами, скалится дверью-пастью.

А войди-ка внутрь!

Посмотрю я на тебя, переведаюсь…

А ведь и входить надобно.

Переглянулась Устинья с бабушкой да и вперед шагнули. Илья едва удержать их успел:

– Погоди… Устя, а может, сжечь его под корень?

– Сжечь?

– А чего его? Есть там кто невинный?

– Нет, наверное.

– А тогда… Юрий Иваныч, у тебя пара стрел зажигательных найдется?

– Чего ж не найтись!

И стрелы нашлись, и поджечь их легко было, и на крышу дома закинуть.

Полыхнула кровля, как маслом политая, да и Агафья не удержалась, помогла немного… разгорался огонь.

А и правильно, чего к лисе в нору лезть? Выкурить ее, да и вся недолга!

* * *

Ведьма по горнице заметалась, Книга огня боялась.

Единственного, что ее уничтожить могло.

Огонь живой, огонь нашептанный, огонь изначальный… только странички вспыхнут. Боялась Книга, и ведьма ра́вно боялась.

Вправо метнулась, влево метнулась, огляделась… а сил-то и нет, считай.

Да, ведьмой она стала, инициацию прошла, а вот сил-то особо и нет покамест. Когда б дали ей освоиться, может, и жертвоприношение провести, и женщиной стать…

Может, тогда б и получилось у нее все. А вот времени-то и не дали ей.

Вот они, враги, у самых дверей стоят, и крыша над головой горит, и сил мало, так мало, еще чуть – и жизненные силы в ход пойдут, а как кончатся они, ведьма бездыханной упадет, а Книга в огонь полетит.

Что делать-то?!

Огляделась ведьма по сторонам, Варвару Раенскую заметила.

– А ну, иди сюда!

Та и пискнуть не смогла ничего.

Смотрела в жуткие глаза алые и понимала: вот она, смертушка ее безвременная…

А потом в шею острые клыки вонзились. И не было для Варвары больше уж ничего. Только боль – и темнота, и она летела головой вперед в бездонный мрак, в ледяные змеиные кольца владыки Пекла…

* * *

Агафья и Устинья невольно руки сцепили, когда из дома в них волна черной силы ударила.

Лютой, холодной…

Как Велигнев своей силой бил, ужасом давил, так и ведьма била, и своей силой, и заимствованной.

Получится у нее, продавит она щит, так и волхвой одной меньше будет. Не получится…

О том и думать она не станет!

И давила она, давила, что есть сил… и облик ее тоже ужас наводил. Кожа белая, ровно мелом обсыпанная, под ней черные вены, словно черви переползают, глаза алые горят, клыки вперед выдвинулись, на окровавленной руке когти длинные, в другой руке Книга, вроде и большая она, а держит ее ведьма легко, точно пушинку.

Волосы за спиной ее расплелись, змеями извиваются, кажись, даже шипят от ярости, к людям тянутся…

И давит, и к волхве тянется… Агафья на колени упала.

Они с Устей все на себя принимали, да Агафья все равно внучку заслонить старалась.

Когда б не в тягости была Устя, она бы с ведьмой справилась, ан сейчас не может она в полную силу бить. А ребеночек – он завсегда к черному колдовству податливее будет!

Агафья и не сомневалась ни минуты.

Ведьма ее убьет, конечно, а только и Агафья из нее все силы вытянет, Усте только последний удар нанести останется.

Уже и жуть накатила, и сердце ровно когти ледяные сжимают…

Сухой щелчок арбалетной тетивы над ухом Агафье слаще соловьиного пения показался.

– А сколько шума-то было.

Илья не торопясь в ведьму второй болт выпустил.

Первый ей грудь пробил, к двери дома пришпилил, второй прямиком в лоб попал. Надо бы первый в лоб, да боялся Илья промазать. Давила-то ведьма хорошо, стрельцов тоже зацепило, кто на колени упал, кто блевал, кто вовсе сознание потерял, а Илье…

То ли кровь его сказалась, то ли аркан снятый его чуточку устойчивее сделал, да и что ему та ведьма, когда он с ламией ложе делил!

Авось и не такое видел!

Изо рта ведьмы кровь выплеснулась, густая, темная, разжались пальцы ослабевшие, Книга на крыльцо деревянное упала…

Устя со лба пот холодный вытерла, бабушке подняться помогла.

– Бабушка, как ты?

Агафья кровь, из носа текущую, стерла рукавом, к себе прислушалась.

Так-то… на пару лет ей еще сил хватит, успеет малыша на руках подержать. А потом все одно умирать собиралась.

– Авось поживем еще, внучка.

Илья тем временем к ведьме поближе подошел.

– НЕ ТРОНЬ!!!

Устинья так рявкнула, что стрельцов от дома ровно ветром отнесло.

– Да и не собирался я… – Илья вокруг дома прошелся, в окно заглянул, потом створки на себя потянул, распахнул…

– Устя, тут Варвара лежит! Раенская!

Агафья на землю плотненько уселась, Усте кивнула, мол, сходи, погляди.

– Что с ней?

– Горло ей порвали.

– Туда и дорога гадине! Вылазь давай! Крыша разгорается!

Уж и стены заниматься начали, и жар пошел… Устя на огонь посмотрела, зашептала, прося Живу-матушку силы ему придать.

Огонь извечный, животворящий, огонь солнечный да радостный, огонь очищающий…

Как бы получше… щипцы бы сюда! Да вот беда, нет здесь ни щипцов подходящих, ни клещей кузнечных, и Книгу-то подцепить нечем…

Ведьма ее в руках держала, а Устя до такого голой рукой и не дотронется даже. И через ткань не дотронется. Сильна, дрянь! Многих эта Книга видела, многих выпила, ей и секунды хватит человека себе подчинить, вот как эту…

Вивея?!

Пробитая болтами арбалетными, бессильно обвисала на двери боярышня Мышкина. Та самая Вивея…

Устя отвращение преодолела, присмотрелась к ней повнимательнее…

– Илюшка!

– Что, сестрица?

– Погляди-ка, там рядом с Варварой клинок не валяется ли? Тонкий, острый, с рукояткой алой?

– Нет такого.

Илья через подоконник обратно перевалился, и то, раненая рука – она прыти не добавляет. Огонь разгорался потихоньку.

Устя на Книгу поглядела.

– Братик, ты с мечом лучше управишься…

– Чего надо, сестрица?

А что тут понадобиться может?

Илья примерился да и проткнул Книгу клинком. Так проткнул, чтобы ее вздеть можно было, как рыбу на острогу. Перехватил поудобнее… Книга шелестела злобно страницами, до него дотянуться силилась, да дом уж вовсю горел, примерился Илья – да и в огонь ее зашвырнул вместе с клинком.

И стояли они, покамест крыша не рухнула.

А потом из дома вой понесся, тонкий, яростный, и столб дыма черного к небу взметнулся.

Проглянул в том дыму череп оскаленный – да ветер дунул, он и рассеялся, словно и не было.

– Одной нечистью на земле меньше стало.

Агафья едва дышала. Устя по сторонам огляделась…

– Бабушка… тебя бы на носилки, или как лучше… возок-то сюда проедет?

– Сейчас пригоним, – десятник откликнулся. – У них-то здесь и нет ничего…

– НЕТ?!

На Устинью все посмотрели удивленно. Нет, и что такого?

– А КАК они сюда попали? И ведьма, и Варвара? Ножками пришли?! И…

На Устинью вдруг такой ужас смертный накатил, что даже задохнулась женщина.

– НЕМЕДЛЕННО!!! В ПАЛАТЫ!!!

Подхватила она юбку – и помчалась обратно к возку. Там и кони стояли, привязанные, Устинья на одного из них прыгнула – и с места сорвалась, ровно безумная. Конь над дорогой птицей полетел…

Переглянулись стрельцы.

Агафья выдохнула, объяснила, что поняла ее внучка:

– Ежели их привез сюда кто-то, то кто это был? И что он – или она сейчас делает? Недоброе Устя почуяла, к мужу полетела, и нам бы надобно…

Тут уж все поняли.

Подхватил один из стрельцов волхву на руки – и кинулись они обратно, на ведьму дохлую и внимания не обращая, никуда не денется, дохлятина поганая.

Потом сюда прийти можно будет, как все прогорит. Потом и солью это место посыпать и освятить, для верности.

А сейчас…

Не догонят они государыню, только молиться и осталось.

Только бы успела она.

Только бы обошлось…

Глава 11

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Конь над дорогой летит, ровно птица, и ветер его подхватывает и еще быстрее несет, а мне мало!

Ударилась бы я оземь, сама птицей обернулась, да и полетела к мужу быстрее ветра.

А только не получится у меня, такими-то умениями и не все древние волхвы обладали, не то что я, недоучка… Силой одарили меня, а ума не добавили!

А мне бы изначально подумать!

И ведь знала, знала я многое, ан поменялось столько всего, не уследишь уж за рисунком на полотне Богини-матушки, разбегаются разноцветные нити, и в глазах рябит, и за кем следить – не знаешь уже…

Вивея Мышкина.

Казалось мне, ее в монастырь отправили, на покаяние, как Маринку во времена оны. Да только и Маринка до монастыря не доехала, и Вивея. Мне бы вспомнить, что Мышкины Раенским родня, хоть и дальняя! Называется – нашему плотнику забор троюродный, а все ж родня! Оттого Вивея и на отбор попала, наверное, Любава и порадела ей, по-родственному.

Или отцу ее, боярину Фоме…

Помню я его из той, черной моей жизни?

Нет, и не помню почти. Когда Федька царем стал, укрепился, уехал куда-то боярин Мышкин, да и вовсе потеснились Раенские. Видимо, иноземцы при дворе, при Федоре силу взяли, россов вытеснять начали… Когда вспомнить, у боярина Мышкина то ли кожевенная торговля сильна была, то ли пенькой торговал он… нет, не припомню сейчас. Кажется, потом кто-то другой этим занялся, вроде как тот самый Дрейве…

Это в черной моей жизни было.

А в этой боярину Фоме хоть и досталось сильно, а все ж богатства своего он не утратил, царица Любава поддержала его, от дочери он вслух отрекся… а до монастыря не доехала она, вернулась, стерва! Вернулась и…

Ведьмой стала.

В той жизни Сара и сама Книгой распорядилась, Еве передала, надо полагать, а та – дочери своей. Вот ведь изворот какой… Чернокнижные ведьмы при дворе танцевали да глазки царю строили, а волхву последнюю на костре сжечь собирались за ведьмовство.

Хорошо Федька все росское выполол, да и то… что он решал-то, малоумок несчастный? И подсказали, и направили…

А в этой жизни Книге новая кровь нужна была, новый Род, новая ведьма, ей покорная. И выбор на Вивею пал – почему?

А тоже несложно ответить. И злости у нее хватает, и ненависти, и терять ей нечего! Все одно за пределами монастыря обречена она. Борис ей не простил бы, повесил. А стань она ведьмой – и уйти смогла бы, и отомстить… Ну и Варваре мести хотелось больше жизни, тоже понятно. Все ее планы прахом пошли, все рухнуло в одночасье: мужа нет, Федьки нет, Любавы нет, сама она станет никем и ничем, а ведь сколько лет плела она паутину свою! Никто и не догадывался даже!

А меж тем…

Где Любава, там Варвара.

И подскажет, и поможет, и хвост поднесет, и прошение протолкнет… Не власть? А что ж это тогда? Можно править на троне сидя, можно – за троном стоя. Вот Варвара за ним и стояла. А сейчас всего лишилась она, ей не жить оставалось – умирать медленно. Внуками заниматься? Правнуков ждать?

Для такой, как она, это хуже железа каленого! Вот и решилась…

Сама бы она тоже Книгу взять могла, да возраст не тот уж, новая ведьма от нее на свет не появится, а это главное условие ритуала. Род ведьминский продолжаться должен, а какое уж тут продолжение?

Но ведь не только Варвара была!

Еще кто-то был, кто-то третий. И я бы на бабу поставила, озлобленную! Ежели рядом с домом ни коня нет, ни кареты, значит, привез туда кто-то и Варвару, и Вивею, а потом уехал.

А кто?!

Мне только один человек на ум приходил. Тот, который знал, для чего у Евлалии клинок есть, тот, который тоже все теряет… потеряет в ближайшее время, и понимает это, который может одним ударом все разрушить…

Как и мне отомстить, и Россу пошатнуть?

Да только одним ударом.

История ведь стремится в то же русло вернуться, это как река, мы с Вереей Беркутовой землю тряхнули, реку развернули, вверх по течению прошли, а все ж она старается из пальцев вывернуться, ровно змея водяная, скользкая, укусить…

Ежели Бореньку убьют…

Вот тогда и в Россе смута начаться может… Я хоть и непраздна, да мало ли что со мной случится? И дети – они ведь хрупкие, и о талантах моих не знает… не знала ведьма. Могли рискнуть, еще как могли!

И сердце в горле бьется, заходится…

Успеть бы!

Только бы успеть!

Жива-матушка, помоги!!!

* * *

Бояре собирались быстро, не тянули.

Борис вошел, когда все по местам расселись, на государя воззрились – что скажешь, царь-батюшка? Борис медлить не стал, незнанием томить тоже:

– Беда у нас, бояре. Войной на нас пойти хотели, да не честно, грудь в грудь, а в спину ударить, по-подлому…

Рассказывал он быстро и четко. И про Орден Чистоты Веры. И про замыслы Великого магистра, про мощи отравленные, про корабли с рыцарями, про сражение в порту, в палатах государевых. Не упомянул о Божедаре только, не назвал богатыря, сказал, что наемников нанял, худое подозревая. Ни на кого полагаться нельзя было, потому как иные из бояр тоже в замыслах темных виновны.

Да-да, боярин Мышкин. И боярин Пронский. И боярин Изместьев. И боярин…

Названные бояре на колени падали, но, покамест государь говорил, молчали. Понимали, что вытье пресекут сразу, вон как стрельцы смотрят зло. Только закричи – мигом своими зубами подавишься.

Но когда государь не приказывает их в подземелье тащить да пытать, так, может, потом выслушает? Или смилуется?

А вдруг?

А Борис щадить никого не собирался. Ему другого хотелось. Взял он запись допроса Истермана, боярину Пущину кивнул, мол, зачитай, Егор Иванович, а то у меня горло уже дерет. Сам молчал, на бояр смотрел, а Пущин читал, ухмылялся зло.

Он-то знал: когда иноземцы власть менять лезут, они это в своих интересах делают. А кто им помогает, обязательно в суп пойдет.

Предателей в первую очередь на осине вздернут, судьба такая, Иудина!

Вот и зачитывал боярин, ухмылялся.

И список бояр зачитывал, которых казнить должны были. И список того, что у них отобрать хотели да иноземным купцам передать. И список купцов иноземных…

Слушали бояре, в лице менялись, за бороды хватались, но помалкивали. Понимали – не ко времени крик да лай будут.

Да и не врал Истерман. Такие вещи в записи попадались, что не придумаешь их так-то, знать надобно. И жуть брала.

Когда б удался заговор, все потоки денежные крупные в иноземных руках оказались бы, россам и ручейков бы не оставили. Так, лужицы от копытец козьих.

Может, и выцарапали б они чего со временем, а может, и нет. Кто ж им отдаст-то чего хорошего? И становилось боярам страшно.

И тем, кто в заговоре участия не принимал – по ниточке, считай, над пропастью проскользнули, – и тем, кто участие принял.

Они ж не того хотели!

Они-то для себя старались, для деток своих, а выходило, что и их бы под нож, и всех остальных… Да что ж это делается-то, люди добрые?!

Борис смотрел внимательно, малейшие изменения на лицах подмечал, потом все он обдумает. Потому как сейчас без предателей да подлецов много дел доходных освободится. Не казне ж всем подряд заниматься?

Надобно будет и поощрить кого…

Наконец, дочитал боярин Егор. Борис с трона поднялся:

– Все ли слышали, бояре?

И слышали, и верили. И…

– Теперь-то что делать будем, государь?

Первым боярин Утятьев опомнился. И то… не был он ни в чем замешан, не втянули его никуда. Может, потом и хотели, ну так то потом, когда Федор на Анфисе б женился, боярина к царской семье привязал накрепко, а вернее сказать, к Любаве. Осознал боярин, что рядом проползло гадюкой подколодной, и дурно ему стало. Вот и задал вопрос.

Борис его долго томить не стал:

– Что делать, боярин? А вот то, что я скажу. Боярин Пущин сейчас списки огласит. Иноземцев в Россе поубавится, и сильно, отец мой впускал сюда всякую шваль без разбора, а нам выгребать придется. Доли их в кумпанствах да товариществах в пользу государства отойдут… и кое-кому из вас, бояре, также пригодятся. Казна всем подряд заниматься не станет. Вот, к примеру, ты, боярин, кожами торгуешь, да в твоей торговле доля Данаэльсу принадлежала.

– Есть такое, государь. Сам знаешь, своего флота у нас, почитай, и нет, толкового, а иноземцы руки выворачивали…

– Вот доля твоя к тебе и вернется. И флот у нас будет, кое-что есть уже. И с вами, бояре, я обговорю все, с каждым в отдельности, не то сейчас мы три дня тут просидим безвылазно. Не со всеми, правда, – Борис на предателей посмотрел. – Тех, кто меня убить хотел, и я не помилую. Вы не на государя, вы на Россу руку подняли, и за то – смерть.

Вот теперь вой поднялся, но люди боярина Репьева даром хлеб свой не ели. Кого сразу оглушили, мешком с песочком, кого просто кляпом заткнули – и поволокли тела под руки прочь из палаты Сердоликовой. Остальные бояре спорить не стали, да и чего тут лаяться?

Когда б просто так государь их арестовать приказал, да, может, и усомнился бы кто. Может, и пошумели бы, и справедливости требовали. А Борис все принародно сделал, скрывать ничего не стал, да и поняли бояре, что их бы заговорщики не пощадили тоже.

Казнит предателей государь?

Вот и пусть их, и не жалко даже. Скорее интересно, что и кому достанется.

Борис еще раз милостей пообещал, боярину Пущину кивнул, и тот со стола свитки взял, печатью государя запечатанные. Каждому из бояр раздал по свитку с именем, заранее надписанным. Подготовился Борис к этому разговору, постарался.

– Вы, думные бояре, эти записи дома посмотрите. Там расписано и что у казны есть, и что вам предложить можно, и что казна бы хотела… Посмотрите, подумайте, а потом и поговорим мы, чего впустую воздух-то гонять?

Это бояре поняли. А и то…

Награждать их вроде как и не за что, ничего такого они не сделали. А вот поменять одно на другое или за выкуп чего хорошего взять, это они могли понять. И конечно, не до лая им стало, не до протестов каких – к чему? Мало ли кого государь в темницу бросить приказал? Заслужили, значит. Все про то слышали. А сейчас надобно и о себе подумать.

Посмотреть, что государь предлагает, дома посидеть, может, посоветоваться с кем знающим… Нет, не до споров тут. Не до ссор.

Без шума и крика расходились бояре.

Борис дождался, пока за последними вышедшими дверь закрылась, на трон почти без сил упал. Боярин Пущин в кубок воды холодной налил, царю протянул:

– Испей, государь.

Борис кубок одним глотком осушил, выдохнул.

– Вроде справились, дядька Егор?

– Справился ты, Боря. Государь Сокол тебя бы признал с радостью.

Переглянулись мужчины.

Сегодня власть государева еще больше укрепилась. А когда получит Борис хоть половину из того, что хочет, еще лучше будет. Есть дела, которые только в ведении государства быть обязаны. Шахты, оружие, часть торговли…

Государь Иоанн Иоаннович, не тем будь помянут, много чего из рук выпустил, ну и подобрали нити всякие разные… едва Бориса ими не удушили. А сейчас возможность появилась все утраченное вернуть, а то и чем полезным прирасти, и Борис от нее отказываться не собирался.

Сидел он на троне, воду пил мелкими глоточками и думал – жаль, что Устя его сейчас не видела. Потом он жене все расскажет, ну так это все ж не то. А вот когда б она сама поприсутствовала… А чем его жена сейчас занимается? С бабушкой секретничает?

Сейчас передохнет он пару минут да и к супруге пойдет.

Боярин Егор на Бориса посмотрел, встал, поклонился:

– Пойду я, пожалуй, государь?

– Иди, боярин. Да и я сейчас… пару минут еще посижу, да и ладно…

Поклонился боярин Пущин да и вышел. А Борису и двигаться не хотелось.

Вот сидеть, смотреть на золотистые пылинки, которые в солнечном луче танцуют, и чувствовать умиротворение. Спокойствие и радость от хорошо проделанной работы.

Так редко это бывает, чтобы все и сошлось, и срослось, и прошло почти идеально, так тяжко ему эта победа далась…

Борис даже и внимания не обратил, когда скрипнула дверь, приоткрылась едва слышно.

– Государь…

Вот тут Борис удивился даже. Не ждал он этого человека, эту…

– Боярыня Степанида? Чего тебе тут надобно?

* * *

Устя с коня спрыгнула, умное животное по крупу хлопнула.

Расседлать бы, напоить – некогда! Бегом ко входу кинулась. Какие там палаты?!

Подземный ход! Дверь дома чуть с петель не снесла, в подвал кинулась, на камень нажала, открылся проход – по нему Устя и побежала бегом.

Сарафан выше колен задрала, вовсе б его порвать, бегать мешает, в сторону душегрея полетела, летник за ней, куда-то венец делся – искать некогда. Коса по спине била, подхлестывала.

Быстрее, еще быстрее.

Ногу ушибла – даже внимания не обратила.

Не сломана ведь, бежать может?

Неважно все остальное! Успеть бы, только успеть… пусть Боря ее дурочкой назовет… да хоть что пусть выскажет! Лишь бы жив был!

Коридоры сами под ноги ложились, стелились послушно, да и в темноте Устя видела, ровно кошка. Жаль, нельзя на четыре лапы встать, кошки быстрее людей бегают…

Бегом, бегом… в горле бьется сердце, по щекам невольно слезы текут, грудь разрывается – какой уж тут воздух в подземных ходах! Да никакой, спертый, считай, и нет его…

Поворот, еще один – и вот перед ней выход в Сердоликовую палату.

Устя почти влетела в нее – и словно в давнем кошмаре…

Тогда она слишком поздно пришла. А сейчас…

Сейчас Боря с трона поднимается, а к нему боярыня Степанида подходит и говорит что-то… Неважно все!

Устя так заорала, что палаты дрогнули:

– НЕТ!!!

И вперед кинулась.

Не успела б она никогда, и быть беде, но потеплел на груди государя коловорот, так раскалился, что Борис невольно руку к груди вскинул, отшатнулся, не дотянулась до него Степанида сразу-то. А потом и поздно уж было.

* * *

Мир дрогнул и рассыпался в клочья для боярыни Пронской.

Сейчас, вот чуть-чуть… понятно же, мужчина сильнее, и с ней справится легко, а ей бы только два шага сделать. Буквально два шага, и когда отвернется государь, удар нанести, и клинок уже так удобно лег в руку, словно для нее и создан был, и…

– НЕТ!!!

Невольно на крик обернулась боярыня.

Устинья Алексеевна?

Да Степанида ее и не узнала сразу. Просто кинулось на нее что-то непонятное, рыжее или черное, растрепанное, грязное донельзя, чуть не одним прыжком половину палаты пролетело, повалило на пол, и покатились они, сцепившись, ровно две кошки.

Вылетел, зазвенел, покатился по полу наговорной ведьминский клинок.

Взвыла от ярости Степанида, оторвала от себя Устинью, а большего уже и не успела.

Это от бега да от ярости зашлась Устинья, а когда сцепились они с боярыней, о другом вспомнила.

Черный огонь полыхнул ярко-ярко.

Борис что есть силы Степаниду в лицо ударил, прямо ногой, отшвырнул от Устиньи. Он тоже не сразу жену узнал, осознал не сразу, что она это.

Голос ее, а вид?!

Да на огороде пугала красивее стоят!

Пара секунд ему потребовалась, а когда выпал, покатился по полу клинок, и вовсе понятно стало.

Уж не колбасу сюда боярыня резать пришла, наверное! Борис клинок в угол пинком отшвырнул, да вмешаться в драку бабскую не успел, Степанида сильнее оказалась. Отбросила она Устинью, а встать уже и не успела.

Было уже с Устиньей такое один раз, когда не пожалела она татя.

Вот и сейчас…

Не разум сработал, сила быстрее ее оказалась, полыхнул под сердцем черный огонь яростный – и, ему повинуясь, черным пеплом сердце Степаниды осыпалось.

Когда Борис ее ногой отбросил да к Устинье обернулся, та уже мертвая падала.

– УСТЯ!!!

Жена на него посмотрела, а потом что-то поменялось в ее лице. То ли глаза перестали гореть дикой лесной зеленью, то ли само выражение лица изменилось – Устинья прямо на полу обмякла.

– Боренька… ЖИВОЙ!!!

Борис ее с пола подхватил на руки, на стражу рявкнул. Где они только копались, болваны?!

– Лекаря! ЖИВО!!!

В дверях заминка возникла, кто-то побежал, топая. Борис на Степаниду покосился, даже и не понял сразу, что мертва она.

– Эту – связать!

Устю трясло всю, она за него цеплялась, рыдала так, что Борису за жену страшно стало. Нет, не за ребенка, о малыше он в ту минуту и не думал даже, а вот жена… Да что с ней такое?!

– Устя, Устёнушка… ну вот же я! Живой, все в порядке…

– Она… она убить шла!

И слезы потоком.

Борис глазами клинок поискал, сам встать не смог, куда уж тут, с супругой на руках, кивнул стрельцу ближайшему:

– Там нож в углу лежит, возьми осторожно да сюда принеси. Отравлен может быть.

Устя рыдала безудержно, потом Адам пришел, за руку ее взял:

– Государыня, что случилось?

Ответа он от Бориса дождался:

– Я в палате был, ко мне боярыня Пронская вошла. Говорить начала, а тут Устя на нее и кинулась.

– Государыня, живот не болит? Не тянет?

Если что Устинью и могло остановить, так только этот вопрос. Женщина слезы вытерла, дышать глубоко принялась, вдох, второй…

– Не знаю… Боренька?!

Когда б все заново случилось, Устинья бы так же поступила. И ведьму не одолеть без нее было, и за мужа она кого угодно порвала бы, а… ребенок что?! Что с малышом ее?!

И такой жутью ледяной пробрало по позвоночнику…

– Дай-ка я тебя осмотрю, государыня.

Устя в Бориса так вцепилась, всем ясно стало: мужа она от себя не отпустит. Адам только хмыкнул, Борису бровями показал, что все в порядке, он женщину и так осмотрит. А что делать?

Беременность!

У баб и так-то мозга мало, а в это время и последние мозги куда-то деваются. Так чудят… что там боярыня Степанида! Адам и не такое видывал, насмотрелся! А уж как родят, там и молоко в голову ударяет, что ли? Мужчинам бедным только выть остается, что тем волкам!

Дуря́т бабы, еще как дуря́т, и ничего ты с ними не сделаешь. Терпеть надобно.

– А вот мы сейчас сюда перейдем, на лавку, – заворковал Адам, помогая Борису поудобнее перехватить жену. – Вот, ляжем, ножки вытянем, дадим мне животик ощупать… хороший у нас животик, мягкий…

Устя уже и не сомневалась в том.

Она молодая, здоровая, да и сила у нее немалая, выносит она ребеночка и ро́дит легко. Чтобы волхва плод скинула, тот мертвым быть должен. Или уж вовсе беда какая случиться должна, чтобы у волхвы и на себя-то жизненных сил не хватило.

Да и что она такого делала, когда призадуматься? В возке она легко ехала. Ведьма ей урон нанести не успела сильный, все на себя бабушка приняла. Вот потом…

Верхом она скакала, а и то – уметь надобно! Дурак и на ровном месте себе бед накличет[28].

Бегом бежала?

Так не слишком-то далеко и бежать пришлось. И вот с боярыней она сцепилась, но та ее не успела в живот ударить, просто старалась от себя оторвать, отбросить… а вот силы потом сколько Устя выплеснула? Но… когда бабушке плохо стало, у нее и кровь носом шла, и голова кружилась, а Устинье вроде как и ничего?

Усталость есть, это понятно, но, в общем, Устинья себя хорошо чувствовала, она молодая, здоровая…

– Все равно, государыня, я бы вам посоветовал выпить успокоительное и поспать лечь.

Разумность совета Устя признала, настойку валерианы выпила, а спать наотрез отказалась.

– Боренька…

– Я с тобой побуду, солнце мое, никуда не уйду. Никогда.

Устинья со скамейки встать попробовала, пошатнулась, в мужа вцепилась. Потом вспомнила…

– Нож!

– Вот он лежит, Устёнушка.

Устя на клинок посмотрела.

Помнила она эту рукоять алую, до последней черточки помнила. А потому…

– Боренька, это надобно будет кузнецу отдать. Чтобы разбили, расплющили, в мелкую пыль растерли да переплавили. – И уже мужу на ушко, потихоньку: – Ведьмин это клинок, жертвы таким приносят.

Боря на нож посмотрел с отвращением.

– И меня им заколоть хотели?

А чего тут непонятного, можно и не объяснять. Не просто ж так пришла к нему боярыня Пронская? Где она, кстати?

– Мертвая она, государь, – один из стрельцов отозвался.

Борис и разбираться не стал, что да как, рукой махнул:

– Ну и пусть ее, палачу работы меньше. Репьеву скажите, пусть займется. Устя, почему ты прибежала так?

– Мне сердце неладное подсказало, – Устинья врать не стала… почти. Ее ж не спрашивали, где она была, когда беду почуяла. – Бросила я все и к тебе побежала… вот и успела чудом.

Борис вспомнил, как Устя на боярыню кинулась… да уж! Не иначе – чудом!

Еще б минута…

Нож рядом лежал, острый, из стали каленой, отблескивал синеватыми искорками, такой меж ребер не вонзится, а нырнет.

– Устёнушка… счастье мое!

– Боренька, не уходи, пожалуйста, побудь со мной?

Как было жене в такой мелкой просьбе отказать? Боря и не подумал даже.

– Конечно, любимая. Пойдем, ты полежишь, я рядом побуду.

Адам посмотрел одобрительно.

– Ежели что, государь, я тоже… рядом побуду.

Борис ему кивнул с благодарностью и с супругой за дверь вышел. Ежели кто и обратил внимание, что государыня вся грязная да растрепанная, то промолчал разумно. Длинный язык-то, говорят, с головой укорачивают, так лучше самому его прикусить. Целее будешь.

* * *

В своих покоях Устя в мужа опять вцепилась – не отдерешь.

– Полежи со мной, Боренька…

С супругой спорить государь не стал, послушался, рядом лег, обнял ее.

– Устёнушка, ты ведь не всю правду мне рассказала. Верно?

– Не всю. Не стала я при других. – Устя тихо говорила, чтобы никто не услышал, даже ненароком. – Я просто видела… ты, и нож этот, и у меня на руках кровь… мне так страшно было, Боренька! До безумия страшно…

– Бедная моя девочка.

И так это было сказано, что Устинья снова разрыдалась. От облегчения.

Все хорошо, успела она. Не зря она бежала, летела, не зря… в последнюю минуту, считай! Боря ее долго утешал, по голове гладил, как маленькую… Он бы и от другого утешения не отказался, да Адам шепнул, что лучше не надо бы. И так государыне тяжело пришлось, ни к чему еще добавлять.

Кое-как добралась до палат государевых Агафья, услышала от лекаря, что произошло, и на пороге чуть не осела, за сердце схватилась. Все же и у старой волхвы был свой предел, и сегодня она его перешла необратимо. Ею Адам и занялся.

Илья только ругался, понимая, что, когда б не Устя…

Все рухнуть могло бы. Вообще все. Основа спокойствия в государстве – преемственность власти да правитель умный, а такого и нет покамест. Устя еще когда родит, ребеночек еще пока вырастет… Восемнадцать лет Борису обязательно прожить надо, а лучше б и поболее.

Обошлось…

И слава Богу! Любому, в какого б человек ни верил.

Но нажрался Илья в этот вечер от души. Да так, что с утра обнаружил себя почему-то в лодке, на пристани, и долго думал, чего его занесло туда.

Хорошо еще, купаться не полез, а мог бы…

Злое зелье – вино.

* * *

К вечеру боярин Репьев пришел, государю доложился честь по чести:

– Допросил я боярина Пронского, и слуг его, и в палатах кого потребовалось, государь. Когда дозволишь рассказать?

– Дозволю, – Борис на жену посмотрел вопросительно. Устя уж успокоилась, а все равно за него цеплялась, да Боря и не спорил. Ему и самому рядом с женой спокойнее было. – Послушаешь ли, радость моя?

– Послушаю, Боренька. Самой интересно, отчего боярыня покушаться на тебя решила да как во всем этом замешана оказалась.

Боярин Репьев на государыню покосился, но промолчал. И государыня Любава делами государственными интересовалась живо, и эта – интересуется… ну так что ж? Главное, с советами да указаниями не лезет.

А еще Анфиса говорила, государь у них с Аникитой на свадьбе быть обещался и крестным отцом ребеночку стать. Как уж она добилась этого, не сказала, а только понял боярин, что с государыней Устиньей договорилась невестушка. Ну… когда так – и ему не в тягость что-то рассказать.

– Присаживайся, Василий Никитич, рассказывай, да кваску себе налей, когда захочется.

Боярин не отказался. И кваску плеснул, и выпил – устал он за день, почитай, и не присел ни разу.

– Дело такое, государь. Боярыня Пронская с невесткой своей близка была. Как овдовела Степанида Пронская, так и завела она полюбовника молодого. Уж прости, государыня…

Устя только рукой махнула: Вот уж нашел чем удивить, и не такого она в монастыре повидала.

– А молодых любовников прельщать надобно. Или самой моложе казаться, или деньгами их улещивать, или еще чем, подарками дорогими…

И с этим согласны были присутствующие. Любовь – там уж понятно, не знаешь, кого полюбишь, а просто так, плоть потешить? Мало кто из парней молодых на такое бесплатно пойдет.

– Вот невестка ей и помогала. Или боярыня – невестке радела. Сводила она невестку свою с теми, кому услуги ведьминские были надобны. Список я составил, государь вот приказал перебелить начисто.

– Оставь, почитаю потом. Что за услуги?

– Ох, государь. Кому зелье надобно было, чтобы у мужа… твердость повышалась. Кому наоборот. Кто для молодости себе зелья брал, кто и приворотными не брезговал… Там отдельно те, кто яды у ведьмы заказывал.

– Оставь, посмотрю. Потом решать будем, кого казнить, кого помиловать.

– Вот, государь, боярыне Пронской от того и денежка шла, небольшая да вкусная, и зелья ей ведьма давала бесплатно. А тут ведьме-то и конец настал. Может, поплакала бы боярыня Пронская да и смирилась, но тут у нее, как на грех, любовь приключилась. А от любви дуреют бабы.

Устя с этим и спорить не собиралась.

Дуреют?

Не то слово, как дуреют, и рука сама собой на живот легла. Прости, малыш, дура у тебя мама. А только ежели бы опоздала она сегодня, ей бы потом жизнь не в жизнь была. Все одно бы сошла она в могилу за мужем любимым.

– Уж прости, государыня, а только… захотелось боярыне к себе любовника присушить. А ведьмы-то и нет, и получается у нее, что ты ведьму в могилу свела.

Устя только головой покачала:

– Я-то почему?

– Самому бы знать хотелось, а только говорила боярыня, что с тебя все началось.

Устинья только головой покачала:

– С меня ли? Или с того, что Федьку они женить решили? Прости, Боренька, я бы и правда не побрезговала ведьму извести, а только меня там и рядом не было.

Борис только рукой махнул:

– Не обращай внимания, Устёнушка. А на меня-то боярыня зачем покушалась, али я тоже ведьму какую казнил, да и не заметил?

– Нет, государь. Ты на Устинье Алексеевне женился, а боярыня… Слепому видно, что для государыни ты жизни дороже.

Тут уж покраснели все. И боярин, и Борис, и Устинья. А только говорить-то все равно надо…

– Вот потому, государь, на тебя и покушались. Подумала боярыня, что твоя смерть для государыни мучительнее всего будет.

– Не ошиблась…

Устя тихо-тихо шептала. Только Борис все равно услышал, и такая нежность его затопила…

Как же повезло ему!

Уж и не рассчитывал он на такое счастье, что его самого полюбят, ради него, не ради короны, не ради власти али связей каких… Усте он сам дорог, никто другой ей и рядом не надобен. И смотрит она на него сияющими глазами, и не играет. Таких, как боярыня Пронская, не обманешь, от них и захочешь скрыться, так не получится.

– Счастье мое…

Боярин Репьев откашлялся, царской чете напомнил, что не одни они в покоях.

Улыбнулась Устинья, пальцы с Борисом переплела.

– А нож у нее откуда, боярин?

– А тут другая история начинается, государыня. Ведьму-то извели, а дела ее поганые остались, никуда от них не деться. Ведьма эта вроде как чернокнижница была. А чтобы Книгу эту самую перенять, надобно принести в жертву того, кто от рода чернокнижников останется. Чтобы, значит, через общую кровь Книга хозяина поменяла.

– И принесли они в жертву сестру мою, Аксинью. Потому как Федор ведьме родственником приходился, хоть и дальним, и более от рода никого не оставалось.

– Верно, государыня.

– Догадалась я, боярин. Только Варвара Раенская могла мою сестрицу глупую из покоев увести. А боярыня Степанида тому способствовала.

– И снова верно, государыня. Раенские да Мышкины родня, хоть и дальняя, да и Пронские через ведьму… и всем им появление на свет новой ведьмы выгодно было.

– Неудивительно, боярин. Кто Аксинью-то сманил?

– Варвара Раенская сама не успевала везде, полетела она к Мышкиным, боярин Фома хоть и собирался, а покамест боярышню в монастырь не отправил. Так Варвара ей и предложила ведьмой стать, за себя отомстить.

– Не пришлось долго уговаривать, – Борис поморщился даже. Вот ведь… Вивея и Устинья внешностью похожи очень. А только там, где Устинья сто раз подумает, Вивея без раздумий сделает. И совесть ее мучить не будет – с чего бы? Она ж достойна всего, в том числе и трона, и короны… и плахи. Вот куда бы ей самая прямая дорога.

– А боярыня Степанида тем временем к Аксинье отправилась. И увела ее из палат государевых. Две девицы, две дурочки…

– Не проще ли было Аксинье предложить Книгу приручить? Обиды и зависти у нее б на четыре Книги хватило?

– И про то я боярина да холопов спросил, государыня. Холопы видят много, только молчат, а тут радость им выпала за все поквитаться. Не любили они Пронскую-то. Ни Евлалию, ни Степаниду. Как разговаривали Раенская с Пронской, так и решили, что Аксинья глупа слишком. Рано или поздно она б тебе во всем призналась, обида у нее временная, а привязанность к семье – постоянная.

Устя всхлипнула, лицом в ладони уткнулась.

– Ох, Аська…

Переглянулись мужчины, боярин головой покачал, мол, потом я тебе, государь, все подробнее обскажу. Думали бабы, и кого, и как, да только Аксинья слишком уж глупой им показалась. Даже не в ее привязанностях дело, а просто с дурой свяжешься, так потом бед не расхлебаешь, лучше уж никакого друга, чем дурак.

– Дальше уж вовсе просто было. Степанида сестру твою, государыня, привезла, Варвара с Вивеей за Книгой заехали. Варвара от мужа знала, где та лежит, да и Любава говорила. Вивея Мышкина Книгу в руки взяла, Варвара собой рисковать не хотела. Боялась она, что Книга разум ее сожрет или еще как подчинит… знала и боялась. Так что Книгу Вивея брала, а Варвара… когда б что не так пошло, у них еще Аксинья была. Книга и ее признать могла.

– Стервы.

– Потом что-то не так пошло. Вроде как перехватили ведьм, да и уничтожили.

– А боярыня Степанида?

– Ее там и не было как раз. Ей любовник весточку прислал, она к нему и кинулась.

Устя только головой качнула:

– Столько боли, столько смертей… И ради чего?

Боярин Репьев только головой покачал:

– Дуры, вот как есть – дуры, государыня.

Устинья и не сомневалась.

* * *

Как боярин откланялся, она на Бориса посмотрела.

Муж ей влюбленным взглядом ответил.

– Устёнушка моя, радость моя…

– Боря… любимый!

– Я для тебя и правда жизни дороже?

Знал он ответ. А все ж… Устя ему навстречу потянулась.

– Я бы без тебя умерла.

И так это прозвучало, что у Бориса по спине холодок пробежал.

– Любимая моя, радость моя…

Сколько слов на свете придумано, а для того, чтобы чувства свои выразить, все одно их слишком мало будет. И смотрят двое в глаза друг другу, и понимают, что жизнь у них одна на двоих, и сердце на двоих одно, и дыхание тоже, не жить им друг без друга.

И губы встречаются, и руки переплетаются, и столько нежности в тихом шепоте…

Все у них еще будет.

И закаты, и восходы, и радости будут, и неурядицы, без которых жизнь не обходится, а только вспомнит Устинья, как могла мужа потерять, – и замолчит.

Вспомнит Борис, как жена жизни своей не пожалела, на его убийцу кинулась, – и тоже промолчит лишний раз. И поссориться им не удастся.

Все у них хорошо будет.

Глава 12

Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Соколовой

Вот сейчас я могу и назад оглянуться, и сравнить случившееся. И до конца разобраться, что в той, черной жизни со мной сделали.

Ежели сравнивать начать, в той жизни мы с Федькой впервые на ярмарке переведались. Ни силы я своей не знала, ни воли не имела, ровно кукла была послушная. В этой жизни Федька меня сначала в подворотне увидел, где во мне сила полыхнула, а потом уж на ярмарке, тут похоже все шло. Только я уже была другая. Совсем другая.

А так и Михайла к нему приблудился, и нянюшка болела долго.

Только вот в той жизни я за няней не ухаживала, а в этой чуточку иначе все пошло. И Федька со мной разговаривать взялся, не только с отцом моим. И Истерман, и Любава…

В той жизни посмотрели на меня, поняли, что сильна, да покорна и глупа, в самый раз подхожу Федьке, да и отбор объявили. В этой жизни Федьке, как и в той, сначала Утятьеву про́чили, потом на меня заменили. Только в той жизни это было с материнского благословения, а в этой…

В этой меня и похитить пытались – тут уж Истерман постарался, – и убить, дело рук ведьмовских явно. Или… или не убить?

Скорее – проверить?

Верку, дуру невезучую, порча в могилу свела. А меня бы, как волхву, затронула она?

Так-то да, но о могиле речь и не шла бы. Когда вспомнить, пару раз перед отбором и в той жизни дурно мне становилось. Тогда я и не подумала ни о чем, дурно и дурно, может, простыла али съела чего несвежее. А ведь это сила внутри меня могла порчу отражать, со злом бороться.

Да, могло и такое быть, еще как могло.

Проверили меня, в той жизни порадовались небось, что самородок нашли в навозе, в этой огорчились. Вроде как и кровь-то хорошая, и Федора тянет ко мне, ан слишком сильна да неуправляема боярышня, не надобна такая Любаве. Не ко двору.

А Федор с цепи все чаще срывался.

Чернокнижный ребенок, что поделать…

Мамаша Любавы, потомственная ведьма чернокнижная, в Россу приехала, от огня спасаясь, тут и дочь первую родила, Сару. Потом мужа она бросила, второй раз замуж вышла, за боярина Захарьина. А только боярину наследники надобны. А у чернокнижных ведьм с детьми завсегда беда.

Не могут они много детей родить, одного, может, двух, и то двоих нечасто. Так им природа мстит за извращение естества.

Пришлось Инессе к чернокнижному ритуалу прибегнуть, родных боярина Никодима в жертву принести. Двоих детей она ро́дила, а только дети-то порченые получились.

Сами они род свой продолжить не смогли бы уже, только ритуалом черным. Только так и никак иначе, и знали об этом оба. Потому и боярин Захарьин, видать, не женился, не хотел никому жизнь портить. Он и в черной жизни моей холостяком прожил, как свекровь его ни старалась сосватать, не поддался. Это я хорошо помню, он до того умер, как я в монастырь ушла, Руди тогда еще весь черный ходил, дружили они крепко, вместе по бабам ходили…

Но ежели Даниле Захарьину жениться было не обязательно, то Любава, свекровка моя, трижды про́клятая, замуж за царя вышла. Без любви, понятно, там, может, и мамаша ее постаралась или сестрица. Настоечку какую дали, заговор сделали – на такие дела ведьмы большие мастерицы. Женился на Любаве Иоанн Иоаннович, а только без наследника долго б он ее держать не стал. Натешился, да и пошла вон!

А Любава-то ро́дить без ритуала черного и не может.

А ритуал жертву требует…

Как и когда сошлась Любава с Рудольфусом Истерманом, то мне неведомо. Но и сошлись, и нашли друг друга, и ритуал провели, и Федька на свет появился, ни на мать не похожий, ни на отца. И еще более порченый, чем мать и дядька его. Отсюда и припадки его, и интересы странные, и прочее… Ко мне он ради силы моей потянулся, понял, что может ко мне присосаться.

И то…

Любава ему втихаря кровь Истермана давала, только так Федьку утихомирить можно было. И то, срывался он через раз, девок убивал, людям боль любил причинять.

А потом на Истермана Великий магистр Родаль вышел.

В той моей, черной жизни все у них получилось. И засилье иноземное в Россе, и Федор на троне, покорный да управляемый, все один к одному сошлось. Красота, да и только.

В этой жизни магистр не добился ничего. Но это уж потом…

Любава, когда Федька расти начал, подстраховаться решила. На Борю аркан накинула, а чтобы уж точно получилось все у нее, свою племянницу ему подсунула. Мужчины тоже первую женщину… запоминают. Вот Боря и оказался к Евлалии Пронской привязан. Тогда она еще Евой Беккер была, потом уж в православие перешла, за боярина Пронского замуж вышла. Потому и Любава боярыню Степаниду к себе приблизила. Не чужой человек все ж.

И потянулись годы…

Боря на Маринке женился. Ламия, конечно, аркан чужой почуяла, а только мужа от него избавлять не стала, просто чужое колдовство подправила. А подправила, надо полагать, не слишком умело, лучше свое с самого начала начинать, чем чужое переделывать. И жила в свое удовольствие.

Потом о ребенке задумалась, не хотелось ей с Россой расставаться: тут и безопасно, и власть, и мужчины на любой вкус, и не подозревает ее никто… В той моей, черной жизни она до Ильи, брата моего, добралась и его выпила, и через него Машеньку с малышом.

В этой я ее колдовство порушила.

В той жизни я и не думала ни о чем таком, а Маринка меня тоже почуяла. И решила моего ребенка в жертву принести, а своего ро́дить. Тут и Федька подошел бы…

Я даже в той жизни от Федьки затяжелела, а вот выносить не смогла, видимо, вовсе уж там нечисть была гадкая. Потом все в клубок свилось, понеслось, как тот самый клубок с горы.

Когда б не полюбила я Борю, может, и не случилось бы ничего. А только часть сил моих он получил, даже ничего не делая для того. И сошлось все, аркан Евы и Маринка ослабила, и я… да и сам Боря силен. Когда б рванулся он, по Еве бы так хлестнуло, костей не собрала бы.

А тут как раз и предложение от магистра Эваринола подоспело, все одно к одному сошлось. И Бореньку убили…

После того и я умерла.

Ребенка я потеряла, да и был он нежизнеспособен, силы от меня не получал Федор почти, а тут и Маринка мстить решила. Надо полагать, потому я с ведьмами и не встретилась. Сильны были Беккеры, а только ведьма против ламии?

Нет, тут я б на ведьму не поставила много. Вот ламия их и перевела потихоньку, ей шум не надобен был. А как Любава без поддержки осталась, так и иноземцы силу взяли, закружились рядом с Федором, на себя потихоньку одеяло перетянули. Вот и ладно получилось.

А я жила, ровно во сне дурном, в монастырь попала, там уж в себя приходить стала.

А потом – Верея.

Как же все сплелось, какой гадючий клубок в той жизни меня затянул, в этой-то жизни чудом я с ним разобралась.

А где были в той жизни бабушка и Добряна? Велигнев и Божедар? Бабушка во время эпидемии погибла, Добряна… Не знаю, наверное, вместе с рощей сожгли ее. Как рощу жгли, я еще помню.

Велигнев?

Мог он и не сразу отозваться. А может, и на него у магистра Родаля что нашлось, откуда ж мне знать?

Божедар? Могли и его тогда убить, а могли и другого кого, не ведаю я точно. Мог он в той, черной жизни и не вмешаться просто. Плетью обуха не перешибешь, с дружиной малой с войском целым воевать не станешь, да и кто бы после Федора на трон сел? Смута?

Могло и такое быть.

В этой жизни все иначе, совсем иначе. И я смотрю на Бореньку, который безмятежно спит рядом, и рука его на моем животе лежит, защищает. И внутри меня растет наш ребенок.

А Федора нет. И Любавы. И всей ветки ведьминской тоже, и много кого еще они за собой утянули. А я не жалею.

Кто-то скажет, что я чудовище бесчеловечное, что ж, пусть. А сначала пусть за нелюбимого замуж выйдет, ребенка потеряет, любимого похоронит, в монастырь на десять лет уйдет, смерти своей в глаза посмотрит…

Тогда пусть и осуждают меня всласть. А сейчас…

На все я готова ради своих родных и близких. А права я там или нет…

Пусть Матушка-Жива меня судит, когда я пред ней предстану. А до всех остальных мне и дела нет.

И полетело, понеслось время, ровно стрела, из лука выпущенная…

* * *

– Упокой, Господи, душу рабы твоей…

Аксинью в Соборе отпевали, стояли рядом с гробом ее Илья, с рукой на перевязи, Агафья на клюку опиралась, Устя – муж ее поддерживал. И в лице у царицы ни кровиночки не было.

Бояре глядели, перешептывались:

– Переживает, бедненькая…

– Как бы не скинула, от горя-то…

– Какое тут горе? Не дружили сестры, про то всем известно…

Шепотки по Собору ползали, ровно змеи ядовитые, в кольца свивались, Устя половину слышала, а вторую и слушать не хотела.

Не получилось у нее все ровно и гладко.

Не сбылось…

А так хотелось, чтобы были все счастливы, чтобы Аська замуж вышла, тоже деток ро́дила, чтобы семья была большая… Илью отстояла она, а вот сестру погубила.

На горе себе Аська царевной стала, да только не поняла, что никому доверять нельзя. И Устя не поняла, а только времени у нее побольше было. С нее и спрос. А она позволила о себе подумать, позволила счастливой быть безоглядно…

Не уберегла.

И что толку о вине да невиновности говорить, что толку волосы на себе рвать… Только одно и осталось: обрядить сестру, словно принцессу. А еще…

На это она уговорила Бориса.

Сегодня, чуть позднее, и Федора с Михайлой отпоют и похоронят. В Соборе, в усыпальнице государевой, с соколом, выбитым на плите… Не надо бы туда Федора, ну да ладно! Сейчас признаваться, что не сын он Иоанна Иоанновича? Грязью семью царскую замарать?

Нельзя такого допустить, и боярин Репьев с тем согласен, на иконе поклялся он, что, кроме него, никто о словах Истермана не узнает.

Никто и никогда.

Аську туда же положат, и сделала Устя так, чтобы рядом с гробом Михайлы и ее гроб был. Аська его все ж любила… в той жизни точно любила, в этой влюбилась без памяти, да и в той все бы она для мужа отдала. А он и тогда Устинью любил.

В той жизни эта любовь всех их троих сломала, в этой три жизни сберегла, а то и поболее. Пусть лежат Аксинья и Михайла рядом, а пройдет время, и снова Жива-Матушка их души на землю вернет, в полотно вплетет узорчатое…

Время пройдет…

Прости меня, Асенька, виновата я перед тобой. Прости, если сможешь, а я себя никогда не прощу.

* * *

– Ваше величество!!!

Не любил Филипп лишней ажитации, на пажа с недоумением посмотрел.

Это еще что такое?!

– Ваше величество, гонец примчался, говорит, Орден Чистоты Веры уничтожен!

Филипп едва не сел, где стоял. Повезло, по саду прогуливался, под рукой кусты роз были, вот за один он и схватился. На ногах устоял, а руку изранил, выругался зло… не до руки сейчас!

– ЧТО?! КАК?!

– Государь, гонец прискакал, сказал, что над замком гроза разразилась такая, что смотреть страшно было, молнии били, сверкали, башни от них обрушились…

Придворные сусличками замерли. Такое услышать!

Да о таких случаях правнукам рассказывают.

– Божий гнев…

Кто сказал? А поползло потихонечку, не замолчать…

Филипп откашлялся:

– Что Великий магистр?

– Магистр Эваринол мертв. Несколько рыцарей выжили, но сейчас они не могут даже говорить. У них переломы, да еще гроза была, камень… кто бредит, кто как, люди их выхаживают, но боятся, что бедняги Богу душу отдадут.

Филипп голову склонил, вздохнул:

– Что ж… надобно розыск послать к развалинам замка. Разобраться, как там и что произошло, мертвецов похоронить…

А еще документы вывезти, ценности разные, кладовые вскрыть, посмотреть, чем поживиться можно. А что? Орден, считай, мертв, а Филипп жив.

Версия?

– И священника обязательно туда привезти. Когда это и правда кара божия, надобно освятить место нечистое.

Придворные закивали. Филипп прогулку прекратил, отправился к себе, приказал лекаря позвать. Пусть руку перевяжут… что за роза у него такая растет? Сволочь, а не роза! Да и куст этот срубить! Чтоб неповадно было.

* * *

Поздней ночью лежит король в своей кровати. И то ли снится ему, то ли взаправду все происходит.

Открывается дверь спальни, человек входит.

Как он во дворец попал, как мимо людей прошел?!

Не знает Филипп.

Фаворитку свою толкнул – та и глаз не открыла, не охнула даже. А там и сам Филипп двигаться уж не может.

Стоит рядом с ним старик, смотрит сурово. На старике балахон из простого полотна, на ногах непонятное что-то… Где ж король лапти мог увидать?

На плече старика ворон сидит, смотрит недобро.

И под взглядом птичьим, умным, чувствует его величество себя червяком. Сожрут – не подавятся…

Сказать хочет, а не идут слова, шевельнуться бы – да сил нет…

Молчит старик, кажется, вечность уж молчит, Филиппа ужас прошиб едва не до медвежьей болезни. А потом заговорил Велигнев, тихо-тихо:

– Не надо тебе на Россу лезть, государь. Протянул туда руки магистр Родаль, тут его и смерть нашла, безвременная. На твоей земле его замок стоял, ну так радуйся. Все, что им принадлежало, твое будет. А сам не лезь туда более…

Филипп спорить и не собирался. Как-то так убедительно у старика получалось… не обмочиться бы! Куда там спорить!

– Ты меня, государь, не забудешь. А чтобы верил, что не видение я, не морок…

Махнул рукой старик, ворон с его плеча сорвался – и в стену влетел.

Не разбился, нет. Только на мраморе белом черное пятно отпечаталось.

Ворон.

Крылья, видно, перья… Поневоле Филипп зажмурился, а когда глаза открыл, никого уж и рядом не было. И руки-ноги слушались.

Тут уж король так заорал – балдахин едва не рухнул.

Стража вбежала, фаворитка с кровати слетела, король орет, ногами топает, суматоха поднялась… и было, было, отчего ей подняться. Потому как в спальне королевской, на панели из драгоценного золотистого ромского мрамора, и правда черный ворон отпечатался.

А старик?

Искали…

Не нашли ни старика, ни следа его. А ворон остался. Подумал Филипп, да и переехал в другую спальню. А эту закрыть приказал.

И о мыслях своих он тоже как-то позабыл. Думал он ранее жену Бориса отравить, свою племянницу ему подсунуть, а тут и раздумал, да резко так. Найдет он, куда девку пристроить, а туда не надобно! Вот просто не надобно…

Не слабость это! Просто захотелось! Или кто-то решит с королем спорить?!

* * *

Велигнев шел себе спокойно, песенку насвистывал.

Ворон на плече сидел, покачивался при движении, когтями держался. Недоволен был – чего это еще такое? Его мороком разных всяких пугать?!

Ладно уж, потерпит он ради хозяина! Подождет.

А покамест на Россу они возвращаются.

Домой.

Счастье…

* * *

Руди по сторонам смотрел с грязной телеги.

Позорной телеги.

Кто бы мог подумать, что так вот все кончится? Все будет…

Телега.

Дорога к лобному месту.

Палач, который уже ждет…

Легкой казни не будет, не пощадил Борис. Руди почти и не пытали, он все сам выложил, а вот помирать он будет больно.

На колу.

Несколько дней. Кол с перекладиной будет, чтобы не сразу умер Истерман, а палачу приказано его поддержать, чтобы помучился подольше. Когда Руди об этом узнал, с ним истерика случилась, кричал он, бился, пытался голову себе о стену разбить – не получилось ничего. Палачи у Бориса опытные, жестокие.

А казни растянутся надолго. Может, дней на десять. Первым он умрет, а потом каждый день рядом с ним будут другие умирать.

Пауль Данаэльс. Боярин Фома Мышкин – знал он, что доченька его затевает, знал, не остановил. Кое-кто из рыцарей. Еще бояре – много кто в заговоре замешан оказался.

И милосердия не будет.

Не пощадит государь, у него жена ребенка ждет, и ради них он всю гнилую поросль выполет.

Старался Руди себя в руках держать, а только когда телега к помосту подъехала, не выдержал, в истерике забился, почти на руках его на помост внесли, вшестером прижимали, чтобы не вырвался.

А потом…

Потом было очень много боли. И жалеть Руди было некому, разве что кидаться камнями в него запретили. Но это не из милосердия, а чтобы сознание не потерял или не убили раньше времени.

Истерман прожил еще почти два дня. К тому времени на площади еще восемнадцать кольев стояло.

* * *

– Уезжаешь?

Не подружились Борис и Божедар, а все ж государь не против был богатыря при себе оставить. Надежный он. И не предаст.

– Прости, государь. Тесно мне тут, душно.

– Когда позову – придешь на помощь?

– Дай Род, государь, не понадобится тебе моя помощь. А коли позовешь – приду.

Борис с руки перстень с лалом снял, богатырю протянул.

– С этим кольцом тебя в любое время ко мне пропустят.

Доверие.

И взаимопомощь. То, что мужчины друг другу предложили. Столкнулись в Великом Нево сом и щука, переглянулись да и поплыли себе в разные стороны. Нечего им делить, разные они.

И мужчины разошлись.

Божедар на коня вскочил, уехал.

Борис в покои вернулся, жену обнял. Устя даже и спрашивать не стала.

– Тяжко богатырям среди суеты да колготы нашей, не по их плечам интриги да подлости.

– И то верно, Устёнушка… Посиди со мной.

Устя к мужу прижалась покрепче и молчала. Рядом они, теплом делятся, греются друг об друга, как два птенца в одном гнезде, и не надо им сейчас ничего более.

Рядом беда прошла, смертная, лютая… Осознают они это сейчас и жизни радуются.

И хорошо им рядом. Так родными и становятся по-настоящему, душами врастают, сплетаются…

* * *

– Неспокойно мне, матушка.

Металась Машенька по комнате, то к окну подойдет, то к двери, то опять к окну.

Неспокойно ей, страшно. Но не ворчала боярыня Татьяна. Поймала чадо, по голове ее погладила ласково.

– Спокойнее будь, Машенька, маленький тоже волнуется.

– Матушка! Илюша там! А я…

– А за тебя и Вареньку спокоен твой муж. Это главное.

Боярыня Татьяна совсем своей у Заболоцких стала, считай, что ни день приезжает, то к дочери, то к боярыне Евдокии. Сдружились бабы, беседуют спокойно, Вареньку маленькую тискают всласть, Машу успокаивают. А той все равно тревожно. Уж и весна прошла, уж и дороги просохли, ан не едет любимый муж! А почему?!

Что его задерживает?!

И не любить горько, а когда любишь, то вдвое горше бывает.

Ох, Илюша…

Вздохнула Маша, от матери отстранилась, живота своего коснулась.

– Толкается… Хотелось бы мне, чтобы Илюша хоть к родам приехал!

– Приедет, обязательно. А когда и нет, причина у него важная. Сама знаешь, Машенька, строг наш государь и от ближников своих многое требует.

Боярыня за зятя стояла – горой. А что ж и не постоять?

И неглуп, и уважителен, и Машеньку любит, и Вареньку признал, грех прикрыл, и не попрекает в том, а что у царя на хорошем счету, так это уж вроде вишенки в пирожке вкусном.

Обхватила себя Машенька руками, вздохнула горестно, а выдохнуть и не успела толком. Копыта по двору застучали, голос разнесся звонкий:

– Гостей встречайте!

И, как была, ринулась Маша в дверь, повезло еще – наружу та открывалась. А когда б внутрь, так боярышня ее б и с петель снесла, к мужу торопилась. По лестнице слетела, на двор…

– Илюша?!

Чудом поймал супруг свое сокровище кругленькое, когда она уж, ногой запнувшись, со ступеней летела.

– Машенька!

– ИЛЮША!!!

А больше ничего Машенька и сказать не смогла, прижалась, вцепилась в плечи широкие – и затихла так.

Рядом!

Любимый, родной, самый-самый… единственный – РЯДОМ! А больше-то ей и не надобно ничего! Только лицо почему-то мокрое…

Потом уж наговорятся они всласть, потом расскажет Илья о заговоре, как страшную сказку, а Машенька послушает. И будет за руку его держать, осознавая, что обошлось.

Потом, все потом. И разговоры потом, и встречи, и даже вежливость – да и не ждал ее никто. Видно же – ни до кого нет дела молодым, нечего лезть к ним!

А сейчас…

Зашевелился в животе ребенок, словно решил с отцом познакомиться, ножкой пихнул… и уже Илья в совершенно дурацкой улыбке расплылся, руку приложил.

– Машенька?

– Говорят, мальчик будет…

– Мальчик… Мишенькой назовем?

Хоть и не любила Устя Михайлу, а Илья вот так для себя решил. Сестре он не скажет, конечно, ни о чем, а сам…

Не были они с Михайлой друзьями, и не стали б никогда, а только сестру его Ижорский любил по-настоящему и собой ее закрыл. Хорошее имя.

Правильное.

– Мишенька? – Маша имя на вкус попробовала, понравилось ей. – Любо, Илюшенька.

И забегая вперед: по осени родившийся ребеночек действительно мальчиком оказался, не соврали в этот раз бабки да приметы. Михайла Ильич Заболоцкий. А для матушки своей, для отца и сестрицы Вареньки – Мишутка.

Мишенька…

* * *

Семья Ижорских особого дохода никогда и не знала, перебивалась с хлеба на квас. Раньше-то еще полегче было, а вот как лавка вспыхнула то ли от уголька неловкого, то ли от руки подлой, и вовсе тяжко стало. Муж тушил ее, да обгорел сильно, не выдержал ожогов, да и помер. Осталась вдова одна, да детей шестеро, младшему уж восемь лет, а все одно, не получится у нее тулупы шить, и жить им, считай, и негде, и не на что, едва не в сарае ютятся…

Ежели и дальше так будет…

Надорвется мать, пойдут батрачить девки, а кто и с пути собьется, наймутся, куда смогут, парни… Лила тихонько слезы Надежда Ижорская, знала, что не пережить ей следующей зимы.

Да она-то ладно!

Дети как?!

Когда во дворе кони заржали, копыта затопали, встрепенулась несчастная, не ждала она уж от жизни ничего хорошего, ну хоть младших бы спасти! Хоть кого…

Выглянула она за дверь – там человек стоит неприметный, смотрит спокойно. А конь у него – всем коням конь, таким бы и боярин не побрезговал. И люди за его спиной оружные…

– Боярин? – робко Надежда спросила. Не ждала она уж ничего хорошего от жизни…

– Не боярин я, матушка. Гонец государев. Ты ли Надежда Ижорская, Михайлы Ижорского мать?

– Был у меня, милсударь, сынок Михайла, да сгинул давно.

– Волосом светлый, глаза зеленые…

Описал посланец Михайлу четко, Надежда даже зажмурилась, ровно сына увидела.

– Что он… помощь ему надобна?

Покачал головой гонец:

– Послушай указ государев, матушка. Там и ответ мне дашь.

Слушала Надежда, себе не верила.

Ее Михайла, точно ее, и мужа ее назвали, и отца, и детей он всех перечислил, кроме двоих младших, о которых и не знал… Ее Михайла в Ладоге оказался.

И государя спас.

И государыню.

А те в благодарность ему чин боярский даровали да дом на Ладоге. А еще из казны вспомоществование, которое Надежда получать по четвертям года будет, как положено. А когда соберутся дети замуж али, там, жениться, им казна тоже приданое выделит. Или на обзаведение.

Надежда только и могла, что глазами хлопать.

– А как… что…

Покачал гонец головой. Так и знал он, что с бабой этой деревенской боли головной не оберешься, а только когда сказал государь… надобно так!

Два дня она вещи собирала, на телегу грузила. Еще дней двадцать они до столицы ехали, в возке, ровно бояре…

А уж там, когда привезли ее в дом хороший, каменный, на подклете высоком, когда вокруг холопы закружились, когда жалованную грамоту ей принесли от государя…

Только там и поверила во все Надежда. И рыдала долго, вспоминая сына своего непутевого.

Рыдала, понимая, что, останься он рядом с ней… да разве ж можно было его удержать? А сейчас… умер ее Мишенька героем, добрую память по себе оставил.

Мало ли это?

Много ли?

Потом ее дом государыня Устинья Алексеевна посетит, поговорит ласково. Подтвердит, что правда все, истинная. Да и как не подтвердить?

Зеленые глаза и Михайле, и детям всем от матери его достались. Такие же, бедовые… только теперь они уж у Устиньи ярости не вызывают.

Михайла перед ней свою вину искупил. И поступком своим, и жизнью, оплачен счет и закрыт. Кто старое помянет, тому и глаз вон.

Потом уж она Надежду Ижорскую на могилку к Михайле сводит. Там и поплачут они обе вдоволь, одна о сыне, а вторая – прошлое свое отпуская. И станет им обеим легче.

Это будет потом.

А еще постучится однажды вечером в двери дома Ижорских человечек неприметный, который Надежде и передаст сумку большую.

Так и так, деньги у сына вашего были, приказал он все семье его отдать. И мне за ту работу хорошо уплачено, благодарствуйте, да и прощайте. Хорошо, что ехать не пришлось невесть куда да вас разыскивать.

Не надеялся Михайла уцелеть в ту ночь. Знал, что ежели жив останется, то чудом будет великим. А денег-то он собрал достаточно, надеялся с Устиньей убежать…

Что ж.

Когда нет – то и на все плевать!

А только кто голодал да холодал, тот и цену деньгам хорошо знает. Не бросать же, и в монастырь их Михайла отдавать не захотел. Навидался он попов в странствиях своих.

Оттого и на хитрость пошел. Заплатил он одному человечку, который делами тайными занимался. Заплатил, с просьбой, когда помрет Михайла, к его семье съездить, деньги им передать.

Так оно и вышло.

И Михайлу не пощадила жизнь, и человечек… не смог он сразу поехать. Пока розыск учинял, пока разбирался, куда ехать, тут уж Ижорские и сами на Ладогу приехали.

Проверил он все еще раз да и принес матери Михайлы деньги. И письмецо с ними короткое.

Прочитала его Надежда, слезами улилась.

«Матушка моя любимая!

Прости меня, дурака, да помолись за меня. Сестренок поцелуй, братишек. Бате о деньгах не говори, пропьет еще, а ма́лым приданое надобно. Да и тебе хорошо бы чего на старость иметь.

Ввязался я в дело страшное и свернуть уж не смогу. Чует сердце смертушку.

Прости, что знать о себе не давал, дураком я был. Коли уцелею, приеду к вам, заберу вас на Ладогу. А когда не получится – все одно, люблю я вас. Только сейчас это понял.

Сын твой непутевый, Михайла».

Хотел Михайла и Устинье грамотку написать тогда, не осмелился. Более того, не надо ему было.

И он любил, и она о том знала… чего еще-то?

О чем пергамент марать?

Матушка – то дело другое… Только на грани смерти осознал Михайла, что другим тоже больно бывает. Что-то понял, переосмыслил и успел в последнюю минуту. Везде успел.

Надежда ту грамотку до конца жизни сохранила, в гроб приказала к себе положить. А еще…

Михайла – в семье Ижорских родовым именем стало.

Денег Михайла столько семье оставил, что и на обзаведение парням хватило, и дело свое открыть, и девкам на богатое приданое, с которым их в богатые семьи купеческие взяли…

Все у них хорошо сложилось. А спустя несколько десятилетий Ижорские и не раз еще род свой прославят. И адмирал знаменитый из их рода выйдет, и гордиться своим предком, хоть и не прямым, будет, не ведая правды. Да и не нужна она им. Ни к чему.

* * *

– Тужься, Устенька! НУ!!!

– Ой, мамочки!!! Ай-й-й-й-й-й-й!!!

Орала Устя от души.

Не довелось ей в той жизни рожать, только ребеночка терять на раннем сроке. Тоже больно, а все ж не так.

А в той жизни… да что ж он здоровый-то такой?!

Бо-о-о-о-о-о-ольно!

А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

– НУ!!!

Агафья за руку внучку схватила, силой своей кольнула, заставляя вспомнить, что волхва она, не овца жертвенная, – и Устя невольно и свою силу на волю отпустила.

И та вспыхнула под сердцем черным огнем.

Боль так полоснула, что в глазах потемнело.

И одновременно с этой вспышкой раздался крик младенца:

– У-У-У-У-У-А-А-А-А-А-А-А!!!

Орал только что рожденный Сокол с такой душой, что все палаты небось слышали!

Что далее было, Устя почти и не чуяла. Как ребенка ей дали – вот тут поняла.

Маленький, красненький, волосы темные, а глаза – серые, как у отца его. Ровно небо грозовое.

И кряхтит грозно, и в грудь сразу впился – понимать же надо! Он родился, он трудился, а его еще и не кормят?! Тут кто хочешь заорет!

Переодеть Устю уж не успели, Борис влетел на крик детский, яростный.

– Устёнушка!!!

А Устя полулежала и мужу улыбалась ласково.

– Боря… на тебя он похож.

Подошел Борис Иоаннович, на сына посмотрел, на жену… и столько счастья в его глазах было, что не сдержалась Устя – заплакала.

– Боренька…

В той жизни она от горя да тоски смертной плакала, в этой от счастья. А все одно слезы катятся, только почему-то сладкие они на вкус.

Малыш нахмурился, капля ему на нос упала, не понравилась, закряхтел недовольно…

– Маленький такой… спасибо, любимая…

И по столице ударили колокола, возвещая – есть у царской четы наследник. Есть новый государь из рода Сокола! Царевич Алексей Борисович!

Рядом Агафья улыбалась.

Она от внучки не отходила. Чувствовала она себя уж вовсе слабой, понимала, что недолго ей осталось, может, год, а может, и того нет. И радовалась, что малыша успела на руках подержать.

Счастье же.

Настоящее счастье.

* * *

Два года еще проживет Агафья Пантелеевна, и Мишеньку успеет потискать, и на маленького Алешеньку налюбоваться, и даже на второго малыша, которого Устинья через полтора года родит. На младенчика Дмитрия Борисовича…

А потом уйдет к себе однажды в опочивальню, да и не выйдет оттуда. Время пришло.

Отнесут ее в рощу, да там и похоронят. И прорастет над старой волхвой белая березка.

И побегут годы.

Победы и радости, болезни и горести, ничто царскую семью не минует.

Восемь детей родит мужу своему государыня Устинья Алексеевна, любовью народной будет пользоваться. Пятеро мальчиков, три девочки. К девочкам едва ли не с рождения присватываться начнут принцы заграничные, но тут уж Борис жестко поставит.

Вот будет малышкам по шестнадцать, там они себе и выберут мужей. А до той поры… не надо нам такой похабени, как у вас, в иноземщине, когда детей с колыбели сговаривают, а потом Бог по-своему решает. Пусть в возраст войдут.

И верно, выйдет одна из царевен росских замуж за друга своего, за маленького Егора Утятьева. Вторая все ж уедет в далекую Франконию, там и прославится одной из самых просвещенных государынь франконских, а третья дар Агафьи унаследует.

Какое уж тут замужество!

Только роща, только учеба…

Туда ее и повезет Устинья, когда младшенькая первую кровь уронит, и встретит их чуточку постаревшая, да все еще крепкая Добряна.

И встретит, и царевну Агафью рада видеть будет, и учить ее будет… Не желает ли покамест царевна по роще погулять? Вдруг да приглянется ей чего?

Агафья убежала радостно, Добряна Устинье только кружку с соком березовым протянула, только разговор начать хотела, как из рощи девушка к ним вышла.

Неровной походкой, ровно и не знала она, куда ей надобно. А только дрогнула рука у Устиньи, сок березовый на землю пролился.

– Кто это?!

Спросила Устинья, да сама свой голос и не узнала. Ровно карканье хриплое раздалось, разнеслось над поляной.

Раз в жизни она это лицо видела, глаза эти, и то в полусумраке, почти в черноте, а памятны они ей больше материнского лица. Больше всего на свете.

Навеки в ее памяти лицо Вереи Беркутовой осталось.

Добряна головой покачала, вздохнула тяжко:

– Праправнучка моя, Верея.

– Верея…

– Горе у нас, Устя, мало того, что девка бессильной родилась, так она еще и разум терять начала, то в одну точку смотрит, то в припадке бьется, а что с ней такое, и понять не можем, ни семья ее, ни я, вот… попросила сюда привезти. Может, ты и посмотришь? Агафью бы, та в таком деле разбиралась. Или Велигневу я весточку дам…

– Не надобно Велигнева. – Свой голос Устя не узнавала. Жгло под сердцем углями горючими!

– А коли не смотреть ее, она и года не проживет. Чудом до этих лет-то дожила, как сберегли еще! А и не сберечь… как проклятье на ней какое!

– Не проклятье. Правильно все.

Устя словно во сне шла, словно по облакам плыла, едва свой голос слышала. Двигалась и знала, что правильно так-то будет.

Прошла по поляне, рядом с девушкой опустилась, та и головы не подняла. Что Устя ей, что сон дурной, все едино. Спит она и сны видит тяжелые, черные, муторные…

– Погляди на меня, Верея Беркутова.

Ахнула Добряна.

Потому что вскинула ее внучка голову, повернулась к Устинье, ровно плетью огретая… Не бывало с ней так-то никогда! Ее и плетью-то ударишь – не шелохнется, был случай.

А теперь что?

Друг против друга на коленях женщина – и девушка, стоят, глаза в глаза, смотрят…

– Возьми, Вереюшка, по доброй воле отдаю…

Устя руку протянула, руки Вереи коснулась.

Та липкой была, вялой, безвольной, но только до прикосновения. Стоило их пальцам сомкнуться, Верея так вцепилась – клещами не разожмешь! Оторвать только с рукой получится.

А черный огонь, который под сердцем Устиньи горел все это время, вдруг вспыхнул яростно, вперед рванулся, в пальцы ее перетек – и через них – к Верее.

Устю невольно в крике выгнуло… Мамочки, больно-то как!

А только и Верея кричала истошно, от боли немыслимой, и глаза ее черным огнем полыхали, силой яростной, сбереженной да возвращенной.

Для них-то вечность прошла, а на деле, может, пара секунд, упали и Устинья, и Верея на траву зеленую. Устя кое-как выдохнула, к себе прислушалась…

– Ох!

Под сердцем, там, где черный огонь она чуяла, яростный, безудержный, теперь тепло и хорошо было. Как пушистый клубочек свернулся, родной и уютный, светлый да тепленький. Теперь-то Устя точно знала: ее это сила. Только ее, оставшаяся, родная, может, и не свернет она гору, и человека не убьет, да ей уж и не надобно. Хватит на ее век.

Вот это и произошло в темнице.

Верея все отдала, жизнь и душу, смерть и посмертие, силу и волю вложила, а человек ведь в такие минуты богам становится равен и божественной мощью наделен. А Верея еще и последней из рода своего оставалась.

Все она отдала, а что осталось – то за Устинью зацепилось.

Душа, наверное. А может, и часть силы ее…

Они и горели, и бушевали неистово, потому как нрав у Вереи был, что тот огонь. Потому и определить силу Устиньи не мог никто, потому и чувствовалось, что умирала она.

Не ее та смерть была, Вереина. Или и ее тоже?

Что уж сейчас о том думать? Главное, вернула все Устинья, свой долг отдала. И смотрела почти сча́стливо, как Верея оглядывается, как руку к груди прижимает…

– Мамочки! Где я?! Что со мной?!

Как в изумлении опускается на колени рядом с ней Добряна.

– Вереюшка, внученька…

– Бабушка? Я тебя помню… Добряна. Правильно ведь?

– Девочка… – И волхва всхлипывает, и обнимает внучку свою, и радуется искренне. И разуму ее, и тому, что видит в ней.

То Верея была ровно кувшин пустой, глиняный, темный, потрескавшийся. А сейчас…

На глазах у Добряны чудо происходило. Верею словно поток силы заполнял. Искрящейся, чистой, вдохновенной силы Живы-Матушки! И становился глиняный сосуд хрустальным, и огонь в нем горел такой, что хоть ты на скалу ставь вместо маяка! Да с такой-то силой… тут и Велигнев за голову схватится! Она ж…

Она горы пальчиком свернет! Моря осушит!

– Устинья! Как же это…

– Правильно все. Более чем правильно.

– И ты… ты изменилась тоже! Сила твоя изменилась!

Устя только руками развела:

– Мы с Вереей теперь как сестры кровные. Наверное…

– Устинья Алексеевна… государыня.

Верея руку протянула, улыбнулась. Не так, как в темнице улыбалась, безумно, яростно, мести желая, а как дети малые.

Чисто-чисто, ласково и весело.

– Получилось у нас ведь все. Правда же?

– Получилось, Вереюшка. Ты… помнишь?

– Сила помнит. Ты помнишь… Благодарствую, государыня Устинья Алексеевна, век не забуду.

– И я, Вереюшка, сестрица названая…

Верея кивнула:

Да, сколько Устя ее под сердцем носила, поди…

– Я тебя, пожалуй, и матушкой назвать могу, благодаря тебе как родилась я во второй раз.

Обменялись они улыбками лукавыми, поглядела на них Добряна, да и промолчала. Ни к чему.

Пусть оно между ними и Богиней будет. А ей и того достаточно, что внучка жива-здорова! Да какая!

Будет кому рощу передать, когда ее черед придет!

А уж когда вовсе далеко смотреть… хорошо, когда волхва и государыня дружат. Надежно так-то. Правильно.

И роща зашелестела ласково, подбадривая и одобряя свою волхву.

Расстилается полотно Богини-матушки, бегут по нему разноцветные нити во все стороны, то одна, то вторая сверкнет искрами. Вот выпятилось оно узлом некрасивым, а потом будто волна по нитям пробежала – и снова ровно все. Вернулась сила к истокам своим.

Все правильно. Стоит навеки Росса и стоять будет. И будут по ней волхвы ходить, и будут чудеса на земле росской твориться, и не бывать на ней злому ворогу. А кто придет, тот свою смерть и найдет.

И улыбаются тихонько боги.

Век стоит Росса – не шатается и века простоит – не пошатнется!

Честь и слава вовеки!

Примечания

1

Случаи были, но единичные, старообрядцам доставалось намного больше, а ведьмы, что забавно, часто отделывались поркой и пинком под хвост. (Здесь и далее – прим. авт.)

2

Церемония свадьбы чуточку упрощена автором, реальная была намного сложнее.

3

Название монастыря вымышленное, любое сходство случайно.

4

И про блохоловки правда, и про обезьян. Правда, обезьяны могут просто скушать блоху, но это тоже – в знак симпатии, на тех, кто им неприятен, они блох не ищут.

5

По одному из преданий, омелу собирают на День святого Иоанна – 24 июня.

6

В эпоху ручного труда, отсутствия синтетики и штамповки это все было достаточно дорого, а за покражу у государя карали очень серьезно.

7

Тот же алмаз Санси, к примеру, продали за 25 000 фунтов, примерно в то же время. Это эквивалентно где-то 4000 коров. На Руси в те же времена, примерно, корова стоила 1 рубль, так что… хорошо, не сравниваем, но коров тысячу хороший изумруд точно стоил.

8

Символ Веры по-церковнославянски.

9

Чистая правда и должности продавались, и чины, и церковные звания в том числе, у Дюма об этом много написано, у Гюго есть.

10

Такой шикарный бизнес был, что у некоторых святых по двести пальцев обнаруживалось. А уж как людоедство процветало в Европе – вообще шок. Считалось, что порошок из мощей может исцелять и проч. Ну и лопали-с. Было-было.

11

Первая стадия – 2–4 дня, и появляются высыпания. Потом сыпь разрастается, переходит в папулы, потом полноценные оспины. Это еще до недели, но у всех достаточно индивидуально.

12

1346 год, хан Джанибек, осада Каффы.

13

Если что, к тому времени и Макиавелли в литературе уже отметился, а уж про философов я вообще молчу, у них и не такое найти можно.

14

Есть версия, что Филипп Красивый тамплиеров покритиковал за ростовщичество. Опасно это – королям в долг давать.

15

Хна, басма, сок грецкого ореха не являлись секретом и были достаточно широко распространены.

16

Скорость замерзания сильно зависит от температуры, ветра, подвижности, влажности – факторы разные, я беру по минималке, а так иногда человек может прожить до 6 часов, если сопротивляется и двигается.

17

Терциарии – это явление есть в католичестве: человек, который обеты принял, а мир не покидает.

18

Митрополитов было немного (на 1589 г. – пятеро), и в столице их на тот момент не было.

19

См. русские народные сказки.

20

Автор не врет, бывали разные случаи. И я не про орнитоз, у названных птиц действительно сильные крылья, а клюв и когти позволяют наносить кровавые раны. Выбить глаз, разорвать сосуды… вполне. С соколами и на волков охотились.

21

Тем, кто насмешливо думает про шпиономанию, – читать о Смутном времени. Как там бояре оторвались, особенно некто Шуйский. В том гадюшнике даже кобра от яда сдохла бы.

22

К. Ф. Кесслер в XIX веке писал о вылове сома длиной более трех метров и массой более трехсот килограммов. Но для них и пять метров не предел, все зависит от водоема и питания. Ладожское озеро – водоем большой.

23

Вылавливали сомов, внутри которых находили человеческие останки. Но ученые считают, что сом на человека не нападает, он падальщик. Что думает об этом сом – неизвестно.

24

Сон, сон, приди и накрой своим покрывалом людей, находящихся в здании. Бог сна Морфей, к тебе взываю, тебя прошу, тебе своей кровью и силой жертвую. Сделай слова мои необоримыми, сон беспробудным…

25

Я находила сведения, что до восьми, но – не уверена.

26

Кто не верит автору, может почитать про замки Монсегюр, Шенонсо, Варенгард, Хенгрин, да про ту же Бастилию для примера. Ублиет – это еще цветочки, и в Европе, и у нас и не такое встречалось.

27

Эриния, она же фурия – богини мести и ненависти.

28

Все сильно зависит от самого человека. Теоретически – можно, практически – смотрите анализы и свою физическую форму. Кто-то беременным и на параплане летал, и ничего так.

Content

Галина Гончарова
Устинья. Предназначение

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания