Луис Бромфильд

ХОРОШАЯ ЖЕНЩИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В ДЕБРЯХ

1

Письмо она нашла дома, вернувшись с очередного собрания местного отделения «Женского Христианского Общества Трезвости». Было одиннадцать часов вечера, и письмо это, как самое обыкновенное и ничем не замечательное письмо, лежало в столовой на столе под тусклым светом газового рожка, прикрученного из экономических соображений и едва мерцавшего под абажуром с нарисованными от руки цветами шиповника. Первой ее мыслью было, что письмо, вероятно, пришло с последней почтой, то-есть в четыре часа дня, и поэтому могло бы попасть ей в руки семью часами раньше, если бы эта неряха Эсси во-время его вручила. Но чего можно ожидать, размышляла она, снимая жакет и шляпу, от девчонки, родители которой неизвестны, от девчонки, взятой в дом с какой-то жалкой фермы и «помогающей по хозяйству» за стол, одежду и два доллара карманных денег в месяц? От девчонки, помешанной, к тому же, на кавалерах? Разве подобное существо может понять, как дорожит она письмами от Филиппа? Что знает такая Эсси о чувствах матери к единственному сыну?

Что письмо от Филиппа, это она узнала по круглому, полудетскому почерку и экзотической занзибарской марке (хороший экземпляр для коллекции ее брата Эльмера).

Миссис Даунс приблизилась к столу гордой походкой женщины, исполненной сознания своего достоинства и своего значения в обществе. Это сознание отражалось в линиях ее внушительного бюста, в посадке ее головы, в вызывающем шуршаньи ее поплиновых воланов и рукавов с буфами. Легко можно было заключить, что в юности она была пышной красавицей в стиле Рубенса, менее томной и чувственной, быть-может, чем его Венеры, но с фигурой, явно склонной к полноте. И красота эта в свое время не прошла незамеченной, ибо в те далекие дни за ней увивалась половина достойных и все недостойные женихи города. В минуты упадка духа, столь редкие у особы, обладавшей совершенно исключительным запасом жизненных сил, она находила утешение в таких мыслях: «Во всяком случае, я могла бы стать женой окружного судьи, или директора банка, или даже управляющего заводами». Но на самом деле она не вышла замуж ни за одного из них (собственно говоря, теперь у нее вовсе не было мужа), так как по ошибке, навеки необъяснимой, она предпочла одного из недостойных — самого ветреного, но вместе с тем и самого обольстительного из всех своих поклонников. Ныне, дожив до сорока восьми лет, она пришла к выводу, что так было лучше, что положение, созданное ее собственными усилиями, удовлетворяет ее больше, чем положение вечно опекаемой жены. Воспоминания о былой красоте, давно огрубевшей под влиянием тяжелой борьбы за существование, она выбросила из головы, как нечто совершенно незначительное по сравнению с добродетелями, которыми наделили ее пережитые невзгоды.

Испытываемое ею чувство довольства собою проистекало из многих источников, среди которых не последнее место занимало сознание того, что, когда мистеру Даунсу «заблагорассудилось покинуть ее» (в таких выражениях думала она всегда об этом событии), — он оставил отнюдь не растерянную и убитую горем женщину. С удовлетворением вспоминала она, как невозмутимо она сожгла его записку, в коей он сообщал, что для мужчины немыслимо жить с таким олицетворением всех добродетелей, — и затем так же спокойно объявила друзьям и знакомым, что мистер Даунс уехал по делам в Китай. И, засучив рукава, она храбро принялась за организацию булочной, дабы прокормить себя и двухлетнего сына — единственное воспоминание об исчезнувшем супруге.

Действительно, она даже не обратилась за помощью к своему брату, Эльмеру Ниману, владельцу фабрики водопроводных принадлежностей, хотя тот мог бы легко ей помочь. Она ни за что не хотела дать ему желанную возможность наставительно сказать: «Ведь я предупреждал тебя!», и отлично понимала, что по своей скупости он все равно не уделит ей средств, достаточных для «приличного существования». Таковы были доводы, на которые ссылался ее рассудок. Но действительные причины, в которых она не отдавала себе отчета, были другого порядка: обладая неукротимым духом и неисчерпаемой энергией, она не могла довольствоваться бездеятельной жизнью и хлопотами по хозяйству.

И вот, почти с самого своего основания, булочная стала процветать. Когда же сталелитейные заводы привлекли в город капиталы и толпы новых граждан, она превратилась в «Булочную и кафе Идеал» и, совсем недавно, в «Ресторан Идеал», занимавший весь первый этаж дома на углу Мэпль-стрит и Главной улицы. Теперь миссис Даунс называли в городе не иначе, как «независимой женщиной». Это означало, что она не имеет долгов, владеет собственным домом и ведет процветающее дело.

Все это она создала из ничего, единственно благодаря своей энергии, и, далекая от мысли почить на лаврах, она попрежнему ежедневно посещала кухню, а в полдень и по вечерам, когда торговля шла особенно бойко, восседала у кассы.

Но мистер Даунс, повидимому, считал, что благополучно выпутался из скверной истории, ибо он так и не вернулся. И когда прошел год, в течение коего его супруга постоянно рассказывала о его письмах и деяниях в Китае, — она отправилась в мрачный мавзолей, служивший обиталищем ее брату, и сообщила последнему, что вот уже несколько месяцев она не имеет писем от мужа и боится, как бы с ним чего не случилось на Востоке. И Эльмер Ниман, преисполненный надежды, что его зять, к которому он относился в высшей степени отрицательно и с которым он не разговаривал, сложил, наконец, свою буйную голову в этом злополучном краю, — передал дело в руки властей. Воспоследовавшие розыски не обнаружили никаких следов исчезнувшего мистера Даунса — загадочный факт, объяснимый, быть-может, для Эммы лишь тем обстоятельством, что он никогда не бывал в Китае и не писал ей оттуда писем.

В положенный срок миссис Даунс облачилась в траур, и память о неверном супруге, погибшем, очевидно, от рук манчжурских бандитов, подернулась романтической дымкой. Она стала называть его не иначе, как «бедным мистером Даунсом» или «моим бедным мужем», а в разговоре с друзьями — «бедным Джэзоном». Она намекала на его вечную жажду приключений, с которой она никак не могла справиться и которая всегда наполняла ее сердце тяжелыми предчувствиями. И ныне, двадцать четыре года спустя, она сама уверилась в том, что кости «бедного Джэзона» давно развеялись в прах среда песков пустыни Гоби. (Ее познания в географии были довольно поверхностны, так что бренным останкам супруга приходилось носиться почти по всей Азии.) Но в свое время это дело весьма тягостно отразилось на нервической диспепсии ее раздражительного брата, причинив ему много волнений, и стоило правительству изрядной суммы денег. Зато оно укрепило легенду о деловой поездке мистера Даунса в Китай и, таким образом, облекло его супругу большим достоинством и уважением в глазах людей, чем обычно выпадает на долю покинутой жены.

В течение этих долгих лет обаяние мистера Даунса постепенно тускнело, и, в конце-концов, ей удалось убедить себя, что, в сущности говоря, он был ничтожеством, посмеявшимся над ее чувствами, бездельником, которого она никогда по-настоящему не любила — или, во всяком случае, любила лишь настолько, чтобы оправдать существование сына перед лицом господа бога. Если бы он «остался в живых», говорила она себе, он продолжал бы свою беспутную, легкомысленную жизнь, оставив ее и сына на милость диспептика-Эльмера. При сложившихся же обстоятельствах она добилась успеха и приличного состояния. Ее некогда страстная и довольно постыдная надежда на его возвращение казалась теперь такой далекой. Теперь она уже не жаждала его возвращения и только боялась, как бы он не встал из гроба, куда его так тщательно запрятали. Много лет этот страх тревожил ее сон, но проходил год за годом без единой весточки от мужа, и под конец она решила, что он, вероятно, и на самом деле умер. Правда, по временам с уст ее все еще срывались выражения, едва ее не выдававшие, например: «Когда мистер Даунс нас покинул…», но, в конце-концов, в них можно было вложить какой угодно смысл.

Каждую ночь благодарила она бога за то, что ее сын — «их сын», принуждена она была сознаться — никогда не узнает, каким «бездельником» был его отец. Для этого полусиротки она была и отцом, и матерью, и ее воспитание оставило на нем свой след. Ее сын стал прекрасным молодым человеком, не узнавшим таких пороков, как курение, пьянство и так далее. Он женился на Наоми Поттс (пользовавшейся во всем набожном мире славой «самой молодой проповедницы слова божия») и отправился просвещать евангельским словом несчастных язычников, обитавших в новооткрытых областях между озером Виктория-Ньянца и Индийским океаном. Он, Наоми и еще один миссионер были первыми проповедниками, ступившими на эту землю. «Мой сын, — гордо говаривала миссис Даунс, — глава миссии в дебрях Африки». «В дебрях Африки», — иначе она не выражалась.

Нет, часто раздумывала она, нельзя представить себе, что Филипп — такой красивый, такой чистый душой и телом, созданный, можно сказать, ее собственными руками, что этот Филипп — сын Джэзона. Только одного она не могла сделать — изменить его наружность: в нем была та же слегка кошачья красота, которая погубила его отца, погубила тем, что заставляла женщин бросаться ему на шею. Вот этого она никак не могла понять: как могут женщины бросаться мужчине на шею, — даже если этот мужчина такой красавец, как Джэзон.

2

При виде письма, так небрежно брошенного легкомысленной Эсси на стол, миссис Даунс почувствовала досаду: ведь получи она его во-время, она могла бы прочесть его вслух дамам из «Общества Трезвости». Только час тому назад она «злоупотребила терпением» этих дам, прочитав «одно из чрезвычайно интересных писем сына о его работе в дебрях Африки». Письмо это еще хрустело в ее ридикюле, наполняя ее сердце безмерной гордостью, — ибо разве вся карьера Филиппа не говорила лишний раз о силе ее воли? Не будь Эсси таким ничтожеством, она могла бы прочесть на заседании целых два письма.

Миссис Даунс направила свое грузное тело к столу, насадила на нос пенснэ, разорвала смятый конверт и, держа письмо, по своей дальнозоркости, в вытянутой руке, приступила к чтению.

С первого взгляда ее смутила краткость письма и отсутствие приписки от Наоми. Обычно Филипп писал длиннейшие письма.

«Дорогая мама!

Я страшно тороплюсь и хочу только сказать тебе, что, пока эти строки дойдут до тебя, мы будем уже на пути домой.

Не знаю, дошли ли до вас известия о восстании племен, обитающих к северу от Мегамбо. Они напали на миссию, и мы едва не погибли. Я был ранен, но не тяжело. Наоми здорова. Вместе с нами отстреливалась одна чудаковатая англичанка. Она — женщина средних лет, сестра генерала английской службы. Отнюдь не миссионерка, она путешествовала, осматривая страну, и охотилась на крупную дичь.

Через десять дней мы сядем на пароход в Капштадте и к Рождеству будем дома. Я должен тебе сказать, что ошибся в своем призвании и решил сложить с себя сан проповедника. Потому-то я и возвращаюсь на родину. Наоми против этого, но, убедившись в твердости моего решения, она пожелала уехать со мной.

Я постараюсь написать тебе из Капштадта, но не обещаю наверное. Я очень расстроен и чувствую себя совсем больным.

Твой любящий сын Филипп».

Она уставилась на письмо, потеряв на минуту способность логически мыслить. Руки ее, не дрожавшие никогда, затряслись. На мгновенье, но только на мгновенье, почувствовала она себя разбитым человеком. Затем она медленно перечитала письмо. Поразмыслив, она ясно поняла, что он сильно потрясен. Письмо было написано наспех и беспорядочно составлено. Даже почерк изменился: место точных и закругленных линий заняли какие-то изломанные, нервные росчерки. И в конце не было обычной фразы: «Мы молимся за тебя каждый вечер».

Сидя в полосе света под розовым абажуром, миссис Даунс пыталась проникнуть в смысл письма. Чувство полного одиночества охватило ее, то чувство, которое она испытала много лет тому назад, прочитав на этом самом месте письмо Джэзона. Филипп возвращается на родину, оставив проповедь слова божия в дебрях Африки! Филипп, всегда и во всем уповавший на бога! «Я ошибся в своем призвании». Что он хотел этим сказать? Разве можно ошибиться в божественном призвании?

Дело серьезное, — это она ясно видела. Он даже не дождался письма от нее. Если бы она только успела написать, все бы безусловно изменилось. И затем — этот зловещий намек, что он оставил бы Наоми в Африке, если бы она не решила последовать за ним. Случилось что-то странное, что-то ужасное, чувствовала она, ибо иначе невозможно было объяснить этот внезапный упадок духа. На причины его не было никаких указаний, если только (шевельнулось подозрение) тут не замешана та англичанка. Она почувствовала на мгновенье, что имеет дело с какой-то страшной тайной, — и ужаснулась.

Когда она несколько успокоилась, ей пришло в голову, что это странное, непонятное письмо можно, пожалуй, объяснить лихорадкой, которой он болел дважды, что оно, быть-может, написано под влиянием страданий от раны. Может-быть, это — лишь преходящая сумасбродная мысль; но все дело в том, что у Филиппа никогда не было сумасбродных мыслей, ибо нельзя же назвать таковыми его фанатическую любовь к богу. Правда, в детстве он однажды выразил желание стать художником, но ей очень быстро и легко удалось его отговорить. Да, он всегда был хорошим и послушным мальчиком и не знал никаких вздорных идей.

С час мучили ее сомнения и страхи. И, наконец, одна ужасная мысль заслонила все другие, мысль, что после двадцати четырех лет тщательного воспитания и надзора, после двадцатичетырехлетних стараний сделать Филиппа столь же совершенным, сколь его отец был далек от совершенства, — кровь Джэзона Даунса вдруг заговорила и отняла от нее сына, которого она все эти годы считала только своим.

Возвращение Филиппа казалось ей почти таким же несчастьем, как, в свое время, бегство его отца. Во второй раз в ее жизни заботливо налаженное существование грозило превратиться в развалины. Как объяснить ей позорную перемену в Филиппе преподобному Кэстору, прихожанам, членам «Общества Трезвости», слушавшим чтение его писем? Невероятная, скандальнейшая история! Разве хоть один миссионер сходил когда-либо со стези, указанной ему богом? И чем может заняться Филипп, перестав быть миссионером?

Она попыталась представить себе смятение и ужас Наоми, отпрыска целой семьи миссионеров. Она, в сущности, никогда не любила Наоми по-настоящему, но теперь чувствовала искреннее огорчение за нее, насколько матери возможно огорчаться за жену сына. «Но Наоми, — тут же подумала она, — должна повлиять на Филиппа, должна снова вернуть его богу». И вдруг ее охватило теплое чувство к Наоми. Ведь Наоми имела четыре года тому назад огромный успех на молитвенных собраниях, она привлекла тогда сотни людей в лоно церкви. Конечно, ей удастся отвратить Филиппа от греха и вернуть его на путь истинный.

Ее первым побуждением было — отправиться с письмом Филиппа к Эльмеру; но этот импульс быстро исчез, как двадцать четыре года тому назад. На первое время она скажет попросту, что Филипп и Наоми возвращаются домой отдохнуть после перенесенных лишений. Филиппу, кроме того, нужно залечить рану, полученную во время восстания туземцев. Жаль, что Филипп не сообщил никаких подробностей, — из них можно было бы сделать такой захватывающий рассказ. Дамы из «Общества Трезвости» выслушали бы его с большим интересом.

3

Миссис Даунс встала, отклеила марку для Эльмера и храбро сунула письмо в голубое пламя железной печки. Затем потушила лампу и твердым шагом взошла по скрипучей лестнице своего собственного дома, приобретенного ею трудами рук своих, нигде не заложенного и свободного от каких бы то ни было долговых обязательств. Она приняла решение. Она никому словом не обмолвится об отступничестве Филиппа; а пока он доберется до дому, Наоми, быть-может, еще успеет склонить его к добру…

Снова начала она раздумывать, отыскивая объяснения случившегося с Филиппом. Всегда был он покорным и почтительным сыном, если не считать периода его дружбы с Мэри Конингэм. Но в данном случае, конечно, нельзя усмотреть дурного влияния Мэри, потому что она не виделась с ним много лет. К тому же, теперь она вдова с двумя детьми и только позавчера похоронила мужа.

Раздеваясь на ночь, миссис Даунс подумала, что пережила тяжелый, полный забот день, и возблагодарила бога за вложенную в нее огромную жизненную силу, благодаря которой она никогда не знала, что такое усталость. Ей не раз приходилось бороться, — и ныне она, с божьей помощью, снова поборется за спасение сына от тяготеющего над ним наследия отцовской крови. Расчесав короткие жидкие волосы и облачившись в розовый фланелевый капот с высоким воротом и длинными рукавами, она опустилась на колени подле широчайшей ореховой кровати и начала молиться. Она была набожной женщиной и молилась каждый вечер, причем никогда не молилась небрежно или просто в силу привычки. Хотя она и не задумывалась над учетом своих собственных усилий, но на молитву смотрела, как на одну из причин своих успехов в жизни. Для Эммы Даунс религия не имела ничего общего с мистикой или экстазом; в ее руках она превращалась в практическое, деловое орудие для достижения успеха. Но в этот вечер она молилась так страстно, как никогда с тех пор, как в те далекие, далекие дни, когда она со слепой, нерассуждающей страстью просила бога вернуть ей негодного бездельника Джэзона (воспоминание об этом до сих пор заливало ее краской стыда).

Горячо молилась она, чтобы бог направил стопы ее заблудшего сына на стезю добродетели. И во время молитвы в каком-то далеком уголку ее ума возникла мысль, что Филипп — первый миссионер, ступивший на девственную почву, и что поэтому она, пожалуй, сделается в один прекрасный день матерью епископа Восточной Африки.

Когда она, наконец, улеглась в постель, страшное сознание одиночества снова овладело ею. В первый раз за много лет она почувствовала щемящую тоску по Джэзону. Ей захотелось, чтобы он снова, как когда-то, очутился около нее в постели и разделил с нею бремя, которое господу богу заблагорассудилось возложить на ее плечи.

4

Миссионерский поселок — несколько жалких хижин, из которых две были бревенчатые, обмазанные глиной, а остальные — жидкие сооружения из тростника, крытые соломой — стоял у опушки непроходимого леса, на отлогом холме над болотистым берегом озера. Растительность окружавшего его со всех сторон первобытного мира то поражала сочностью и пышностью, то почти исчезала, выжженная солнцем, а земля то пропитывалась влагой, встававшей горячим туманом, то так пересыхала от зноя, что странные, фантастические птицы и звери сбегались за сотни миль к источнику жизни — озеру, чтобы утолить жажду, перегрызть друг другу горло и усеять своими костями берега. Некогда этот поселок был факторией португальцев, занимавшихся торговлей рабами, но когда торговле наступил конец, девственный лес снова завладел его территорией. Деревья проросли сквозь крыши, буйные лианы оплели частокол и стены лачуг. В таком виде его нашли они — молодой Филипп Даунс, его чахлая, бледная жена Наоми и странный швед Свенсон, почему-то вдруг решивший, что господь велит ему оставить место больничного служителя и заняться спасением языческих душ. Из них троих только одна Наоми, дочь миссионера, имела понятие об ожидавших их лишениях. Филипп был двадцатитрехлетним юношей, ни разу не переступавшим границ родного штата, а Свенсон — только огромным, тупым верзилой с льняными волосами и силой быка.

Их окружал мир фантастических преувеличений, где тростник, росший на берегу озера, не уступал в росте деревьям, а топтавшие его звери ветхозаветным левиафанам. Иногда, в дождливое время года, целые куски берега уносились водой и вместе с населявшим их зверьем и птицей уплывали в туманную даль по мутным, желтовато-зеленым волнам озера. И долго маячили на горизонте эти причудливые корабли, полные перепуганных ибисов, диких уток и розовых фламинго, расцвечивавших по утрам берега озера переливчатыми красками солнечного восхода.

В этом-то мире Филипп, с вечно ноющей головой и распухшим от укусов насекомых телом, понял впервые ту романтику, которой Наоми, несмотря на бедность своего языка, топорность своих выражений и свои незрячие глаза, сумела наделить Африку. Вначале, в первые страшные ночи, Филипп чувствовал, что неземная красота окружающей природы омрачена для него каким-то ужасом, исходящим от этого девственного мира. Это возбуждало его, но вызывало в то же время какую-то странную, необъяснимую ненависть. Тропический мир казался ему обнаженным, жестоким и подавляющим своей пышностью. Но в первые дни не было времени для таких раздумий, — времени хватало только на работу, бесконечную работу: нужно было срезывать цепкие лианы, выкорчевывать деревья, чинить крыши, заделывать бреши в частоколе. Работа под палящим солнцем была для Филиппа сплошным страданием: он не обладал ни тупым, воловьим терпеньем Свенсона, ни его неуклюжими, но умелыми руками плотника. Только работать, работать, работать, без надежды победить жару, дожди и чудовищную растительность, обладавшую, казалось, человеческим разумом и снова пробивавшуюся там, где ее накануне истребили. В минуты отчаяния ему казалось, что вся их жизнь уйдет на голую борьбу за существование и что никогда не будет у них времени на проповедь слова божия среди чернокожих.

Филипп был небольшого роста. На маленькой голове вились иссиня-черные волосы; голубые глаза горели всепожирающим огнем, — глаза человека, который никогда не будет счастлив… Смуглый, как отец, он был хорошо сложен, с легкими гибкими мускулами. При взгляде на него казалось, что из всех троих он имеет наилучшие шансы выжить в фантастическом, жестоком мире Мегамбо.

И все же рослый Свенсон, с его бледной, северной кожей и жидкими светлыми волосами, и Наоми, с ее тощим, худосочным телом и белой, веснущатой кожей, — они, думалось ему, ничуть не страдают. Они продолжали работать, когда он падал от изнеможения. Полные надежд, шли они своей дорогой, мечтая о том времени, когда убогие лачуги, отнимавшие у них столько сил, уступят место кирпичным домикам, где негритянские дети будут учиться тем словам, что вознесут их из бездны греха к обители блаженства белых братьев. Наоми была, пожалуй, еще выносливее Свенсона. Она не знала колебаний, и странный, счастливый блеск никогда не тускнел в ее глазах. К тому же она научилась жить в таком мире, потому что, не считая двух поездок в Америку для сбора денег в пользу миссии, она не знала другой жизни.

Они даже умели спать крепким, беспробудным сном, не слыша страшных звуков, доносившихся из леса, зловещего шороха прибрежных камышей, полного ужаса, получеловеческого крика издыхающей обезьяны, тяжелого топота пасущихся при ярком лунном свете левиафанов. Ничто, казалось, не трогало Наоми и Свенсона, и страх был им неведом, — разве только страх не выполнить высокой миссии. В эти первые месяцу бывали минуты, когда Филипп, теряя власть над собой, кричал Наоми, что Свенсон — тупой дубина, ничуть не лучше любого туземца. В таких случаях Наоми брала его за руку и говорила:

— Мы должны молиться, Филипп. Мы должны просить силы у бога. Он услышит нас и вознаградит за все страдания.

Иногда он опускался на колени рядом с нею. Она обладала кротостью и спокойной уверенностью, и тем невыносимее становилось для него его душевное состояние.

Но молитвы Наоми не приносили ему облегчения, и угрызения совести попрежнему мучили его. Он страдал не только от сознания своей собственной слабости, но и от позорного сознания своей измены: ведь в этом диком мире они должны как можно теснее держаться друг за друга и уповать на бога, а если место полного согласия займут раздоры, их ожидает верная гибель.

— Бог, — говаривала Наоми со странной, какой-то неземной уверенностью в голосе, — бог вознаградит тебя, Филипп. Он воздаст нам сторицей за наши страдания.

Но к своему ужасу он убедился, что уже не разделяет веры Наоми. Пожалуй, думалось ему, он мог бы уверовать, если бы его страдания и, следовательно, ожидаемая награда не были так безмерно велики… Временами Наоми и Свенсон казались ему совершенно чужими людьми, абсолютно не понимавшими его мучений. Да и как они могли его понять — они, чья вера не знала сомнений, чьи нервы не знали усталости?

И вот, в течение первых двух лет жизни в Мегамбо, его упование на бога сменилось мало-по-малу преклонением перед матерью, которая жила где-то на другом конце земли и казалась ему столь же далекою, как божество. Но ей-то он мог, по крайней мере, писать и тем облегчать свою душу. Он чувствовал, что она, которая всегда и во всем была права, поймет его так, как никогда не сможет понять Наоми. Мать страдала и пошла ради него на великие жертвы. Бесконечно велик его долг перед ней. В тяжелые минуты, когда вера и мужество готовы были окончательно изменить ему, он представлял себе, что она стоит рядом с ним и следит за его борьбой с самим собой, всегда готовая улыбнуться ему и похвалить его. Вот в чем нуждался он больше всего, — в человеческом участии, которого не было и в помине ни у Свенсона, ни в набожном сердце Наоми. Таким путем пришел он к длинным, страстным письмам на десятках страниц, где он изливал свою душу. В ответных письмах матери он черпал ту силу, в которой так нуждался.

Образ Эммы Даунс всегда витал над ним и над Наоми. По письмам Эммы он видел, что она никогда не перестает думать и молиться о них. Он видел, как она гордится своим сыном, И понимал, что во имя нее должен добиться блестящего, головокружительного успеха и не только обратить в истинную веру сотни и тысячи несчастных, заблудших душ, но и взойти на высшие ступени церковной иерархии. Ведь она позволила ему, ее единственному сыну, уйти из ее вдовьей, одинокой жизни и напутствовала его словами надежды и ободрения. По временам скорее вера в мать, чем вера в бога, давала ему силу продолжать бесконечно трудное дело.

И, словно не желая, чтобы Наоми становилась между ним и матерью, он уходил с письмами в лес и там, в одиночестве, перечитывал их снова и снова. Тоска по родине часто заволакивала его глаза слезами. Мысленно видел он перед собою мать: вот она склоняется над его колыбелью, вот поджаривает его любимые сухарики с корицей, вот ночи напролет гнет спину над печью в булочной, чтобы купить ему игрушки к Рождеству. Да, всем решительно он был обязан ей.

5

Дожив до двадцати трех лет, Филипп остался мальчиком, на редкость отчужденным от действительной жизни, и со страстью отрока отдал свое сердце богу и небу. Он не знал любви, кроме той, что горела в нем чистым пламенем для матери, и несмотря на мучительные порывы страстной натуры, ничего не понимал в красоте. В нем, как и в Наоми, пламя веры пожирало все остальное, но в нем это пламя иногда колебалось и почти сходило на-нет…

Он не знал, любит ли он Наоми, или нет, не знал, в чем должно выражаться это чувство. Они были братом и сестрой во Христе, и связывала их небесная любовь. Она должна была сделаться его женой по божественному внушению, которое медленно и постепенно проникало в его сознание.

Случилось это в те несколько месяцев, которые Наоми провела в доме его матери, куда она приехала на побывку, оставив своего отца на миссионерском посту у озера Чад. В церкви и на молитвенных собраниях, где она произносила проповеди с тех самых кафедр, с которых когда-то говорил великий проповедник Гомер Квэкенброш, прихожане взирали на нее почта как на святую. В этой насыщенной благочестием атмосфере от нее исходило положительно небесное сияние. В двадцать три года она была настоящей миссионеркой, родившейся и выросшей в миссии. Филипп слушал ее странный громкий, но деревянный голос, говоривший о ее переживаниях в Африке, и какое-то навождение овладело им. Его охватило желание последовать за ней, взять в руки факел (как она выражалась) и разогнать его светом языческий мрак. Он не отдавал себе отчета в том, что его привлекает не подвиг веры, а таинственная романтика Африки. Однажды вечером, после одного из таких молитвенных собраний, он заявил матери, что желает стать не священником местного прихода, но миссионером. Они пали на колени, и Эмма Даунс, заливаясь слезами, возблагодарила господа за то, что он призвал ее сына на высокое служение.

И затем каким-то образом он женился на Наоми, не понимая, что он согласился на этот брак и даже желал его потому, что влюбился совсем не в Наоми Поттс, но в таинственный аромат Африки, исходивший от ее худосочной фигуры и ее вульгарных, безвкусных костюмов. Брак этот осчастливил его мать, а она всегда и во всем была права.

Филипп так никогда и не понял, что женился, не зная, что такое молодость. Юноша исключительно пылкий и мечтательный, он вдруг, под влиянием внезапно нахлынувшего чувства, сделался женатым человеком. И все же по временам он, словно просыпаясь от сна, ловил себя на том, что с удивлением смотрит на Наоми, занимающуюся спокойно своим делом, и не понимает, каким образом она могла стать его женой, — она, этот совершенно посторонний человек, который часто казался ему гораздо ближе к Свенсону, чем к нему самому.

Трудно было делиться мыслями с Наоми или даже думать о ней, как о спутнице жизни. Она работала, как мужчина, и спала слишком безмятежно. Она не знала никаких сомнений. Ухаживая за мужем и за Свенсоном, лежавшими в лихорадке, она не знала усталости, и выражение святости не покидало ее плоского веснущатого лица. «Вероятно, в глазах у христианских мучеников был такой же ясный, чистый взгляд», думалось ему, когда жар и озноб оставляли на время его несчастное, дрожащее тело. При взгляде на Наоми, ваша вера не могла не укрепиться. Она действовала лучше, чем чтение слова божьего.

И все-таки она всегда казалась ему не совсем реальной, не совсем человеком. Ничто не связывало их, кроме общего дела.

6

В конце концов, не молитвы дали им некоторый покой и отдых, а наступление сухого времени года. Они постепенно выучились, как предохранять себя от москитов, как поддерживать огонь, чтобы отгонять рыскавших кругом зверей, как перехитрить дикобразов, пожиравших их посевы, и полчища прожорливых муравьев, дважды совершавших нашествие на их поселок и едва не уничтоживших даже их жилища. Им удалось убедить туземцев, что они — не боги и не торговцы рабами, а только люди, пришедшие спасти их души от ужасной участи.

И опять-таки это удалось не Филиппу, а Наоми, — словно чернокожие инстинктом чуяли, что ему не хватает чего-то, пылавшего ярким пламенем в сердце Наоми. Она сумела приручить туземных девушек, одаряя их жалкими безделушками из собственного скудного запаса. И в один прекрасный день, возвратившись с охоты на уток, Филипп застал ее в кругу негритянок, которым она рассказывала библейскую историю на причудливом жаргоне из смеси жестов, слов из наречия банту и диких гортанных звуков, подслушанных ею у туземцев.

В конце второго года, когда туземцам явно наскучили проповеди и все ясней стала обнаруживаться тщетность усилий обратить их в истинную веру, Филиппом овладели ужасные подозрения. Издерганные нервы не выдержали. Ему стало казаться, что какая-то смутная, непреодолимая сила толкает Наоми и Свенсона друг к другу, что между ними возникает какой-то молчаливый союз против него, Филиппа. Это мучительное ощущение нельзя было даже назвать ревностью, которая, по крайней мере, была бы чем-то ясным и определенным. Он чувствовал только каким-то необъяснимым образом, что нити взаимного понимания, связывавшие тех двоих, оставляют его в стороне. И, быть-может, чувство это не имело никаких оснований. Наоми была его женой и повиновалась ему так же, как и Свенсон. Но даже это подчиненное положение как-будто сближало их.

Мысль о неверности Наоми никогда не приходила ему в голову, потому что подобным понятиям не было места в их быту. Он знал, что она так же девственна, как роса, падавшая холодными ночами на траву. Любовь, страсть, желание для них не существовали, если не считать некоторых шокирующих проявлений этих чувств среди чернокожих. Но бывали минуты, когда у него кружилась голова и когда вся вселенная, казалось, колебалась вокруг него. Тогда ужас и стыд овладевали им, и только бродя часами вокруг озера находил он душевный покой. Но однажды он очнулся на самом краю берега, готовый совершить тягчайший грех для служителя бога — покончить с собой.

С этой минуты к его терзаниям прибавилось еще одно — страх сойти с ума.

Часто лежал он по ночам без сна и мучился, не понимая, что ему не дает покоя. Он знал только, что это каким-то образом связано с Наоми, лежавшей у противоположной стены хижины. Она спала как ребенок, и на лице ее, освещенном огнем, была написана кроткая удовлетворенность. Ни разу он не приблизился к ней, ни разу не поцеловал ее, — ни разу со дня их венчания, много лет назад в мрачном прокопченном городе на другом конце света. Коснуться ее, совершить с нею тот страшный поступок, мысль о котором он не мог прогнать от себя, — это, он знал, превратит их маленький мирок в ад кромешный и разрушит все, что они создали таким мучительным, напряженным трудом.

Наоми внушала ему непонятный, необъяснимый страх. В долгие тихие ночи, когда каждый звук превращался в оглушительный взрыв, им овладевало иногда ужасное чувство: ему казалось, что он стоит на краю зияющей пропасти и что стоит ему только пересечь комнату — и он низвергнет туда всех троих.

Ибо давным-давно, в полутемной гостиной материнского дома, было решено, что он будет жить с Наоми как брат с сестрой, так как они душой и телом должны быть преданы служению богу. Это, как и все остальное, устроила Эмма Даунс. Она говорила об этом в день свадьбы Филиппу, только-что рукоположенному в миссионеры жениху, облаченному в черную пару.

Думая о матери, он всегда представлял ее себе такою, какой она была в тот день: умною, сильною, доброю, полною радости и веры, — в лиловом шерстяном платье, с длинной золотой цепочкой часов. Женщина, которой он всем обязан…

В ушах его все еще звучал ее голос:

«Теперь, когда ты и Наоми посвятили себя богу, вы все решительно должны принести в жертву своему делу, все радости, все искушения, — даже, — здесь она слегка понизила голос, — даже надежду иметь детей. Ибо не может же Наоми родить ребенка в дебрях Африки. А всякий другой исход был бы тягчайшим грехом. Конечно, такой молоденькой девушке как Наоми невозможно отправиться в Африку с мужчиной, с которым она не повенчана. Поэтому ты должен вести себя так, как-будто ты на ней вовсе не женат… Когда-нибудь, когда вы приедете отдохнуть на год, вы сможете завести ребенка. Он останется на моем попечении, когда вы вернетесь на свой пост. — И затем, глядя в сторону, она прибавила: — Наоми просила меня поговорить с тобой. Она, такая робкая и чистая, не могла решиться на это. Я обещала ей».

Сидя на краешке узкого дивана, он дал обещание, потому что жизнь рисовалась ему все еще в довольно смутных очертаниях, а обещание казалось незначительным и неважным. Да, он имел еще весьма неясное представление о смысле слов матери и краснел от упоминания о «таких вещах».

7

На третьем году их пребывания в Мегамбо образ матери начал понемногу тускнеть. По временам она внушала ему уже меньше почтительного страха, стала казаться менее непогрешимой. Он перестал быть мальчиком. Он обладал жизненным опытом, почерпнутым из сурового, первобытного мира, окружавшего его здесь, и из собственных страданий. Нельзя было не измениться среди таких лишений, живя бок о бок с чернокожими, справлявшими непристойные празднества в честь божеств плодородия.

В Африку Филипп приехал, можно сказать, без лица, — нельзя назвать лицом мягкую, полудетскую физиономию, на которой жизнь еще не оставила своих следов. Но к двадцати шести годам его черты стали тверже и грубее: прямой, немножко чересчур широкий нос, упрямый, но чувственный рот, голубые глаза, в которых, казалось, горел неугасимый огонь. Лихорадки наложили на него свой отпечаток. Иногда, в те минуты, когда он умирал от усталости, ему можно было дать сорок лет.

Наоми заметила в нем перемену и удивлялась, почему это он постарел, в то время как она и Свенсон ничуть не изменились. На висках у него даже появились седые пряди — седина в двадцать шесть лет! По целым дням она его не замечала, слишком занятая своими бесчисленными заботами, затем случайно сталкивалась с ним. То он бродил по берегу, то выходил из лесу, и ей бросался в глаза его странный, затуманенный взгляд.

— Филипп, ты очень устал, — говорила она тогда: — Пойдем, помолимся.

Молитва должна ему помочь, в этом она была убеждена.

Однажды она нашла его лежащим лицом вниз, на земле. Она коснулась его головы рукой, и он закричал таким страшным голосом: «Бога рада, оставь меня в покое!», что она поспешила поскорее уйти.

Этот взгляд появлялся в его глазах все чаще и чаще. Несколько дней Наоми внимательно приглядывалась к мужу и, наконец, сказала:

— Филипп, тебе следовало бы уехать на побережье. Если ты останешься здесь, ты опять заболеешь лихорадкой.

Она занималась плетеньем травы для шляпы. Стоя над ней, он следил за ее работой, дивясь ее удовлетворенному виду.

— А ты уедешь со мной?

— Нет… Я не могу, Филипп. To-есть, не сейчас — в самый разгар нашей работы. Свенсон один не справится, и мы потеряем все, чего добились. Я чувствую себя достаточно сильной, но тебе нужно уехать.

— Я не уеду… один. — Она продолжала работать, не отвечая. Тогда он прибавил: — Впрочем, не все ли равно? Здесь я ни на что не гожусь и никому не нужен. Уж лучше умереть!

Ее пальцы попрежнему плели траву.

— Это трусость, Филипп, и грех. Бог слышит твои слова.

Он угрюмо отвернулся.

— Я уеду, если ты уедешь со мной.

— Я не могу, Филипп. Бог хочет, чтобы мы оставались здесь.

Затуманенные глаза вдруг сверкнули:

— Богу нет никакого дела до нас!

Тогда она в первый раз прервала работу. Руки ее легли неподвижно, лицо побелело, как мел.

— Ты должен молиться, Филипп, просить у бога прощения. Он слышит все.

И бросившись на колени, она начала молиться своим громким ровным голосом. Он давно исчез среди деревьев леса, едва понимая, куда бежит и что делает, а она все еще молилась вслух.

Филипп мучительно хотел уехать на побережье прежде всего потому, что чувствовал себя разбитым и больным, но еще больше потому, что эта поездка избавила бы его от невыносимой монотонности жизни, была бы жалким подобием того, что люди называют «развлечением». Но он не мог уехать один, ибо пребывание в каком-нибудь зловонном городишке на берегу Индийского океана было бы не лучше жизни в Мегамбо. И все же мысль о бегстве на побережье взбудоражила его. Конечно, дело было вовсе не в безотрадном береге океана: этот берег был для Филиппа только символом огромного мира, от которого они, заключенные на низком холмике между озером и первобытным бором, были, казалось, навеки отрезаны…

Филипп не заболел лихорадкой и не дал, таким образом, своей супруге нового доказательства ее непогрешимости и ее интимного знакомства с путями божественного промысла. Но что-то странное случилось с ним в тот миг, когда Наоми бросилась на колени, чтобы молиться за него. Это «что-то» дало ему душевный мир, и ночь больше не терзала его смутными и душными желаниями. На смену мученьям пришла не ненависть, но только глубочайшее безразличие, отъединившее его раз и навсегда от Наоми и Свенсона. Жизнь его стала одинокой, не соприкасавшейся с жизнью тех двоих.

Ибо в ту минуту, когда он бежал от молитвы Наоми в лес, яркий свет озарил его: он понял, что Наоми, не задумываясь, позволила бы ему остаться в этой малярийной дыре и погибнуть, лишь бы только ей не пришлось уехать из Мегамбо.

8

В то же сухое время года для Филиппа началась новая глава жизни: он стал замечать многое, остававшееся скрытым от других. Правда, прошло много дней прежде, чем он отдал себе отчет в происшедшей с ним перемене. Только по временам и озеро, и далекие горы, и подернутые розовой дымкой топи стали казаться ему более красивыми, чем обычно. Он стал замечать странные краски в лесу, жужжанье пчел, своеобразный гул там-тама. То, что раньше только било его по обнаженным нервам, показалось теперь совсем в другом свете. Кошмар стал постепенно превращаться в тихое фантастическое сновидение.

И затем в один прекрасный день на него вдруг точно снизошло откровение. Его охватило какое-то вдохновенное безумие, изменившее все очертания окружающего мира, наполнившее его новыми красками и разоблачившее сокровенный смысл вещей. Озеро, плоские холмы, лес — все показалось Филиппу пронизанным нестерпимым, сверхъестественным светом.

С рассвета бродил он по берегам тинистого озера. Когда солнце, поднявшись над горизонтом, согнало с травы капельки росы, он растянулся на земле в скудной тени полузасохшей акации. Лежа на спине, следил он за дикими пчелами и крохотными блестящими мошками, выписывавшими причудливые узоры в бликах солнечного света, и странное, неземное чувство покоя и мира овладело им. Он перестал сознавать себя отдельной личностью и превратился лишь в частицу мира пчел, мошек и птиц, гомозившихся вокруг него. Все страхи и мучения вдруг показались ему такими же призрачными, как тени от сожженных солнцем листьев акации. Только крохотной, ничтожной частицей огромного целого почувствовал он себя, но к этому примешивалось непонятное, чудесное ощущение свободы и одиночества. И неясное желание удержать это чувство, остаться навсегда завороженным, словно омытым чистой водою мирных, радостных мыслей, охватило его.

Филипп сам не знал, как долго лежал он в таком полузабытьи. И вдруг до его сознания дошли какие-то звуки, дрожавшие в горячем, душном воздухе, чарующие, неземные звуки, постепенно слагавшиеся в гармонический узор, — минорная мелодия, прекрасная в своей простоте и трагическая, неотвязная и неотступная. Пели высокие, жалобные голоса. Весь напев был очень несложен — не больше десяти тактов, если изобразить его нотами, принятыми в музыке цивилизованных народов — и повторялся снова и снова, как бесконечный монотонный плач.

Филипп приподнялся и, обхватив загорелыми руками колени, весь превратился в слух. Он напряг все свои слабые познания в туземном языке и, наконец, понял смысл песни. Звенящие голоса повторяли одну и ту же фразу:

Ступай к воде, ничтожная мартышка,

К живой воде, началу всех вещей.

Ступай к воде, ничтожная мартышка,

К живой воде, началу всех вещей.

Медленно поднялся он на колени и увидел, откуда доносилась песня. Вдалеке, на краю широкой прогалины в прибрежном тростнике, протоптанной лесными чудищами, показалась вереница туземных женщин, тонких и стройных, как папирус, окаймлявший берега озера. Судя по амулетам и украшениям, это были девушки. На головах они несли глиняные кувшины и, подходя к озеру, наполняли их водой, затем подымались по отлогому берегу к плантациям ямса, принося животворную влагу иссохшей, жаждущей земле.

Филипп узнал девушек, — они были из отдаленной деревни, куда еще не проникла деятельность Наоми и Свенсона. Но хоть он и видел их не раз, теперь они казались другими: на их движениях лежал отпечаток гордого спокойствия, в них чувствовалась уверенность, что за ними никто не наблюдает. Один ряд подходил к воде, другой шел ему навстречу в такт бесконечного напева. Размеренно мелькали силуэты чернокожих красавиц. Их приподнятые, девственные груди и тонкие тела отсвечивали черным мрамором в лучах солнца.

Ступай к воде, ничтожная мартышка,

К живой воде, началу всех вещей.

На четвереньках подполз Филипп к просвету между деревьями и увидел, куда движется процессия. Это была плантация ямса, посреди которой возвышалось уродливое изваяние — полузверь, получеловек, — вырезанное из обрубка дерева и раскрашенное яркими красками, отвратительный идол, похожий на тех, что ему довелось видеть на оргиастических празднествах в Мегамбо. Проходя мимо идола, девушки падали ниц перед ним, а каждая третья поливала водой из своего кувшина живот непристойного божества. Филипп понял смысл происходящего. Случайно стал он свидетелем религиозного обряда, которого еще никто, кроме совершавших его девушек, не видел.

Одному из жителей Мегамбо выкололи глаза за то, что он подсмотрел возлияния богу плодородия.

И вдруг Филиппа охватило страстное, неудержимое желание запечатлеть каким-нибудь способом красоту зачарованного хоровода, строгую размеренность движения черных силуэтов, мрачное величие заунывного напева. Если б можно было передать миру — широкому миру за гранью океана — если б можно было передать ему всю красоту этой сцены! Тонкие, коричневые от загара руки Филиппа судорожно сжимались от желания нарисовать ее. И в его памяти возникли далекие, далекие дни детства, когда он рисовал картинки для Мэри Конингэм, стремясь растолковать ей, что именно видит он в окружающем мире.

Затем пение внезапно оборвалось, и черные фигуры, как тени, исчезли в темном лесу. Филипп остался один в мире, вдруг преображенном, ставшем чем-то нереальным, в котором каждая краска заблистала по-новому, каждое дерево опоясалось сиянием. Уснувшее озеро, блестевшее, как зеркало, под пламенеющим солнцем, озарилось неведомой до сих пор красотой.

Странный это был, совсем новый мир. В нем Филипп чувствовал себя попрежнему одиноким, но одиночество это было другого порядка. Страха больше не было. Каким-то таинственным образом Филипп увидел и понял многое, доселе скрытое от его взоров.

9

Был полдень, и стоял палящий зной, когда Филипп подошел к миссии. Еще издалека услышал он знакомые звуки, похожие на жужжание роя пчел, а подойдя ближе, он увидел Наоми, восседавшую под тростниковым навесом главной хижины на небольшом помосте, сколоченном для нее Свенсоном для того, чтобы ее длинные юбки не волочились в пыли. Перед нею, прямо на раскаленной земле, сидело девять девочек, облаченных в бесформенные мешки красного и белого коленкора. Монотонным голосом повторяли они за Наоми рассказ о посещении царицей Савской царя Соломона. Библейские отрывки заучивались в неуклюжем переводе Наоми, но они ухитрились придать им мерный, однообразный ритм и раскачивались взад и вперед в такт напева.

Умной женщиной была Наоми! Из всей библии она выбрала историю чернокожей царицы.

И вот Филипп заметил, что за этой сценой наблюдает еще один зритель, чужой и притом белый. Зрителем была женщина, одетая по-мужски с той только разницей, что вместо брюк на ней была надета чрезвычайно короткая юбка, едва доходившая до высоких охотничьих сапог. Высокая и тощая, с длинным лошадиным лицом, загорелым и обветренным, она стояла, как мужчина, раздвинув ноги и засунув руки в карманы отчаянно заношенной и грязной куртки. В блестящих голубых глазах светился большой ум. На вид ей можно было бы дать от сорока пяти до шестидесяти лет.

Тут Филиппу бросилось в глаза, что опушка леса, на фоне которого стояла незнакомка, кишела неграми, стряпавшими что-то на кострах. Ими командовал нервный желтолицый мужчина с орлиным носом чисто арабского типа.

При приближении Филиппа дама резко обернулась, но, бросив на него испытующий взгляд, возобновила внимательное разглядывание Наоми и ее учениц. При этом она заговорила вполголоса, точно Филипп зашел во время богослужения, которое ни в коем случае нельзя прервать.

— Меня зовут лэди Миллисент Уимбрук. Я остановилась здесь по пути на юг и просила оказать мне гостеприимство на несколько часов, так как достать хорошую воду для питья в этих краях очень трудно.

Проговорив это ровным металлическим голосом, она перестала замечать Филиппа: ее внимание, казалось, было всецело поглощено зрелищем урока. В уголках твердо очерченного рта играла едва заметная насмешливая улыбка.

Какая-то угроза чувствовалась в присутствии этой английской лэди, и раскаленный воздух казался насыщенным электричеством. Словно в их среду попало сильное взрывчатое вещество, готовое с минуты на минуту взорваться, так что на него можно было только смотреть, остерегаясь прикоснуться. Кроме того, англичанка далеко не отличалась мягкостью и приветливостью.

Она пообедала вместе с ними за столом топорной работы Свенсона, причем угостила их нежнейшим мясом антилопы, убитой ею в то же утро на охоте. Об Африке она отзывалась с каким-то мучительным напряжением, точно она ее ненавидела и презирала и в то же время не могла бороться с ее мрачными чарами.

— Эти проклятые негры — никуда негодный народ, — говорила лэди Миллисент, — они, например, и пальцем бы не шевельнули, чтобы спасти меня от голода и жажды. Только кнут моего араба держит их в узде.

Но лэди Миллисент снабдила их множеством ценных сведений о племенах, кочевавших вокруг озера, и о северных соседях последних. Она, повидимому, отлично знала эту часть Африки.

— Я — старая дева, — сердито сказала она, — и впервые ступила ногой на эту гнусную землю пять лет тому назад в обществе моего брата, который вскоре умер от лихорадки. Теперешнюю поездку я предприняла, чтобы познакомиться с местностью, где до меня побывали только Ливингстон и еще один или два путешественника.

Озерные племена, рассказывала она, народ мирный, снискивающий себе пропитание скотоводством. Крупного рогатого скота у них мало, но зато имеются бесчисленные стада тощих коз, разведение которых началось чуть ли не в допотопные времена. Почва здесь плодородная, если выпадает достаточно дождя, и люди довольно зажиточные и добродушные. Миссионерам, вероятно, будет нетрудно обратить их в христианство, так как они по-детски любят всякие сказки, а библия, как известно, полна занимательными баснями. (Здесь Наоми поморщилась, а Свенсон выпучил глупые глаза от удивления и ужаса). Народ они невоинственный, и когда их северные соседи, живущие грабежом и разбоем, обрушиваются на них набегом, они попросту скрываются в зарослях, забирая с собой все свои пожитки. На месте остаются только пустые хижины, которые одинаково легко сжечь и вновь сколотить.

Только раз Наоми перебила ее робкой репликой:

— Наши впечатления от этих племен — совсем другие. Действовали мы только кротостью, и она сделала чудеса. Конечно, они воруют и лгут, но ведь мы пробыли здесь только три года, и, в конце-концов, мы заставим их понять, что это грех.

Лэди Миллисент положила вилку на стол.

— Милая моя, — сказала она твердо, — негры не знают, что такое грех. Они не понимают, о чем вы говорите. Мой покойный брат говаривал, что единственный порядочный негр — это мертвый негр, и чем дольше я живу на свете, тем больше убеждаюсь в его правоте.

После этих слов за столом воцарилось тяжелое молчание. Очевидно, незнакомка хотела оскорбить их. Но Наоми и Свенсон, серьезное, детское лицо которого обильно покрылось испариной, относились добродушно к ее выпадам, даже когда лэди Миллисент позволила себе заметить, что «миссионеры наделали много бед. Так, на северо-западе негры отказались от полигамии, и все лишние жены превратились в проституток. Вместо того, чтобы спать с одним мужем раз десять в году, они спят с тремя стами шестидесятью пятью мужчинами. Вот, что вы несете неграм».

Тут Свенсон не удержался.

— Если б я умел говорить, я бы поспорил… — выпалил он, — но я слаб насчет разговора.

Бедняга! Он только умел работать на бога своими огромными, неуклюжими ручищами!

И в эту минуту, когда схватка казалась неминуемой, лицо англичанки чуть смягчилось. Во взгляде, брошенном ею на Свенсона, мелькнуло что-то похожее на нежность. Но для Наоми у нее имелась только презрительная усмешка.

Филипп же смотрел на лэди Миллисент как птичка, зачарованная змеей. Это не укрылось от глаз Наоми.

Он совершенно потерял способность соображать; он, чья вера была еще недавно так сильна, стал теперь добычей самых противоречивых чувств. Ядовитые речи англичанки внушили ему сознание собственной незначительности. До сих пор никто еще не спорил с ними, не высказывал сомнения в святости их дела. Все, с кем приходилось им сталкиваться, верили в них и возвеличивали их святость. И только она, эта сухопарая бесстрашная старая дева, заставила его устыдиться того, что он верил в возможность помочь «проклятым неграм». Из-за нее он почувствовал какой-то отвратительный стыд за Наоми и за бедного, тупого Свенсона. Но сейчас же ему стало стыдно за свой стыд. И еще одна мысль поразила его: и он, и Наоми, и Свенсон вдруг показались ему беспомощными, глупыми детьми, стоявшими лицом к лицу с огромной, страшной тайной, жалкими муравьями, штурмующими глыбу гранита. А добиться успеха могут только такие твердые, решительные люди, как лэди Миллисент Уимбрук…

После обеда она резко встала из-за стола и приказала двум носильщикам развернуть в одной из хижин складную брезентовую ванну. Выкупавшись, она соснула на часок, затем позвала араба Али, выстроила с видом фельдмаршала свой караван и, поблагодарив хозяев, двинулась во главе отряда в лес. Шла она твердым шагом, и ее короткая юбочка развевалась в такт, ударяя по костлявым коленям.

Все трое — Свенсон, Наоми и Филипп — долго стояли у ворот изгороди, следя за удалявшейся процессией, пока последний носильщик не исчез в лесных потемках. Тогда в глубоком молчании возвратились они к прерванной работе, смущенные и расстроенные странной гостьей.

Поздно вечером Наоми вдруг произнесла:

— Не следовало ей у нас останавливаться. Она скверная женщина.

10

Было далеко за полночь, когда Филиппа пробудил от крепкого сна звук, похожий на гром. Проснулся он быстро, как всегда, сразу придя в себя, и сел на койке, прислушиваясь к странному звуку. Сначала он обрадовался при мысли, что скоро пойдет дождь и положит конец невыносимой засухе. Но мало-по-малу понял, что в это время года греметь не может и что звук этот — не гром: он был слишком слаб, отчетлив и размерен и лишен грандиозности, присущей всем проявлениям могучей природы Мегамбо. Такой звук мог быть только делом рук человеческих.

Ночь была ясная, но безлунная. Огромные деревья выделялись черными силуэтами на фоне усыпанного звездами неба. Стояла полная тишина, нарушаемая только отдаленным раскатистым гулом, — словно даже звери, напуганные странным громом, затаили дыхание. Заинтересовавшись непонятным явлением, Филипп встал с постели и вышел во двор. На нем был его обычный ночной наряд — простыня вокруг пояса. Остановившись у почти погасшего костра, около которого, сидя, спал Свенсон, Филипп огляделся кругом. Он был небольшого роста, но на редкость хорошо сложен, с сильными, гибкими мускулами. Вероятно, таким был его отец в те времена, когда ему удалось разбудить столь бурные чувства в целомудренной груди Эммы Даунс.

Весь обратившись в слух, Филипп вытянул руки, следя за игрой мускулов под загорелой гладкой кожей, и вдруг острая, неудержимая радость жизни охватила его. Он почувствовал, что гордится своим молодым, сильным телом, тем телом, которого он до сих пор никогда не замечал. И откуда-то появилось дикое, безрассудное желание перепрыгнуть через убогую изгородь и бежать, бежать без оглядки в таинственный сумрак леса.

— Я живу, живу! — ликуя, повторял он.

И перед его глазами вновь прошла процессия девушек, совершивших возлияние перед отвратительным идолом…

«Нет, мы околдованы — и Свенсон, и Наоми, и я, — подумал он. — Мы умрем узниками, не в силах одолеть заклятие».

Смерть, казалось, подстерегала за каждым деревом в тишине знойной ночи.

«Я бодрствую и в то же время сплю крепким сном. Но я один отдаю себе в этом отчет».

Странное громыханье не прекращалось, то приближаясь, то словно удаляясь, то усиливаясь, то ослабевая.

Чудесное сладострастное ощущение силы, скрытой в его стройном теле, снова пробежало по мускулам Филиппа. Наклонившись, он прикоснулся к мягкому плечу Свенсона.

— Свенсон! — проговорил он, но ответа не было. Тогда он начал отчаянно трясти его, и Свенсон, наконец, пробудившись от глубокого сна, уставился на него испуганным взглядом.

— Я опять задремал, — сконфуженно пробормотал он. — Ничего не могу с собой поделать…

— Слушайте! — приказал Филипп.

— Гремит, — заявил Свенсон. — Будет дождь.

— Нет, это не гром, посмотрите на небо. Но что это такое? Вы должны знать.

Свенсон взглянул на него со смиренным видом, всегда обезоруживавшим Филиппа. Этот взгляд как-будто говорил: «Я не самонадеян. Ведь вы гораздо умнее меня».

— Н-не знаю, — запинаясь, промолвил он. — Пожалуй, спросим лучше Наоми.

Та быстро проснулась и сразу прониклась овладевшей ими неясной тревогой, ибо Свенсон казался напуганным впервые за все время их пребывания в Мегамбо.

— Не знаю, — сказала она, прислушиваясь. — На севере, где я жила с отцом, я никогда не слыхала такого. Похоже на барабаны, на там-тамы. Говорят, они иногда подают ими сигналы.

Втроем — причем Филипп и Свенсон были попрежнему полуголы, забыв на этот раз даже о приличиях, а Наоми — в длинной, бесформенной коленкоровой ночной сорочке — возвратились они к костру и долго стояли под открытым небом, напрягая слух.

— Да, это барабаны, — произнесла, наконец, Наоми. — Очевидно, что-то случилось.

В ту ночь никто из них больше не спал, и к утру, когда небо над иссиня-черной гладью озера начало окрашиваться в цвет грудки фламинго, гул стал мало-по-малу затихать — точно кусок за куском отламывали от длинного стебля тростника. С рассветом он прекратился окончательно, оставив после себя только знойную, пустую тишину, и вдалеке, в том месте, где Филипп когда-то видел черных дев, поднялся столб серого дыма над горящей деревней. Свет, принятый ими за утреннюю зарю, оказался заревом пожара. Серый столб стал расползаться веером по горизонту, пока не заволок все заросли на целые мили вокруг плотным одеялом, прорезанным зловещей красной полосой.

Встало солнце и залило тусклым красноватым светом озеро, прибрежные топи и поселок у подошвы холма. Их Мегамбо, такое знакомое, почти родное, было пусто и безмолвно. Оттуда не доносилось обычной беззаботной сумятицы, не слышалось ни пения петухов, ни громких голосов женщин, перекликающихся у утренних костров. Оно молчало, оно вымерло, точно селение, пораженное чумой.

Час проходил за часом, и Филиппу стало казаться, что и их, троих обитателей миссии, тоже нет в живых. Мир словно опустел, и он не мог заставить себя проникнуть в окружавшую их полосу безмолвия, где, казалось, каждый ружейный выстрел пробудит к жизни весь насторожившийся лес. Тысячи глаз словно следили за ними из лесной чащи. Он дошел до деревни и не нашел там ни единой глиняной миски. Исчезло целое племя и унесло с собой все свое достояние, как-будто земля поглотила его.

Время шло. Делать им было нечего, потому что не было чернокожих братьев. Бежать? Но невозможно бежать, не зная толком, от чего бежишь. Свенсон что-то мастерил неуклюжими ручищами, тщетно стараясь нарушить жуткую тишину. Все-таки он чувствовал себя лучше, чем Филипп или Наоми.

Наоми, та как-то сразу растерялась: ведь исчез весь смысл их существования. Глядя на беспомощную, охваченную страхом жену, Филипп испытывал чувство злорадства, которого в глубине души стыдился. Как потерянная, бродила она кругом и время от времени уходила молиться в хижину. Она просила бога подать какой-нибудь знак, который мог бы объяснить происходящее. Да, он совершит чудо, она была в том уверена, он не покинет их, своих возлюбленных детей, как некогда не покинул он детей Израиля. Подобно чернокожим девам перед чудовищным кумиром, простерлась она в пыли перед господом богом.

С ужасом смотрели они на отдаленное пламя, гонимое ветром и медленно приближавшееся к ним, и все сильнее терзал их страх.

Наконец, молитва Наоми была услышана, появилось знамение, но, увы, знамение отнюдь не мистического характера, и откровение они услышали из чрезвычайно богохульных и далеко не религиозных уст. Около полудня, стоя в воротах изгороди, Филипп увидел вынырнувшую из леса живописную фигуру лэди Миллисент Уимбрук. Рука ее нежно обнимала карабин. Второй карабин небрежно висел за спиной, а плоскую грудь обвивали ленты патронов. Карманы отчаянно потертой юбки и не менее заслуженной куртки оттопыривались от обильных запасов вооружения. В общем она производила впечатление передвижного арсенала. Перед нею, со складной ванной в руках, шествовал Али, в спину которого упирался третий карабин.

Увидев ее, Филипп подумал, что было бы лучше, если б она не вернулась, а Наоми вместо того, чтобы обрадоваться при виде женщины белой расы, почувствовала сильнейший испуг. Она была напутана ее появлением больше, чем зловещей тишиной. Англичанка внушала ей необъяснимый страх. Да, Наоми, твердо верившая, что все люди — дети единого бога, ненавидела лэди Миллисент Уимбрук.

Отважная старая дева, повидимому, не сомневалась в том, что они осведомлены о происходящем в лесу и на далекой равнине. Она заявила, не считая нужным поздороваться:

— Я должна сейчас же принять ванну, но не могу оставить Али без присмотра. — Быстрым взглядом она обвела всех троих и затем вручила один из карабинов Филиппу с таким видом, точно оказывала ему большую честь. — Вот, — проговорила она, — вы посторожите его. Если он убежит, мы погибли. Он один знает дорогу к морю. Он бывал здесь во времена торговли рабами.

Она объяснила в нескольких словах, что барабанный бой разбудил ее ночью и что, оглядевшись вокруг, она убедилась в исчезновении всех своих носильщиков. Они бесследно пропали в зарослях. Али хотел ее ограбить и был ею застигнут на месте преступления. С той минуты она не отводила от него дула карабина. Свой рассказ она закончила вопросом:

— Сколько времени вам нужно для сборов в дорогу?

— В дорогу? — подняла брови Наоми. — Зачем нам уходить отсюда?

— Оставаться здесь вам невозможно, если только вы не хотите погибнуть.

Возвращение англичанки произвело на Наоми удивительное действие. Ужас, казалось, оставил ее, уступив место какому-то злобному упорству, смешанному с ненавистью.

— Бог хочет, чтобы мы остались на своем посту. Он позаботится о нас.

Лэди Миллисент расхохоталась отрывистым, неприятным смехом.

— Можете уповать на бога сколько вам угодно. А я отправлюсь в путь через час, не больше. Не стану с вами спорить, но я возьму с собой Али, а без него вы погибнете.

— Но почему? — вдруг спросил Филипп. — Разве это так неизбежно?

Англичанка бросила на него презрительный взгляд.

— Имеете вы, вообще, какое-нибудь представление о том, что происходит?

— Н-нет, — пробормотал Филипп, кроткий, как овечка, — понятия не имею.

— Так вот, видите ли, они движутся с севера, предавая все огню и мечу. Они не знают страха перед белыми и никогда не слыхали о вашем боге. Кроме того, к вечеру огонь будет здесь.

Она резко отвернулась и обрушилась потоком гортанных звуков на несчастного араба. Тот молча вошел в лачугу Свенсона.

— Если он попытается удрать, — бросила она Филиппу, — стреляйте без колебаний. И помните: я знаю, что говорю. Довольно я прожила среди этого народа…

Взяв с собой брезентовую ванну, она направилась к озеру.

Теперь они поняли угрожавшую им опасность, и это придало Наоми силы. На ее лице даже показалась краска, выцветшие глаза загорелись. Филиппу она показалась почти хорошенькой.

Когда англичанка скрылась из виду, она позвала Филиппа и Свенсона и твердо сказала:

— Я не уйду отсюда. Бог хочет, чтобы мы остались. Он вдохнул в меня бодрость.

Филипп попробовал возражать:

— Англичанка, пожалуй, права. Она провела здесь не один год.

— Ее послал дьявол, чтобы нас искушать, — проговорила Наоми с истерическими нотками в голосе. — Она — исчадие ада. Я молилась, и бог услышал меня.

Трудно сказать, на чем основывалось ее упорство: на вере в неисповедимые пути провидения или на ненависти к лэди Уимбрук.

Филипп ничего не ответил. Тогда она обратилась к Свенсону:

— Вы-то останетесь со мной?

— Если бог того хочет, — отозвался тот упавшим голосом. — Не знаю…

В ее голосе послышалось презрение.

— А ты, Филипп? Останешься ты здесь или уйдешь со своим другом?

— С каким другом? — спросил Филипп.

— С нею, — сказала Наоми. Она не могла выговорить ненавистное имя.

— Она — мой друг? — поразился Филипп. — Но почему?

— О, ты прекрасно знаешь, почему. Ты, как-будто, во всем с ней согласен. Ты слова не вымолвил в нашу защиту.

Новая Наоми стояла перед ним, глядя на него в упор, — взволнованная до последней степени, истеричная женщина, чуждая и незнакомая. Эта Наоми была страдалица, готовая принять мученический венец, ни о чем и ни о ком не думая. Между мужем и женой снова разверзлась пропасть. Снова стала она той Наоми, для которой он был ничем, которая с готовностью принесла бы его в жертву слепой вере. Вере, давно им потерянной.

Филипп отвел глаза, ее лицо вдруг показалось ему жестоким и отталкивающим.

— Ты с ума сошла, Наоми. Ты сама не понимаешь, что говоришь.

— Да, я сошла с ума, но ты отлично знаешь, что я хочу сказать. Ты покинул веру и бога. Ты стал похож на нее.

Ее волнение все возрастало. У Филиппа мелькнула мысль, что она ревнует к лэди Миллисент, к этой чудаковатой, высохшей старой деве. Но мысль эта показалась ему слишком нелепой, и он поспешил ее прогнать.

Он не успел ответить Наоми, как лэди Миллисент собственной персоной вошла в ворота и закрыла их за собой на засов.

— Пожалуй, нам придется защищаться, — сказала она, вытирая пот со лба. — Целая банда, размалеванная как идолы, приближается по берегу озера. — Снова обратилась она к Филиппу. — Вы умеете владеть оружием?

— Да.

— А те, — указала она на Наоми и Свенсона, — на них можно рассчитывать?

— Нет.

Наоми сделала шаг вперед.

— Филипп, я запрещаю тебе убивать!

С этими словами она стала между ним и лэди Миллисент, но та оттолкнула ее в сторону.

— Не время сейчас болтать глупости! Не могу я одна отбиваться за всех при наличии двух здоровых, сильных мужчин.

— Мы миссионеры, — сказал Филипп. — Мы пришли сюда не убивать несчастных язычников, но спасать их души.

— Ну, а я намерена убить как можно больше.

В ту же минуту грянул оглушительный выстрел из старинного мушкета. Мимо них просвистела пуля и пробила соломенную крышу свенсоновского жилища. Филипп увидел, как лэди Миллисент сунула Свенсону в руки карабин и заставила его сторожить араба, — Свенсона, который не мог даже мыши убить. Раздался второй выстрел, и снова пропела пуля. Затем Филипп очутился рядом с англичанкой у обращенной к лесу стороны частокола. В его руках оказалось ружье, и он услышал повелительный голос лэди Миллисент:

— Не стреляйте, пока они не выйдут из лесу. Тогда у них не будет прикрытия.

Как тигр преклонного возраста, присела она у изгороди, всматриваясь в опушку леса. Тут же валялась складная ванна. Через щель в ограде Филипп увидел семь отвратительно размалеванных и разукрашенных перьями чернокожих, бегущих прямо на них. Он поднял карабин, но чья-то рука схватила его за локоть. Рука принадлежала Наоми, кричавшей что есть мочи:

— Не смей! Не смей! Помни, что сказано: не убий!

Но хриплый голос лэди Миллисент перебил ее.

— Если вам дорога жизнь, — стреляйте! Стреляйте скорей!

Изо всех сил отшвырнул он Наоми. Она упала и, валяясь в пыли, начала истерически молиться. Он выстрелил. Лэди Миллисент также открыла стрельбу. Он видел, как негры падали один за другим. «Она, однако, отличный стрелок», подумал он. Безумный голос Наоми покрывал грохот выстрелов и дикие крики нападающих. Вдруг те из них, которые остались в живых, повернули и побежали к лесу. Тогда он тщательно прицелился, и один из негров упал, нелепо подергиваясь. Раздался второй выстрел, и еще один негр упал у опушки. Филипп увидел, как последний из бегущих обернулся и разрядил свое допотопное оружие, и почувствовал сильный удар, — точно его хватили палкой по голове.

Он услышал громкий голос, взывавший: «Я хочу жить! Жить!» и весь мир превратился в яркую вспышку пламени.

11

Он очнулся, ощущая едкий запах дыма в носу, и почувствовал, что его несут куда-то: Свенсон нес его на спине. Они шли по узкой тропинке, протоптанной в высокой сухой траве. Шествие открывал Али, за ним выступала лэди Миллисент, прижимая дуло карабина к дрожащей спине араба. Чудом спасенная ванна висела за ее тощими плечами. В хвосте плелась Наоми в своей самодельной соломенной шляпе и в длинной, несуразной коленкоровой юбке, грязной и мокрой по пояс от переходов вброд. Им удалось спастись и унести с собой только запас оружия лэди Миллисент да то платье, в котором их застигла катастрофа. Солнце зашло за дальние горы, спустились сумерки. Было почти темно из-за облаков дыма, гонимых поднявшимся ветром.

Придя в себя, Филипп слез со спины Свенсона, решив итти пешком, подобно всем остальным, но едва мог удержаться на ногах, пока лэди Миллисент не дала ему глоток из фляжки, болтавшейся у нее на бедре.

Шли они молча, на перегонки с настигавшим пламенем и крепчавшим ветром, зная, что спасение их зависит от того, удастся ли до ночи достигнуть реки. Перевязанная голова Филиппа мучительно болела, и только постепенно удалось ему восстановить в памяти все происшедшее с того момента, как послышался отдаленный гул там-тамов, все, вплоть до судорожно подергивавшегося тела негра, лежавшего лицом вниз у опушки леса.

Мысли его прояснились, новое, доселе незнакомое пьянящее чувство свободы медленно завладевало им. Вдруг он понял, в чем дело: он убил людей, для спасения которых пришел сюда, и нет ему пути назад в тот ад на берегу сонного озера. С этим покончено навсегда. Нет в нем никакой веры. Он свободен, и нет страха в его душе. Он убил человека, — может-быть, даже трех или четырех (так он никогда и не узнает, кто из них лучший стрелок, он или лэди Миллисент). Но это не важно. Он свободен, он живет!

Вдруг шедшие впереди приостановились. Нагнав их, он увидел, что они стоят над телом девушки-негритянки, лежавшей ничком поперек тропинки. Свенсон нагнулся и перевернул ее на спину. Она была молода, стройна и по-своему прекрасна. По проволочным украшениям Филипп узнал в ней одну из девушек, живших в прибрежном селении, — быть-может, одну из тех, что совершали возлияния перед богом плодородия. Никаких следов насильственной смерти не было заметно на ней. И они оставили ее на дороге, потому что времени не было. Леопарды похоронят то, что останется от нее, когда пожар пройдет дальше. Да, леопарды хорошо попируют над несчастными чернокожими, валяющимися вокруг ограды…

Они поспешили двинуться дальше. Лэди Миллисент обернулась и указала на высокий столб пламени и дыма позади.

— Смотрите, — промолвила она, — горит миссия.

Слегка охнув, Наоми упала на траву и судорожно зарыдала. Филипп опустился около нее на колени и поднял ее, пытаясь утешить. Они продолжали путь, и его рука поддерживала ее за талию. Только раз заговорила она и то только для того, чтобы сказать:

— Я ничего не могу с собой поделать, потому что для меня это конец — конец всему.

Никогда еще не видел он ее в таком состоянии — разбитой, дрожащей и перепуганной.

В эту минуту впервые шевельнулись в нем по отношению к Наоми чувства, которые, по его мнению, должны были испытывать мужья к своим женам. Он искренне жалел ее, но сострадание не могло заглушить жестокую радость, дрожавшую у него в груди. Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на столбы пламени и дыма, и это зрелище наполнило его восторгом. Он видел в нем дикую красоту, потому что смотрел на него теми глазами, что впервые взглянули на мир там, у озера, в день праздника плодородия. Но не это было причиной его восторженного состояния.

Он был свободен. Он хотел жить и пользоваться юной жизнью. Он решил никогда больше не возвращаться в Африку.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В АСПИДНО-СЕРОМ ДОМЕ

1

Миссис Даунс давно последовала примеру бережливых домовладельцев и оштукатурила свой дом в аспидно-серый цвет, придававший всему городу такой унылый вид. Копоть, вылетавшая из доменных печей и заводских труб и падавшая обильным дождем на всю округу, не оставляла следов на этом практичном цвете. Но в данном случае окраска проникла, казалось, и внутрь дома и пропитала собой всю его атмосферу. Будучи деловой женщиной, Эмма редко бывала дома и, в сущности, только ночевала там. По той же причине дух гостеприимства редко залетал в угрюмую обитель. Собственно говоря, случалось это только раз в год, когда Эмма принимала у себя членов «Клуба Минервы». Тогда настежь распахивались массивные дубовые двери, отделявшие зал от гостиной, и складные стулья, взятые напрокат у местного гробовщика, мистера Мак-Тэвиша, выстраивались хмурыми рядами.

Но и это ежегодное торжество не оставляло после себя шаловливых гномов радости, копошащихся в домах счастливых людей. Усталые, пожилые женщины сидели на твердых, неудобных стульях и думали невеселые думы о своих домашних горестях, в то время как одна из участниц собрания читала по тетрадке тщательно переписанный вымученный рассказ о своей поездке в Иеллоустонский парк или, в самом лучшем случае, о путешествии в Европу. Правда, иногда, для разнообразия, миссис Даунс просила разрешения прочитать «одно из интереснейших писем сына», и, так как многие члены клуба были в то же время членами «Женского Общества Трезвости», им приходилось выслушивать одно и то же письмо дважды. Но они не роптали.

Никогда не бывало у Эммы гостей к обеду. Вообще, она питалась не дома, а в своем ресторане, и отдыхала только по воскресеньям, когда, по установившейся традиции, завтракала у Эльмера, причем частенько думала, что у этого состоятельного человека мог бы быть стол получше. Миссис Даунс, не в пример своему брату, любила комфорт и хороший стол, — ее натуре не чужда была некоторая чувственность, как о том свидетельствовал мимолетный эпизод с выходом замуж за Джэзона Даунса. Портрет — увеличенная фотография — последнего висел в гостиной над изразцовым камином. Как ни постарался фотограф придать ему деревянный и безжизненный вид, все же в задорном повороте головы, в масляных глазках, в чувственных губах под пышными нафабренными усами сохранились намеки на его истинный характер. В дни заседаний «Клуба Минервы» под портретом неизменно стояла ваза с цветами — трогательный и чувствительный знак внимания, ибо останки мистера Даунса, как все знали, покоились не в благоустроенном месте вечного упокоения членов семьи миссис Даунс, а где-то в жутком и полубаснословном Китае.

2

В эту-то холодную и угрюмую обитель возвращались зимним вечером Филипп и Наоми сквозь вьюгу и метель, похоронившую весь город под снегом. Всю дорогу от Балтиморы — два дня и ночь томительной езды почтовым поездом — просидели они бок о бок, почти не разговаривая друг с другом, потому что Филипп совершенно потерял самообладание и раз навсегда запретил ей говорить о возвращении в Мегамбо. Сначала она заплакала, но он упорно смотрел в окно, чувствуя на себе укоризненные взгляды двух старушек, сидящих напротив. Выплакав все слезы, она не возобновляла с ним беседы и начала молиться шопотом, но достаточно громко для того, чтобы он слышал. Этого он не мог ей запретить, да и предпочитал ее молитвы слезам, которые выводили его из равновесия и заставляли чувствовать себя виноватым. Он пытался доказать себе, что и слезы и молитвы — одно притворство, но из этих попыток ничего не выходило, так как он перестал понимать ее и не знал, когда она на самом деле страдает и когда — нет. С той минуты, как он швырнул ее на землю и выстрелил в размалеванного негра, родилась новая Наоми, плачущая, как Ниобея, и пользующаяся своей женской беспомощностью, как грозным оружием. По временам ему казалось, что если бы он бил ее ежедневно, она страдала бы меньше.

Как и предполагала Эмма, она непрерывно «старалась повлиять» на Филиппа с того дня в Занзибаре, когда лэди Миллисент распрощалась с ними и он сказал ей, что больше не вернется в Мегамбо и не станет вновь миссионером.

Она продолжала молиться громким шопотом до тех пор, пока он не перебил ее, сказав:

— Вон там, у фонаря подле вагонетки, стоит мама.

Миссис Даунс вглядывалась в замерзшие окна вагонов. При виде ее, теплая волна радости нахлынула на Филиппа, но радость быстро исчезла, сменившись растущим беспокойством. Как-будто один ее вид парализовал его волю. Упорство, с которым он так храбро отражал все атаки Наоми, стало испаряться. Вновь превращался он в мальчика, послушного матери, которая всегда оказывалась правой…

Эмма увидела их сразу, словно инстинктивно угадав то место, где должен был остановиться их вагон. На Наоми она не обратила никакого внимания и заключила в свои объятия Филиппа (она была гораздо выше ростом, чем Филипп и его отец). Слезы хлынули у нее из глаз.

— Филипп! — воскликнула она. — Мальчик мой, Филипп!

Затем она заметила Наоми, дрожащую в легком пальтишке. На мгновенье враждебный огонек блеснул в ее глазах, но быстро погас — быть-может потому, что невозможно было испытывать чувство вражды к такому жалкому, перепуганному существу. Филипп подозревал, что Наоми дрожит не только от холода. Он вдруг понял, что она до смерти напугана всем: его матерью, тяжким грохотом заводов, красным отсветом на небе, напугана гораздо сильнее, чем катастрофой у пылавшего озера. И в ту же минуту он почувствовал невыразимую жалость к бедной Наоми.

— Идемте скорей, — сказала Эмма, быстро успокоившись и вернув себе обычную энергию, — у вас обоих зуб на зуб не попадает.

Погрузка в вонючий, обшарпанный кэб прошла быстро, — ведь миссионеры довольствуются малым, а весь багаж Филиппа и Наоми состоял из немногих вещей, закупленных в Капштадте.

По дороге в гору снег упорно забивался внутрь сквозь щели окошек. Эмма говорила без умолку и время от времени наклонялась вперед, поглаживая Филиппа по коленям. Ее широкое лицо сияло. Филипп сидел, забившись в угол, и ограничивался односложными «да» и «нет». Оба не замечали Наоми.

Эльмер Ниман поджидал их в аспидно-сером доме, мрачно нахохлившись в кресле перед газовым камином гостиной. Рядом с ним восседала его супруга, жирная, глуповатая женщина, с часу на час ожидавшая второго ребенка, почти чудом зачатого после перерыва в десять лет, несмотря на добросовестные усилия в этом направлении. Эмма презирала в ней не только жену своего брата, но и никуда негодную хозяйку, притом ленивую до последней степени. По целым дням просиживала она в качалке у окна, глядя на улицу или читая глупейшие рассказы в дамских журналах. Кроме того, Эмма считала, что ей давно следовало выполнить единственную цель брака с Эльмером — то-есть родить ему наследника, коему суждено со временем возглавить фабрику водопроводных принадлежностей. Тем не менее между обеими женщинами особой вражды не было — по крайней мере со стороны Мабель, ибо можно откровенно сказать, что у последней не хватало ума, чтобы измерить всю глубину презрения золовки. Описываемая минута застала ее безмятежно раскачивающейся в кресле.

— Я не встану, — заявила она, — это так трудно в моем положении, — замечание, вызвавшее слабый румянец на веснущатых щеках Наоми.

Как только Филипп увидел своего тощего, желчного и неприятного дядю, стоявшего перед камином, он понял, что все они решили сейчас же, без промедления, узнать причину его внезапного приезда. Первые слова, сказанные им Филиппу, не оставляли никаких сомнений в этом:

— Не думал я, Филипп, что ты так скоро вернешься домой, — сумрачно процедил он.

Филиппа и Наоми увлекли к камину. Словно во сне услышал он голос матери:

— Пойду распорядиться насчет кофе и сандвичей.

Чувство нереальности всего окружающего, странное чувство, владевшее им с той минуты, как он упал без сознания у частокола, снова нахлынуло на него. Даже хлопья снега, кружившиеся за окном, казались нереальными после жаркого сонного озера Мегамбо.

«Почему я здесь? — подумал он. — Что я сделал? Может-быть, я грежу и на самом деле сплю в лачуге миссии?» У него даже мелькнула мысль: «Может-быть, я раздвоился, и два моих „я“ живут на двух концах света? Не сошел ли я с ума?» В одном только он не сомневался — в том, что неуловимая атмосфера враждебности исходит от всех его родственников, от всех, кроме тети Мабель. Неприязнь чувствовалась в холодных глазах Эльмера, в худосочной фигуре Наоми, даже, подумал он, в том, как мать похлопывала его в кэбе по коленям.

Разговор шел о том, о сем — об их путешествии, о погоде, о поразительном росте города, об угрожающей заводам стачке, пока Эмма не бросила, словно невзначай:

— Ты до сих пор ни слова не сказал о восстании. Вероятно, захватывающая история?

— Наоми расскажет вам ее, — отозвался Филипп. — Она сделает это лучше меня.

И, запинаясь, Наоми начала рассказывать эту «историю» своим громким ровным голосом. Рассказ ее был бесцветен, как скверный газетный отчет, наскоро сшитый из обрывков перевранных телеграмм. Несколько раз Филипп едва сдерживал себя, чтобы не воскликнуть: «Погоди! Ты ведь забыла грохот и гул там-тамов среди ночи! Ты забыла море огня в степи!» Филипп подумал, что мать поняла бы, что чуялось ему в этих картинах, его мать, — но не дядя Эльмер. Он решил рассказать ей о своих впечатлениях, когда останется с нею с глазу на глаз. Это будет его рассказ, его переживания. Их все равно никогда не разделяла Наоми.

— Затем мы вышли к морю и… вот и все, — закончила Наоми.

— А что сталось с англичанкой? — задала вопрос миссис Даунс.

— О, она сразу уехала на север… Должна сказать, что мы были рады от нее отделаться. Мне она страшно не понравилась, и Свенсону тоже. Она нас не взлюбила и третировала как каких-то идиотов, — всех, — за исключением Филиппа. Я думаю, что она… ну, словом, чувствовала к нему большую симпатию.

Голос ее чуть задрожал, в нем зазвучали едва слышные злобные нотки. Филипп вспыхнул, как порох.

— Ну, если б не она, мы давно были бы на том свете! Не знаю как ты, а я рад, что остался в живых. Ты, может-быть, предпочла бы умереть?

Наоми не ответила: Она только понурила голову, точно он ее ударил. Дядя Эльмер вступил в разговор:

— А Свенсон? Куда он девался?

Голова Наоми, отяжеленная копной тусклых льняных волос, снова поднялась.

— О, — протянула она. — Он не пожелал оставить свой пост. Он вернулся в Мегамбо.

— Один?

— Да, совсем один.

На минуту воцарилось тяжелое молчание. Филипп, измученный и подавленный, опустил голову и тупо разглядывал ковер. Его мать заговорила первая:

— Это очень мужественно с его стороны. Должна признаться, что, увидев его перед вашим отъездом, я была о нем невысокого мнения. Он производил впечатление глупого малого…

— Но у него есть вера, — перебила Наоми, — и мужество. Он говорил, что мы не должны были руки поднять, обороняясь от несчастных негров. Он не хотел убивать.

Филипп почувствовал, что они готовы беспощадно, безжалостно обрушиться на него. И он испугался, испугался не их, но всей обстановки угрюмой комнаты, уродливой мебели «под красное дерево», пунцовых обоев, даже портрета отца с цветами на камине — обстановки, всю жизнь давившей его. Чувство страшного одиночества, не раз владевшее им в детстве, снова охватило его. Стиснув зубы, повторял он про себя: «Я мужчина теперь. Не уступлю им, ни за что! Что могут они мне сделать?».

И затем Эльмер начал атаку. Точно нарочно, его способ действий бил в самое слабое место Филиппа. Он заговорил с ним как с маленьким мальчиком, начал его высмеивать. На губах дяди Эльмера даже появилась улыбка, — случай исключительно редкий!

— Скажи, Филипп, что это за слухи ходят, будто ты не вернешься, будто ты передумал?

Филипп только молча кивнул головой.

— Советую тебе не раздумывать об этом. Забудь на время, выкинь из головы, а когда отдохнешь и окрепнешь, все устроится само собой.

Тогда Филипп заговорил:

— Я ни за что не вернусь.

Но Эльмер продолжал улыбаться, точно племянник его бредил или был не в своем уме.

— Разумеется, это дело времени. Отдохнуть тебе необходимо. Я всегда относился к тебе так, как относился бы к родному сыну, если б у меня был таковой. — Тут тетя Мабель приосанилась, польщенная, что о ней, хотя и косвенно, но, наконец, вспомнили. — Я желаю тебе только добра.

— Я ни за что не вернусь, — мрачно повторил Филипп.

Дядя Эльмер продолжал монотонно:

— Бог призвал тебя на служение себе, в этом не может быть сомнения. Ты не можешь уйти от бога, услышав однажды его голос.

— Он и не думал призывать меня.

— Что ты хочешь этим сказать? Ведь нельзя же вообразить себе, что раздался голос бога, если этого на самом деле не было?

— И тем не менее, я, очевидно, только вообразил себе это.

Эльмер помолчал несколько минут, словно желая придать особый вес своим словам, и затем продолжал:

— Разве ты не понимаешь, что оставить господнее дело — величайший грех?

Филипп задрожал всем телом, как человек, которого пытают. Он не мог защищаться как следует, потому что в глубине души чувствовал страшное смятение.

— Я не знаю, что — грех, и что — не грех. Я думал об этом, думал часами еще в Мегамбо, и не мог от этого работать, — я не знаю, что такое грех, и ты тоже не знаешь. Никто из нас не знает.

— Нет, Филипп, мы знаем. Нас учит библия.

(Да, это правда. В библии обо всем написано. Что можно возразить на такой довод?).

— Он потерял веру, — сказала Наоми.

— Ты должен молиться, Филипп. Я молюсь, когда меня посещают сомнения… когда я в тревоге. Я молился, когда случались неприятности с фабрикой, — и всегда приходила помощь.

— Не могу объяснить тебе, дядя Эльмер, но во мне произошел какой-то духовный сдвиг. Я не могу вернуться… не могу.

Брови Эльмера приподнялись удивленно и укоризненно.

— Духовный сдвиг? Уйти от бога — это ты называешь духовным сдвигом?

— Я не то хотел сказать… — Как мог он объяснить это Эльмеру, для которого «духовный» означало «библейский»? — Я хочу сказать, что что-то случилось со мной, с моей душой.

Как мог Филипп растолковать ему, что он почувствовал, когда увидел процессию чернокожих девственниц? Или когда раздался грохот там-тамов во мраке тропической ночи? Как мог он объяснить свои переживания Эльмеру, если он сам себя не понимал? «Я не поддамся им, не поддамся», без конца повторял он про себя. Мать смотрела на него печальными глазами. Пришлось отвернуться, чтобы не оказаться побежденным.

Раздался ровный, бесцветный голос Наоми:

— Я молилась за него, я просила у бога прощения. Я не перестаю молиться. — И полились слезы.

Зубы Филиппа сжались и при этом громко стукнули. У миссис Даунс закружилась голова, — портрет над камином вдруг ожил. Она хорошо знала, что означает этот звук.

— Прекратим бесполезный разговор. Я не вернусь назад, хотя бы мне пришлось гореть за это в аду.

— Что с тобой несомненно и случится, — перебил Эльмер. Вся его елейность исчезла. Тощий, желтолицый, пожилой джентльмен вдруг приобрел сходство с самыми свирепыми из ветхозаветных пророков. Эмма знала характер своего братца. Она поняла, что столкновение библейского витии с сыном покойного Джэзона грозит только катастрофой. Все шансы будут потеряны.

— Давайте ложиться спать. Уже поздно, и мы все устали, в особенности Филипп и Наоми. Не стоит спешить с решением. Филипп поправится, и тогда…

Они хотели отложить борьбу, но не отказывались от нее. Раздались пожелания спокойной ночи. Тетя Мабель, с трудом встав с кресла, ласково улыбнулась Филиппу и почти насильно его поцеловала. В глубине души она была им довольна. Она всегда радовалась, когда кому-нибудь удавалось дать отпор Эльмеру.

Уже стоя в дверях, в мертвящем свете зеленого газового рожка, Эльмер обратился к Филиппу:

— А чем ты думаешь заняться, если останешься здесь?

— Не знаю, — мрачно ответил тот.

Но на самом деле, он знал, не отдавая себе в том отчета. Только одним хотел он заняться, только одно желание владело им. То самое безумное желание, что родилось в его душе в зачарованном лесу у Мегамбо при виде процессии перед языческим истуканом.

3

Когда медленно шествовавшая из-за «положения» тети Мабель супружеская чета исчезла в вихре снега, Эмма сказала:

— Ну, идем спать. Ты, Филипп, располагайся в запасной комнате, а Наоми будет спать у меня.

— Сейчас я не могу заснуть. Я еще немножко посижу.

Наоми удалилась молча, с прежним видом оскорбленного достоинства, а Филипп растянулся на ковре у самого камина. Часто лежал он так мальчиком, вдыхая уютный запах старого ковра и уткнувшись в книгу. Но на этот раз он не читал; лежа на спине, смотрел он на портрет отца и думал, что он был за человек и на чьей стороне он бы оказался в этом раздоре.

Наверху, как-раз над его головой, Наоми и Эмма в молчании готовились ко сну. Обе раздевались жеманно, снимая белье под наброшенной фланелевой ночной сорочкой и с большой поспешностью, так как в комнате было холодно и сыро. Эмма одолжила своей невестке одну из своих сорочек, потому что в жалком коленкоровом приданом Наоми отсутствовало фланелевое белье, ненужное для тропиков. Бедная Наоми совсем потонула в море фланели, рассчитанной на пышную фигуру свекрови.

Истово помолясь богу об одном и том же, — чтобы он открыл глаза своему заблудшему сыну и вернул его на путь истинный, — они натянули одеяла на подбородок и начали разговор, сначала осторожно нащупывая почву и знакомясь друг с другом, пока не удостоверились, что стремятся к одной высокой цели. Тогда Наоми рассказала все, — как она старалась урезонить Филиппа, как уговаривала его, как молилась дни и ночи. И все было тщетно. Уже не повлияла ли рана на его мозг, ибо, конечно, это был совсем не тот Филипп, за которого она выходила замуж. Однако, когда она позволила себе такой намек, он, как бешеный, набросился на нее и закричал: «Я так же нормален, как и ты с твоим диким желанием вернуться к проклятым неграм!».

Это выражение, пояснила Наоми, он заимствовал от той англичанки. Она иначе не называла туземцев и даже ругала их последними словами. Мало того, она курила сигары и хлестала бичом своих носильщиков. Да, закончила Наоми, в ней, несомненно, воплотился сам дьявол, чтобы погубить Филиппа и затащить его в ад.

— Я хотела было вернуться в Мегамбо без Филиппа, — прибавила она, — но не могла же я уехать одна со Свенсоном, да и, кроме того, я чувствовала, что должна остаться с мужем и спасти его. Так хочет бог.

Эмма погладила невестку по бескровной руке.

— Ты поступила правильно, дорогая. В конце-концов, он вернется, а место жены — около мужа. — Но в жесте ее было что-то неприязненное. Он точно говорил: «Все-таки, пока Филипп здесь, он — мой!».

Тут Эмма прислушалась.

— Шш! Он идет по лестнице.

Обе замолчали, точно сознавая, что этот заговор — впрочем, «заговор» такое неприятное слово, лучше попросту разговор, клонящийся к его же собственному благу — должен остаться тайной. Затаив дыхание, прислушивались они к его шагам. Вот он прошел мимо двери, вот повернул фарфоровую дверную ручку и вошел в мрачную «запасную комнату». Он, наверное, думает, что они давным-давно спят.

Эмма и Наоми еще немножко поговорили, но последняя, измученная путешествием и убаюканная теплотой, исходившей от могучего тела свекрови, вскоре уснула. Спала она с открытым ртом, — в детстве ей так и не вырезали аденоидов, потому что не было хирурга поблизости. Но Эмма не дала ей уснуть, пока не убедилась окончательно, что Наоми — ее верная союзница и что нет никаких шансов на появление детей, могущих усложнить положение. Наоми все еще была девушкой, и Эмма инстинктивно чувствовала, что ее девственность можно будет использовать в предстоящей борьбе…

Эмма долго не могла сомкнуть глаз. Сердце ее сжималось от непонятной, смутной тревоги, которой она не испытывала вот уже больше двадцати лет, с тех пор, как скрылся ее супруг. Это чувство вернулось теперь с возвращением сына. Филипп, это она ясно видела, перестал быть ребенком, он стал мужчиной, жутко похожим на отца, и в черных волосах его уже засеребрилась седина.

Одно только несомненно, это она тоже видела: Филипп и в мыслях не имел бежать подобно Джэзону. Он вернулся домой, чтобы бороться до конца, ибо в нем, в его упрямом подбородке, было что-то, недостававшее его отцу, что-то от нее самой, наполнявшее ее тяжелым беспокойством. Да, бесстрашная Эмма боялась своего сына.

Ее растрогало, что он, иногда, казался таким старым, скорее сорокалетним мужчиной, чем юношей двадцати шести лет: появились морщины, вокруг рта легла горькая складка. Этот Филипп не был тем маленьким, хорошеньким мальчиком, с глубокой верой в глазах, которого она знала и любила. Его место занял чужой взрослый, даже пожилой человек.

Наконец, она забылась тревожным сном, полным странных видений. Она бродила по незнакомым, жутким местам, и то там, то здесь появлялся Филипп — не мальчик и не зрелый муж, но что-то среднее между тем и другим, — удивительно похожий на бездельника-отца, всегда бравшего все от жизни.

4

Как Рим, город стоял на семи холмах, огромных памятниках, оставленных последним глетчером, и на этих холмах и разделявших их ложбинах меньше чем в столетие вырос большой город и широко раскинул свои улицы и переулки, фабрики и заводы, чудовищные печи, изрыгавшие пламя и клубы дыма, и бесконечные прокопченные мастерские — настоящие пещеры легендарных чудищ, где днем и ночью непрерывным потоком из раскаленного брюха печей лились чугун и сталь и превращались в тысячи миль рельсов и балок. Но, повидимому, заводы работали недостаточно интенсивно, потому что все новые и новые многооконные корпуса выростали вдоль железной дороги, один конец которой упирался в Атлантический, а другой — в Тихий океан.

Город далеко нельзя было назвать красивым. Солнце вставало в облаках черного дыма, воздух вечно дрожал от ударов гигантских молотов, и длинные потеки сажи, черной манной падавшей с неба, украшали все стены домов. Но город был богат, сказочно богат и деловито суетлив, точно муравейник, развороченный ногой беспечного прохожего. Тысячи и тысячи людей сновали по склонам холма, увенчанного Главной улицей с магазинами дешевого платья и дешевой мебели, по заводским дворам, изрезанным блестящими полосами рельсовых путей, и по мрачным улицам района, известного под именем «Низины» и заселенного рабочими муравьями, теми рабами, что съезжались сюда со всех концов земли, чтобы работать днем и ночью без света и воздуха. В возвышенной части города, на почтительном расстоянии от Низины жили те, кто кормились трудом муравьев, — купцы, адвокаты, банкиры, богатевшие от того, что богатство носилось в воздухе, от того, что маленький мирок знал только одно — работать, работать и работать, без устали, не покладая рук. Жизнь для них не была борьбой за существование, — для них, скорее, невозможно было не добиться успеха. Деньги, казалось, лились широкой струей. Нужно было только найти удобное местечко и ловить то, что плывет в руки.

На семи холмах жили муравьи, разделенные на целый ряд каст. Муравьи, обитавшие в Низине, вообще не жили, а прозябали. Редко взбирались они на холмы. Их никто не замечал. Но на холмах имелись муравьи всевозможного рода, и странные основания определяли их общественное положение: то деньги, то платье, то городской квартал, где они жили, то храм, где они молились.

Самую высшую точку муравейника занимала старуха, которой принадлежал один из холмов целиком. Там жила она, окруженная со всех сторон закопченными, грязными заводами. Она была несметно богата и обладала неприятным заносчивым характером. Но всем она внушала уважение, смешанное со страхом. Звали ее Юлия Шэн. Она была прирожденной королевой муравейника.

Эмма Даунс не была с ней знакома. Правда, она не раз видала, как гордая старуха проезжала мимо ее ресторана в шикарной коляске, запряженной парой вороных рысаков. Иногда в коляске вместе с нею ездили ее дочери: та, что была религиозна и работала среди бедного люда Низины, и та, что жила в Париже и пользовалась дурной репутацией.

Была, конечно, тысяча причин, почему они не знали друг друга. Эмма жила в плохой части города. Эмма была сестрой Эльмера Нимана, человека благочестивого, но слывшего жуликоватым дельцом. Эмма ходила в церковь, куда не ступали ногой муравьи аристократического круга, а старуха вообще не ходила в церковь. У Эммы был сын-миссионер, а Юлия Шэн считала всех миссионеров болтунами, сующими нос не в свое дело. Эмма считала ее злобной и безнравственной старой каргой, а Юлия Шэн не подозревала о существовании Эммы.

Да, очень сложен и запутан был этот муравьиный мир.

Но Филипп и теперь, так же, как и в детстве, не замечал его сложности. Ребенком он шел своим робким, одиноким путем. Дети часто испытывают чувство одиночества, когда ударятся или когда их кто-либо обидит. Может-быть, это чувство никогда не оставляло его из-за постоянного общения с такой властной и суровой женщиной, как Эмма Даунс. Бессознательно наносила она ему удары — если не в прямом, то в переносном смысле.

Счастливее всего бывал он в те минуты, когда, убежав из хмурого серого дома, он отправлялся странствовать по полям за городом или по железнодорожным путям среди пыхтящих паровозов. Больше всего любил он эти могучие машины и часами просиживал в круглом депо, наблюдая, как их чинят. Он их не боялся, — они казались ему огромными, но добродушными чудовищами, подобно большим лохматым псам. Во всяком случае, они пугали его меньше, чем дядя Эльмер или пастор, мистер Темпль (теперь м-р Темпль ушел, и его место занял более молодой и красноречивый мистер Кэстор).

Каким-то чудом эти экскурсии остались неизвестны матери, и даже выйдя из детского возраста и уже будучи студентом богословской семинарии, Филипп частенько бродил среди грохочущих колес, под аккомпанимент пронзительного свиста. Он инстинктом чувствовал, что мать не должна знать об этих странствиях. Иначе на них, несомненно, было бы наложено вето, — она всегда так боялась, как бы с ним чего не случилось.

В детские годы у Филиппа было только два друга. Одного из них, гробовщика Мак-Тэвиша, он так же тщательно скрывал от матери, как любовь к добродушным паровозам. Филипп понимал, что в веселом, жизнерадостном толстяке было что-то, внушавшее непонятную, но сильнейшую ненависть Эмме.

Вторым другом была черноволосая, голубоглазая Мэри Уаттс, настоящий мальчишка по ухваткам. Она была старше Филиппа года на два и гораздо сильнее его. Она глубоко презирала девочек — жалкие слабые существа в накрахмаленных юбочках и белых блузках, — этих сущих орудиях пытки при лазании по деревьям или игре в снежки. Поэтому она предпочитала общество Филиппа для экскурсий на крышу каретного сарая и для постройки сторожевых вышек на диких яблонях. Он жалел ее, потому что у нее не было матери, но вместе с тем видел преимущества ее положения. Подумать только, она может делать все, что вздумается, например, забираться на головокружительно высокие деревья.

Однако, дружбе с Мэри совершенно неожиданно наступил конец в двенадцатый день рождения Филиппа. В этот день они играли на сеновале, барахтались в душистом сене и прокапывали в нем тоннели. Устав и разморившись, они прилегли рядышком около открытой двери. Филиппа стало клонить ко сну, и, закрыв глаза, он прислушивался к воркованью голубей, хлопотавших на чердаке старой конюшни. Так приятно было тихо и спокойно лежать рядом со своим другом Мэри. Вдруг послышался громкий голос миссис Даунс, и, открыв глаза, он увидел ее в дверях сеновала. Она казалась очень сердитой.

— Филипп, ступай сейчас же домой, — сказала она, — а ты, Мэри, отправляйся к тетке. Как тебе не стыдно!

Его немедленно увели домой и заперли в кладовой. Там мать его отчитывала целый час. Она ему объяснила, что он совершил позорный поступок и что мальчики, ведущие себя так, могут заболеть и почернеть, как негры. Она сказала ему, что он не должен больше видеться с Мэри Уаттс, что он сирота — и поэтому она, Эмма, должна заменить ему отца, и что она должна быть в нем уверена в те часы, когда ей приходится оставлять его одного и работать в булочной, зарабатывая деньги для них обоих.

Когда она кончила, Филипп дрожал всем телом. Но он не плакал, потому что мужчины не плачут. Он попросил прощения и дал слово больше не играть с Мэри.

Она заперла его еще на час, чтобы дать ему время подумать над выслушанной нотацией. Он не понял, в чем провинился. Он испытывал только какой-то непонятный стыд, точно его загрязнили, и страх превратиться в черномазого мальчишку, в роде тех ребят, что копошились в вонючих домах вдоль реки. Через час Эмма выпустила его из плена, простила его и прижала к своей широкой груди, покрывая поцелуями и ласками. Но веселые игры с Мэри Уаттс прошли навсегда.

Филипп вернулся к своим любимцам-паровозам. Изредка играл он в мяч и играл хорошо, потому что был крепким, мускулистым и ловким мальчиком, но игры его не интересовали. Всегда хотелось ему быть одному. Иногда он сходился с товарищами, но дружба кончалась быстро. И вот, семнадцатилетним юношей, молчаливым, одиноким и мечтательным, натолкнулся он на религию. Все остальное было нетрудным делом для Эммы, в особенности после появления Наоми.

5

Когда, на следующее утро, Филипп вышел из дверей аспидно-серого дома и пошел по расчищенной в снегу дорожке, он вдруг почувствовал себя таким одиноким, как никогда. Буря прекратилась, и над всегдашней пеленой дыма виднелось холодное, серое небо. У калитки он с минуту колебался, не зная, в какую сторону направиться, но как-то сразу понял, что это, в сущности, совершенно безразлично. Во всем городе не было никого, с кем он хотел бы повидаться, с кем он мог бы поговорить. Он знал, что те две женщины, которые остались в сером доме, считают скандальным самое появление его на улицах. Они, несомненно, надеялись, что он не покажется так скоро на глаза людям. Даже те, кого Эмма посвятила в историю его раны и отпуска по болезни, думают, наверное, что ему следовало бы остаться на своем посту. Да, люди таковы, — по крайней мере, те господа, что усердно ходят в церковь: они готовы до небес возвеличивать миссионеров, но деньги дают кряхтя, и потому не долюбливают проповедников, покидающих свою паству.

Филипп прикрыл за собой калитку и пошел влево, не отдавая себе отчета, почему именно он избрал это направление, пока не увидел, что спускается по пологому склону холма к Низине: он шел к своим любимым локомотивам, совсем, как пятнадцать лет тому назад. И вдруг он почувствовал себя почти счастливым, точно и впрямь был двенадцатилетним мальчиком, а не взрослым человеком, понапрасну потерявшим десять с лишним лучших лет своей жизни.

Увязая в сугробах почерневшего от сажи снега, он огляделся кругом и поразился: город стал каким-то другим. Если раньше он представлялся Филиппу скучным и безобразным, то теперь сделался каким-то волнующим, полным жизни, энергии и движения. И впечатление это все нарастало. В мерном гудении заводов, в красных языках пламени, мелькающих над трубами, в хриплых взвизгах паровозов — во всем слышался Филиппу могучий, властный зов жизни. Точно впервые увидел он, хотя проходил мимо них тысячи раз, длинные закопченные шеренги домов, где жался рабочий люд, задыхаясь в чаду и грязи. В одном окне виднелся горшок с чахлой геранью, из другого свесилась малиновая перина, на веревке болтались промерзшие и словно окоченевшие платья кричащих цветов.

На мосту, переброшенном через Тобис-Рэн, Филипп приостановился, любуясь работой огромных кранов. Словно живые, одаренные разумом существа, поднимали они на воздух тонны металла и бережно опускали на предназначенное место. В воздухе носился запах раскаленного чугуна и едкого угольного дыма. А под его ногами медленно катились воды реки — не воды, но густая вязкая мешанина из нефти, кислот и всевозможных отбросов: столь загаженная река даже вдоль берегов не могла замерзнуть. За заводами, на верхушке холма, вырисовывался силуэт «замка» Шэнов на фоне свинцового неба. Когда-то дворец был красно-кирпичный, но давно уж он почернел, как все дома в городе. Его окружали мертвые, засохшие деревья.

Весь пейзаж — дома, река, доменные печи, громадные машины, одинокие, тихие коттеджи по холмам — четко выделялся в морозном воздухе. И вдруг Филипп понял, в чем заключается поразившая его разница. Новый и странный облик города был последствием странного переживания, испытанного им в Мегамбо. Повязка спала с его глаз. Он вспомнил, каким сиянием вдруг загорелись и озеро, и лес, и птицы, как он увидел их совсем по-новому. И странное, почти чувственное ощущение разливающихся могучим потоком по телу жизненных сил, овладевшее им в тот миг, когда, полунагой, стоял он в лунном свете, прислушиваясь к зловещему грохоту барабанов, — вновь нахлынуло на него. На мгновенье в его ушах опять раздалась барабанная дробь, — но нет, это был только бесконечный гул заводов.

Филипп двинулся дальше и успел заметить, как высокая женская фигура в сером скрылась за поворотом одной из грязных улиц, заселенных рабочими, С минуту подумав, он вспомнил: это была Ирена Шэн, дочь Юлии, та самая, что посвятила себя работе среди бедняков Низины. Она основала какой-то клуб и школу, где иммигранты, эти несчастные пришельцы со всех концов света, должны были учиться английскому языку, а их жены — тому, как спасать своих умиравших, как мухи, ребят. Всю работу она вела одна с помощью какого-то русского рабочего, ибо никто не давал ей ни сента. Филипп вспомнил, что в одном из писем мать упомянула о затеях Ирены Шэн. «Церковь против них, — писала миссис Даунс, — потому что они отнимают деньги от миссионерских станций».

Филипп долго смотрел ей вслед, затем пошел своей дорогой и вдруг заметил, что думает о Мэри Уаттс. Мать как-то писала, что Мэри имела что-то общее с клубом Ирены Шэн, пока не вышла замуж за управляющего заводами. Надо будет спросить мать, что сталось с Мэри Уаттс. Конечно, теперь она Мэри Конингэм… Странно, но она — единственный человек в городе, с кем ему хотелось бы повидаться.

По пути домой, около заведения гробовщика мистера Мак-Тэвиша, он повстречался с высоким и статным, но пожилым преподобным Кэстором, спешившим по какому-то делу. Мистер Кэстор был недурен собой и обладал добродушной, хотя и немножко надутой физиономией. Голову его украшала порядочная плешь, которую он тщательно скрывал, старательно зачесывая длинные и весьма немногочисленные волосики. Он пользовался репутацией доброго человека и пламенного проповедника. Жена его уже пятнадцать лет жаловалась на разнообразные болезни и редко покидала постель. Филипп почти не был с ним знаком, хотя венчал его и благословил перед отъездом в Африку не кто иной, как мистер Кэстор. Священник не узнал Филиппа, и тот проскользнул мимо него незамеченным.

Но зато его, несомненно, увидел Мак-Тэвиш и закадычные друзья последнего, которые по целым дням заседали вокруг печки за зеркальным окном похоронного бюро, занимаясь шашками, ромом и сплетнями. Бюро Мак-Тэвиша было незаменимым источником новостей, ибо обо всех смертных случаях в городе он, естественно, узнавал первым. Всех обитателей нагорной части города закапывал Мак-Тэвиш в каменные недра седьмого холма. Он никогда не заглядывал в церковь, и большая железная печка его заведения слыла притягательным центром для самых отъявленных атеистов и зубоскалов. Старый холостяк, редко расстававшийся с теплым креслом у печки, он, тем не менее, знал город лучше, чем кто бы то ни было: он ближе других стоял к корню всех вещей.

Филипп как-будто слышал, как шепчутся в кружке: «Это сын Эммы Даунс, тот самый, что миссионерствовал в Африке. Всегда он отличался странностями и ничуть не был похож на мать». Да, эти старички знали все решительно. Каждый из них представлял собой ходячую историю города.

Дома его поджидала Наоми, одетая для выхода в город. Лицо ее скрывала густая синяя вуаль. Филипп решил, что она надела ее, чтобы не быть узнанной.

— Мама просила нас пообедать в ресторане, — сказала она, и в молчании вышли они вместе.

По дороге они, к своему удивлению, не встретили никого из знакомых, а в ресторане, просторном и блещущем чистотой, Эмма отвела их к тому столику, где она всегда завтракала и обедала, отгородившись ширмой от сквозняка. Ресторан уже начал наполняться обычными клиентами — клерками, адвокатами, заводскими служащими, лавочниками, фермерами и их женами, приехавшими в город за покупками. Всю эту публику привлекала прекрасная кухня Эммы. Спустя некоторое время все столики оказались занятыми, и вновь приходившие стояли в проходе, ожидая очереди. Ресторан Эммы имел поразительный успех. Посуда звенела, носились лакеи, автоматическая касса тарахтела непрерывно. Эмма гордилась своим детищем и сияла. Она явно не могла себе представить, как сможет жить без этого шума и гама.

— Что ты делал сегодня утром? — спросила она Филиппа, с аппетитом принявшегося за вареную кукурузу.

— Гулял.

— Где?

— По Низине.

— Ты мог бы выбрать лучшую часть города. Почему ты не осмотрел нового парка?

Он умолчал о паровозах. Когда-то он скрывал свои экскурсии из боязни, что мать запретит ему бродить по путям. Теперь он умолчал о них по другой причине. По какой, — он и сам не знал. Он понимал лишь, что ни Эмма, ни Наоми, не должны об этом знать. Иначе они сочтут его совсем сумасшедшим.

Дойдя до пирога с горохом, он спросил:

— Что сталось с Мэри Уаттс?

И почувствовал в тот же миг, что отчаянно краснеет. Вдруг всплыло воспоминание о сиденьи в кладовой, и снова превратился он в пристыженного мальчика, не смеющего смотреть в глаза матери. Но теперь он уж понимал, что́ крылось за теми намеками и обвинениями.

— О, ей пришлось многое пережить, — ответила Эмма. — Она, как тебе известно, вышла замуж за управляющего заводами, Джона Конингэма, который был пятнадцатью годами старше ее. Все находили, что она сделала прекрасную партию. Но недели три тому назад он умер, оставив ее с двумя малолетними детьми на руках и с очень небольшим состоянием. Дом Уаттсов был продан после смерти старика Уаттса, нужно было расплатиться с его долгами. Теперь она живет у сестры Конингэма, женщины довольно зажиточной. Живут они на Парк-авеню, в доме Стюарта. Стюарт потерял в земельных спекуляциях все свое состояние, так что они очень выгодно купили его дом. Я думаю, Конингэм был далеко не примерным супругом, — я частенько видала его велосипед у дверей дома Мэми Родс. Ничего хорошего из этого не могло выйти, — мужчины чересчур любят общество Мэми Родс.

Да, миссис Даунс отлично знала всю историю замужества Мэри — вплоть до Мэми Родс, при имени которой все городские дамы ощетинивались. Никто, собственно, не знал ничего определенного о Мэми, разве что она казалась слишком моложавой для своих лет и пользовалась чрезвычайной популярностью у мужской половины населения — почему именно, опять-таки никто не знал.

— А каков он был собой?

— Джон Конингэм? — переспросила Эмма. — Он был очень красив, но мне он никогда не нравился. Я не доверяю мужчинам, обладающим такой наружностью.

Этим она хотела сказать, что покойный муж Мэри чем-то напоминал ей бесследно исчезнувшего мистера Даунса и что при виде его она всегда испытывала какое-то непонятное волнение. Она не могла смотреть на него.

— Он умер от воспаления легких, — прибавила она, покрывая своим могучим голосом звон тарелок и тарахтенье кассы. — Говорят, Конингэм схватил его, возвращаясь дождливым вечером от Мэми Родс.

Филипп слушал, и тусклый румянец все еще горел на его щеках. Он отдавал себе отчет в том, что обе женщины украдкой внимательно наблюдают за ним, как наблюдают за не вполне уравновешенным человеком. С самого дня приезда домой он чувствовал на себе эти неотступные взгляды: точно ласково мурлычащие кошки, следящие за ничего не подозревающей мышью.

6

Разумеется, невозможно было до бесконечности продолжать игру в прятки, делая вид, будто Филипп и Наоми вовсе не приехали или будто Филипп болен и не может выходить из дому. Невозможно было для Наоми вечно скрываться под густой вуалью. Даже любимый способ действий Эммы — «предоставить дело времени» — оказался, спустя месяц, совершенно безрезультатным, ибо «умственное состояние» Филиппа не обнаруживало никаких признаков «улучшения». Он попрежнему был тверд, как скала, в своем решении, а Наоми и Эмма попрежнему с тревогой следили за ним, полные смутного страха, потому что тот Филипп, которого они когда-то так хорошо знали и все намерения которого предугадывали, казался теперь существом, полным неясных и таинственных влечений, лежавших далеко за пределами их понимания.

Эта вечная слежка становилась положительно невыносимой. Филипп чувствовал себя мальчиком, которого боятся оставить одного. И постепенно он привык как можно больше времени проводить вне дома: Он то гулял за городом, то бродил по мрачной Низине, где не было риска встретить знакомых, кроме серой фигуры Ирены Шэн, без устали совершавшей свои обходы. Однажды он встретил даже старую лэди, мать Ирены, катавшуюся в последний раз по городу.

Чувство напряженного ожидания, еще более томительное, чем в Мегамбо, воцарилось в аспидно-сером доме. Оно разрешилось, наконец, в воскресенье на исходе четвертой недели пребывания Филиппа в родном городе, когда Эмма, Наоми и Филипп завтракали, по установившемуся обычаю, у дяди Эльмера. Мрачная это была трапеза. Всех, кроме тети Мабель и ее десятилетней дочери Этель, подавляло сознание греховности Филиппа. Столовая из-за малого числа окон была погружена в полумрак, так как Эльмер не позволял расходовать газ на излишнюю иллюминацию. Вилки работали больше ощупью, причем Эльмер разглагольствовал о недостаточном давлении в газопроводных трубах, обусловленном расточительным расходованием газа жителями города.

Драма разразилась после продолжительной подготовки со стороны Эммы.

— Вчера я беседовала с преподобным Кэстором, — словно невзначай заметила она. — Он заходил в ресторан повидаться со мной.

— Выглядит он неважно, — вставила Мабель. — Тяжело, видно, иметь больную жену. Так жить мужчине не годится.

Эльмер поспешил перебить ее, опасаясь, очевидно, как бы не пришлось выслушать нескольких замечаний физиологического свойства, которыми Мабель умела иногда поставить втупик слушателей.

— Он хороший человек. Большое счастье для нас иметь такого пастыря.

— Бог вознаградит его за его терпение, — набожно вздохнула Эмма.

— Я говорила с ним позавчера, — сказала Наоми. — Я, пожалуй, буду петь в хоре, пока мы не уедем отсюда.

Смутное подозрение закралось в Филиппа: нет ли здесь заговора, клонящегося к тому, чтобы заставить его сделать нечто против его воли? Уж не был ли срепетован этот разговор заранее?

— Да, в хоре есть вакансия, — заметила Эмма. — Твой сильный голос окажется очень кстати.

— Правда, — продолжала Наоми, — я так давно не пела, — с той поры, как оставила молитвенные собрания.

— А Филипп, ведь он тоже пел когда-то?

— Теперь он уж не поет. Он даже не помогал мне обучать пению туземцев Мегамбо.

Филиппу показалось, что Мабель бросила на него сочувственный взгляд. Она далеко не блистала умом, бедная тетя Мабель, но иногда, казалось ему, ее осеняла внезапная интуиция: уж очень хорошо изучила она Эльмера и его сестрицу. Сидела она как-раз напротив Филиппа и, по обыкновению, ела слишком много. Она все еще не разрешилась от бремени, хотя, по какой-то ошибке в вычислении, роды вот уже больше месяца ожидались с часу на час. Только вчера она отпустила такое замечание: «Вероятно, маленький Джимми появится на свет двух лет от роду, со всеми зубами», чем повергла все общество в замешательство. С другим мужем она народила бы не меньше десяти-пятнадцати детей, — она была создана для такой роли.

— Я познакомилась с Эльмером, — радостно сказала она, — именно в хоре. Я пела альтом, а он — басом. Его место было как-раз за мной, и вот однажды его нога…

— Мабель! — остановил ее Эльмер.

Бедной Мабель пришлось уклониться от рассказа о днях ухаживания.

— Я вообще заметила, что множество романов завязывается в церковных хорах. Например, эта мисс Бунзен, которая убежала с…

Поток воспоминаний тети Мабель был вторично запружен, на этот раз Эммой.

— Отлично делаешь, Наоми, — сказала она, — это поможет тебе заполнить невольный досуг. — И затем, вытирая салфеткой ложку (что всегда делалось ею демонстративно — знак недоверия к хозяйственным способностям Мабель), она прибавила: — Между прочим, он предполагает посвятить одну из воскресных служб целиком тебе и Наоми. Подумай, Филипп, какая это честь! Я, конечно, сказала, что вы оба будете в восторге.

— Да, — сказала Наоми, — мне он тоже говорил об этом. Мы должны будем рассказать о пережитом в Мегамбо. — Ее бесцветные глаза заметно оживились.

Тогда Филипп, наконец, заговорил:

— Ничего я не расскажу. С меня довольно. И не пойду на эту службу.

Воцарилось зловещее молчание, нарушенное только звоном вилки, выпавшей из рук маленькой Этель.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы прекрасно меня понимаете. Я уже говорил вам и не могу повторять без конца.

— Но, Филипп, нельзя же обидеть отказом такого прекрасного человека, как преподобный Кэстор. Он всегда был так добр к тебе и каждое воскресенье молился за вас.

Филипп молчал, стиснув зубы.

— А мы все так этого ожидали! — добавила Эмма.

«Так вот, в чем дело! — мелькнуло подозрение у Филиппа, — они ждут не дождутся этого дня, чтобы согреться в лучах всеобщего внимания и славы в то время, как он, Филипп, будет вещать восторженным слушателям о своих переживаниях „в дебрях Африки“. Не потому ли, — подумал он, — хотят они отправить его обратно? Из его страданий они почерпнут новую славу». Он вдруг разозлился.

— Ты можешь ему сказать, что я наотрез отказываюсь.

— Но, Филипп, ты должен сказать ему сам.

— Я не желаю его видеть.

Здесь в разговор вмешался Эльмер, пустив в ход свою обычную тактику.

— Конечно, я понимаю, почему Филипп не желает его видеть. — Он сделал знак Эмме. — Я возьму на себя переговоры с преподобным Кэстором. Я расскажу ему о состоянии духа Филиппа.

Снова гнев овладел Филиппом. Он даже отодвинул свой стул, точно собираясь встать и уйти. Но, как это ни странно, его остановила тетя Мабель: что-то мелькнуло у нее в глазах, и гнев Филиппа испарился.

Последовала томительная пауза. В комнате становилось все темнее и темнее. Молчание нарушил дядя Эльмер:

— Полагаю, Филипп, что тебе придется искать себе работы, если ты намерен остаться здесь. Ведь, это, в сущности, значит начать жизнь сызнова.

— Да.

— Конечно, ты мог бы стать учителем. Ты, ведь, получил отличное воспитание. Оно стоило твоей матери немало денег.

— Да.

— Но пока тебе не удастся достать уроков, я мог бы устроить тебя на фабрике. Разумеется, — тут Эльмер подарил его снисходительной улыбкой, — разумеется, при твоей подготовке от тебя вначале будет не много пользы. Тебе придется всему учиться и начать с упаковочного отделения.

Но тут Филипп прервал его неожиданным заявлением, подействовавшим как взрыв бомбы.

— Я уже достал себе место, — сказал он. — Я приступаю к работе сегодня после полуночи.

— Сегодня… после полуночи? — промолвила Эмма. — Бога ради, что это значит?

— Я буду работать на заводе. Там я получил место.

— На заводе! Ты с ума сошел! To-есть как это — на заводе?

— Очень просто, — сказал Филипп, уставившись в свою тарелку. — На одном из заводов. Все уже улажено.

Наоми неожиданно заплакала, сначала тихо, потом все громче и громче, точно дав, наконец, волю долго сдерживавшимся чувствам. Эмма встала с места, чтобы ее утешить. Тетя Мабель беспомощно забормотала: «О, господи, о, господи!» и пододвинула ей графин с водой. Маленькая Этель, напуганная внезапной истерикой, тоже ударилась в плач, так что тете Мабель пришлось, в свою очередь, ее утешать.

Не в силах больше выносить эту сцену, Филипп сорвался с места, отшвырнул стул и, громко выругавшись, выбежал из дому. Эта выходка усилила пароксизмы Наоми. Теперь ее плач относился к англичанке, причине всех ее горестей.

В общем, получилась ужасная сцена. В этот день Филипп был у дяди в последний раз.

Вернувшись поздно вечером домой, он застал все общество в гостиной. Последовали новые атаки, оставшиеся безрезультатными. Филипп пошел наверх переодеться и через несколько минут появился, облаченный в старый пиджак, старые брюки и фланелевую рубаху. Тетя Мабель стояла в мертвящем свете зеленой лампы. Все остальные сидели с убитым видом, точно оплакивая падшую дочь.

В полумраке пальцы тети Мабель впились ему в локоть.

— Это правда? Наоми в ожидании?

Филипп бросил на нее изумленный взгляд:

— Ничего подобного! — со злостью проговорил он. — С чего вы взяли?

Тетя Мабель съежилась, виновато понурив голову.

— Не знаю, право… Я просто не могла иначе объяснить себе ее поведение…

7

До начала ночной смены на заводах оставалось больше часа, и весь этот час Филипп то шел, то бежал бегом по безлюдным улицам сквозь снег и темноту, не замечая пронизывающего холода. Все смешалось в его измученном мозгу — и любовь к матери, и ненависть к дяде, и жалость к Наоми, и злоба ко всем троим за насилие над его волей. Он хотел бежать от них без оглядки, бежать, чтобы никогда больше с ними не встречаться. Но бегство было бы трусостью и ничего бы не разрешило. Кроме того, оно лишит его возможности повидаться с Мэри Конингэм, а мысль о Мэри каким-то непонятным образом стала неотъемлемой частью его смятенного сознания. Во что бы то ни стало он должен был увидеть Мэри Конингэм.

Но хуже всего было то, что в нем бесследно исчезла вера в бога. Ничего не осталось от этой таинственной силы, снимающей с человека бремя ответственности. Он не мог больше говорить себе: «Предоставлю это божьему промыслу. Бог укажет мне путь. На все его святая воля». Впервые он видел с полной ясностью, что должен своими собственными руками ковать свою жизнь, не полагаясь на бога. Уповай он на всевышнего, быть бы ему теперь на пути в Африку. И послали бы его туда не божьи веления, но воля матери, Наоми и дяди Эльмера.

Довольно! Впредь он не будет ни трусливым, ни безвольным.

Пройдя изрядное расстояние, он очутился на возвышенности, показавшейся ему совсем незнакомой. Конечно, он бывал на ней сотни раз, но все ему казалось теперь новым и необычным. Возвышенность эта лежала как-раз над Низиной.

Открывшийся перед его глазами вид как-то сразу успокоил его. Он перевел дух и остановился, зачарованный. Резкие, угловатые линии прокопченного, грязного города подернулись ночной голубовато-сизой дымкой, там и сям прорезанной огнями: молочно-белым сиянием дуговых фонарей на заводской территории, кроваво-красными языками пламени над домнами, желтыми, окутанными клубами дыма огнями локомотивов, двигавшихся взад и вперед, подобно челнокам, ткущим огромный ковер среди бесчисленных сигнальных огоньков — красных, желтых, алых, зеленых — разбросанных, как бриллианты в сложном узоре. А над всем пейзажем раздавалось немолчное биение гигантских молотов, словно гул могучего прибоя, в который время от времени врывались хриплые взвизги паровозов.

Долго стоял Филипп, не шевелясь, вперив глаза в грохочущую сутолоку. Он забыл себя, забыл все свои личные горести. Что-то странное родилось в нем. Он почувствовал себя сильным и бодрым, смятение и страх исчезли; точно из глубины бурливой, кипучей сцены, развертывавшейся перед его глазами, исходила какая-то пьянящая сила, занявшая место исчезнувшей веры. Эта сцена была, он знал, самой действительностью, земной, осязаемой реальностью, созданной руками человека, вырванной им из недр враждебной Природы. Она не зависела от силы, имевшей, в лучшем случае, лишь весьма проблематичное существование.

Смутно почувствовал Филипп, что здесь лежит его спасение, и непреодолимое желание поскорее окунуться в самую гущу этого грохочущего, сверкающего, жаркого водоворота вдруг овладело им. Поспешно сбежал он с горы, пересек грязную речонку, затем широкое открытое пространство, залитое светом дуговых фонарей и усыпанное шлаком и золой, и, наконец, подошел к воротам в высоком заборе. Там он назвал себя и показал свой билет. У него мелькнула странная мысль: как-будто достаточно было сказать: «Я пришел сюда, чтобы спастись» — и сторож итальянец понял бы его и открыл калитку.

За оградой грохот молотов все более и более усиливался. Филипп миновал один огромный корпус, потом второй, третий, четвертый, пока не подошел к мастерской, на которой белой известью был выведен огромный номер — «17». Весь двор кишел людьми — здоровенными, широкоплечими малыми с выдающимися скулами, маленькими, сухощавыми человечками, желтолицыми типами с калмыцкими носами, чернокожими, словом — смесью всех наций и рас мира. Одни направлялись к мастерским, другие выходили оттуда. Последние до такой степени лоснились от пота и сажи, что невозможно было отличить негров от белых.

Переступив порог одной из дверей, Филипп очутился в огромном, полном треска и грохота сарае, стропила которого терялись в дыму и мраке. На страшной высоте, почти под самой крышей, безостановочно двигались взад и вперед гигантские краны с белыми огнями, похожими на острые, пронзительные глазки, а по кранам, как муравьи, ползали крохотные черные фигурки. То там, то здесь открывались зевы печей, и рабочие вытягивали из них полосы добела раскаленного металла. Из печей вырывалось пламя и бросало на стены фантастические тени от мускулистых, полуобнаженных фигур рабочих. Чудовищные удары молотов потрясали все здание.

Придя минуту спустя в себя, Филипп обратился к тощему бронзовому рабочему с горящими глазами.

— Где Крыленко? — спросил он. Но тот не понимал по-английски. — Крыленко! Крыленко! — старался Филипп перекричать ужасающий грохот.

— А, Крыленко, — осклабился рабочий и указал рукой на здоровенного блондина, стоявшего поодаль у одной из печей, опершись на лом. Как и все, он был обнажен до пояса, и по его белому торсу уже текли ручьи смешанного с копотью пота. Услышав свое имя, блондин обернулся, и на Филиппа глянула пара голубых глаз из-под нависшей гривы светло-русых, точно выгоревших волос. Он был совсем молод, моложе Филиппа. В глазах светился недюжинный ум.

Он обратился к Филиппу на чистом английском языке, с едва только заметным акцентом, и предложил снять пиджак и рубаху и взять в руки лом. И минуту спустя Филипп уже стоял в ряду других рабочих, ничем неприметный между ними. Он был обнажен по пояс, как когда-то около костра в Мегамбо, и то же сладострастное ощущение силы волной пробежало по его телу.

8

Тем временем Эльмер, Наоми и Эмма сидели в гостиной аспидно-серого дома и, погрузившись в мрачное молчание, размышляли над вопросом, проиграна ли битва окончательно и бесповоротно, а тетя Мабель зевала во весь рот и храбро боролась со сном. Молчание нарушалось время от времени только всхлипываниями Наоми. Дело обернулось гораздо хуже, чем они ожидали. Ведь, пока Филипп жил, так сказать, скрываясь, еще можно было кое-как вести сносную жизнь, продолжая делать вид, что он болен и в один прекрасный день возвратится в Мегабмо к вящшей славе всего благочестивого семейства. Правда, никто из них, в сущности, не верил в болезнь Филиппа, но никто не смел поделиться своими сомнениями с другими. Однако, с той минуты, как он вскочил из-за стола у дяди Эльмера, все было кончено: они поняли, что он в здравом уме, и поняли его намерения.

Теперь же он покрыл их новым несмываемым позором: вместо того, чтобы засесть в какой-нибудь конторе или занять место в приличном деле, хотя бы на фабрике дяди Эльмера, он окунулся в самую гущу чужеземного сброда, поступил, о, ужас, «простым рабочим» на завод! Ни один истый американец еще не позволял себе ничего подобного. Лучше бы Филипп уж убил или ограбил кого-нибудь.

Наконец, просидев с час словно в рот воды набравши, Дядя Эльмер встал, вытянулся, одеревянел, как высохший столб, и заявил:

— Ну, Эмма, я пришел к определенному решению. Если в течение двух недель Филипп не образумится, я порву с ним навсегда всякие сношения. Можешь ему это передать, — я даю ему две недели на размышление, ни одним часом больше, затем — я перестаю с ним видеться и не желаю слышать его имени. И если он попадет в беду, то пусть не рассчитывает на мою помощь.

Эльмер явно ждал какой-либо реплики со стороны сестры, но та упорно молчала, уставившись на брюссельский ковер. Однако, ему, повидимому, нужно было во что бы то ни стало добиться от нее ответа, — хотя бы ценой весьма не рыцарского удара по ране, затянувшейся, как он думал, много лет тому назад.

— Видишь, — заметил он, — вот последствия замужества, против которого я всегда восставал. Я знал, что говорил, когда предостерегал тебя от брака с Джэзоном Даунсом.

И тут-то Эмма, после минутной паузы, поразила его в самое сердце совершенно неожиданной вспышкой гнева. Может-быть, это вспыхнула в ней ярким пламенем, под влиянием приезда Филиппа, давно, казалось, угасшая и забытая страсть к ветреному супругу.

— Отлично, Эльмер, — начала она, — я передам твои снова Филиппу, но ты можешь считать, что между нами тоже все кончено. Если ты больше не будешь разговаривать с Филиппом, то и со мной тебе не придется разговаривать. Напрасно я тебе все рассказала. Ты ничего хорошего не сделал и все лишь напортил.

Эльмер на минуту лишился языка и только таращил на Эмму бессмысленные глаза.

— Ну, ну! — наконец, откашлялся он. — Во всяком случае, я исполнил свой долг. Надеюсь, ты не станешь это отрицать.

— И сделал этим много добра, — с горечью отозвалась Эмма. — Да, много добра…

Она, неукротимая Эмма, вот-вот, казалось, расплачется. Где-то в углу засморкалась Наоми, желая обратить на себя внимание.

Эльмер хотел удалиться со спокойным достоинством, — так, чтобы все заметили, насколько он оскорблен, но на его пути оказалась тетя Мабель. Бедняжка не могла побороть одолевавшую ее сонливость и мирно дремала в качалке, не подозревая о разыгравшейся драме. Эльмеру пришлось ее расталкивать, сопровождая расталкивание далеко не ласковыми словами. Наконец, она проснулась, рассыпалась в извинениях и отправилась домой в обществе молчавшего, как статуя, супруга.

Ребенок родился на следующий день. В сумерки, перед приходом Эльмера с фабрики, она пришла навестить Наоми, горя желанием узнать, что произошло за время ее дремоты (Наоми и Мабель связывала взаимная симпатия). Схватки начались в разгар оживленной беседы. Наоми сбегала за кэбом, и Мабель повезли домой во весь опор. Спешка оказалась напрасной. Кучер и мальчик из мясной снесли родильницу на руках в верхний этаж, но она разрешилась до прихода доктора. Наоми никогда не видела ничего подобного: все произошло быстрее, чем у туземок Мегамбо.

— Да, я уж такая, — объяснила ей Мабель. — Мне достаточно одной минуты.

Новорожденный мальчик был мал и довольно тщедушен для такой гороподобной мамаши. Его назвали Джемсом в честь деда.

Эмма навестила невестку и посылала из ресторана крепчайший бульон, но с братом не разговаривала.

Она сообщила о событии Филиппу, когда тот проснулся и одевался, собираясь итти на работу. Филипп долго смотрел на пол и затем тихо промолвил:

— Вот и отлично. Ведь он хотел мальчика, не так ли?

Что-то во взгляде сына заставило Эмму ласково взять его под руку.

— Филипп, — сказала она вполголоса, — если ты действительно решил не возвращаться в Африку, то-есть, если ты твердо решил не возвращаться, то и у тебя с Наоми может родиться ребенок…

— Да, это верно, — ответил он.

Больше он ничего не прибавил, но Эмма разгадала мысль, мелькнувшую в голове у сына. Она поняла, что Филипп со всей страстностью глубоко эмоциональной натуры жаждал иметь ребенка. Но она не могла догадаться, что он не хотел, чтобы матерью этого ребенка была Наоми.

9

Наоми тоже страдала по-своему. Вся жизнь ее прошла в кипучей деятельности, и вынужденная праздность камнем лежала на ее душе. Всю жизнь она, сначала дочь, затем жена миссионера, боролась с лишениями, болезнями и невежеством, выполняя угодное богу дело. И вот теперь, повидимому, ей не было места в чуждых, почти незнакомых «цивилизованных условиях». Она попробовала заняться приборкой аспидно-серого дома, но через несколько дней бросила с отвращением. Попробовала засесть за шитье платья для отправки в миссии — длинных халатов, долженствующих прикрыть наготу туземцев, — но ничего не вышло из ее неумелых рук. Она оказалась столь же неудачливой в роли белошвейки, сколь в роли хозяйки. Могильное безмолвие дома угнетало ее, а выходить на улицу она боялась из опасения встреч со знакомыми и неизбежных расспросов о планах на будущее. И спустя несколько недель она, подобно тете Мабель, начала часами просиживать у окна, наблюдая за прохожими.

После происшедшей у Эльмера сцены Наоми стало вообще казаться, что выхода нет. Тогда она с головой ушла в работу в церковном хоре, где ее громкий голос оказался, действительно, очень кстати, и выступила, без Филиппа, в один из воскресных вечеров с докладом об африканских впечатлениях на молитвенном собрании. Эмма и Эльмер присутствовали в церкви, подарив публику интересным зрелищем брата и сестры, сидящих бок о бок и друг с другом не разговаривающих. Но все изменилось по сравнению с той недавней порой, когда звук ее голоса приводил в экстаз аудиторию. Было много свободных мест, зиявших как выломанные зубы. Во-первых, Наоми уже не была «самой юной служительницей господа в дебрях Африки», а только женщиной-миссионером, каких тысячи. Затем ходили слухи о ссоре между Эммой и братом и о том, что Наоми и Филипп уж больше не миссионеры, а попросту дезертиры, бежавшие со своего поста.

Да, чего-то не хватало, и вся церемония вышла натянутой и неудачной, включая дефилирование прихожан с приветствиями в конце оной. Конечно, Эмма стояла рядом с преподобным Кэстором и Наоми. Кое-кто поздравил Наоми и пожелал ей удачи. Другие задавали особенно их интересовавшие вопросы: «правда ли, что у негритянских царьков по восьмидесяти жен?» и «едят ли они взаправду друг друга, и как, в таком случае, зажаривается человеческое мясо?». Эмма сияла гордостью и отвечала на вопросы прежде, чем Наоми успевала рот раскрыть. Преподобный Кэстор от времени до времени отечески поглаживал ручки Наоми, точно та была ребенком, удачно прочитавшим стихотворение.

Но, в общем, провал был несомненен: обычный энтузиазм, достигавший апогея в истерическом пении гимнов, отсутствовал совершенно. Не мало напортило также любопытство некоторых пожилых дам, пожелавших узнать причину отсутствия Филиппа. Правда, Эмма, путем долголетней практики, научилась удачно парировать такие выпады:

— Он еще не окреп как следует. Лихорадка, знаете, цепко впилась в него. Это хуже всего.

Эмма точно упивалась в последний раз перед неминуемой катастрофой, хотя, в глубине души, она была уверена, что Филипп все-таки вернется в Африку. Она надеялась, в конце-концов, добиться этого, как добивалась до сих пор всего желаемого, — всего, если не считать возвращения мистера Даунса.

Но больше всех страдала Наоми, потому что за ее кроткой и бесцветной внешностью скрывалось сильнейшее честолюбие, требовавшее поклонения и любви. Жажда последней толкнула ее к тете Мабель, ибо от Эммы ждать любви не приходилось. Насколько та была способна на такое чувство, оно было целиком направлено на Филиппа. И Наоми вскоре с горечью поняла, что в доме Эммы она занимает такое же место, как несчастная забитая Эсси. А Мабель всегда была добра к ней и часто приходила поболтать, часами раскачиваясь в качалке. Беседы прерывались только периодическим плачем худосочного младенца. Положим, Мабель моментально его успокаивала, растегивая едва не лопавшуюся от напора могучей груди бомбазиновую блузку.

Это зрелище почему-то наполняло Наоми брезгливым отвращением, которое постепенно перешло и на ни в чем неповинного ребенка, смачно сосавшего огромный живой резервуар.

— У меня всегда была масса молока, — горделиво заявляла Мабель, оправляя свой туалет. — Доктора говорят, что его хватило бы на троих вполне нормальных детей.

Наоми, всю свою жизнь старавшуюся прикрыть наготу чернокожих милями дешевенького коленкора, шокировали откровенные действия тети Мабель. Но еще глубже, чем эти смутные чувства, лежало сознание того, что хилый ребенок был, до некоторой степени, живым укором ей, Наоми, и символом предстоявших ей отвратительных вещей. Ибо Наоми понимала, что рано или поздно ей придется стать женой Филиппа на самом деле и даже, пожалуй, выполнять фукции, на которые так просто смотрела Мабель. В девственной чаще Мегамбо она была в безопасности, порукой тому была честь Филиппа. Но здесь, в этом запутанном, непонятном мире, где почва уходила у нее из-под ног, где вся ее гордость и слава ничего не стоили, здесь с неотвратимой неизбежностью, чувствовала она, приближается тот страшный день, когда она перестанет быть миссионером и превратится только в жену Филиппа.

Порой, почти теряя голову, она подумывала бросить его и вернуться одной в Африку. Но минуты паники проходили, и наступал полнейший упадок духа, исчезала воля к действию. Что-то страшное и непонятное происходило с Наоми. В Мегамбо Филипп всегда бывал мягок и покорен, а она распоряжалась и строила планы. Они были товарищами по работе, и Филипп редко выходил из себя. В те дни он значил для нее не больше, чем неуклюжий Свенсон. А теперь все почему-то изменилось, и Филипп попросту не замечал ее. По целым дням не обменивался он с ней ни словом. Всю ночь он работал на заводе и, приходя домой, в изнеможении падал на кровать и засыпал мертвым сном.

Этот новый Филипп пугал ее так, как никогда раньше. Сама того не замечая, она пришла к попыткам разными мелочами угодить ему, даже просто привлечь его внимание. Ею владело страстное желание вернуть свою власть над ним. И вот, в минуты одиночества, она часто к своему ужасу замечала, что сидит перед гигантским ореховым трюмо и распускает свои длинные, пышные, висящие прямыми прядями волосы и разбирает их на разные лады, примеривая, как лучше идет к лицу. Тогда, полная отвращения к самой себе, она бросалась на монументальную кровать, заливаясь слезами и повторяя молитвы. После таких припадков она вдруг успокаивалась: конечно, бог не оставит ее, Наоми Поттс, отдавшей ему всю свою жизнь. Иногда ей мерещилось, что не Филипп, а она сходит с ума; ибо ни одна здравомыслящая женщина не способна на подобные поступки.

Мало-по-малу стало чувствоваться в сером доме почти неуловимое, таинственное влияние могучих заводов. Словно Филипп, возвращавшийся с работы к полудню, приносил на своем платье частицы того обаяния, которое его к ним притягивало. Не то, чтобы Наоми чувствовала это обаяние, потому что она испытывала к заводам только растущую с каждым днем ненависть. Но они наложили на Филиппа какой-то новый, волнующий отпечаток. Она любила, сидя у окна в качалке, поджидать мужа, и когда тот, небритый и лоснящийся от пота и сажи, показывался из-за угла, ее сердце начинало биться сильнее. Она часто испытывала теперь странное желание, овладевавшее иногда и Эммой, желание побаловать Филиппа ласками и всяческим вниманием. И больше того — иногда ей хотелось броситься перед ним на колени и дать ему попрать себя ногами — не в прежнем драматическом смысле, но как-то совсем по-другому, от чего по телу проходила теплая волна и сладко замирало сердце.

Тот Филипп, что возвращался с работы в распахнутой на голой груди фланелевой рубашке, с суровыми и заострившимися чертами лица, притягивал ее к себе и в то же время возмущал. Но когда поворачивалась дверная ручка и открывалась парадная дверь, все приготовленные Наоми ласковые речи замирали у нее на губах перед его холодной вежливостью. «Я только умоюсь, и затем мы сейчас же пойдем завтракать», говорил он обычно, или: «Прикажи Эсси принести горячей воды». Вот и все. Иногда ей казалось, что Филипп обращается с нею, как со служанкой.

Наконец, Наоми не вытерпела и решилась переговорить с тетей Мабель. Заливаясь краской стыда, она сказала, что от всей души хочет сблизиться с Филиппом, но, увы, ничего не выходит. Он так изменился, стал таким холодным и замкнутым. Если б только удалось увезти его в Африку, все было бы хорошо. Там они были счастливы, по крайней мере, это она может сказать о себе; а что касается Филиппа, то и теперь, когда он занят тем, к чему стремился, он кажется таким же несчастным, как и раньше. Таким он был всегда с того дня, как они прибыли в Мегамбо.

Укачивая маленького Джимми, Мабель слушала Наоми с захватывающим интересом. Глубокомысленно обсудив все рассказанные ей факты, она закончила свою речь так:

— По моему мнению, вам, Наоми, нужно иметь ребенка. Филипп полюбил бы свое дитя. Такой уж он человек, не то, что мой Эльмер. И ребенок сблизил бы вас.

Наоми выдвинула старое возражение.

— Но что делать, если мы возвратимся в Африку? Нельзя же везти туда ребенка.

— Ну, это уладится. Его сможет взять на свое попечение Эмма. — Наоми потупилась, не решаясь встретиться взглядом с Мабель, но та продолжала, с чуткостью и грацией бегемота: — Почему это у вас нет детей? Вы не обращались к доктору? Доктора иногда могут помочь.

Наоми вдруг побледнела, как полотно. Не подымая глаз, она сказала чуть слышно:

— Мне для этого не нужно обращаться к доктору.

Качалка под грузным телом Мабель остановилась.

— Ведь вы не хотите сказать, что прибегали к каким-либо средствам, — вы, Наоми Даунс, жена миссионера? Боже, грех-то какой!

Ломая руки, Наоми едва выдавила из себя:

— Я не понимаю вас… Мы… Я никаких средств не знаю… Я… у нас не может быть детей. Мы… не живем друг с другом, как муж с женой.

Качалка оставалась попрежнему неподвижной, — знак возмущенного удивления Мабель.

— Ну, я тоже вас не понимаю… По-моему, это тоже грех, если муж и жена не живут друг с другом. Что говорит библия? «Плодитесь и размножайтесь»…

— Мы думали, что когда-нибудь… — выпалила Наоми. — Только не могли же мы в Африке…

— Ну, теперь вам бы следовало воспользоваться случаем.

Мабель казалась впервые за все время дружбы с Наоми возмущенной и рассерженной. Только после продолжительной паузы возобновилось монотонное поскрипывание качалки.

— Чего вы ждете? — задала Мабель риторический вопрос. — Чего вы ждете? Мужчина ни за что не будет ухаживать без конца понапрасну, в особенности женившись на женщине. Ему это может надоесть. А Филипп такой же мужчина, как и все. Он так жить не может. Не таковский он. Любая женщина скажет это с первого взгляда, — а он из тех, что могут из женщины веревки вить. — Затем, будучи женщиной, вся философия которой основана на собственном опыте, она добавила: — Да что говорить! Даже мой Эльмер не вынес бы такого. Правда, он не особенно стремится к этому, и потом словно стыдится себя… Я думаю, он на это смотрит как на своего рода долг — все-таки он мужчина. — Возвращаясь снова к предмету разговора, Мабель спросила: — А вы слыхали когда-нибудь про отца Филиппа? Интересный был тип. Смотрите в оба, не то окончательно потеряете его сына.

Давно Мабель не произносила одним духом такой длинной речи, и, закончив ее, она погрузилась в глубокое раздумье. Немножко поплакав, Наоми вытерла глаза. Ребенок уснул и свернулся калачиком. Качалка мерно скрипела. Наконец, Мабель тяжело поднялась на ноги, положила спящее дитя на диван и надела жакет и шляпу.

— Послушайтесь моего совета, Наоми, — проговорила она. — Так не может продолжаться. Если вы не хотите его потерять, сделайте так, как я вам сказала. Я знаю толк в людях, и говорю вам, что Филипп того стоит. Он лучше своих родителей и Эльмера, вместе взятых. Я хотела бы иметь такого мужа.

10

Тем временем Эмма искала забытья в кипучей деятельности. Ее дело попрежнему шло в гору, так что для расширения ресторана пришлось заарендовать соседний магазин обуви и предпринять в нем необходимые переделки. Раз десять на день наведывалась она на работы, давала указания плотникам, водопроводчикам и малярам и ссорилась с подрядчиком, приказывая елико возможно уменьшить число колонн, не взирая на опасность падения крыши на головы клиентов.

Не менее горячо взялась она за церковные дела, пожертвовав целый вагон пирогов и печений на ежегодный благотворительный базар. С удвоенной энергией она работала и на посту председательницы «Женского Общества Трезвости». Здесь она задумала поразить врага в самое сердце, изгнав виски из кишевшего заводами и фабриками города, где на каждом углу красовалась вывеска салуна. Она даже нанесла визит недавно овдовевшему депутату конгресса Мозесу Слэду. Визит вышел довольно странным и начался с явно неприязненных действий, когда Эмма с места в карьер предложила депутату надеть белую ленточку и открыто стать на сторону «бога и нравственности».

Слэд, будучи политическим деятелем, чуял, что фортуна еще не повернулась лицом к богу и нравственности, и поэтому с присущим ему красноречием отклонил предложенную честь. Он разъяснил ей, что должен представлять большинство населения, а это большинство, к несчастью, еще склонялось на сторону джина.

Слэду было лет под пятьдесят. Он отличался большим животом, массивными руками и ногами и круглым плоским лицом с широким плоским носом и маленькими бегающими глазками. Голову его украшала порядочная плешь, а остатки некогда пышных черных локонов свисали в лирическом беспорядке.

Он принял Эмму в кабинете, просторной комнате своего дворца на Парк-авеню с темно-красными обоями и слоноподобной мебелью красного дерева и красной кожи. Красивая и пышная фигура Эммы произвела на него заметное впечатление.

Свою речь депутат закончил так:

— Миссис Даунс, я только жду знака от моих избирателей. Можете передать своим сочленам, что я всем сердцем с ними, но я не могу терять голову. Пусть народ подаст мне знак, миссис Даунс, — я только этого и жду.

Эмма почувствовала, что по меньшей мере наполовину одержала победу, и перевела разговор на другие темы. Переговорив о шансах республиканской партии на ближайших выборах, о вероятной летней погоде и, само собой разумеется, о поразительном росте родного города, они убедились, что их мысли обо всех этих предметах совершенно совпадают. Депутат с тяжелым вздохом заметил, что после смерти жены его жизнь совсем переменилась. Прожить с женой тридцать лет и затем потерять ее! Да, осталась пустота, которую не заполнить, — во всяком случае почти невозможно заполнить. А теперь, в довершение всего, ушла экономка и оставила его совсем беспомощным.

Эмма вздохнула в свою очередь и пробормотала несколько соболезнующих слов. О, да, она знает, что значит остаться одинокой на белом свете. Ведь больше двадцати лет она живет одна одинешенька с тех пор, как мистер Даунс был убит в Китае. Даже его тела не нашли, так что у нее нет даже единственного утешения — ходить на могилу мужа. А это так облегчает горе. Мистер Слэд должен благодарить бога за то, что у него, по крайней мере, есть могила жены. Он знает наверное о своей утрате. Это легче, чем двадцать лет жить мучительной надеждой — может-быть муж жив и вернется. Больше двадцати лет… О да, она понимает и всей душой сочувствует ему.

— Что касается экономки, мистер Слэд, то пусть это вас не беспокоит. Приходите столоваться в моем ресторане. Я буду в восторге от такой чести.

— Принимаю ваше предложение, — мистер Слэд почти игриво хлопнул себя по коленке. — У вас, я слышал, отличная кухня. Но, разумеется, я буду вам платить, — иначе немыслимо.

На секунду в манерах Эммы мелькнул слабый намек на прежнее кокетство, — только тень чего-то давно забытого, притаившаяся в задорном взмахе страусовых перьев шляпы.

— О, какие пустяки! Мне это будет только приятно. Помилуйте, такая честь… — Она встала и протянула руку мистеру Слэду. — До свиданья! Простите, что отняла у вас столько драгоценного времени.

— Что вы, что вы, сударыня, мне было чрезвычайно приятно, — и мистер Слэд с поклонами проводил ее до дверей.

После ухода Эммы мистер Слэд возвратился в кабинет и, прежде чем вернуться к работе, просидел несколько минут, погрузившись в размышления. Тень улыбки бродила по его губам. Он улыбался, потому что думал об Эмме, о ее прекрасной фигуре, ее пышащем здоровьем румяном лице, о мягких линиях ее полной груди и бедер, с которых платье стекало, как струи фонтана.

С минуты смерти Минни — даже еще раньше, в долгие, тяжелые годы ее болезни, — он думал о втором браке, мучаясь угрызениями совести. Угрызения давно исчезли, ибо прошло уже около двух лет со дня ее смерти, и можно было с чистой совестью направить мысли в эту сторону. В сущности говоря, ведь он крепкий, полный сил человек, можно сказать, мужчина в цвете лет. Правда, говорят, что в такие годы человек должен думать о другом. Но тем, кто так говорит, еще нет пятидесяти пяти. Он сам был такого мнения в давно прошедшие времена. А ну-ка, посмотрите теперь на него, разве он хуже, чем был раньше? Пожалуй, лучше, если дело идет о знаниях и опыте. То-то!

Разговаривая сам с собой, он до того увлекся, что губы его зашевелились, точно он и впрямь беседовал, даже спорил, с каким-то другим Мозесом Слэдом, сидевшим напротив по другую сторону стола в монументальном кресле. Он во что бы то ни стало должен был убедить этого второго мистера Слэда.

«Взгляните на миссис Даунс! — продолжал он мысленную беседу. — Замечательная женщина! Какие благородные (да, именно благородные!) линии, какой великолепный цвет лица! Она, можно сказать, тоже женщина в цвете сил. И гораздо красивее, чем была в восемнадцать лет. На такой женщине можно жениться, не задумываясь. Ума ей тоже не занимать стать, — с каким успехом она ведет свое дело. Да, она может оказать большую помощь политическому деятелю».

Говоря по правде, мистер Слэд мечтал о молоденькой вертушке, этак лет двадцати, но, конечно, уважаемый член конгресса не мог позволить себе подобной глупости. Не мог же он жениться на двадцатилетней попрыгунье или, еще того хуже, «связаться» с какой-нибудь легкомысленной особой. Пятидесятипятилетнему вдовцу, имеющему поползновение щипать локти и бедра, нужно быть на-чеку. О, если б ему можно было ущипнуть, — только ущипнуть, — этакое полненькое создание, — ну, в роде миссис Даунс, — он снова почувствовал бы себя юношей. Молодость вернулась бы к нему, влилась бы через кончики пальцев. Ну, что, в конце-концов, дурного в желании ущипнуть девчонку? Почему люди подымают из-за этого такой шум?

Он почти убедил себя в том, что такая пышная, раскрывшаяся роза, как Эмма Даунс, гораздо лучше любой молоденькой попрыгуньи. Правда, имелась еще на примете вдова Барнс, жившая в соседнем доме, тоже женщина в цвете лет и к тому же весьма состоятельная.

Мистер Слэд взялся за «Отчеты Конгресса» и попробовал-было погрузиться в пучину их трескучего красноречия, но минуту спустя раскрытая книга сиротливо покоилась на толстых ляжках, а мистер Слэд продолжал ожесточенный спор со своим двойником.

Вдруг, точно очнувшись от глубокого сна, он заметил, что говорит вслух. «Однако, — подумал он, — необходимо что-нибудь предпринять».

11

Тем временем Эмма энергично шагала под кленами Парк-авеню. В ее уме роились проекты, один интереснее другого. Часто, говаривала она, бывает у нее такое чувство, будто она на гребне волны, но на этот раз было еще лучше: она чувствовала себя почти молоденькой девушкой. Что-то случилось с ней во время беседы с Мозесом Слэдом. Он обратил на нее внимание. Она заметила выражение его глаз и безпокойные движения пальцев, барабанивших по колену. Мужчина ведет себя так только в тех случаях, когда женщина его волнует и сбивает с толку. И длинный ряд воспоминаний, картин далекой юности, возник перед Эммой — катанья в санках, вечеринки, игры в жмурки. Целая вереница молодых людей вплелась в цепь этих воспоминаний, молодых людей, за которых она могла выйти замуж. Теперь все они были в летах, многие — в довольно преклонном возрасте, и большинство добилось богатства и завидного положения в обществе, подобно Мозесу Слэду. Только ей достался каким-то образом самый бедный и неудачный из всей плеяды.

Ну что ж, подумала она, жалеть об этом не приходится, все-таки, она была счастлива, а что касается другого, — богатства и покоя, — то время еще не упущено. Дело ее процветает, и теперь она может с полным удовлетворением оставить его или, еще лучше, передать Филиппу и Наоми, если только он действительно не вернется в Мегамбо. Может-быть это и есть выход, может-быть этим способом его удастся вырвать из отвратительной пасти заводов. Но что останется на долю ей самой, если не будет работы, к которой она привыкла за всю свою жизнь? Ведь не может же она слоняться по целым дням без дела, подобно Наоми и Мабель? Вот, если выйти замуж за человека в роде Мозеса Слэда, — конечно, не за Слэда, ведь она его почти не знает, но за кого-нибудь в роде него, — тогда… Это совсем не невозможно, а с человеком его лет брак не может выйти уж очень неприятным. Можно будет переехать в Вашингтон и поработать там на пользу дела и трезвости и избирательных прав для женщин.

В этом месте течение ее мыслей неожиданно прервал чей-то голос:

— Как поживаете, миссис Даунс?

Подняв глаза, Эмма увидела перед собой Мэри Уаттс, ныне миссис Конингэм, бледную и хорошенькую в своем траурном костюме.

— Здравствуйте, Мэри, я так давно вас не видала.

Тон миссис Даунс отличался явно деланной радостью. В голосе Мэри тоже звучали нотки неприязни к объекту сердечных приветствий. «Обычно она делает вид, что не замечает меня, — подумала Эмма, — и заговорила со мной на этот раз только для того, чтобы спросить о Филиппе».

— Я была в отъезде, — сказала Мэри, — возила детей на юг. Потому-то вы меня и не встречали.

— Ах да, помню, я читала об этом в газете.

Но тут Мэри, никогда не отличавшаяся деликатностью, перешла прямо к делу:

— Я слышала, что Филипп приехал.

— Да, несколько месяцев тому назад.

— Правда ли, что он работает на заводе… поденным рабочим?

(«Какое тебе до этого дело?» — подумала Эмма).

— Да, почему-то это взбрело ему на ум. По его мнению, миссионер должен все испытать. Так я себе объясняю его поступок.

— Вероятно, он вскоре вернется в Африку?

— О, да. Мне кажется, он ждет не дождется этой минуты.

— Его жена тоже здесь?

— Да.

— Я до сих пор с нею не познакомилась. Пожалуй, зайду к ней.

— Она всегда дома. Она редко бывает в городе.

Наступило неловкое молчание. Мэри вдруг отвела глаза и сказала, не глядя на Эмму:

— Ну, до свиданья, миссис Даунс. Передайте мой привет Филиппу.

— Хорошо. До свиданья.

Они расстались. Эмма посмотрела Мэри вслед. У нее был грустный и усталый вид, однако Эмма не испытывала к ней жалости, — разве можно жалеть особу, всегда державшую себя так высокомерно? Но пусть она лучше оставит Филиппа в покое.

Мысли Эммы вернулись к сыну. Что делать? Уже девять месяцев живет он дома, и в городе уже идут толки. Начинают поговаривать даже о его работе на заводе, — недаром слух об этом дошел до Мэри Уаттс. За последнее время она, Эмма, слишком увлеклась ремонтом нового помещения ресторана и общественными делами и немножко забыла о сыне. В конце-концов, еще не поздно, он еще может вернуться в Мегамбо и даже стать епископом Восточной Африки. Ведь иначе этот сан достанется тупице — Свенсону!

А Наоми, от нее нет никакой пользы. Вместо того, чтобы влиять на Филиппа, она опускается с каждым днем и словно переходит на его сторону. Право, она совсем уподобляется толстухе Мабель: сидит по целым дням, как в столбняке, и раскачивается. Нужно что-либо предпринять.

Тут, неизвестно почему, миссис Даунс подумала о заботливо оберегаемой девственности Наоми. Может-быть, в этом повороте мыслей сказалось влияние юношеских воспоминаний, разбуженных встречей с Мозесом Слэдом.

Если у них родится ребенок, думалось Эмме, если Филипп и Наоми станут мужем и женой de facto, то, быть-может, ей удастся вернуть свою власть над строптивым сыном. Человек, имеющий настоящую жену и детей, не так свободен в своих поступках, как теперешний Филипп, связанный только законными узами. Может-быть, он тогда полюбит Наоми и будет стараться угодить ей, станет считаться с ее желаниями. Если родится ребенок, она, Эмма, возьмет его на свое попечение, а Филипп и Наоми смогут отправиться на место, предназначенное им самим богом.

Бодрым шагом шла Эмма, и этот проект все сильнее захватывал ее. Почему он раньше не пришел ей в голову? Ведь это единственный шанс. Наоми, вероятно, сначала и слушать не захочет, но она докажет, что это ее долг не только как жены (из библии можно почерпнуть сколько угодно доказательств), но и как орудия господа. Достаточно вспомнить Эсфирь и Артаксеркса или даже Юдифь и Олоферна. На что они пошли во имя бога!

Да, есть еще возможность справиться с Филиппом и вернуть ему рассудок.

Увлеченная бурным течением мыслей, Эмма почти не заметила, как очутилась около своего дома. Войдя, она закричала во весь голос: «Наоми! Наоми!».

Та поднялась с качалки у окна и откликнулась. Она проплакала все утро, и глаза ее опухли и покраснели.

— Наоми, — радостно сказал Эмма, снимая жакет и шляпу, — мне пришла в голову новая мысль относительно Филиппа. По-моему, мы взялись за него не с того конца.

12

Как-раз в эту минуту Филипп шел бок о бок с Мэри Конингэм. Они вышли за город и разговаривали без умолку.

Он встретился с нею самым естественным образом, отправившись на прогулку в тот район города, где жила Мэри. Странные, никому неведомые нити связывали обитателей Низины с жителями нагорной части города, и о возвращении Мэри Филипп узнал от своего непосредственного начальника Крыленко, которому, в свою очередь, сказала об этом Ирена Шэн, встретившая Мэри в своей школе. Услышав о приезде Мэри, Филипп уже не знал покоя. Он думал о ней во время работы, вытягивая длинные полосы раскаленного металла. Он думал о ней все утро, стараясь представить себе ее лицо, тонкое и смуглое, ее добрые голубые глаза, ее смоляные волосы, узлом завязанные на затылке. Его мучила мысль, сильно ли она изменилась, — ведь она не девочка теперь, она мать двух детей и вдова. Сколько неприятностей пережила она с супругом!

За завтраком Филипп почти не разговаривал с матерью и Наоми и словом не обмолвился о Мэри. Он сам не понимал почему, но чувствовал, что здесь не следует упоминать ее имени. Он должен был поговорить с нею, поговорить о себе. Так дальше не могло продолжаться, он чувствовал, что задыхается в душной тюрьме своего вечного одиночества. Только Мэри Конингэм может ему помочь. В этом он был уверен.

У дверей ресторана он простился с Наоми, сказав, что хочет пройтись. Спать он ляжет позже. Нет, он ничуть не устал. Ему необходимо подышать свежим воздухом.

И он направился в ту часть города, где жила Мэри. Но, дойдя до ее улицы, убедился, что у него не хватает духа пройти мимо ее дома: он боялся, как бы она не увидела его и не удивилась, почему это ему вздумалось гулять на окраине города. С час ходил он вокруг ее квартала, ни разу не проходя мимо ее дома. Однако, такое круговращение не могло продолжаться без конца, — люди ведь могли подумать, что он и впрямь сошел с ума.

Переходя улицу, он остановился, ожидая, пока проедет фургон, — и в этот же миг увидел на противоположном тротуаре Мэри Конингэм. Она не сразу заметила его, вероятно, потому (подумал он), что не ожидала его увидеть здесь, и потому не узнала. На ней была короткая юбка, известная под названием «дождевой», хотя стояла ясная, безоблачная погода. Она показалась ему бледной, возмужавшей и очень похорошевшей. Угловатость подростка исчезла, Мэри стала женщиной. На секунду Филиппа охватило желание бежать без оглядки и спрятаться, — смешное желание, из которого ничего не вышло, потому что, когда фургон проехал, она его увидела и, улыбаясь, пошла навстречу. Его сердце бешено колотилось, сквозь смуглую кожу проступил румянец.

— Филипп, — сказала она, — а я-то удивлялась, где вы пропадали.

Можно было подумать, что свидание было заранее назначено, и он долго с нетерпением поджидал ее. Они крепко пожали друг другу руки, и Мэри прибавила:

— Я только-что попрощалась с вашей матерью.

Филипп снова покраснел, почувствовав себя неловко и неуверенно, точно мальчик, не знающий куда девать свои руки… Он был одет, как рабочий, — в старом костюме и синей бумажной рубахе.

— Я пришел сюда нарочно, — вдруг решился он. — Хотел вас повидать.

— Вы заходили ко мне?

— Нет… — он с минуту поколебался. — Нет… Я только ходил вокруг да около, надеясь встретиться с вами.

Пять лет прошло с тех пор, как они виделись в последний раз. Поэтому разговор вначале не клеился. Стоя на углу, они обменивались пустыми, банальными замечаниями, хотя и Филиппу и Мэри нужно было серьезно поговорить друг с другом. Наконец Филипп не выдержал:

— Вы торопитесь? Можно мне вас проводить?

— Нет, я никуда не спешу. Дети остались с Рэчель — моей золовкой. Я вовсе не хочу итти домой. Вы устали? — неожиданно спросила она.

— Нет.

— Видите ли, если вы не устали, мы могли бы пройтись. Но я боялась, что вы не склонны гулять, проработав всю ночь на заводе.

Филипп пристально посмотрел на нее.

— Откуда вы узнали, что я работаю на заводе?

— Мне сказал Крыленко, — рассмеялась она. — Я его видела вчера. Он помогает Ирене Шэн обучать английскому языку целую ватагу поляков.

— Крыленко славный парень. Я и не знал, что там попадаются такие.

— Никто не знает, пока не подойдет к ним поближе. Так как же? Пойдемте?

Они пошли по Мильборн-стрит вдоль домов, окруженных ярко-зелеными деревьями со свежей листвой. Это был наиболее отдаленный от заводов холм, и копоть редко сюда долетала. Чем ближе подходили они к открытым просторам полей, тем незаметней становилось сковывавшее их чувство напряжения. Послышался веселый смех, как в те далекие дни, когда они играли вместе.

— Странно, — сказал Филипп, — я ждал этой встречи с самого дня приезда. И пришел сюда как только услышал о вашем возвращении.

— Филипп, расскажите мне о себе, — вдруг попросила она. — Вы ведь не думаете возвращаться в Африку? — Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, не думаю, — ответил Филипп, и неудержимым потоком полились слова. Он рассказал ей все, рассказал, как возненавидел свое дело, как начались его сомнения, как они его мучили, как он горячо молился и как тщетны были эти молитвы, рассказал об утреннем таинстве у озера, о страшной ночи с грохотом там-тамов, о приезде чудаковатой английской лэди и о бое с чернокожими, когда исчезли последние крупицы его веры. Вдруг Филиппа поразила мысль, что всю эту историю он рассказывает в первый раз. Как-будто бы, сам того не зная, он приберег свою исповедь для Мэри Конингэм.

— Итак, — промолвила она, — вы решили остаться здесь. И что же, действительно останетесь?

— Не знаю, — он пожал плечами, — ведь другого исхода нет.

— А почему вы поступили на завод?

— Тоже не знаю. Вернее, не знал вначале.

— Вы, может-быть, хотели поработать среди рабочего люда?

— О, нет, нет! Хватит с меня вмешательства в чужую жизнь!

В его голосе послышалась нотка горечи, которая, подумала Мэри, несомненно имела какое-то отношение к его матери. Но ведь Филипп всегда обожал ее, — Эмма Даунс, по крайней мере, хвалилась этим.

— Я поступил на завод, — продолжал Филипп, — думается мне, потому, что должен был найти что-либо прочное, реальное, на что можно было бы опереться. Так оно и оказалось. Это незыблемая реальность, Мэри. Сначала я ни во что не верил и меньше всего — в самого себя. Теперь — другое дело. Теперь я начинаю верить в себя, а это — тоже своего рода вера. Надо полагаться на себя, а не на бога. Когда люди говорят, что уповают на бога, они только лицемерят.

— И вы не вернетесь больше в лоно церкви?

Филипп помолчал, затем начал вполголоса:

— Нет, не вернусь… Во мне нет больше веры… во всяком случае, веры в церковном смысле этого слова. Ну, а церковь — она вообще мертва. Исчезни она завтра с лица земли, ничто не изменилось бы в мире.

— А ваши знают, до чего вы додумались?

— Нет, они меня считают не совсем нормальным. Я ни с кем не делился своими мыслями — вплоть до этого дня.

Мери бросила на него смущенный взгляд.

— Синяя рубаха вам больше к лицу, чем черный сюртук. Я всегда думала, что вы не созданы быть священником.

Филипп покраснел.

— Может-быть… Во всяком случае, я чувствую себя лучше в синей рубахе. — Он помолчал. — Знаете, Мэри, ужасно это странная штука, все эти мои переживания. Точно я раньше вовсе не жил, точно я родился вторично на свет божий. Мучительно и страшно.

Город остался далеко позади и исчез за волнистой грядой холмов. Филипп и Мэри присели на каменную ограду моста, переброшенного через ручей. Здесь его воды были чисты и прозрачны, — они превращались в маслянистую массу ниже по течению, пройдя через Низину. Солнце склонилось к горизонту за далеким лесом. Конец долины заволакивался голубоватой дымкой.

Долго молчали они. Вдруг Мэри, глубоко вздохнув, спросила:

— А ваша жена? Что вы с нею сделаете? Ведь она тоже миссионер и, вероятно, человек верующий?

Тень прошла по лицу Филиппа.

— В том-то все несчастье. Она прожила в Африке всю жизнь и другой не знает и не может понять. Иногда мне кажется, что ей следовало бы вернуться… одной. Там она будет счастливее, чем здесь.

Опять наступило молчание. Филиппу показалось, что Мэри начала что-то говорить, но запнулась. Впрочем, он не был уверен, — может-быть, ему лишь послышалось в журчаньи ручья. Он пристально взглянул на Мэри, но та встала и отвернулась.

— Идемте домой, — сказала она. — Уже темнеет.

Долго шли они в молчании. Но странное это было молчание, полное, казалось, немой беседы. Мэри заговорила первая:

— Ведь вы, конечно, не собираетесь всю жизнь проработать на заводах? Чем вы хотите заняться? Думали ли вы об этом?

Снова Филипп помолчал, прежде чем ответить. Мэри он должен был показаться застенчивым и замкнутым: несмотря на всю свою откровенность, он, как-будто, еще многое скрывал от нее.

— Пожалуй, — наконец, начал он, — мне не следовало бы об этом говорить, но я знаю, чем хочу заняться. Правда, это звучит смешно, но… я думаю заняться… живописью. — Такого труда стоило ему произнести это слово, точно он сознавался в смертном грехе.

— Живописью? — повторила Мэри. — Вы умеете рисовать?

— Ну, нет, какой там! Но я всегда мечтал об этом. Давным-давно, маленьким мальчиком, я все свободное время посвящал рисованию. — Его голос слегка дрогнул. — Но, когда я стал старше, это стало казаться глупостью. И я бросил рисовать, занялся другим… А недавно, знаете, опять начал… на заводе… Набрасываю краны, машины, трубы. Видите ли, они всегда… ну, таили для меня какое-то особое очарование, что ли… — Мэри молчала. Тогда он добавил: — Помните, я в детстве любил рисовать…

— Да, помню, — отозвалась она. — У меня до сих пор сохранились ваши рисунки — наш пони, вышка на дереве… — И прибавила после паузы: — А вы подумали об учителе?

— Нет, но… Не сочтите меня самоуверенным, но я не хочу взять учителя. Я хочу дойти своими силами.

— Вы мне покажете свои рисунки?

— Их еще никто не видел. Их и нельзя показывать, — они еще никуда не годятся. Первый, что мне удастся, я отдам вам, — если увижу, что вышло то, что я хотел выразить…

Филипп вдруг понял, что против воли выдал свой секрет. Тщательно он хранил его, почему-то стыдясь за себя. В этом городе казалось диким думать о таких вещах, как живопись.

В Мэри заговорила практическая жилка:

— Есть у вас краски? Здесь в городе их не достать.

— Нет… Покамест мне их не нужно. Но скоро понадобятся. Я скоро за них возьмусь.

— В понедельник я еду в Кливлэнд. Там я куплю все, что вам нужно.

И тут Филипп рассказал ей (ведь, все равно, она уже узнала его тайну!) о том утре у озера Мегамбо и охватившем его страстном, непреодолимом желании запечатлеть на полотне таинственное очарование шествия девушек, несших воду жаждавшим плантациям.

Почти совсем стемнело. Аромат окружавших город садов носился в воздухе.

Мэри неожиданно улыбнулась.

— Знаете — сказала она, — я думаю, вы совсем не ненавидели Африку или, вернее, ненавидели вы не Африку. На самом деле вы любили ее. И, кажется мне, вы вовсе не собираетесь остаться здесь на всю жизнь. В один прекрасный день вы вернетесь в свою Африку.

Они простились в полумраке, когда старшая девочка Мэри, кудрявая трехлетняя малютка, с радостным криком бросилась навстречу матери.

Придя домой, Филипп встретился у подъезда с поджидавшей его Наоми.

— Ужин готов, — сказал она. — Я послала за ним Эсси в ресторан, чтобы тебе не пришлось туда ходить. — Филипп поблагодарил. — Я подумала, что ты устанешь от такой долгой прогулки, — прибавила она.

— Спасибо. Я, действительно, сделал большую прогулку. Был далеко за городом.

Сидя за столом напротив жены, под розовым светом абажура с цветами шиповника, Филипп заметил в Наоми перемену. Она как-то нервничала, уговаривала его есть побольше. На щеках ее играл румянец, и раз или два она даже улыбнулась мужу. Филипп попытался — было улыбнуться в ответ, но лицо его точно налилось свинцом.

«Боже мой! — вдруг догадался он. — Она старается мне понравиться». Страх охватил его, словно на мгновение земля разверзлась у него под ногами и открылась жуткая и зловещая бездна.

Наоми налила мужу вторую чашку кофе, и в эту минуту Филипп почувствовал, что нервы его натянуты до последнего предела. Все детали врезывались в его мозг с ужасающей яркостью — веснушки на руке Наоми, отбитый уголок чашки, завитки и выцветшие пятна узорчатых обоев.

— Мама вернется домой очень поздно, — проговорила Наоми. — Она делает в «Обществе Трезвости» доклад о своей беседе с мистером Слэдом.

Филипп удивился, почему это она нашла нужным сообщить и без того известные ему вещи. Но он был ласков с нею и старался казаться таким же, как всегда. Наоми внушала ему особенную жалость с тех пор, как ее жизнь стала такой пустой и бесцветной.

Наконец, ужин окончился. Еще раз поблагодарив жену, Филипп ушел к себе наверх, а Наоми осталась в столовой помочь Эсси убрать со стола. Филиппа не покидало странное чувство, будто осталась она потому, что не хотела быть с ним наедине.

Раздевшись, он долго лежал в темноте без сна. Все его чувства обострились до крайности, в ушах отдавался малейший звук — возгласы играющих под дуговым фонарем детей, лай собак, далекое бренчание рояля. Но постепенно страшная усталость взяла свое, — звуки все удалялись и удалялись, потом совсем замерли. Филипп уснул.

Спал он крепким сном человека, изнуренного непосильной работой. Его разбудило легкое прикосновение, казавшееся сначала только частью какого-то сновидения. Прикосновенье повторилось, настойчиво возвращая его к сознанию. Весь сотканный из нервов, Филипп просыпался быстро и сразу стряхивал с себя туманные чары сна.

Он открыл глаза, но в комнате стоял непроницаемый мрак. Вероятно, час был поздний, так как на улице все стихло и ночное безмолвие нарушалось только тяжким гулом заводов. Где-то, совсем близко, слышалось чье-то дыхание. «Я, наверное, умер во сне», промелькнула мысль.

Но вот опять что-то прикоснулось к его лбу — кусочек металла, холодный и твердый, не длиннее пальца. Он догадался, что это металлическая папильотка, и понял, в чем дело. Наоми пришла к нему, чтобы стать его женой. Мрак скрывал ее лицо. Молча склонилась она над ним. Все казалось нереальным, как сон.

13

На заводе Филипп мало-по-малу начал знакомиться с товарищами, работавшими у одной с ним печи. Сближение шло туго, потому что вначале с ним держались настороже, как с выходцем из другого мира. Не кто иной, как Крыленко помог ему сломать незримую стену, отделявшую его от других. Филипп скоро понял, что Крыленко — человек замечательный. Человек молодой, не старше двадцати пяти — двадцати шести лет, он выделялся своим ростом даже среди гигантов-поляков и работал за троих. Великолепно было его могучее тело с упругими мускулами, струившимися под нежной, белой кожей. По пояс обнаженный и опирающийся на огромный лом, он казался изваянием паросского мрамора. Исходившее от него обаяние исключительной физической силы выдвинуло его на первое место и дало ему власть над товарищами. Крыленко был умен и, кроме того, не лишен известной свойственной крестьянам хитрости и сметливости. Он знал, чего хотел, и твердо шел к намеченной цели. Он был до некоторой степени, как понял Филипп, делом рук Ирены Шэн, чей дух витал между Низиной и угрюмым «замком». Она нашла его, русского богатыря с ненасытной жаждой знания, в своей вечерней школе и сделала его своим помощником. Может быть, она заметила одержимость Крыленко. Не честолюбивые, эгоистические мечты владели душой Крыленко, а широкие, чудесные планы помочь своему народу. Но под народом он понимал не соотечественников, а бесчисленные толпы рабочих, влачивших жизнь в загаженных трущобных домах и умиравших медленной смертью на заводах. Все они — поляки, литовцы, итальянцы, хорваты, даже негры, погибавшие от работы над чанами с кислотой, — все они были для него братьями. И Крыленко понимал, что люди Низины принадлежат к другому миру, нежели люди Холмов. Они составляли государство в государстве, вражескую армию, осажденную со всех сторон.

Вот этот-то народ хотел он повести к свободе, даже через кровавые бои, если обстоятельства того потребуют. И было в нем порой что-то от величия древних пророков.

Потому-то он и оставался простым рабочим, упорно отказываясь перейти на другую должность, хотя легко мог бы получить уютное местечко в заводоуправлении. Ничего не стоило ему сделаться одним из тех господ, кто, выйдя из «низов» и взбираясь все выше по ступеням общественной лестницы, превращались, в конце-концов, в угнетателей своих бывших товарищей. Сколько угодно было таких ловких, упорных и беззастенчивых людей, подобных Фрику и Карнеги, среди держателей акций заводов. Но Крыленко не думал о себе. Им безраздельно владела его идея, и был он фанатиком, богом которого была Справедливость.

Он знал, как взяться за дело, он не строил себе сентиментальных иллюзий. Он знал, что в этом мире можно добиться своего только борьбою, — и потихоньку принялся за организацию рабочих в страшные для обитателей Холмов союзы. Ему приходилось действовать под покровом строгой тайны, потому что если бы малейшее подозрение о таких деяниях зародилось бы у перепуганной администрации, его бы не медленно вышвырнули, занесли на черную доску и раз навсегда закрыли бы перед ним ворота заводов. В помещении над салуном Хенесси иногда происходили совещания с приезжими, остававшимися в городе только от поезда до поезда. Дело подвигалось вперед медленно, ибо нужно было соблюдать величайшую осторожность. Но все-таки, несмотря на строжайшую конспирацию, ходили слухи о странном движении под спокойной с виду поверхностью рабочей жизни, слухи, смущавшие покой самодовольных обитателей Холмов, — банкиров, адвокатов, торговцев, — всех муравьев-паразитов, чье благополучие строилось на беспросветной работе Низины. К тому же среди рабочих было немало шпионов.

Последним обстоятельством объясняется подозрительность, нередко проявлявшаяся в отношениях между рабочими. В первые же недели своего пребывания на заводе Филипп заметил косые взгляды и понял, в чем его подозревают. Но постепенно Крыленко, привлеченный, быть-может, нелюдимостью Филиппа и его привычкой съедать свой завтрак в стороне от других, стал проявлять признаки дружеского расположения, вначале довольно сдержанного благодаря естественному недоверию жителя Низины к обитателю одного из Холмов. А за Крыленко и другие мало-по-малу отделывались от подозрительности, и вскоре Филипп почувствовал себя членом их семьи… Он начал принимать участие в общих разговорах и грубых шутках, выучившись даже отдельным словам их непривычных для американского уха наречий. За всю свою жизнь, проведенную в вечном одиночестве, он впервые познал радости товарищеской жизни. Он стал понимать своих ближайших товарищей по работе — Соколова, пившего виски, как воду, и не пьяневшего, потому что спирт улетучивался вместе с обильным потом, самого Крыленко, любившего девушку-итальянку, которая не могла стать его женой, пока не подрастут ее осиротевшие братья и сестры, Финке, маленького смуглого хорвата, который нередко терял голову и разражался довольно циничными речами, — и десятки других — простых, грубых людей, чья жизнь тоже была полна страданий, но страданий больше физического порядка, связанных с непосильной работой и вечно пустыми желудками и непохожих на терзавшую Филиппа утонченную пытку.

И Филипп скоро понял, что завод спасает его, спасает его рассудок. Мрачная, безрадостная, горькая жизнь Низины была грозной, но облеченной в плоть и кровь действительностью. Он схватился за нее, как утопающий — за обломок мачты в открытом море. Даже в браке с Наоми, думал он иногда, не было реальности. Все в нем было призрачным и зыбким и ничтожным, по сравнению с этой жизнью, выковываемой огнем и сталью.

Вышло так, что на утро, последовавшее за той ночью, когда Наоми пришла к нему, Крыленко назначил его принятие в союз. Этот шаг приобрел в глазах Филиппа совершенно несвойственное ему в действительности значение. Он делал его участником грозного заговора, направленного против его собственного класса. Какая-то дверь закрывалась навсегда. Отныне, он знал, ему нет пути назад.

Всю ночь и все утро Филипп почти не разговаривал ни с Крыленко, ни с Финке, ни с Соколовым. Молча, обливаясь потом, работал он плечо о плечо с ними. В душе его царил хаос. Раз или два он поймал себя на глупейшей улыбке: глядя в раскаленное жерло печи, он, как мальчик, наконец достигший совершеннолетия, улыбался тому, что произошло этой ночью в темноте его комнаты. Наконец-то он стал мужчиной, таким, как все остальные, все эти Соколовы, Финке и Крыленко, смотревшие на подобные вещи, как на нечто в высшей степени заурядное. Для них это не могло иметь такого значения, как для него. Оно не могло дать им странного чувства освобождения из многолетней тюрьмы. И постепенно, в долгие часы работы у пылающей печи, исчезло страшное нервное напряжение, и ум Филиппа прояснился. Жаркие, мучительные ночи в Мегамбо стали казаться далекими-далекими, подернулись дымкой забвения. Что-то важное, значительное, произошло в его жизни. Он осознал в себе власть над женщинами, даже такими женщинами как его мать и Наоми, перепуганная и истерически плачущая во мраке. Отныне он стал свободен. Яркий свет ракетой прорезал тьму.

В полдень, когда раздался гудок, Крыленко потянул его за рукав и пробормотал:

— Пойдем, выпьем… Нужно спрыснуть.

Филипп поколебался. Он еще ни разу в жизни не пил, но сегодня — другое дело. Чорт возьми, не все ли равно, пить или не пить? Все пьют. Для них это единственное развлечение, не считая тех удовольствий, что доставляли угрюмые, с вечно опущенными шторами дома на Франклин-стрит. А сегодня есть и особая причина выпить. Они будут думать, что он празднует свое вступление в союз, но он будет праздновать то, другое, о чем они и понятия не имеют.

— Хорошо, — оказал он, — я согласен.

Пивная Хенесси находилась на Холстед-стрит, у самой подошвы холма, увенчанного замком Шэнов, и полотна железной дороги. Она была открыта днем и ночью и вечно полна дыма, шума и пьяного пения. Невероятный шум был вообще характерной чертой этого заведения. Только его владельца, Майка Хенесси, гиганта-ирландца с мясистым, багровым лицом и огненно-рыжими волосами, окружало, как облако, непроницаемое молчание. Молчаливый Майк хорошо знал свое дело. Он смотрел за тем, чтобы клиенты неукоснительно пьянели, а автоматическая касса непрерывно трещала и гремела. Он ни с кем не разговаривал и никого не боялся. Мэру он платил пятьсот долларов в месяц, вследствие чего полиция становилась слепой и глухой и не замечала ни света, ни гама в никогда не закрывавшемся кабаке, и сверх того — тысячу долларов, дабы набросить покров чистоты и невинности на длинный ряд принадлежавших ему домов на Франклин-стрит. Жесткий, пронизывающий взгляд его холодных глаз говорил: «Я знаю всем цену в этом бедламе. Любого можно купить по сходной цене».

Но даже эти бесстрастные голубые глазки на секунду чуть-чуть расширились, когда в дверях салуна показался Филипп с Финке, Соколовым и Крыленко.

Они уселись в углу около воющего и грохочущего оркестриона. В кабачке шла бойкая торговля, так как в этот час на заводе одна смена рабочих уступала место другой. Те, что прямо с работы направлялись к Хенесси, в большинстве случаев даже не умывались. Их черные, покрытые толстым слоем копоти, изможденные лица, висевшие в воздухе клубы дыма и ни на минуту не смолкавший шум и гам, под аккомпанемент грохота поездов, маневрировавших у самых дверей пивной, — все вместе создавало впечатление одного из кругов дантова ада.

Четыре собутыльника начали с виски. Все, кроме Филиппа, пили его без примеси содовой. Пивом, сказал Крыленко, можно будет закончить.

Даже разбавленное виски обожгло Филиппа, потом согрело. Финке и Соколов опрокидывали стакан за стаканом, пока алкоголь не убил усталости. Соколов повеселел, а Финке стал красноречив. Отвратительное пойло Хенесси заменяло им отдых, сон, еду, все решительно. В трущобах Низины нечего было искать уюта, света, тепла, — такие вещи не созданы для голодного люда. Финке и Соколов давно узнали, что их можно найти только на дне стакана, не раз и не два наполняемого чудодейственным зельем.

Крыленко выпил немного, сославшись на необходимость еще повидаться с Джулией. Перед уходом с завода он тщательно вымылся с ног до головы холодной водой, причем Финке и Соколов не преминули отпустить несколько игривых шуточек насчет этих приготовлений к свиданию. Крыленко добродушно отнесся к насмешкам, и глаза его засветились странным радостным блеском.

Филипп вспомнил эту сцену и улыбнулся. Голова его, приятно кружилась. Теперь он безраздельно с ними, он, наконец, стал членом союза, — нет, больше того, он стал мужчиной.

Прощаясь, Крыленко тронул его за плечо.

— Пошли бы вы лучше домой и выспались.

— Нет, я еще немножко посижу.

Огромная лапа молодого гиганта крепко, но ласково сжала плечо Филиппа.

— Послушайте, Филипп, — мягко сказал он, — вы — не то, что те двое. Вы свалитесь. Право, идите домой.

Но у Филиппа уже шумело в голове. Он заупрямился и решительно стал на сторону энергично удерживавших его Финке и Соколова. Он выпьет еще стаканчик пива и затем уйдет.

Покачав русой головой, Крыленко ушел к своей Джулии. И, следя за его могучими плечами, прокладывавшими путь сквозь толпу, Филипп почувствовал внезапную перемену настроения. Точно вдруг погас свет. Место радостного возбуждения заняла черная меланхолия. Захотелось плакать и поскорее уйти отсюда, вымыться холодной водой, смыть с себя едкий дым, запах пота и шум, наполнявший смрадную комнату. Противно было разговаривать и выслушивать похабные остроты на одну и ту же тему, в которых изощрялись его собутыльники. Филипп сидел молча, уставившись в пространство.

Желание вымыться становилось все сильнее и сильнее. Филиппу смутно чудилось, что, кроме грязи и пота, нужно смыть с себя еще что-то. Постепенно он понял, что́ именно. Нужно было смыть холодной водой воспоминания о прошедшей ночи, кошмарные воспоминания об объятиях Наоми.

Финке и Соколов совсем забыли про него. Первый подошел к стойке и начал какую-то речь, а второй дико орал, стараясь перекричать «проклятущее пианино». Комната, казалось Филиппу, то расширяется до размеров огромной заводской мастерской, то сжимается, наваливаясь на него и вдавливая ужасающий шум в его уши. Филипп понял, что он пьян и что это случилось вопреки его воле. Да, он и не заметил как опьянел. Он пьян, а ночью спал с потаскушкой. Фу, как противно! Его тошнило. Конечно, он прав, — это все равно, что провести ночь с проституткой, с любой девицей из домов Хенесси. Последнее было бы даже лучше, потому что не пришлось бы возвращаться к такой женщине: он бы с нею больше не встречался. И не испытывал бы мучительных спазм в горле от ненависти — почти что ненависти к Наоми.

Измученный мозг не выдержал. Филипп качнулся вперед, упал на стол и закрыл лицо руками. Он понял теперь все — и залился пьяными слезами. Он понял, почему должен был во что бы то ни стало увидеть Мэри Конингэм; он понял, почему бродил с нею за городом; он понял, в чем был ужас последней ночи в сером доме. Он любит Мэри Конингэм. Он любил ее все время, с тех пор как помнил себя. Но Наоми разделила с ним ложе.

Отвращение, смешанное с чувством физической тошноты, овладело им, и снова появилось страстное желание смыть с себя всю скверну чистой холодной водой. Крыленко прав: он не такой, как те двое. Крыленко знал его. У Крыленко есть его Джулия, а у него, Филиппа, нет никого… Хуже, гораздо хуже, — ведь он связал себя отвратительными узами с Наоми. Все это совершенно чудовищно. Он мертвецки пьян. Умереть бы скорей!

Кто-то коснулся его плеча. Он поднял голову и встретился взглядом с холодными голубыми глазами Хенесси.

— Послушайте-ка, — сказал Майк, — вы уж достаточно нализались. Убирайтесь отсюда и ступайте домой. Вы — сынок Эммы Даунс, и я совсем не желаю иметь дело с этой ведьмой.

Филипп не помнил себя от ярости. Он хотел убить Хенесси на месте за такое оскорбление матери. Он попытался встать, но только сбросил стакан на пол и упал рядом с ним. Попытка подняться на ноги не привела ни к чему. Тогда Хенесси, предварительно выругавшись, нагнулся, взял Филиппа на руки, как ребенка, и вынес его на улицу. Там он поставил его на ноги, подержал несколько минут, пока не установилось относительное равновесие, и затем, слегка подтолкнув, произнес:

— Ну, вот, а теперь марш домой, к мамаше, как пай-мальчик. Скажите ей, чтоб она присматривала за своим христосиком и не пускала его к Хенесси, не то он слишком замарается и не сможет быть чистеньким миссионером.

14

В аспидно-сером доме заседал «Клуб Минервы», расположившись на складных стульях мистера Мак-Тэвиша, и с унылой тоской слушал доклад миссис Вильберт Фипс о посещении Мамонтовой пещеры в Кентукки.

Двустворчатые двери между гостиной и залом были раскрыты настежь, а дверь, ведущая из гостиной в прихожую, была затворена. Наверху, в спальне Эммы, Наоми все еще лежала в постели с папильотками в волосах: она была слишком разбита и не могла сойти вниз. Всю ночь и почти все утро она истерически проплакала. Попытки Эммы утешить ее несколькими сбивчивыми соображениями о супружеских обязанностях не привели ни к чему. Только визит тети Мабель, расцвеченный откровенными излияниями и красочными примерами, почерпнутыми из собственного опыта и из бесед со многими замужними дамами, несколько успокоил бедную Наоми. Сидя с ребенком на коленях около ее постели, Мабель сообщала все новые и новые автобиографические подробности, всеми силами стараясь предупредить рецидив судорожных всхлипываний.

Внизу носилась Эмма, разрываясь между столовой и кухней и браня неповоротливую Эсси. «Неудачный момент выбрала Наоми, — думала она при этом, — для того, чтобы последовать моим советам! Приходится мне одной хлопотать об угощении». Расставляя блюдца с компотом по столу, она услышала, как звякнула ручка входной двери, и увидела, как та медленно и осторожно открылась. Вошел Филипп, споткнулся о ковер, потерял равновесие и грохнулся оземь.

Эмма сразу поняла, в чем дело. Он пьян и не может встать на ноги!

За закрытой дверью гостиной раздавался тоненький голосок Миссис Фипс:

— Затем проводник поймал сачком несколько рыбок и показал таковых нам. Они оказались весьма интересными, так как глаза у них совершенно отсутствовали, вследствие чего они были слепы. Надо полагать, что, живя столько времени в темноте, глаза постепенно, из поколения в поколение, съеживались, пока не исчезли окончательно. Помнится, я сказала Вильберту: «Подумай только! Эти рыбы совсем слепые!»

Филипп услыхал последнее слово и закричал:

— Я тоже был слеп! Но теперь я прозрел! Наоми сделала меня мужчиной!

Он расхохотался диким смехом. Эмма закрыла ему рот рукой, другой обхватила его за плечи и повела наверх. Там она помогла ему раздеться и уложила в постель. В этом деле она была очень искусна, — не раз оказывала она такие услуги его отцу.

Филипп молчал как убитый. Он зарылся лицом в подушку, кусая наволочку своими крепкими ровными зубами.

В гостиной миссис Фипс заканчивала свой доклад:

— Итак, — читала она монотонным голосом, — вот что мы с мистером Фипсом видели в Мамонтовой пещере. Поездка туда весьма интересна и не требует больших издержек. Я горячо рекомендую всем вам, лэди, предпринять ее при первой возможности. Мы должны всеми силами стремиться к тому, чтобы изучать чудеса природы, принадлежащие нашему великому народу, самому свободному и самому благородному народу на земле.

Эмма сошла вниз как-раз во время. Она поздравила миссис Фипс с прекрасным докладом и выразила сожаление, что ей удалось прослушать только незначительную часть его. Но и то немногое, что ей довелось услышать, было захватывающе интересно. О том, что это «немногое» ограничилось двумя фразами о слепых рыбках, она благоразумно умолчала.

В конце-концов, не кому иному, как тете Мабель, удалось «привести Наоми в чувство».

— Не думай, пожалуйста, что ты — какая-то особенная, не похожая на других, — сказала она, между прочим. — Ты точь-в-точь такая же, как все остальные, женщины.

Тетя Мабель ввела Наоми в колею брачной жизни, подобно тому, как старый, опытный рабочий слон знакомит другого, недавно пойманного, с нехитрым делом тасканья бревен и телег. Для нее это было самой обыденной и естественной вещью на свете.

Но только спустя неделю, не раз проплакав в уединении, вернулась Наоми к Филиппу — новая, смирившаяся Наоми, притихшая и наружно спокойная. Заплывшие жиром круглые глазки тети Мабель подметили перемену в Наоми. Она видела, что что-то очень странное приключилось с невесткой. Собственно, ничего странного, по мнению Мабель, тут не было, — все шло так, как всегда в подобных случаях. Вся странность заключалась в том, что случилось это не с кем-либо другим, а с Наоми. Наоми словно нашла какой-то смысл жизни, жизни в мире, где еще недавно для нее не было места.

Эмма тоже заметила перемену: Наоми стала обращать внимание на свою наружность и даже покупать ленточки и кружева, неумело освежая ими свои целомудренно-строгие шерстяные платья. На ее анемичных щеках иногда появлялась тень румянца. Почти весело собиралась она теперь на спевки и делала слабые попытки вновь заняться шитьем коленкоровых халатов.

Очевидно, думала Эмма, время берет свое. Конечно, она не могла говорить с невесткой о таких вещах, но, тем не менее, знала, что Наоми последовала ее совету. Эмма была теперь уверена, что подчинит Филиппа своему влиянию, ибо он не из тех, что заглядываются на женщин. Нет, они для него не существуют. В этом отношении он не похож на своего отца. Раз двадцать на день повторяла себе Эмма эти доводы. Если дело пойдет на лад, он, в конце-концов, возьмется за ум, ибо жена и дети — лучшее средство привести мужчину в чувство. Когда он станет старше и сделается, быть-может, епископом Восточной Африки, — он будет благодарен матери за проявленную ею силу воли. Он поймет, как она была права в то тяжелое время, когда он на минуту уклонился от верного пути. И тогда бог вознаградит ее по заслугам.

Только одного не могла понять Эмма: как это Филипп мог напиться. Под первым впечатлением она пришла в ярость и едва не заперла сына в кладовой, как поступала с ним в детстве. Всю ночь после происшествия она провела без сна, раздумывая, что делать. Эта история привела ее в ужас. Точно из пропасти забвения встали зловещие призраки наследственности, грозившие перевернуть вверх дном все ее тщательно обдуманные планы. Страх перед этими призраками заставил ее остерегаться и не дал излиться потоку упреков, готовых сорваться с ее уст. Но прошла неделя, потом другая, без повторения скандального эпизода, и Эмма стала постепенно успокаиваться. Филипп, в конце-концов, все-таки ее сын. Она может на него положиться. И, к счастью, никто не видел его пьяным, никто решительно.

Но ее тревожило то, что Филипп не заговаривал с нею об этом «эпизоде». Его молчание оскорбляло ее. Всегда он говорил с нею обо всем, делился всеми своими секретами и планами, а теперь молчит как убитый. Он был мил и вежлив и с нею и с Наоми, но ничего, абсолютно ничего им не рассказывал.

Правда, он казался теперь не таким беспокойным, как раньше, хотя и более молчаливым. Повидимому, думала она, он понемногу приходит в себя. И когда, наконец, все уляжется и он вернется к богу, она, быть-может, сможет продать свое предприятие и целиком отдаться миссионерской работе и общественным обязанностям.

Однако, нельзя сказать, чтобы миссис Даунс оставила мысль о замужестве, — она только отложила ее на время в сторону, так как Мозес Слэд не говорил ничего определенного. Держал он себя чрезвычайно по-дружески и даже, можно сказать, многообещающе, но и только. Он поймал Эмму на слове и начал столоваться в ресторане. На третий раз она сказала:

— Может-быть, вам было бы приятнее сидеть в моем уголке? На таких известных всем людей, как вы, обычно любят поглазеть.

После этого он стал завтракать и обедать за ширмой. Появлялся он после часа и поэтому не заставал уже семейных трапез Наоми, Филиппа и Эммы. Иногда она присаживалась к столу в то время, как депутат поглощал солидные порции мяса с картофелем и огромные куски пирога. Человек он был здоровый и большой любитель поесть. Говорили они обычно о политике, и Эмма думала не раз: «Конечно, многие найдут наш брак смешным, но мне все равно. Сколько добра смогу я сделать, став женой члена конгресса».

Часто возвращались они к теме своего вдовства и одиночества, и однажды, казалось, с его языка готовы были уже сорваться решительные слова, — но в эту минуту ее позвали к телефону.

Спустя некоторое время Эмма снова начала отказываться от денег, ибо, говорила она, помимо чести иметь такого выдающегося человека своим гостем, — один лишний обед бесследно тонет в океане ее процветающего дела. Но мистер Слэд и слышать об этом не захотел. А затем, в один прекрасный день, пришло письмо, сообщающее, что его внезапно вызвали в Вашингтон и что он не имеет возможности даже повидаться с миссис Даунс перед отъездом. О браке ни слова не говорилось: письмо было чрезвычайно вежливое и чрезвычайно осторожное. И Эмма решила выбросить мистера Слэда из головы и впредь не приглашать его столоваться в ресторане «Идеал».

15

Когда ночью, последовавшей за сценой в передней, Филиппа разбудил будильник, он уже вполне протрезвился, только голова отчаянно болела. Он лежал один одинешенек в полной тьме и невыносимо страдал от стыда. Точно его окунули в бездонную яму грязи, которой, казалось, не смыть всей водой на свете. Ему было так стыдно, как некогда в детстве, когда Эмма читала ему нравоучения о чистоте телесной и духовной и о загробной жизни. Стыдно было за то, что произошло прошлой ночью в этой самой комнате; стыдно было за салун Хенесси, стыдно было вспомнить наглые слова Майка: «Ступайте к своей мамаше»… Стыдно было за то, что случилось в передней, когда чей-то голос бормотал какие-то слова о слепоте. Проснулся Филипп в том самом положении, в каком заснул, с лицом, зарытым в подушки. Он был грязен и небрит. Медленно припомнил он события прошлого дня, одно за другим, но никак не мог соединить их вместе и понять, как они привели его сюда, загаженного и полного каким-то ужасом.

Одеваясь, он старался вникнуть в причину такого внезапного и полного крушения и пришел к выводу, что она не имеет ничего общего с тем, что произошло вчера. Она лежит гораздо глубже в прошлом. И временами ему казалось, что с самого рождения он шел к этой роковой ночи. Так должно было случиться.

На заводе он застал Соколова, Финке и Крыленко уже на посту. Они поздоровались с ним, как обычно, без всяких замечаний. Никто ни слова не сказал о вчерашнем пьянстве. Он пришел трезвый и пристыженный, боясь грубых насмешек. А они словно ничего и не помнили. Для них все происшедшее было самым обыкновенным делом, не заслуживающим даже упоминания.

Филипп не заговаривал с товарищами даже во время завтрака, словно что-то лишило его дара речи. Он чувствовал только, что они далеки и чужды ему, даже более чужды, чем были в первую ночь его работы у пышащих пламенем печей.

Только Крыленко, казалось, понимал его самочувствие.

— Что, скверно на душе после вчерашнего? — улыбнулся он. — Ничего, образуется. Попотеете, и все как рукой снимет. Так уж бывает в нашем деле: можем пить, как свиньи, а затем все выходит из тела вместе с испариной.

Филипп попытался усмехнуться и промолчал. Он вспомнил слова Крыленко: «Вы не такой, как те двое». Это верно: он не такой, как они, но в эту минуту он больше всего на свете хотел бы быть таким же. Спасение его, казалось, лежит в том, чтобы пить, как свинья, и любить, как животное. Но, нет, это было невозможно, ибо что-то воздвигало непреодолимую преграду между ним и бурным потоком жизни, которая, чувствовал он, несется мимо него и к которой ему нет доступа. В нем говорила извечная жажда подлинной жизни, погнавшая его на завод и охватившая его в ту ночь, когда он стоял на вершине холма, глядя на таинственную красоту развернувшейся перед его глазами кипучей человеческой деятельности.

Теперь Филипп знал, что нет ему свободы. Ночь с Наоми не освободила его и оказалась только уродливой гримасой. Он остался тем же, что и раньше. Прибавилось лишь мучительное чувство оскверненности. И вдруг ему, как усталому и заброшенному ребенку, захотелось ласки и утешения. Но ему и в голову не пришло пойти за лаской к матери. Случилось что-то непонятное: связывавшие их узы вдруг и навсегда порвались. Он убедился, что хотел бы никогда больше не встречаться с матерью, и горько, страстно укорял себя за это. Да, каким-то необъяснимым образом исчезла его любовь к матери. Эта мысль поразила его ужасом: в нем не осталось ни капли любви ни к ней, ни к Наоми. Мать он уважал, потому что был так многим ей обязан; она была гораздо сильнее и мужественнее его; жену он жалел всем сердцем, ибо понимал, что она глубоко несчастна.

Молча, стиснув зубы, работал он изо всех сил, напрягая каждый мускул, пока груды шлака у стен мастерской не посерели в тусклом свете зари. Струившийся по телу пот, казалось, очистил его душу, и, в конце-концов, он до того устал, что все горести растворились в ужасающей жаре, расплющились под тяжкими молотами.

Только одно желание сохранилось в усталом мозгу Филиппа, — желание увидеть еще раз Мэри Конингэм. Встреча с ней даст ему покой, потому что она поймет его. Она представлялась ему прохладным озером, в которое он погрузится и омоет свою душу и тело, — да, и тело, ибо теперь он понял, чем может быть любовь, если женщина — Мэри Конингэм. Наоми сделала его мужчиной.

Но даже повидаться с Мэри невозможно, ибо с чем он придет теперь к ней? Теперь он принадлежит Наоми, Наоми его жена и может даже стать матерью его ребенка. Что может он дать Мэри Конингэм?

Да, Эмма сделала свое дело хорошо. Ее сын — порядочный человек, не чета отцу…

Долго не виделся Филипп с Мэри Конингэм. Словно догадавшись о том, что произошло после их прогулки за городом, она прислала купленные ею краски с небольшой записочкой, в которой просила принять их в виде подарка по случаю его возвращения из Африки. Переслала она их на завод через Крыленко и этим положила конец его тайной надежде на встречу. Поразительно, до чего она все понимала, но тем невыносимее была Филиппу ее чуткость, ибо она словно говорила: «Я знаю, что случилось». И в голосе этом как-будто слышалась трагическая нотка: «Теперь ничего нельзя поделать».

Ящик с красками и кистями Филипп оставил у Крыленко в меблированных комнатах, обитатели которых — соотечественники Крыленко — посматривали на него со страхом и уважением, как на любопытную помесь художника и безумца. Сам не сознавая почему, Филипп скрыл свои занятия живописью от Наоми и матери и объяснял свои продолжительные отлучки из дому либо прогулками, либо сверхурочной работой на заводе. Мало-по-малу, лихорадочная работа кистью и карандашом всецело его захватила. Только в эти минуты, когда вся жизнь сосредоточивалась в желании перенести на полотно то странное, дымное очарование, что крылось для него в фантасмагории завода, только в эти минуты забывал он о Мэри Конингэм и о мучительном чувстве нечистоты, владевшем им в аспидно-сером доме. Никто, кроме Крыленко, не видел его набросков, а Крыленко все они — плохие, хорошие и средние — нравились одинаково. Крыленко вообще обращался с Филиппом, как с ребенком, вверенным его покровительству. Иногда он ломал голову над бесформенными пятнами черных, серых и синих мазков, но, как это ни странно, он понимал, к чему Филипп стремился.

— Д-да, — говаривал он, потирая нос своими огромными ручищами, — это так… гм, так оно… чувствуется. Правда, это вам и хочется выразить?

Филипп больше не бывал у Хенесси, но фраза трактирщика не шла у него из ума. «Я не желаю связываться с этой ведьмой». И часто его кулаки сжимались от бессильной злобы, ибо ни убить Хенесси, ни подраться с ним он не мог. Эпитет, которым тот наградил миссис Даунс, не давал Филиппу покоя и мучил его тяжелыми сомнениями: вдруг его мать вовсе не такая добрая, не такая хорошая и благородная, какой он всегда ее считал? Быть-может, совсем иной представляется она тем, кто вращается вне ограниченного круга ее друзей и единомышленников? Но, конечно, только потому, что они не знают ее так, как он, они не знают, какая она прекрасная, добрая женщина… Временами он даже злился на мать за то, что ее добродетели стоят между ним и другой, привольной жизнью. Если бы не она, он мог бы ходить к Хенесси, сколько душе угодно, и пить, сколько хочется. Он мог бы сблизиться с Соколовым и Финке и даже с Крыленко.

А сильная она, должно-быть, женщина, раз даже такой Хенесси ее боится… Хенесси, думалось иногда Филиппу, похож на тех зверей, чей тяжкий топот раздавался в дебрях Мегамбо.

Все сильнее и сильнее овладевало Филиппом желание запечатлеть на полотне красочность мира машин и молотов, и ужасы жизни в Мегамбо стали казаться бледной тенью какого-то постороннего существования того другого и далекого Филиппа. Иногда, при виде матери, возвращающейся из церкви, или Наоми, насилующей хриплое пианино в аккомпанимент своему громкому, резкому голосу, он с необычайной яркостью вспоминал того Филиппа, бледного, робкого и молчаливого, всегда облаченного в черный костюм, — Филиппа, обожавшего мать, которая всегда и во всем была права, и глубоко почитавшего жену, которая не боялась африканских дебрей. И ему становилось искренне жаль этого несчастного, совсем чуждого ему Филиппа. Правда, его супружеская жизнь далеко не была счастлива, но все же она была гораздо лучше, чем жизнь того, другого. Ибо он обеими ногами твердо стоял на настоящей, грешной земле и не мучился больше битвой с призраками. По временам он даже смеялся (но в смехе, все же, звучали горькие нотки), вспоминая того Филиппа, что в ужасе терялся перед страшной перспективой расстаться с церковью. С этим покончено навсегда, но никто ему не верит, никто, кроме Мэри Конингэм…

Ему пришлось примириться с ласками Наоми, ибо другого выхода не было, и, в конце-концов, их отношения стали для него столь же обычными, как работа в течение шести дней в неделю и три трапезы в день. Но в них не было радости, если не считать удовлетворенного сознания, что у него, как у всякого другого мужчины, есть принадлежащая ему женщина.

Словно стыдясь друг друга, они не говорили об этих отношениях. Молча приходила она к нему ночью и молча уходила. И попрежнему странное чувство физической нечистоты было неразлучно с этими ночами. Собственно говоря, он мог бы быть в точно такой же связи с любой обитательницей Франклин-стрит. Разница заключалась лишь в том, что Наоми его любила, и любовь эта часто пугала его, ибо делала его больше, чем раньше, пленником Наоми. В ее глазах иногда появлялся тот же экстаз, который светился в них там, в Мегамбо, в те дни, когда вся ее жизнь принадлежала богу. Таким взглядом она смотрела теперь на Филиппа, словно вся ее любовь к богу перешла на мужа. И все же, слово «любовь» ни разу не было сказано между ними и ни разу не подымался вопрос о детях.

Филипп начал пить, выпивая стаканчик по дороге на завод и другой — на обратном пути. Но к Хенесси он по-прежнему не заходил, предпочитая кабачок, задняя комната которого кишела девицами польского происхождения. Никто там никогда не слыхал об Эмме. Виски поднимало его дух и вытесняло мысли об аспидно-сером доме. Там, в польском кабачке, он чувствовал себя настоящим, подлинным, теперешним Филиппом Даунсом. Там никто не знал другого, прежнего Филиппа. Постепенно он привык к алкоголю, потому что два-три стаканчика стирали память о той жизни, которую он делил с Наоми.

16

Однажды днем Филипп работал в комнате Крыленко над видом одного из уголков Низины: маслянистый студень реки, ряд обшарпанных домов и, в стороне, пылающие жерла печей. Два дня под ряд работал он над пейзажем, и постепенно из сочетания линий и красок стало возникать что-то. Слегка дрожа от волнения, он узнал в этом то, к чему до сих пор так тщетно стремился. Это «что-то» медленно выростало на полотне с каждым взмахом кисти, «что-то», не выразимое словами, но глубоко им чувствуемое. Да, наконец, появился проблеск удачи, наконец, он сможет показать свой этюд кому-нибудь, сможет показать его… Мэри Конингэм. Он пошлет ей свою картину и не напишет при этом ни слова. Конечно, Мэри не рассердится, она поймет, она, ведь, все понимает. Его страсть к живописи и любовь к Мэри Конингэм слились воедино, в одно неразрывное целое. Он словно говорил ей линиями и красками, говорил ей о тех заглушенных, подавленных, жгучих чувствах, что теснились у него в груди при каждой мысли о ней.

Стало смеркаться. Филипп отложил кисти в сторону, надел заношенный пиджак и шляпу и собрался домой. Даже приближающаяся встреча с Наоми не могла омрачить его радостного волнения. Ощупью пробрался он по грязному, пропахшему вареной капустой и луком коридору, опустился с лестницы и вышел на улицу, кишевшую перепачканными, чахлыми детьми. Бесчисленное множество их копошилось под фонарями, подобно мошкаре, слетевшейся на свет. Рослый уродливый украинец сидел на ступеньках крыльца, наигрывая какую-то песенку на хриплой гармонике.

Филипп с минуту постоял в тени подъезда, любуясь вечерними красками шумной, людной улицы. Вдруг у него закружилась голова: сквозь визг и крики детей донесся родной, знакомый голос.

Перед дверью соседнего дома стояла женщина в сером, едва выступавшая в сумеречном свете — Ирена Шэн, казавшаяся серым призраком. Ее спутницы Филипп не видел, но всеми фибрами своей души чувствовал ее присутствие и с необычайной яркостью рисовал себе ее образ, вызванный звуком мягкого, чистого голоса. Это была Мэри Конингэм, пришедшая навестить больного ребенка. Прячась в тени, он слушал, как какие-то польки объяснялись с ней на ломаном английском языке. Затем она вдруг обернулась и вместе с Иреной Шэн прошла в двух шагах от него — так близко, что стоило только протянуть руку, и он бы до нее дотронулся.

Она прошла быстрыми шагами и затерялась в толпе. Филипп не побежал за Мэри, не закричал того, чем было переполнено его сердце. Он дрожал всем телом. Он весь горел как в огне, и ощущение это было в одно и то же время и болью и радостью.

Минут десять просидел он на крыльце, обхватив голову руками. Когда, наконец, он поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел в гору, все его радостное возбуждение исчезло. Он почувствовал себя разбитым и смертельно усталым. Неделю за неделей работал он на заводе по двенадцати часов в сутки, затем до сумерек просиживал перед мольбертом и спал только по нескольку часов. Только в этот миг Филипп понял, до чего он безумно утомлен. Его тело, всегда такое легкое и упругое, вдруг отяжелело и размякло, ноги превратились в мешки с картофелем. У вершины холма, как-раз перед похоронным бюро Мак-Тэвиша, ему стало так худо, что пришлось сесть прямо на землю. Тут он с холодным ужасом понял, что это рецидив лихорадки, которой он болел в Мегамбо. Краски начали тускнеть, желтые тени замелькали перед глазами.

Дверь за его спиной отворилась. Гудящий голос произнес:

— Что с вами, Филипп? У вас совсем больной вид.

Филипп объяснил Мак-Тэвишу, в чем дело.

— Знаю, знаю, — сказал тот, — со мной случалось это не раз. Я схватил лихорадку в Никарагуа. — Здесь он замолчал, кряхтя, потому что ему пришлось наклониться, чтобы взять Филиппа в свои жирные объятия и внести в дом. — Здорово она меня промучила. — Он ухмыльнулся. — Только с тех пор, как я так чертовски растолстел, лихорадка из меня вышла.

Он усадил Филиппа в одно из кресел у печки. В последней не было огня, но дверцы оставались раскрытыми, так как печка заменяла старым греховодникам плевательницу.

— Однако, вы желты, как лимон.

Филипп попробовал улыбнуться и начал дрожать от озноба. Воспоминания о перенесенной в Африке лихорадке обступали его и вместе с ними — все ужасы и кошмары жизни в Мегамбо. Из хаоса спутанных мыслей выделялась одна, ясная и страшная: быть-может, наилучший исход — умереть здесь, в этом кресле. Мак-Тэвиш тут же позаботится о похоронах. Никому он не будет тогда помехой, и Наоми вернется в свою Африку…

Мак-Тэвиш влил ему в рот стакан виски. Теплота медленно разлилась по телу. Филипп перестал дрожать. Голова кружилась попрежнему, но силы чуть-чуть восстановились.

— Я отвезу вас домой, — сказал Мак-Тэвиш, отступив на шаг и разглядывая его. — Знаете, такому, как вы, не место на заводе. Ведь вы худы, как спичка. Я не раз наблюдал за вами, когда вы проходили мимо. С каждым днем вы становились все худее и худее. У вас делается стариковский вид. Парню ваших лет нужно пить и развлекаться с девочками. О, господи, было бы мне сейчас двадцать шесть лет!

Мак-Тэвиш закончил раскатистым смехом, которым, как понял Филипп, он хотел скрыть свою тревогу. Дав ему еще один стаканчик, Мак-Тэвиш совершенно неожиданно спросил:

— Что с вами вообще происходит? Тут что-то неладно, даже дураку это видно. — Филипп промолчал. — Вы не собираетесь вернуться в Африку? — продолжал Мак-Тэвиш. — Правда? Я уже давно догадался, несмотря на все росказни вашей матушки. Знаете, ежели вы туда вернетесь, вам крышка. Я готов сказать это Эмме. Когда она была девицей, мы были довольно хорошо знакомы, хотя теперь мы с ней и не особенно близкие друзья.

Филипп вдруг почувствовал себя слишком больным для того, чтобы говорить. Мак-Тэвиш взял его на руки и понес к двери.

— Да ведь вы не тяжелее женщины — и, к тому же, миниатюрной женщины.

В полузабытьи Филипп чувствовал, как Мак-Тэвиш втащил его в свой шарабан. Одной рукой толстяк придерживал его за талию, а другой правил лошадьми — теми самыми, которые впрягались в погребальные дроги.

Открыла им дверь Эмма. Ясное дело, решила она: Мак-Тэвиш, известный развратитель молодежи, напоил Филиппа и привез его к ней, мертвецки пьяным.

— Что это значит? — грозно спросила она.

— Я не пьян, — удалось пробормотать Филиппу.

С Филиппом на руках Мак-Тэвиш протиснулся мимо миссис Даунс в переднюю.

— Куда его положить? Он здорово болен. Чем скорее вы об этом узнаете, тем лучше.

Вдвоем снесли они его наверх и положили на постель. В комнате находились Наоми и тетя Мабель. Вне себя от тревоги, Наоми бросилась к ним навстречу. Мак-Тэвиш рассказал, что случилось. Филипп попросил пить. Наоми побежала за водой, а Мак-Тэвиш с Эммой возвратились в переднюю.

Там они смерили друг друга взглядом. Казалось бы, эти столь различные люди родились врагами, — настолько они были полярно противоположны во всем. Но, как это ни странно, в те далекие дни, когда Эмма избрала спутником жизни легкомысленнейшего Джэзона Даунса, Мак-Тэвиш был одним из претендентов на ее руку и сердце. Иногда, перебирая прошлое, философски настроенный гробовщик останавливался в полном недоумении перед двумя загадками: каким образом он, Мак-Тэвиш, мог влюбиться в Эмму, и каким образом могла она стать верной рабой такого симпатичного ветрогона, как Даунс?

— Послушайте, Эмма, — говорил он вслух, думая об этих загадках, — мальчику нужно отдохнуть душой. Оставьте его в покое.

— Что вы хотите этим сказать? Что смыслит человек в роде вас, Мак-Тэвиш, в таких вещах?

Толстый гробовщик понял, что твердокаменная Эмма не только взволнована, но и сильно напугана.

— Вы отлично знаете, что я хочу сказать. Филипп не такой как вы. В этом ваша всегдашняя ошибка — вы всех считали и считаете похожими на себя. А мальчик ваш — настоящий комок нервов. Даже слепому это ясно.

— Ну, пожалуйста, кому лучше знать моего сына, чем мне. Плоть от плоти моей… — она заговорила высоким слогом. — Я должна знать, в чем его благо, без посторонних советов.

Мак-Тэвиш оставался спокойным.

— Верно, верно. Вы должны были бы знать, но вы не знаете. Лучше оставьте его в покое… Иначе вы его потеряете… тоже.

Это «тоже» он прибавил после небольшой паузы, словно желая намекнуть на таинственные обстоятельства, связанные с исчезновением и смертью мистера Даунса. Эмма хотела было ответить, но сдержалась, сжала губы и с угрожающим видом распахнула парадную дверь.

— Нет, я не уйду, пока не кончу, — невозмутимо продолжал Мак-Тэвиш. — Я вас хорошо знаю, Эмма, и я говорю вам, что, если вы любите этого мальчика, вы перестанете мучить его… для вашего же собственного блага. Если он выздоровеет, я, кажется, сам в это дело вмешаюсь.

Он вышел, а Эмма еще долго смотрела ему вслед. С ужасом чувствовала она, что земля ускользает у нее из-под ног, как когда-то, давно, давно…

Наверху, в затемненной комнате, тетя Мабель, оставшись наедине с Филиппом, пододвинула свою качалку к кровати больного.

— Филипп, — тихо позвала она, — Филипп! — Он повернул голову. — Филипп, у меня есть для тебя добрые вести. Ты слушаешь?

Он едва заметно кивнул головой.

— У Наоми будет ребеночек… Слышишь? Маленький-маленький ребеночек. Подумай только!

Она сделала паузу, но Филипп молчал, как убитый, и даже не пошевельнулся.

— Разве ты не рад, Филипп? Подумай только: маленький ребеночек!

— Да, конечно, — прошептал он. — Конечно, я рад, — и отвернулся, спрятав лицо в подушку.

Мабель, взволнованная до-нельзя, продолжала:

— Ждать тебе долго не придется, — она уже на четвертом месяце. Она только не хотела говорить тебе, потому что не была уверена. Но я у нее все выпытала.

Дверь открылась, вошли Эмма и Наоми. Наклонившись над Филиппом, Наоми проговорила:

— Вот вода, Филипп.

Он сделал попытку приподняться. Наоми обняла его за шею, помогая напиться. Все его тело, казалось ему, пылает.

И тут Наоми совершила невероятный поступок. Она бросилась на колени и, припав головой к исхудалой груди Филиппа, дико зарыдала и принялась кричать, не стесняясь присутствием Эммы и Мабель:

— Ты не заболеешь, Филипп! Ты не умрешь, ты не можешь умереть! Я не могу жить без тебя! Нет у меня никого, кроме тебя!.. Нет, нет, нет! Ты не умрешь. — Она цеплялась за него с откровенной, бесстыдной страстью. — Я не могу жить без тебя!.. Не могу… не могу!.. Я никогда с тобой не расстанусь! — Ее длинные, тусклые волосы распустились, упали ей на плечи и закрыли Филиппа. — Никогда я не оставлю тебя. Я сделаю все, что ты хочешь.

Тогда Эмма схватила ее, насильно оттащила от постели и, тряся за плечи, сказала голосом, полным смертельной ненависти.

— Дура ты этакая! Ты хочешь, чтобы ему стало хуже? Хочешь убить его?

И Наоми закричала:

— Нет, теперь он мой! Он мой! Вы хотели восстановить его против меня. Но теперь вам его у меня не отнять. Он принадлежит мне!

Но эта ужасная сцена не дошла до сознания Филиппа и показалась ему только бредовым видением.

Когда Наоми несколько успокоилась, тетя Мабель ей шепнула:

— Я сказала ему.

Все еще всхлипывая, Наоми спросила:

— Он обрадовался?

— О, страшно! Такие вещи очень радуют мужчин они вырастают в собственных глазах, — изрекла тетя Мабель.

Филипп горел и метался в бреду. Комната то вырастала до огромных размеров, то становилась тесной, как гроб. Ему казалось, что он уже умер и что хлопотавшие вокруг него и неслышно двигавшиеся по комнате женщины — лишь три могильщика в черном, которые готовят его тело к погребению. Облако покоя и мира заволокло его сознание. Теперь он отдохнет. Никогда больше он их не увидит. Наконец-то пришло освобождение.

17

Болезнь Филиппа оказалась вовсе не тропической лихорадкой, но тифом. Тиф свил себе прочное гнездо в Низине. Об этом знали Ирена Шэн и Мэри Конингэм да два или три доктора, пользовавшие несчастных больных, не думая о гонораре. Тиф привел Ирен и Мэри в польскую семью, жившую рядом с Крыленко. Тиф был грозное слово, от которого веяло ужасом: ведь эта болезнь могла поразить любого обитателя Холмов. Пока она гнездилась в Низине, о ней никто не думал. Но в лице Филиппа она коснулась уже благополучных жителей нагорья. Поползли зловещие слухи, проникшие в газеты. И в один далеко не прекрасный день город узнал, что в Низине было шестьдесят случаев тифа, из них пятнадцать со смертельным исходом.

Узнав, что болезнь Филиппа — тиф, Эмма поджала губы и сказала:

— Конечно, этого следовало ожидать. Он заразился, работая на заводе со всяким иноземным сбродом. Ведь они выливают помои прямо на улицу. Давно нужно было выстроить глухую стену вокруг этих мерзких кварталов. Когда-нибудь там вспыхнет настоящая эпидемия, — и тогда только поймут, что значит пускать таких животных в порядочную, чистоплотную страну!

Доктора сказали Эмме, что болезнь Филиппа вдвойне опасна из-за перенесенной им в Мегамбо лихорадки и из-за истощенности всего организма, потерявшего, казалось, всякую способность сопротивляться недугу.

На долгие дни ужас завладел Эммой и Наоми. Каждая из них тайком от другой горячо и страстно молила бога спасти жизнь того, кто вдруг стал для обеих единственной любовью на земле. И из этой борьбы за дорогую жизнь родилась ненависть, перед которой побледнела прежняя неприязнь. Целыми днями они почти не разговаривали друг с другом, и, казалось, малейший спор вызовет открытие военных действий. Мабель почта не покидала аспидно-серого дома. Она утешала и успокаивала Наоми, но раздражала Эмму своим неряшливым видом. Еще более ненавидела ее Эмма за чрезмерную, болезненную страсть к разговорам о любви и деторождении. Эмме она казалась ходячим символом бесстыдства, всю жизнь мучившим несчастного богобоязненного Эльмера.

Но было еще одно лицо, которое умело успокаивающим образом действовать на Наоми. Этим лицом был преподобный Кэстор. С тех пор, как положение Наоми сделало невозможным ее участие в церковном хоре, он раза два или три в неделю навещал ее, справлялся о муже и утешал бедную женщину. Если не считать Мабель, он, казалось, был единственным другом Наоми.

— Он очень симпатичный человек, — говорила она тете Мабель, — и напоминает мне отца. То же сложение и та же лысина на темени.

Преподобный Кэстор обладал великолепным голосом, низким, ласкающим, с богатейшими модуляциями, — словом, «эоловой арфой», как выразилась однажды миссис Вильберт Фипс. По общему мнению, Кэстор мог бы сделать блестящую карьеру в качестве миссионера, но он был столь предан своей прикованной к постели супруге, что не хотел расставаться с ней даже во имя такого святого дела. Слова сочувствия и ободрения, сказанные этим бархатным голосом, имели магическую силу. Слезы не раз навертывались Эмме на глаза и комок подступал к горлу, когда ей случалось услышать, как мистер Кэстор, сидя с Наоми в полумраке гостиной, говорил ей о болезнях и смерти, о вере и мужестве. И Мабель часто засиживалась в уголку, вместо того, чтобы спешить домой и готовить ужин для Эльмера. В голосе Кэстора она находила намек на качества, совершенно отсутствовавшие в ее холодном супруге…

Чем ближе подходило время родов Наоми, тем беседы с Мабель приобретали все более и более гинекологический оттенок.

Они сравнивали симптомы, и Мабель то-и-дело уснащала свои речи такими замечаниями: «Когда я носила Джимми», «Перед тем как Этель должна была появиться на свет»… Она даже высказала предположение, что, судя по симптомам, Наоми может родить двойню.

Тем временем Филипп лежал пластом на монументальной ореховой кровати и, казалось, был ближе к смерти, чем к жизни. Он подолгу не узнавал никого и лежал, вытянувшись, мертвенно бледный и прозрачный. Лицо его, заострившееся и изможденное, приобрело трогательное детское выражение. Жизнь теплилась только в огромных потемневших глазах, ставших от жара еще больше и горевших так, как никогда. Доктора сокрушенно качали головой и высказывали мнение, что надеяться на выздоровление возможно будет только в том случае, если пациент проявит хоть какой-нибудь интерес к жизни. Однако, он, повидимому, не имел желания поправиться.

Неделя проходила за неделей, а Филиппу не становилось ни хуже, ни лучше. Никто из окружающих, разумеется, понятия не имел ни о Мэри Конингэм, ни о том, как мысль о ней иногда наполняла больного страстной жаждой жизни. Когда его затуманенный мозг прояснялся на несколько мгновений, он всем своим существом чувствовал, что не может умереть, покинув ее здесь на земле, ибо жизнь тогда останется незавершенной. Эта мысль не давала ему покоя.

Однажды домашний врач Эммы отвел ее в сторону и начал вполголоса:

— Миссис Даунс, вы должны уяснить себе одно обстоятельство. Как бы ваш сын ни хотел возвратиться в Африку, вы не должны этого допустить. Если он поправится и уедет туда, это будет конец. Я знаю, что он стремится обратно, но для него жизнь в африканском климате равносильна самоубийству.

После ухода врача Эмма надела пальто и шляпу и пошла пройтись. Для нее это было совершенно необычным делом, потому что такой занятой женщине немыслимо было терять время на прогулки. Но в мире, полном Наоми, Мабель, маленького Джимми и сиделок, нельзя было другим способом найти покоя. А ей необходимо было побыть одной, чтобы собраться с мыслями.

Эмма ясно видела, что нет никакой надежды на возвращение Филиппа в Африку, и это сознание наполнило ее сердце невыносимой горечью. Все кончено, все ее усилия оказались тщетными. Но, несколько успокоившись, она стала опять прежней Эммой и вновь почувствовала желание бороться с сыпавшимися со всех сторон напастями.

Итак, Филипп не может вернуться, и у него скоро будет ребенок. Но если ему заказаны пути в Африку, то столь же невозможно, понимала она, позволить ему работать на заводе. Одно, безусловно, так же опасно, как и другое, и, кроме того, работа на заводе — это сплошной позор и бесчестье для семьи. Да, до сих пор она терпеливо сносила все и верила, что он одумается. Но теперь ее терпение истощилось.

Обычная уверенность в своих силах и в своей правоте могучими волнами возвращалась в смятенную душу бедной Эммы.

Джон Мак-Тэвиш! Разве он имел понятие о слабохарактерности ее мужа и ее сына? Откуда ему знать, что и тот и другой — из числа тех людей, которые не могут жить без руководства? Мак-Тэвиш! Вульгарный, развратный тип, вокруг которого собираются подонки общества! Разве хоть раз в жизни сделал он доброе дело?

Вдруг ей захотелось повидать Мозеса Слэда. Вот кто поймет ее и одобрит ее твердость и решительность. Вот, действительно, достойный человек, не чета ни на что не годному Мак-Тэвишу.

Мысль о браке с Мозесом Слэдом вновь пришла ей в голову. Как ни старалась она, из уязвленной гордости женщины, которой пренебрегли, не думать об этом, — ничего не помогало: Мозес Слэд прочно обосновался в ее мечтах. Может-быть, если послать ему открытку, например, вид нового парка, — это напомнит ему о ней, не будучи, собственно говоря, «авансом»? Искушение было слишком сильно. Подумать только: стать женой депутата и разрешить этим все затруднения!

Походив часа два, Эмма вернулась домой. Но спустя эти два часа жизнь вновь показалась ей покоренной и устроенной. Не колеблясь, присела она к столу и написала несколько совершенно безразличных слов мистеру Слэду на обороте открытки с видом памятника генералу Шерману — весьма сомнительного украшения нового парка. По пути в ресторан она опустила открытку в ящик. Уходя из дому, она услыхала всхлипывания Наоми, одиноко прикурнувшей в полуосвещенной гостиной. Волна презрения к людям, не умеющим устроить свою жизнь, охватила Эмму.

В тот же вечер преподобный Кэстор собрал свою паству и вознес с нею моления к всевышнему «о здравии брата Филиппа Даунса, лежащего в объятиях смерти». Он просил бога спасти жизнь Филиппу, «дабы он мог продолжать святое дело просвещения словом божьим погрязших в грехе чернокожих великого континента Африки».

Молился Кэстор дольше обычного, рисуя господу трогательную и прекрасную картину лишений, перенесенных его служителем, и закончил несколькими фразами в библейском стиле, призывая бога обратить внимание на страдания Наоми, которая, будучи сама больной, принуждена была остаться дома и молиться в одиночестве о сохранении жизни супруга, любимого ею такой чистой и бескорыстной любовью.

Когда он умолк, у всех прихожан стояли слезы в глазах, а Эмма, сидевшая в задних рядах, тихо всхлипывала от горя с гордостью пополам. Красноречие преподобного Кэстора словно очистило всех и приобщило к страданиям Филиппа. Воздух задрожал от многоголосого «аминь». И прежде чем успели замереть раскаты, мисс Свормиш, старая дева с усиками, ударила что было мочи по струнам дребезжащего пианино и запела духовный гимн, подхваченный паствой. Все пели с воинственным энтузиазмом, наполняя гулкими звуками просторную сырую церковь. Пение это было косвенным прославлением Филиппа — ренегата, лежащего без сознания в аспидно-сером доме. Оно властно звало его, назад, в лоно церкви.

Когда затихла оргия звуков, раздался голос Эммы, заставивший умолкнуть обычный перед уходом шум. Она стояла у своего места, впившись руками в спинку скамьи.

— Братья и сестры, — начала она полным волнения голосом, — я знаю, как вы все сочувствуете мне в постигшем меня испытании. Я давно уже хотела поговорить с вами о моем сыне, — здесь она под влиянием нахлынувшего чувства закашлялась и запнулась, — поговорить о сыне, чтобы ответить на те толки, которые от времени до времени доходили до моего слуха. Я чувствую, что сегодня… что сегодня я должна высказаться. Этого хочет бог! Я скажу только несколько слов. Вы знаете, что мой сын окончательно разрушил свое здоровье работой среди наших невежественных, греховных чернокожих братьев. Теперь он ежечасно борется со смертью. Ваши молитвы растрогали меня до глубины души, и, если на то будет божья воля, они, конечно, дадут ему исцеление… — Тут она снова запнулась. — Многие удивляются, почему он вернулся. Он вернулся потому, что его здоровье было подорвано. Многие удивлялись, почему он поступил рабочим на завод. Он сделал это потому, что хотел узнать жизнь рабочего люда. Он выдержал страшную борьбу с самим собой. Он заболел потому, что его измучило желание вернуться туда, в дебри Африки, к несчастным чернокожим, живущим в неведении истинного света. Но, если он выздоровеет, — ее голос дрогнул, — если он выздоровеет… он все равно не сможет вернуться. Врачи сказали мне, что для него это было бы равносильно самоубийству. Он пожертвовал своим здоровьем, быть-может, даже жизнью, — ради нашего великого дела просвещения язычников.

Эмма с минуту поколебалась, точно желая еще что-то прибавить, затем опустилась на скамью, подавленная волнением. На минуту воцарилось молчание, потом одна за другой к ней потянулись плачущие женщины. Каждая старалась ее утешить. Разыгралась трогательная сцена, но Эмме удалось вскоре овладеть собой. Она вышла из церкви, окруженная толпой женщин. Две или три даже прошли с ней несколько шагов. Но до дому проводил ее не кто иной, как Эльмер. Со своей обычной, холодной чопорностью, он предложил ей предать прошлое забвению.

— В такое время, — сказал он, — брат и сестра не могут ссориться. — И после неловкого молчания прибавил: — Я не сомневаюсь, что Филипп, поправившись, возьмется за ум и будет вести себя прилично.

Он зашел к Эмме, так как тетя Мабель, по обыкновению сидела у Наоми. Во всех, даже в Наоми, была заметна какая-то перемена: все повеселели, словно принесли на своей одежде, как аромат духов, небесную радость молитвенного собрания. Благочестивое семейство чувствовало, что дело, наконец, идет на лад.

18

Число смертных случаев в Низине росло с каждым днем. Болезни стоило только появиться в любом из закопченных, ветхих домов, чтобы найти там обильную жатву, потому что замученные непосильным трудом полуголодные люди, живущие в районе, где самый воздух издавал зловоние, а единственная река была, попросту говоря, открытой трубой с нечистотами, — не имели никаких шансов в борьбе с недугом. Врачи приходили и уходили, не слишком внимательно выслушивая больных, ибо не рассчитывали на приличный гонорар. Вообще, жизнь рабочего не имела особой ценности в глазах жителя Холмов. Обитатели Низины были чем-то в роде одушевленных механизмов, обладавших отличной способностью размножения.

Церкви всех толков продолжали посылать миссионеров и деньги в самые отдаленные уголки земли; священники молились за свою паству, а последняя, напуганная и злая, винила в разразившемся бедствии проклятую Низину, — ведь не мог же всевышний наслать такую кару на столь богобоязненный город.

Ирена Шэн и Мэри Конингэм закрыли свою школу, потому что не время было учиться, когда повсюду лежали больные и умирающие. Дни и ночи проводила Мэри у постелей больных. Один из тринадцати ребят Финке умер у нее на руках, потом другой, потом третий. Она слышала дикие ругательства и проклятия Финке и с горечью думала о том, что оставшимся в живых членам его семьи будет легче жить, потому что на долю каждого достанется больше еды.

Но тяжкие молоты заводов не умолкали ни на минуту, и из земли вырастали все новые и новые домны и корпуса мастерских. Казалось, этому не будет конца. Что жители Низины умирали, как мухи, это никого не тревожило, потому что там, откуда они появлялись, было неисчерпаемое количество человеческого материала — целые орды мужчин, женщин и детей, окрыленных радостной верой в обетованную землю.

Однажды Мэри прочла в газетах, что владелец заводов, немецкий эмигрант по происхождению, выстроил себе мраморный дворец на Пятой авеню и намеревается отныне жить по полугоду в Питсбурге и в Нью-Иорке. Он стал джентльменом и пригласил знатока, человека изысканного вкуса, для закупки в Европе целой картинной галлереи, долженствующей украсить его нью-иоркский особняк. Местная газета посвятила передовую статью карьере этого магната, с соответствующей моралью: вот, мол, чего можно достигнуть в нашей великой, благословенной стране. Но передовица умалчивала о том фундаменте, на котором покоился мраморный дворец. Можно было подумать, что он чудом вырос с божьего благословения, вне всякой зависимости от зловонной Низины…

При виде всего, что совершалось вокруг, Мэри чувствовала, как ее сердце превращается в камень. Одно только спасало ее от горечи и озлобления: это трогательная вера толпившихся около нее несчастных. Она поняла яростные проклятия Финке и ему подобных, — нередко она тоже готова была проклинать. Она поняла беспробудное пьянство Соколова: что иное оставалось ему и тысячам других? То ли от сознания безысходности бедствия, то ли от страха смерти, но глухая враждебность, встреченная вначале Мэри и Иреной Шэн, мало-по-малу исчезла. Когда-то на них смотрели, как на непрошенных гостей, сующих нос в вонючие коридоры и задворки. Но теперь, когда обе женщины просиживали по целым ночам с умирающими или спали в школе, в самом центре Низины, теперь в них нельзя было больше сомневаться.

Мэри часто удивлялась, почему Ирена Шэн вкладывает все свои силы в помощь этим горемычным. Во всей лихорадочной деятельности Ирены чувствовалась какая-то мистическая подкладка. Жажда искупления, думалось Мэри, толкала ее на подвиг, как-будто она должна была держать ответ богу за грехи давно умершего отца и сестры, которая, как выражались в городе, «была не совсем такой, какой должна была быть».

Что же касается самой Мэри, то она хорошо знала, что побудило ее работать в Низине. Она пришла сюда, повинуясь стремлению возложить на свои плечи бремя тяжелое и неудобоносимое, которое заставило бы ее забыть жгучую боль, причиненную связью Джона Конингэм с Мэми Родс.

Ее отношение к этой связи в городе называли глупостью. Но что ей оставалось делать? Были дети и была привязанность к Джону Конингэму, привязанность, над которой он так легкомысленно посмеялся. Нельзя даже сказать, что ее страдания были тайной, — такие вещи нельзя было скрыть в тысячеоком городе. Даже разносчики газет знали об этой истории. И в работе с Иреной Шэн Мэри обрела спасение. Люди считали ее сумасшедшей: женщина с двумя детьми на руках идет работать среди чужеземного сброда! Но своими материнскими обязанностями она тоже не пренебрегала, а ее здравый практический смысл приносил больше пользы страждущим, чем мистический энтузиазм Ирены.

Мэри не раз думала, что над ней тяготеет какое-то проклятие: ей всегда нужен был кто-нибудь, кому она могла бы отдаться всей душой и всецело раствориться в безграничной преданности. Джон Конингэм, думалось ей, не способен был оценить такую любовь, потому что он был холодным, суровым и вместе с тем чувственным человеком. Мэми Родс больше подходила к нему. Вот если бы она, Мэри, была женой Филиппа, — все шло бы по-иному… Вот кому нужна была ее сверхчеловеческая любовь…

В долгие ночи бодрствования у постелей тифозных ее мысли вращались по кругу, неотвязные мысли все об одном и том же, об одном и том же. И она поняла, что напрасно борется с собой, напрасно старается забыть то, чего забыть нельзя. Да, она любила Филиппа, любила его с первых встреч у того дерева, на котором они устроили дозорную вышку. Но, казалось ей, ее личная жизнь кончилась, и жить нужно только ради детей. В двадцать восемь лет она осталась вдовой с воспоминаниями о несчастной семейной жизни в прошлом и без всяких надежд на будущее. Филипп женат и, по словам Крыленко, скоро станет отцом. Она даже не знает, думает ли он о ней. Но нет, отвечала себе Мэри, нет! Филипп принадлежал ей всегда, — тогда, сидя на мосту, после их уединенной прогулки по открытым полям, она узнала это наверное.

«Филипп — мой!», повторяла она. Но, глупец, он никогда этого не поймет. Вечно ноет он из-за таких, в сущности, пустяков. Она, только она может его спасти, избавить от бесконечных сомнений и колебаний. Ему нужен друг, меньше думающий о боге, чем о хорошем пироге да о починке носков.

Мэри вообще никогда не тратила времени на размышления о боге, — и без бога у нее было слишком много забот в этой трудной и запутанной жизни. А Филиппу нужен не бог, но преданная женщина.

Каждый день справлялась Мэри о его здоровьи и впервые за всю свою жизнь молилась богу, молила его сохранить жизнь Филиппу. Она не знала, существует ли бог, не знала, услышит ли он мольбы той, кто вспоминает о нем только в минуты отчаяния. И, тем не менее, она молилась, ибо верила, что если есть бог на небе, то он поймет, почему она прибегает к его помощи. А если он не поймет, возмущенно говорила она себе, то он недостоин имени бога и неизвестно, зачем существует.

Она ни разу не заходила в аспидно-серый дом, хотя, встречаясь с Эммой на улице, расспрашивала о Филиппе. Она помнила, как относилась Эмма к ее дружбе с Филиппом даже в далекие времена их детства, и остерегалась выказывать слишком явный интерес. Она узнавала о ходе болезни иногда от Крыленко, однажды даже рискнувшего зайти в серый дом, иногда от доктора, но чаще всего источником ее информации был Мак-Тэвиш.

Мак-Тэвиш, подозревала она, был единственный человек, догадывавшейся о ее тайне.

После того как Мэри несколько дней под ряд заходила в его бюро за новостями, он однажды воззрился на нее своими лукавыми голубыми глазками и сказал с ударением:

— Если Филипп поправится, мы должны будем помочь ему. — Он замялся на мгновение и затем прибавил: — Те две женщины причиняют ему много горя.

Мэри поняла, что Мак-Тэвиш нащупывает почву. Она промолчала, выразив этим свое согласие.

— Вам, Мэри, — продолжал он, — следовало бы стать его женой во-время, когда был случай.

— Случая не было.

— Я думал, что был… А, понимаю. Она успела сделать свое грязное дело.

Мэри отлично знала, кто эта «она». Ее поразила страшная ненависть к Эмме Даунс, слышавшаяся в голосе Мак-Тэвиша.

— И все-таки, быть-может, еще не поздно, — сказал он. — Иногда в таких случаях, чем дольше ждешь, тем лучше.

Она ничего не ответила, заговорила о погоде и вскоре распрощалась. Но теплая радость волной прошла по ее телу. «Все-таки, быть-может, еще не поздно»…

Мак-Тэвиш больше не возобновлял разговора на эту тему и только посматривал на Мэри красноречивым взглядом, когда та проходила мимо. Этот взгляд немножко утешал ее, она чувствовала себя менее одинокой.

От Крыленко она впервые услышала о надвигающейся катастрофе. Он рассказал ей и Ирене Шэн о готовящейся стачке, — может-быть, потому, что доверял им, а, может-быть, и потому, что за пределами Низины, кроме них, не было никого, на чье сочувствие он мог бы рассчитывать. Слова Крыленко испугали Мэри: в городе еще ни разу не было стачки; а со стачкой, знала она, неизбежно связаны насилия, страдания и даже смерть. Но ярким пламенем горели глаза Крыленко, тем пламенем, что с незапамятных времен зажигало пожар гражданских войн и революций. Брожение, говорил он, шло уже давно, мало-мальски наблюдательный человек не мог не заметить, что приближаются грозные события. Мэри видела, как огонь, светившийся в глазах Крыленко, рождает отсвет в бесцветных глазах Ирены Шэн. Она чувствовала, как ширится брожение вокруг нее, подобно тлеющему под кустарником лесному пожару. Оно, казалось, наростало по мере того, как стихала эпидемия тифа. Таинственными путями просачивалось оно даже в благополучный мир «семи холмов».

Мэри испытывала нечто в роде угрызений совести по отношению к «своим», — ведь «своими» в глазах города были для нее обитатели Холмов, которых она, некоторым образом, «предавала». Но сердце ее дрогнуло от радости, когда Крыленко сказал, что Филипп был тоже на их стороне и состоял членом нового союза. Несколько месяцев тому назад, прибавил украинец, они отпраздновали его вступление в союз попойкой у Хенесси. Крыленко сообщил ей эту новость в тот самый день, когда все были уверены в близкой кончине Филиппа. Это несколько смягчило тупую боль, делавшую Мэри равнодушной ко всему на свете, — Филипп словно стал ей еще ближе и дороже.

В тот же день, под вечер, Ирена Шэн сказала Мэри:

— Мать умирает. Я вызвала каблограммой мою сестру Лили.

19

Когда, в перерывах между сессиями конгресса, Мозес Слэд бывал в городе, он по воскресеньям неизменно посещал баптистскую церковь, стоявшую как-раз напротив той церкви, прихожанкой которой была Эмма. Не то, чтобы он был религиозным человеком, — у него было довольно дел и без бога. Во время богослужения он скучал невыносимо и обычно старался занять свой деятельный ум более земными и практическими предметами, как-то: предстоящей речью на митинге в Каледонии или отповедью демократам по поводу законопроекта о помощи фермерским хозяйствам. Собственно говоря, начал он ходить в церковь потому, что большинство голосовавших за него избирателей были людьми набожными: аналогичные соображения побудили его вступить в шестнадцать благотворительных обществ. Но хождение в церковь постепенно вошло в привычку, и, в конце-концов, он стал считать себя не на шутку религиозным и богобоязненным гражданином.

Из всех обитателей «семи холмов» он один появлялся по воскресным дням в старомодном черном сюртуке до пят и шелковом цилиндре. Каждый, кто рискнул бы прогуляться по улице в таком виде, сделался бы мишенью насмешек, но к нему — достопочтенному Мозесу Слэду, члену конгресса — этот наряд шел как нельзя лучше. Действительно, было что-то величественное в этом огромном мужчине с густыми кудрями до плеч (лысину скрывал цилиндр) и могучей грудью, когда он стоял на паперти первой баптистской церкви, милостиво беседуя с согражданами и добродушно похлопывая несчастных детишек, втиснутых в накрахмаленные праздничные одежды.

Однажды, в жаркое сентябрьское воскресенье, он проделывал описанную церемонию на паперти и только-что успел потрепать по щеке последнее накрахмаленное существо, как двери церкви на противоположной стороне улицы раскрылись. Одной из первых на белых ступенях появилась крупная, красивая фигура Эммы Даунс, одетой во все черное. Мозес Слэд увидел ее сразу, ибо нельзя было не заметить столь представительной особы, и испугался, как бы она не ушла, не подозревая о его присутствии. (Конечно, он так никогда и не догадался, что она поспешила выйти, едва дождавшись последних слов напутственной молитвы преподобного Кэстора, ибо знала, что служба в баптистской церкви оканчивалась всегда несколькими минутами раньше).

В этот миг что-то приключилось с мистером Слэдом. Впоследствии это «что-то» показалось ему в высшей степени глупым, но в тот момент он был другого мнения. Какой-то внутренний голос шепнул ему: «Теперь или никогда! Больше ждать невозможно!» И, извинившись, он торопливо, но не теряя обычного достоинства, сбежал со ступенек паперти, пересек улицу на виду у всех прихожан обеих церквей и, подойдя к Эмме, приподнял блестящий на солнце цилиндр:

— Доброе утро, миссис Даунс!

Эмма обернулась со слегка изумленным видом и едва-едва улыбнулась кончиками губ (ведь она была в большом горе).

— Это вы, мистер Слэд? А я и не знала, что вы вернулись.

— Разрешите проводить вас?

— Конечно, с удовольствием.

Бок о бок пошли они под желтеющими кленами, и сотни прихожан обеих церквей, к восхищению Эммы, не сводили с них глаз.

Только выйдя из сферы досягаемости любознательных ушей и глаз, мистер Слэд перевел разговор на личные темы.

— Меня очень тронула ваша открытка, — заметил он.

— Я думала, что вам будет приятно увидеть новый памятник генералу Шерману. Ведь он был открыт во время вашего отсутствия, и, зная, как вы им интересовались…

Ее голос печально замер. Наступило неловкое молчание. Мистер Слэд помог ей перейти улицу, схватив за локоть, словно за ручку насоса.

Благополучно перебравшись на другую сторону, он начал:

— Я с истинной грустью узнал о болезни вашего сына. Надеюсь, ему лучше теперь?

Эмма вздохнула.

— О, нет… не лучше. Как вы знаете, он подорвал свои силы в Африке, работая среди туземцев. — Она снова вздохнула. — Сомневаюсь, поправится ли он вообще. А какой это прекрасный человек!

— Да, я слышал.

— Конечно, он может умереть. Нужно смотреть фактам прямо в глаза, мистер Слэд. Если бог признает за благо взять его к себе, разве посмею я роптать и жаловаться? Но это не легко… когда единственный сын…

Она заплакала. И мистера Слэда поразило, что она вдруг стала как-то меньше ростом и что в ней появилась какая-то мягкая женственность, обычно совсем ей не свойственная (так, по крайней мере, ему казалось). Он почувствовал, что она нуждается в утешении, но слова, всегда с такой легкостью лившиеся из его уст, почему-то замирали на губах.

— Простите меня за слабость, мистер Слэд, но ведь это тянется неделя за неделей. У меня больше нет сил. Я часто удивляюсь, откуда они берутся у моего бедного мальчика.

— Я понимаю вас, миссис Даунс, — странно изменившимся голосом отозвался депутат.

Эмма несколько оправилась и осушила глаза носовым платком. К счастью около них не было ни одного прохожего. Никто не наблюдал этой любопытной сцены: Эмма Даунс, вся в слезах, шествует с депутатом Мозесом Слэдом!

Они остановились перед аспидно-серым домом.

— Вы мне позволите зайти? — промолвил мистер Слэд. — Я хотел бы узнать, как себя чувствует ваш сын.

Эмма усадила его в гостиной, под портретом покойного мистера Даунса, и отправилась наверх к Филиппу. Наоми сидела в своей комнате и, по обыкновению, беседовала с Мабель. Первая, по понятным причинам, уже не выходила из дому, а вторая вообще избегала ходить в церковь, действовавшую на нее усыпляюще. Не удостоив их ни единым словом, Эмма поспешила в спальню, где Филипп лежал недвижимо, мертвенно бледный и прозрачный, похожий на смертельно больного ребенка.

А внизу, в полутемной гостиной, мистер Слэд вдавил свое грузное тело в зеленый плюш и, опершись на набалдашник палки, терпеливо ждал. Ум его был в полном смятений, ясную голову заволок густой туман, и мысли неприятно путались. Он перевел взгляд на портрет мистера Даунса и с трудом вспомнил, что когда-то знавал мужа Эммы и был о нем весьма невысокого мнения. Эмма (он уже мысленно называл ее по имени, испытывая при этом достаточно теплое чувство), вероятно, рада в душе, что отделалась от него. Чудная женщина! Как она говорила о болезни сына! Да, она смотрит фактам прямо в глаза. Прекрасное, мужественное душевное качество. Он тоже смотрит в глаза фактам. Конечно, он не может оставить ее одну перед лицом такого несчастья. И мистер Слэд стал приводить причину за причиной, почему именно ему нужно жениться на Эмме Даунс.

Однако, она долго не возвращается! Взгляд мистера Слэда снова упал на портрет. Покойный супруг смотрел на него с насмешливым видом, точно вся история казалась ему довольно потешной. Мозес Слэд заерзал в кресле и переменил позу, чтобы не видеть лукавых глаз мистера Даунса.

Почтенный депутат задумался. Что за субъект этот Филипп? На кого он похож — на мать или на отца? До сих пор его поведение было, безусловно, весьма загадочно и странно. Да, с этой стороны можно ожидать всяких осложнений. Пожалуй ему (Мозесу Слэду) следовало бы действовать осторожнее и не так форсировать события. Конечно, сын может умереть, и это упростит положение. Эмму нужно будет утешать (как он жаждал поскорее приступить к утешениям!). Однако, какая скверная мысль! Но, разумеется, это не значит, что он желает смерти молодого Даунса. Он просто смотрит в глаза фактам, обсуждая вопрос со всех точек зрения, как приличествует государственному человеку.

В эту минуту дверь отворилась, и вошла Эмма. Глаза ее были мокры от слез. Слэд сорвался с места, и тот же голос повторил: «Больше ждать невозможно!» Он нежно взял ее за руку. Этот жест, надеялся он, будет истолкован как выражение симпатии и как прелюдия к более глубоким излияниям чувств. Она не сопротивлялась.

— Что слышно? — спросил он.

Эмма опустилась на диван.

— Не знаю. Думали, что сегодня ему будет лучше, но… но ему не лучше.

— Не надо плакать… не надо, — пробормотал мистер Слэд хриплым голосом.

— Не знаю, — повторила она, — не знаю, что делать. Я так устала.

Он уселся рядом с нею, вдруг обрадовавшись, что в комнате темно, ибо ухаживание всегда лучше идет в полумраке, в особенности для людей средних лет. Он взял ее за руку обеими руками. Наступило долгое молчание. Она овладела собой, но не отнимала руки и вообще не сопротивлялась.

— Миссис Даунс, — начал он, наконец. Голос его звучал попрежнему хрипло. — Эмма… т.-е. миссис Даунс. Я должен вас о чем-то спросить. Я трезвый, положительный человек, не первой молодости, и я достаточно это обдумал. — Он прочистил горло и слегка пожал ей руку. — Я прошу вас стать моей женой.

Эмма знала давно, что этим должно было кончиться. В самом деле, она чувствовала себя почти девушкой, видя, как Мозес Слэд, подобно всем мужчинам, с ловкостью слона идет к намеченной цели. И, все-таки, предложение застало ее врасплох. Она не могла ему ответить сразу, что-то застряло в горле. Слишком много пришлось ей вынести за последнее время, что-то оборвалось, что-то дрогнуло в ее гордой душе. «Наконец-то, — подумала она, — меня ждет награда за годы тяжелой работы. Бог вознаграждает меня за все страдания».

Она снова зарыдала и услышала испуганный голос Мозеса Слэда:

— Неужели вы мне откажете? Подумайте, что я могу вам дать…

— Нет… — проговорила она сквозь слезы и, слегка наклонившись вперед, оперлась свободной рукой о его жирное колено. — Нет, я не собираюсь вам отказать… Но только мне как-то не верится. Мне было так тяжело. И не видно было никакого просвета впереди.

Вдруг мистер Слэд перегнулся и неловко заключил ее в свой объятия. Массивная золотая цепочка его часов врезалась ей в голую руку. И в это патетическое мгновение Эмма услышала спускавшиеся по лестнице шаги. Это была тетя Мабель, наконец собравшаяся домой. Эмма не сомневалась, что Мабель откроет дверь. Такой уж у нее был характер: она не могла пройти мимо закрытой двери, не полюбопытствовав узнать, что за ней происходит.

— Погодите, — прошептала Эмма, сразу выпрямившись. — Вы бы лучше пересели на другое место.

Быстро сообразив, в чем дело, мистер Слэд перебрался на зеленое плюшевое кресло. Шаги раздавались попрежнему, но вместо того, чтобы остановиться, они, к удивлению Эммы, проследовали мимо двери и замерли на улице.

Однако, очарование минуты было нарушено. Мозес Слэд вдруг понял, что попал в глупое положение. У него появилось такое чувство, точно его одурачила авантюристка.

— Это Мабель, — объяснила Эмма. Ее слезы сразу высохли. — Жена моего брата Эльмера. Она любит совать нос не в свое дело, и, вы понимаете, я бы не хотела, чтобы она нас застала в таком… ну, словом, вы понимаете. — Она высморкалась. — Я так счастлива. Вы себе представить не можете, какая для меня радость сознавать, что не придется быть вечно одной… всю жизнь… Можно примириться со старостью, если ты не одна…

— Да, я вас понимаю!

Мистер Слэд был несколько озадачен ее отношением к совершившемуся событию. В ее глазах они, повидимому, были пожилой парой, заключавшей брачный союз для того, чтобы спокойно пожить на склоне лет, покачиваясь в уютных креслах. Мистер Слэд придерживался другого мнения. Он положительно гордился тем юношеским жаром, который заставил его помчаться навстречу Эмме с паперти баптистской церкви. Но злополучные шаги Мабель прервали объяснение как-раз в тот момент, когда он готов был своими действиями дать тон их будущим отношениям.

— Я понимаю вас, — повторил он, — но нет нужды говорить о старости. Мы, в сущности, еще молоды, Эмма… Ведь вы позволите мне называть вас Эммой?

Она зарделась.

— Да, конечно…

— А вы ничего не будете иметь против того, чтобы я называл вас Эм? Так называли мою мать, и мне это всегда страшно нравилось.

— Нет, нет, ни за что. Я ненавижу эту кличку… Конечно, ваша мать тут не при чем… Мозес.

Она сама не понимала, чем вызван ее протест: всю жизнь называли ее «Эм», но почему-то это ласкательное сокращение было связано с воспоминаниями о романтическом Джэзоне. Он называл ее так, — поэтому нельзя было позволить этому пожилому, толстому господину пользоваться тем же именем. Ей казалось почти что святотатством строить второй брак по образцу и подобию первого. Джэзона Даунса она любила. Никогда так остро не чувствовала она этого.

— Вы понимаете меня? — она слегка коснулась его руки своею.

— Да, конечно, Эмма.

Они стояли друг против друга, словно чего-то ожидая. С минуту поколебавшись, Мозес Слэд опять схватил Эмму в объятия. Он даже ущипнул ее повыше локтя, так, чуть-чуть ущипнул, — и затем снова начал делать глупости.

— Когда же, когда? — спрашивал он страстным шопотом. — Мы должны назначить день свадьбы.

Эмма ответила не сразу.

— Не спрашивайте меня сейчас. Я не могу собраться с мыслями, да и слишком у меня много забот теперь. Мы не должны спешить, — иначе пойдут разговоры, а человеку в вашем положении это не к лицу.

— Мы можем обвенчаться потихоньку в любое время. И никто не узнает, сколько месяцев я за вами ухаживал.

Эмма молчала, погруженная в задумчивость.

— Тут есть одно обстоятельство, Мозес, — наконец, сказала она, — и мы должны его обсудить. Я ничего не понимаю в таких вещах, но вы, как юрист, должны знать. Это касается моего первого мужа. Дело в том, что его тела там, в Китае, не нашли. Известно, только, что он исчез и, вероятно, был убит бандитами. И вот, я хочу сказать следующее… Может-быть, он вовсе не умер. Может-быть, он лишь потерял рассудок или память. И если он вдруг вернется…

Мозес Слэд смотрел на нее испытующим взглядом.

— Вы действительно хотите стать моей женой, Эмма? Вы не пытаетесь, грубо выражаясь, увильнуть?

— Что вы! Конечно, я хочу выйти за вас. Я упомянула об этом только потому, что люблю смотреть фактам прямо в глаза.

— Давно он исчез?

— Двадцать четыре года тому назад. Я отлично помню, как он уехал. Дело было в январе. Шел снег, а накануне была оттепель и…

Повидимому, предстоял длинный рассказ, но мистер Слэд остановил ее.

— Двадцать четыре года прожить одной… — пробормотал он. — Одной, без мужа… Вы храбрая женщина, милая Эмма. — Он посмотрел на нее с нежностью. — Да, это долгий срок… достаточно долгий для того, чтобы счесть человек мертвым в глазах закона. Ну, что ж, мы объявим его мертвым с соблюдением всех формальностей и тогда можем не беспокоиться.

Эмма уставилась на пол странно остановившимся взглядом.

— Вам не кажется, что это нехорошо? Может-быть, он жив. А вдруг он вернется?

Мозес Слэд рассердился, как-будто не на шутку ревнуя свою нареченную к тени этого человека, упорно смотревшего на него со стены с сардоническим любопытством.

— Это не будет иметь никакого значения, если мы его объявим мертвым. Да, кроме того, если он даже жив, — какие он имеет на вас права?

Но дело было не только в страхе перед возможным возвращением без вести пропавшего супруга. Корни ее тревоги лежали глубже. Она не была уверена в себе на тот случай, если Джэзон вернется… Но, разумеется, этого она не могла сказать Мозесу.

— Я не о том думала, — пробормотала она и, почувствовав, что в ее словах нет смысла, быстро спросила: — Как долго это протянется?

— Месяца два-три.

— И после этого мы сможем обвенчаться?

— Да, и чем скорее, тем лучше.

Мозес Слэд опять завладел ее рукой.

— Вы сделали меня счастливым человеком, Эмма. — Он поднял с пола свой цилиндр. — Я хотел бы зайти к вам сегодня вечером. Может-быть, пойдем вместе в церковь?

— Нет, по-моему, лучше не давать пищи толкам, пока все не устроится.

— Пожалуй, вы правы. Ну, хорошо, завтра я зайду в ресторан позавтракать.

Он еще раз поцеловал ее. Поцелуй был слишком горяч и потому не совсем приятен. Они вышли в переднюю. В эту минуту на лестнице показалась Наоми, тяжело волочащая ноги по ступенькам. Весь ее туалет составляла ночная сорочка и поверх нее — широкое кимоно с узором из крупных цветов. Волосы, в неизбежных папильотках, скрывались под ярко зеленым чепцом, обшитым грязными кружевами.

— Наоми, — сказала Эмма ледяным тоном, — это мистер Слэд. Мозес, — моя невестка, Наоми.

— Очень рада познакомиться, — пробормотала Наоми.

Мозес Слэд поклонился и вышел. Эмма закрыла за ним дверь. Наоми не сводила глаз со свекрови. В ее взгляде светилось невероятное любопытство, поразительно напоминавшее тот всепоглощающий интерес, который проявляла бедная Мабель ко всему, связанному с любовью и материнством.

— Какой это мистер Слэд? Депутат конгресса?

— Да, тот самый.

Во взгляде Наоми было что-то, выводившее Эмму из себя, что-то пытливое, бесстыдное, оскорбительное. Этот взгляд словно обвинял ее.

— Почему это он явился к нам?

Эмма овладела собой.

— Он пришел справиться о здоровье Филиппа.

— Я не знала, что он знаком с Филиппом.

— Он и не знаком, но мы с ним старые друзья. — Ложь удивительно легко сорвалась с ее языка.

— Филиппу, лучше, — сказала Наоми. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. Мне кажется, он узнал меня.

— Сказал он что-нибудь?

— Нет, и скоро опять закрыл глаза.

Наоми направилась в гостиную.

— Наоми, — позвала ее Эмма, — преподобный Кэстор зайдет к нам сегодня?

— Да… Он говорил, что зайдет.

— Ты, конечно, оденешься к его приходу?

— Я хотела причесаться.

— Ты должна что-нибудь надеть. Я не позволю, чтобы ты по целым дням ходила в таком виде, полуодетая, в грязном халате! Что подумает мистер Слэд, — человек, привыкший к хорошему обществу в Вашингтоне!

Наоми пристально взглянула на Эмму с необычным вызовом в глазах.

— Ну, в моем положении не очень-то приятно надевать платье. Мне кажется, что женщина в ожидании заслуживает некоторого снисхождения.

Эмма начала тяжело дышать.

— Твое положение здесь ни при чем. Когда я была беременна, я одевалась, как следует, и ежедневно занималась делами. До самого конца я носила корсет.

— Я гораздо слабее вас… Доктор мне сказал, что…

Эмма больше не могла сдерживаться.

— Доктор тебе сказал! Может-быть, он тебе посоветовал по целым дням ходить неряхой? Это все влияние Мабель. Пожалуйста, скажи ей от моего имени, что я хотела бы хоть раз не встретить ее здесь, вернувшись домой.

Наоми упала на стул и разрыдалась.

— Теперь вы хотите отнять ее у меня, — всхлипывала она. — Я от всего отказалась, только бы угодить вам и Филиппу… Я даже отказалась от Мегамбо, куда звал меня господь! Ничего у меня теперь не осталось, ничего… А вы все меня ненавидите. Да, и Филипп тоже меня иногда ненавидит. Вы хотели, чтобы я вышла за него, и вот к чему это привело. Даже в положении я потому, что вы того хотели. — Она рыдала все сильнее и сильней. — Я убегу, куда глаза глядят. Я убью себя. Вы избавитесь от меня и, может-быть, будете счастливы. Не хочу я висеть у вас камнем на шее.

Эмма изо всех сил трясла ее за плечи.

— Глупое, жалкое создание! Попробуй только выкинуть такую штуку! Возьми себя в руки, наконец, и опомнись. Надо же иметь хоть каплю здравого смысла!

Но ничто не помогало. На Наоми напал один из ее обычных припадков. Все неудержимее рыдала она, продолжая вскрикивать:

— Вы с радостью отделались бы от меня… вы оба… Вы оба меня ненавидите… О, я знаю, знаю!.. Теперь я ничто… Никому на свете я не нужна. Теперь я стою вам поперек дороги.

Закусив губу, Эмма отпустила невестку и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Не выйди она во-время, она избила бы Наоми.

Мозес Слэд медленно шел домой, обуреваемый тяжелыми сомнениями. Расставшись с Эммой, пылкий влюбленный уступил место расчетливому политику. Неизвестно почему, но мистер Слэд чувствовал себя одураченным. Появление беременной и неряшливой Наоми основательно смутило его. Он и не подозревал об ожидавшемся прибавлении семейства. Эта особа, соображал он, по меньшей мере на седьмом месяце, а он до сих пор ничего не знал. Конечно, Эмма не могла с ним говорить о столь деликатных вещах. Но она могла дать ему понять каким-нибудь осторожным намеком. Значит, если даже Филипп умрет, положение ничуть не улучшится, — скорее, наоборот. Если он оставит вдову и ребенка… Мистеру Слэду вдруг показалось, что Эмма форменным образом обманула его, — точно у нее самой должен был родиться ребенок и она вознамерилась женить его на себе, желая покрыть чей-то грех…

Охваченный паникой, мистер Слэд горько раскаивался в своем стремительном натиске на вдову Барнес, бывшем причиной ее шокированного отказа. Правда, ее наружность не могла итти в сравнение с физическими достоинствами Эммы, но зато там не было никаких осложнений в лице детей, невесток, внуков, внучек и прочее. Разумеется, Эмма никогда не узнает, что в разгар романа с нею он сделал диверсию в сторону миссис Барнес. Она никогда не узнает истинной причины его продолжительного молчания.

20

После примерения с Эльмером воскресные обеды у Ниманов возобновились. Идя к брату, Эмма не меньше, чем ее суженый, мучилась сомнениями. Теперь, когда дело было сделано или почти что сделано, ей стало не по себе. Далеко не так, просто, рассуждала она, перестроить всю свою жизнь в таком возрасте. Предстоит много затруднений, ибо с Мозесом Слэдом будет не очень-то легко ладить. Конечно, он не так ненадежен, как Джэзон: член конгресса не может удрать и в воду кануть. Но, с другой стороны, характер у него уж слишком положительный и твердый, не человек, а каменная глыба.

Всю дорогу Эмма рассматривала предстоящее замужество со всех возможных точек зрения, кроме самой важной: своего честолюбия. В глубине души она твердо решила стать женой Мозеса Слэда, как ни старалась она замаскировать и скрыть от самой себя этот факт. Ресторан процветал и расширился до размеров, пропорциональных феерическому росту города. Ей больше ничего не оставалось делать, а между тем она все еще была полной сил и здоровья женщиной «в цвете лет». Но для жены Мозеса Слэда открывались новые, блестящие перспективы…

Хотя, говорила себе Эмма, не может быть и речи о любви между нею и Мозесом, тем не менее она чувствовала невероятную потребность поделиться с кем-нибудь этой новостью. Но с кем? Разумеется, не с ее «друзьями» — дамами. С ними можно было позволить себе только самые осторожные намеки, потому что у этих кумушек каждый слух разростался как лавина. О Наоми нечего было и думать, в особенности с тех пор, как в ее глазах появилось нездоровое любопытство тети Мабель. Может-быть, с Эльмером? Нет, это тоже невозможно, хотя, казалось Эмме, он будет доволен ее браком с таким солидным человеком. И, все-таки, ему она не могла сказать, — она хорошо помнила, как он отнесся к сообщению о ее помолвке с Джезоном, и боялась встретить с его стороны такое же отношение и в данном случае.

Оставался один Филипп, но он был слишком болен. Впрочем, если бы он и был здоров, она вряд ли рассказала бы ему о предстоящей свадьбе.

В первый раз со времени возвращения сына почувствовала она необходимость поделиться с ним чем-то, и мысль о том, что это будет не легко, поразила ее. До сих пор она сознательно игнорировала перемену в их отношениях, но теперь, когда наступил кризис, пришлось взглянуть правде в глаза. Да, это так: ее мальчик, который всегда любил ее, которого она боготворила свыше всякой меры, ее мальчик, чью душу она, можно сказать, создала по своему образу и подобию, — стал для нее чужим человеком, с которым она не могла поделиться своими сокровенными намерениями.

Эти волнующие мысли невольно заставили Эмму ускорить шаги. Почему, продолжала она спрашивать себя, почему это случилось? Разве она не посвятила ему всей своей жизни? Разве не работала она ради него до изнеможения? Разве не оберегала она его от всякой скверны, не охраняла его чистоты? Разве хоть раз в жизни подумала она о чем-либо другом, кроме его блага? Комок подступил к горлу бедной Эммы, и глаза заволокло влажной пеленой. Чем заслужила она такое наказание?

В душе ее не было злобы против Филиппа. Нет, его нельзя ни в чем винить. Он был хорошим сыном и никогда не причинял ей неприятностей, если не считать сомнений в своем призвании. Но сомнения эти преходящи и, пожалуй, даже естественны. Так как его возвращение в Африку невозможно, то, быть-может, он, в конце-концов, получит какой-нибудь приход в родном городе, и — кто знает? — даже сделается епископом. Ведь он, безусловно, в тысячу раз умнее большинства священников. Может-быть, после болезни он снова познает свет истины.

Да, Филипп отличный сын. Эмма была уверена, что он любит ее попрежнему.

Но кто же виноват в том, что он так изменился? И мало-по-малу ее подозрения перешли на Наоми. Да, конечно, это дело рук Наоми. Эмма припомнила, что Наоми всегда ее недолюбливала, — это как-то чувствовалось. Но за что, за что? Разве она не делала всего для Наоми? Разве она не обращалась с ней, как с родной дочерью?

И вот награда за все — ненависть и ревность!

Эмме пришло в голову, что перемена в Филиппе — его охлаждение к матери, — стала особенно ярко проявляться с тех пор, как Наоми стала его женой не только по имени. И вдруг ей все стало ясно: Наоми, ради которой она шла на все жертвы, украла у нее Филиппа.

Когда Эмма подошла к мрачному мавзолею Эльмера, ее слезы высохли, но комок стоял попрежнему в горле и оставался там во время всего завтрака, так что Эмма порой боялась разрыдаться. Поглощенная своим горем, она почти не слушала длинных, по обыкновению, речей брата и идиотских замечаний Мабель. Но презирала она Мабель так, как никогда раньше, — ведь Мабель стала закадычной подругой Наоми и, следовательно, была ответственна за все случившееся.

После завтрака Эмма улучила минуту, когда Мабель вышла на кухню, и отвела Эльмера в сторону.

— Эльмер, у меня есть к тебе просьба.

Он испуганно воззрился на нее, как не раз в течение этих долгих лет, когда опасался, что она собирается просить денег. Этого до сих пор ни разу не случилось, но Эльмер никак не мог совладать с собой и неизменно пугался.

— Дело совсем не в том, о чем ты подумал, — холодно продолжала Эмма. — Моя просьба касается твоей жены. Я бы хотела, чтобы ты удержал ее от слишком частых посещений моего дома.

— Но почему, Эмма?

— Она проводит у нас целые дни. Когда я ни возвращаюсь домой, я обязательно ее встречаю. И я думаю, что это плохо отзывается на Наоми…

— To-есть, как это — плохо отзывается?

Эльмер стоял, заложив руки за спину, и пристально смотрел на сестру. Та взглянула ему прямо в глаза и с минуту поколебалась: сказать ли всю правду? Но быстро решилась, почувствовав, что Эльмер ее поймет. Он ее поймет, потому что, несмотря ни на что, они были очень похожи друг на друга. Оба были созданы для того, чтобы повелевать окружающими, оба твердо верили в свою негрешимость.

— Ты поймешь, что я хочу сказать, Эльмер. Ты знаешь, какая Мабель никуда негодная хозяйка. Ты знаешь, что она… ну, ленива и нечистоплотна. И вот, потому-то она оказывает дурное влияние на Наоми. Наоми, боюсь, не была создана для роли жены и матери. И в том и в другом отношениях она совершенный банкрот. Я старалась сделать из нее человека, внушить ей здравые понятия… но ничего не выходит из-за Мабель. Она разрушает все, чего мне удается достигнуть.

Эльмер разжал руки и, после паузы, ответствовал:

— Да, я, кажется, тебя понял. Кроме того, Мабель следовало бы больше смотреть за своим домом. Можно подумать, что она, положительно, вида его не выносит. Всегда где-то слоняется… — Он отвернулся. — Она идет сюда. Я поговорю с ней, и, если она не изменит своего поведения, дай мне знать.

Обшитые бусами портьеры раздвинулись, и в дверях показалась Мабель.

— Как жаль, что Наоми не пришла! Почему это ей так стыдно появляться на улицах? Я старалась ее разубедить, но ничего не вышло. Когда я носила Этель…

Брат и сестра сумрачно насупились, но Мабель уселась в качалку и продолжала трещать, ничего не замечая.

21

Вдохновение осенило Эмму в церкви во время вечерней службы. Решение подсказал ей мягкий, полный доброты голос преподобного Кэстора. Вот с кем можно и должно обсудить вопрос о замужестве. Он поймет и, конечно, поможет ей советом. На него можно вполне положиться. К тому же, какое глубокое участие проявил он к Филиппу, навещая их по три-четыре раза на неделе.

По окончании богослужения, Эмма подождала, пока он, пожимая руки прихожанам, улыбался каждому и обменивался шутками с таким видом, как-будто ему не приходилось проделывать эту церемонию из года в год по два раза в каждое воскресенье, — сто четыре раза в год! Когда церковь опустела, Эмма подошла к пастору.

— Можете вы уделить мне несколько минут, мистер Кэстор? Мне необходим ваш совет.

Сколько таких просьб выслушал он на своем веку! За какими только советами к нему не обращались дамы! Порой ему становилось невмоготу от этого бесконечного потока больших и малых женских горестей, и появлялось непреодолимое желание бежать без оглядки, бежать от дам, от рукопожатий, от самой церкви. Часто грезил он наяву, с широко раскрытыми глазами, о бегстве на один из сказочных тропических островов, затерянных в безбрежных пространствах океана. Впрочем, горько усмехался он, и на островах найдутся женщины.

Он провел Эмму в свой кабинет, находившийся тут же, в здании церкви. Они сели. Эмме бросился в глаза его утомленный вид. На бледном лице появились новые морщины. Он был еще не старым человеком, не на много старше Эммы, но временами выглядел почти стариком. Очевидно, решила она, семейные неприятности сказываются. Да, священнику больше, чем кому-либо другому, нужна чуткая, преданная жена.

— Итак, я вас слушаю, — сказал он. — Я всегда рад помочь, чем могу, в меру моих скромных сил.

Эмма начала издалека, нарисовав картину одинокой, полной горя и труда жизни, выпавшей ей на долю после смерти мужа, убитого, как всем известно, в Китае. Она коснулась в нескольких словах христианского воспитания, данного ею сыну. И вот теперь, продолжала она, когда Филипп стал взрослым, женатым человеком и, не имея возможности вернуться в Африку, скоро получит приход, она останется одна-одинешенька на белом свете. Она жаждет давно заслуженного отдыха и хочет иметь подле себя преданного друга, на которого можно будет опереться на старости лет. Таковы были причины, побудившие ее принять предложение Мозеса Слэда. И все-таки на душе у нее неспокойно.

Она откинулась в кресле и тяжко вздохнула. Что он думает по этому поводу? Поможет ли он ей принять решение?

Кабинет представлял собой мрачную, неуютную комнату, освещаемую днем одним единственным готическим окном с закопченными стеклами, а ночью — одним единственным газовым рожком. Вся мебель состояла из американского бюро, длинного простого стола, шкафа с ящиками, в которых хранились ноты для хорового пения, и двух-трех обшарпанных кожаных кресел с расплющенными сиденьями. Перед тем как ответить Эмме, преподобный Кэстор несколько минут созерцал эту скудную обстановку, словно погрузившись в глубокое раздумье. Но поза эта была чисто профессиональной и только вводила в заблуждение. На самом деле он думал вот что: «Ей не нужно никаких советов. Она только хочет поговорить о себе. Ей решительно все равно, что я скажу. Она желает выйти за него замуж, что бы ни случилось».

Но, повинуясь служебному долгу, он произнес целую речь, приведя все те аргументы, которые Эмма сама себе не раз повторяла, и закончил так:

— Все доводы в пользу другого решения вопроса вы сами отлично сформулировали.

Эмма беспокойно задвигалась на сломанных пружинах кресла.

— Так что же вы мне посоветуете?

— Миссис Даунс, в таком деле никто не может решать, кроме вас самих. Молитесь богу и поступите так, как вам кажется лучше.

Преподобный Кэстор был расстроен и в глубине души чувствовал себя очень несчастным. Червь зависти работал во-всю и не давал ему покоя. Мозес Слэд свободен и избрал себе в жены Эмму Даунс! Он, преподобный Кэстор, сам подумывал об Эмме в том случае, если (гнусная мысль преследовала его, как тень), если болезнь Энни примет, наконец, роковой оборот. Весь мир, казалось бедному служителю бога, несется мимо него, прикованного к вечно ноющей больной.

Эмма встала, и, потушив газ и заперев дверь, Кэстор вышел вместе с ней. Стояла тихая, ясная ночь. Пелена дыма и копоти исчезла, и звезды словно приблизились к земле. С минуту они постояли, прислушиваясь. Эмма первая нарушила молчание.

— Кажется мне это или я начинаю глохнуть, — но гул заводов доносится как-то издалека. Правда?

— Да, странно, — еще раз прислушавшись, ответил Кэстор. — Их едва слышно.

Опять наступило молчание.

— Может-быть, — простонала Эмма, — может-быть, началась стачка?

— Весьма возможно. Даже страшно подумать об этом…

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и мистер Кэстор помчался домой, так как опоздал уже больше чем на час. Дома, он знал, жена стоит у окна, готовясь встретить его горькими упреками и уничтожающим сарказмом. Ею вечно владела одна навязчивая идея: он изменяет ей и, бог знает, чего только не видят стены его кабинета, — оттого-то он так поздно там засиживается.

Чем ближе подходил он к дому, тем сильнее становилось искушение свернуть в сторону и бежать за тридевять земель, чтобы никогда больше не возвращаться в постылую пасторскую обитель. Разумеется, это немыслимо, ведь он служит господу богу. Но разве бог не оставил его, повидимому, на произвол судьбы? Мистер Кэстор не мог отделаться от этих ужасных мыслей и с отчаянием в душе начал повторять свой любимый псалом.

Повернув за угол, он увидел свет в окне второго этажа и, за кружевными занавесками, силуэт женщины, пытливо всматривавшейся в темноту.

Когда Эмма вошла к себе в дом, она обнаружила, что все огни зажжены, что о Филиппе забыли и что сиделка и Мабель сидят у Наоми и заставляют ее ходить взад и вперед по комнате. Мабель подавала советы, неустанно повторяя, что даже с первым ребенком у нее не было такой истории. Несколько минут спустя приехал врач, а через семь часов предсказания Мабель оправдались: Наоми, наконец, разрешилась близнецами — девочкой и мальчиком. Приблизительно в тот же час замер последний отзвук заводских молотов и погасло пламя последней доменной печи. В комнате, смежной с комнатой Наоми, Филипп открыл глаза, попросил воды и впервые за четыре месяца почувствовал, что голова его прояснилась, а тело не горит в огне и не дрожит от озноба.

Очнувшись, он вернулся из странного мира, населенного диковинными существами, непонятными и фантастическими, похожими на чудовищные создания средневекового воображения. Иногда среди них появлялась его мать на фоне дебрей Мегамбо. Она энергично орудовала в толпе негров, обращая их в христианскую веру оптом и в розницу. По временам она вдруг исчезала, чтобы сейчас же опять возникнуть с бичом лэди Миллисент в руке. Этим бичом она гнала перед собой целые орды негров, одетых с ног до головы как франты на Главной улице. Затем она угощала их обедом в ресторане «Идеал», перенесенном, повидимому, в целости и сохранности на опушку тропического леса. Потом оказывалось, что все они — негры, Эмма и Филипп — шествуют голышом по трамвайным путям по середине улицы, причем он сам выступает во главе процессии со знаменем в руках, на котором огненными буквами горит надпись: «Пусть бог заботится о себе и оставит нас в покое». А на углу его ожидала Мэри Конингэм, и ни ее, ни его, повидимому, нисколько не смущало то обстоятельство, что он разгуливает, в чем мать родила.

И Наоми постоянно маячила в его бреду, но всегда где-то на заднем плане. Однако, это была не та Наоми, которую он знал, но какая-то крупная женщина с мягким, могучим телом, похожим на тело Свенсона. Над ее огромным торсом комично колыхалась ее бледная физиономия, выглядывавшая из-под огромной самодельной шляпы.

По временам он видел себя сидящим в пивной у Хенесси, куда врывалась Эмма и била зеркала. Затем какая-то сила вдруг выдавливала их из дверей кабачка, и все оказывались в непроходимых дебрях, прорезанных одной единственной тропинкой. На ней стоял чугунный столб с надписью: «Дорога на заводы». Воздух гудел от раскатов отдаленного грома, и никак нельзя было понять, что это такое: дробь ли там-тамов, или грохот чудовищных молотов.

И Мэри Конингэм всегда сопутствовала ему. Повидимому, она стала его женой и где-то далеко жили их дети. Но он их ни разу не видел и не мог разыскать.

Однажды он присутствовал при ужасающей сцене: Эмма гналась за красавицей-негритянкой, той самой, что давно съели леопарды. Нагая девушка мчалась к озеру, затем полетела по воде, едва касаясь зеркальной поверхности, подобно огромному черному зимородку. Эмма не отставала ни на шаг, и вдруг обе беззвучно погрузились в воду.

Когда Филипп пришел в себя, воспоминания об этом мертвом, кошмарном мире исчезли не сразу. Долго они цеплялись за него, как клочья тумана к водной глади Мегамбо в дождливое время года. Он не мог отдать себе отчета в том, сколько недель или месяцев продолжалась его болезнь, и по временам ему казалось, что он умер и вовсе не вернулся к жизни. Но мало-по-малу бредовые воспоминания поблекли, и стали проступать очертания окружающего его тусклого, унылого мира — накрахмаленные тюлевые занавески на окнах, облупленное кресло-качалка, уставленный лекарствами столик у кровати и, наконец, странная, незнакомая фигура сиделки. Он понял, что где-то поблизости должны быть мать и Наоми. Они постарели и поседели, мерещилось ему, — ведь он болел столько лет.

Первою, кого он увидел и узнал, была Эмма. Она вошла в затемненную комнату и молча стала у кровати. Он почувствовал, что кто-то стоит около него, открыл глаза и проговорил чуть слышно:

— Это ты, мама?

Не отвечая, она упала на колени и обеими руками обхватила его голову, судорожно целуя в лоб раз за разом.

— Филипп, мальчик мой! Бог возвратил мне сына! — рыдая, повторяла она.

Услышав ее рыдания, сиделка поспешила в комнату и старалась ее успокоить.

— Ничего, ничего, — сказал Филипп, — это ничего. Я ее понимаю. Она всегда была такой.

Эмма, наконец, овладела собой и присела у кровати. Она не выпускала его руки из своей и, ни слова не говоря, смотрела на сына. Филипп почему-то не мог глядеть ей в глаза, может-быть, потому, что в них он читал безмолвный настойчивый вопрос, на который у него не было ответа. Ему было стыдно за себя, но притворство было невозможно. Он чувствовал, что мать бесконечно далека от него, что она стала ему совсем чужой. Он понимал, что она вскоре заметит эту перемену в нем и поймет, что их духовная близость исчезла навсегда. Прежний Филипп умер, а новый жалел ее издалека, как жалел Наоми. Его полная физическая разбитость сделала его точно ясновидящим, дала ему какое-то внутреннее зрение, осветившее все потемки души.

Он лежал с закрытыми глазами, и ее страстный крик: «Филипп! Мальчик мой!» все еще горьким упреком звучал в его ушах. Он знал, что недостоин той всепоглощающей любви, которая горела в ее сердце.

— Филипп, ты не спишь? — услышал он после долгого, долгого молчания.

— Нет, мама.

Но глаза его были попрежнему закрыты.

— У меня есть для тебя приятная новость.

Что это может быть? Не устроила ли она его возвращение в Мегамбо? Может быть, это она считает приятным известием?

— Ты стал отцом, Филипп… У тебя двое детей, Наоми родила близнецов.

Теперь только он понял, что мучило его все время. Конечно, вот чего он никак не мог припомнить. Ведь Наоми была в ожидании. Все-таки, он не открыл глаз и ни слова не ответил.

— Ты слышал, что я сказала, Филипп?

— Да, мама.

— Ты ведь рад, не так ли?

— Конечно… Ну, конечно, я рад, — чуть слышно прошептал он.

Опять наступило продолжительное молчание. Филиппу снова стало стыдно, потому что он невольно солгал, потому что в нем не было ни отцовской гордости, ни радости. Он вдруг с ужасом понял, что хотел очнуться свободным, в какой-то другой, неизвестной стране, где не будет ни Наоми, ни матери, ни тюлевых занавесок, ни старой, дряхлой качалки. Вот почему, понял он теперь, хотелось ему умереть. А вместо освобождения он оказался еще крепче связанным, чем раньше.

Но из глубины души подымалось жгучее желание разорвать во что бы то ни стало те сети, что все теснее и теснее оплетали его. Последняя сознательная мысль, мелькнувшая перед погружением в бесконечно долгое забытье, теперь вернулась к нему, и, помимо своей воли, он высказал ее вслух:

— Больше у нас детей не будет.

— Почему? Что ты хочешь сказать?

— Потому что я никогда больше не буду жить с Наоми. То, что я делал, — гадость.

Эмма принялась гладить его лоб и долго молчала.

— Почему это «гадость» — жить со своей законной женой? — наконец, спросила она.

Голова Филиппа кружилась, все завертелось вокруг него. Полосы света замелькали перед закрытыми глазами. Он должен сказать правду, — иначе никогда их не открыть без мучительного чувства стыда!

— Потому что она не жена мне на самом деле… Для меня она просто женщина… Я никогда ее не любил. И так не может больше продолжаться. Разве ты не понимаешь, что это гадко?

Эмма попалась в собственные тенета, — это были ее слова, ее священные принципы: нельзя жениться на той, кого не любишь.

— Ты любил ее когда-то, иначе ты не женился бы на ней.

— Нет, мама, нет. Это совсем не так было, — в его голосе звучало страдание. — Неужели ты не понимаешь? Разве я был тогда живым человеком? Я никогда ее не любил, а теперь и того хуже.

Рука, гладившая его по лбу, вдруг замерла.

— Не знаю, о чем ты говоришь, Филипп. Прекратим лучше этот разговор. Ты болен и утомлен. Ты поправишься и увидишь все в другом свете.

Филиппа снова что-то осенило: всегда она была такой, всегда уклонялась от прямого ответа, надеясь, что «все устроится». Мучительное сомнение забрезжило в его сознании: полно, всегда ли она бывала во всем права? Опять повторилось мучительное головокружение.

— Но ты разобьешь ей сердце, — говорила Эмма. — Она боготворит тебя, Филипп… Ты разобьешь ей сердце.

— Нет… Я так устал… Довольно говорить, — едва удалось ему сказать, и снова надвинулся кошмар. Опять он в Мегамбо, под акацией, и в горячем, дрожащем от зноя воздухе звенит тихий, заунывный напев:

Ступай к воде, ничтожная мартышка,

К живой воде, началу всех вещей.

«Я должен освободиться, — с диким ужасом мелькнула мысль. — Я должен бежать… бежать!».

Держа Филиппа за руку, Эмма чувствовала, как жар снова охватывает его. Она услышала, как он пробормотал: «Ступай к воде, ничтожная мартышка», — слова, явно бессмысленные. Охваченная смертельным страхом, Эмма вскочила на ноги и бросилась за сиделкой.

— Странно, — пролепетала та, бледная, как полотно, и перепуганная. — Ему было почти совсем хорошо. Его взволновало что-нибудь?

— Нет, — ответила Эмма, — мы почти не разговаривали.

Сиделка послала Эсси за доктором, горько упрекая себя за то, что позволила Эмме так долго сидеть с больным. Но разве можно было отказать миссис Даунс в чем-либо?

Пришел врач и удивился, озабоченно качая головой. Эмма была не на шутку напугана, но страх прошел, когда к утру жар снова спал.

«Так, значит, — думала Эмма, укладываясь, наконец, в постель, — значит, Наоми вовсе не владеет Филиппом. Он попрежнему мой, мой Филипп!». От этого открытия сердце Эммы наполнилось радостью, и в чувстве торжества потонуло все остальное — и сомнения насчет брака с Мозесом Слэдом, и тревога за будущность Филиппа, и даже леденящий ужас той минуты, когда она почувствовала, что худая, прозрачная рука сына опять начинает гореть как в огне. Он не принадлежит Наоми, он почти ненавидит жену! Он попрежнему ее сын. Она одолела Наоми!

Слезы Эммы оросили подушку. Бог, все-таки, не покинул ее…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НАД КОНЮШНЕЙ

1

Позади угрюмого замка Шэнов теснилась группа служебных построек, соединенных с главным зданием открытой с обеих сторон галлереей. Там были прачечная, контора, псарня и конюшня с двойным рядом стойл. Все было пусто теперь и буйно заросло диким виноградом, только в конюшне еще доживала свой век пара старых лошадей. Давно они не покидали стойла и от неподвижного образа жизни и обильного корма раздобрели и лоснились. Старый негр, исполнявший обязанности конюха и мастера на все руки, каждый день заботливо чистил их и убирал. Старуха Юлия Шэн медленно умирала, одна из дочерей посвятила свою жизнь бедным, другая — всем утехам молодости, и никому не было дела до того, что петли на дверях конторы заржавели, а монументальные кованого железа ворота парка покосились. Здесь призраки бродили повсюду — призрак погрязшего в пороке Джона Шэна, выстроившего пышный особняк, призраки тех великих людей, что посещали замок в баснословные дни его расцвета, до появления мрачных заводов. Юлия Шэн умирала, далекая, гордая, несметно богатая и полная презрения ко всему окружающему. Никто о ней не думал…

Когда разразилась стачка, парк превратился в осажденную крепость: с одной стороны — заводы, а с другой — грязные казармы рабочих жилищ.

Борьба кипела у самых стен его, но ни одна из враждующих сторон не смела посягнуть на его территорию: она оставалась нейтральной и неприкосновенной, точно угасающий дух старухи держал на почтительном расстоянии оба стана. Два раза в день больную навещал врач, храбро проезжая через угрюмый, охваченный стачкой район. Старик-негр Эннери робко пробирался через мост на Холстэд-стрит за продуктами. Приходили и уходили Ирена Шэн и Хэтти Толливер, — кузина, навещавшая иногда старуху. Кроме них, никто не переступал границ парка. Заброшенный и одинокий, старый замок ждал.

В начале декабря, когда засохшие деревья парка опушил первый, но уже почерневший от копоти снег, конюшню посетили Ирена Шэн и Мэри Конингэм. Их сопровождал дряхлый Эннери.

Над стойлами имелась комната, в которой когда-то жил кучер. Теперь она была пуста, если не считать стола, нескольких стульев, пузатой железной печки и кровати. В комнате было два больших окна, расположенных одно напротив другого и наполовину скрытых диким виноградом.

— Я думаю, это подойдет, — сказала Ирена, окинув беглым взглядом комнату и заглянув в чулан для сбруи.

— По-моему, здесь ему будет отлично, — с довольным видом подтвердила Мэри.

— Суньте эти газеты в печку, Эннери, и зажгите, — сказала Ирена, — он не сможет работать, если печка не действует, — нельзя будет топить.

Бумага вспыхнула моментально. Тяга была отличная. Дамы обменялись взглядом.

— Так, значит, вы ему скажете? — спросила Мэри.

— Да… Впрочем, я это поручу Крыленко. Я ведь с ним незнакома… — И, обращаясь к старику негру, Ирена добавила: — Приберите комнату, Эннери. Некий мистер Даунс будет приходить сюда время от времени и писать картины. Приходить и уходить он будет, когда ему вздумается. Вы не обращайте на него внимания.

Они ушли, а Эннери невозмутимо принялся за работу, поднимая облака пыли старой метелкой. За свою долгую службу в «замке» Шэнов — пришел он сюда восемнадцатилетним малым, а недавно ему стукнуло шестьдесят пять — он привык ничему не удивляться. Жизнь в замке таила в себе всяческие неожиданности.

2

С первым снегом эпидемия стала понемногу стихать. Но возник новый ужас, порожденный, как и эпидемия, мрачными трущобами Низины.

Безобразная колючая проволока загородила все входы и выходы заводов, а поезда ежедневно привозили проходимцев и преступников, завербованных в других городах для охраны мастерских и печей. В начале стачки от нее страдали не столько сами забастовавшие рабочие и владельцы заводов, сколько весь город в целом: с каждым днем росло число преступлений. Невероятно участились кражи, появились грабежи; в новом парке подверглась нападению женщина и были жестоко избиты два жирных представителя промышленного мира; был ограблен и затем лопнул при весьма таинственных обстоятельствах Фермерский банк. Преступления эти совершались бандитами, нанятыми для борьбы со стачечниками, но, разумеется, обвиняли в них последних. Объятому паникой городу мерещились всяческие ужасы. Газетные передовицы предсказывали анархию и разложение. Они толковали о «священном праве собственности» и изобиловали трескучими фразами. Мозес Слэд, предвидя, вероятно, возможность собрать обильный урожай избирательных голосов «поддержкой своих сограждан во время такого тяжелого кризиса», примчался из Вашингтона и стал во главе «наблюдательного комитета», единственной целью которого было сваливать вину за все преступления на стачечников.

Благодаря этому самоотверженному поступку мистер Слэд так вырос в глазах Эммы, что все ее сомнения относительно замужества исчезли, повидимому, окончательно. Она с большим жаром проповедывала необходимость принять крутые меры против «чужеземного сброда» и оградить от него китайской стеной «нашу богом избранную страну», пока Мозес однажды не отвел ее в сторону и не посоветовал умерить пыл, так как самое существование заводов основано на дешевом труде пришельцев. Если закрыть приток иммигрантов, рабочий класс окажется господином положения. Неужели она не понимает такой простой вещи?

Эмма поняла. Мозес Слэд был для нее непререкаемым авторитетом. «Он поразительно разбирается во всех законах экономики», сказала она Филиппу.

Филипп, выздоравливающий и раздражительный, слушал ее молча. Он был даже представлен Мозесу Слэду, который окинул его подозрительным взглядом и спросил о планах на будущее.

— Нет у меня никаких планов. Чем я займусь, — не знаю, — ответил Филипп и этим лишний раз поверг Мозеса в сомнения насчет целесообразности женитьбы на Эмме.

Постоянное упоминание в речах Эммы имени мистера Слэда начало тревожить Филиппа. Он видел, что она собирается сказать ему о чем-то, и догадывался, о чем именно. Ее намерение показалось ему отвратительным. Дело было не только в том, что мистер Слэд внушил ему антипатию. Но что-то позорное видел он в самом факте: его мать вступает во второй брак после стольких лет вдовства. Это почему-то казалось ему предательством по отношению к нему, Филиппу. Ведь Мозес Слэд был новым союзником в стане его врагов. Такие мысли мучили его в те часы, когда он не ломал головы над другой тяжелой задачей: как уйти от Наоми, не нанеся ей слишком глубокой раны?

В эти дни Эмма и Наоми ни на шаг не отходили от Филиппа. Стоило ему спуститься в гостиную, как появлялась либо та, либо другая. Наоми оставляла его только для того, чтобы покормить близнецов. В этом отношении, по мнению Мабель, Наоми очень посчастливилось, так как она была в состоянии кормить обоих, на что способны, с гордостью подчеркивала Мабель, не многие женщины. Под руководством Мабель, Наоми усвоила себе те же методы, а именно — как только близнецы поднимали плач, им немедленно давали грудь, и, свернувшись калачиком, они быстро засыпали. Мабель страшно ими гордилась, как-будто она принимала участие в их создании. Она сидела у Наоми по целым дням, ибо и настояния Эммы и приказания Эльмера были одинаково бессильны в борьбе с ее инстинктивной жаждой дружбы. Близнецы ревели, маленький Джимми носился, как угорелый, и весь дом, казалось, был полон детьми. Наоми не расставалась с грязным кимоно и зеленым чепцом, ссылаясь на недомогание.

Такое положение вещей не могло долго продолжаться. Кризис наступил, когда Эмма, вернувшись однажды после полудня домой, застала такую сцену: в кресле у окна сидел Филипп, бледный и измученный; за его спиной, расположившись в кимоно и чепце на диване, Наоми кормила близнецов; маленький Джимми устроился на полу и занялся вытаскиванием фотографий из альбома, переплетенного вместе с фамильной библией; спинки кресел и стульев были украшены белыми предметами, в которых можно было безошибочно угадать пеленки. Два таких предмета сушились даже на раме портрета Джэзона Даунса!

С минуту Эмма стояла на пороге в состоянии, близком к параличу. При виде свекрови Наоми вызывающе выпрямилась. Мабель кротко улыбалась, а Филипп даже не повернул головы. Эмма ринулась вперед, как хищная птица, и, сорвав все пеленки, скатала их в аккуратный сверток. Затем она повернулась к Наоми.

— Последний раз такое безобразие происходит в моем доме! Слышишь? — Она выхватила семейную библию из рук Джимми. Тот немедленно завопил, подавая этим сигнал близнецам. Получилось завидное трио. — Я не позволю, чтобы у меня устраивали непотребный дом! — кричала Эмма. — Что это за сиденье по целым дням в халате? Настоящая проститутка в ожидании гостей!

На этот раз Наоми не расплакалась. Она вскочила с дивана, словно готовясь наброситься на Эмму.

— Вы мне ответите за свои слова! Берегитесь, старая лицемерка!

Как на пружинах, повернулась Эмма к Филиппу:

— Ты слышишь, как она меня назвала?

И Наоми, словно эхо, прокричала:

— Ты слышал, каким именем она меня обозвала?

Мабель в ужасе вращала глупыми глазками и старалась унять вопли Джимми. Филипп даже не обернулся.

— Если б мне не приходилось все делать одной!.. — кричала Наоми, — если б у меня был настоящий муж!

Эмма прервала ее:

— Я тоже ходила за ребенком и делала одна всю работу, но никогда не жаловалась.

— У вас не было близнецов… Иногда у меня так ломит спину, что нет сил терпеть. О, если б у меня был настоящий муж, я бы давно ушла из этого ужасного дома!

— Филипп, Филипп… — снова обратилась Эмма к сыну.

Но Филипп исчез. С непокрытой головой, без пальто, бежал он сквозь снег, медленно и мягко, как гагачий пух, падавший с неба.

3

Филипп перестал бежать, только окончательно выбившись из сил. Сам не понимая почему, он бежал по направлению к заводам и очнулся, со страшной болью пониже сердца, сидя на ступеньках крыльца похоронного бюро Мак-Тэвиша. Почти совсем стемнело, погода была холодная и безветренная. Филипп чувствовал, как тело его постепенно стынет и холод забирается все глубже и глубже. Он знал, что простуда для него равносильна смерти, и вдруг страстное желание жить во что бы то ни стало овладело им. Как-будто та отвратительная сцена навсегда разорвала нити, связывавшие его с матерью и Наоми. Они, казалось ему, принадлежат к другому миру, в котором он не играл никакой роли, к миру странному, ужасному и фантастическому. Даже близнецы, казалось, были не его детьми, но существами, рожденными теми двумя женщинами.

И, сидя на крыльце Мак-Тэвиша под мягко падавшим снегом, он твердо решил итти своим путем. Он не мог покинуть Наоми и детей на произвол судьбы, но мог сказать, что должен покончить с нею раз навсегда. И как-то вдруг он увидел, до чего запутан клубок их отношений, и понял, что она виновата не больше, чем он, что страдает она не меньше его и что, вероятно, в конце концов, она будет страдать сильнее, ибо, признался он себе с каким-то отвращением, — она действительно любит его душой и телом.

Стряхнув с себя снег, Филипп поднялся на ноги и нажал дверную ручку. Мак-Тэвиш в одиночестве сидел у печки. При звуке повернувшейся ручки, он поднял голову и осклабился.

— Здравствуйте, Филипп, — начал он и быстро прибавил: — Какого чорта вы бегаете по улицам без пальто и шляпы?

Филипп улыбнулся. Улыбка причинила ему боль, точно лицо замерзло от холода.

— Я торопился уйти… Может быть, вы одолжите мне пальто и шляпу?

Мак-Тэвиш встал, потянулся и зевнул, пристально глядя на Филиппа.

— Выгнали?

— Да, — спокойно ответил тот. — Выгнали.

Он знал, что Мак-Тэвиш его поймет, вспомнив, как гробовщик однажды сказал: «Я отлично знаю вашу мамашу, — я был с ней знаком еще до вашего появления на свет».

— Вот, — Мак-Тэвиш налил стакан виски, — на-те, выпейте. Сейчас принесу вам пальто.

Он вышел в помещение, куда обыкновенно складывались трупы, ожидающие погребения, и через несколько секунд вернулся с пальто и шляпой в руках.

— Вот, — сказал он, — это, вероятно, подойдет. Мое пальто не по вас, — вы бы в нем утонули. А это вам, пожалуй, впору. Принадлежало оно Джиму Бэкстеру. Его на прошлой неделе переехал поезд, когда он шел домой мертвецки пьяным. Жена его так и не пришла за вещами. Думаю, что там, где он теперь, пальто не требуется. — Мак-Тэвиш взял Филиппа за запястье и нащупал пульс. — Чувствуете себя лучше? Сердце, как-будто, работает хорошо.

— Я всегда был здоров, как бык.

— Ну, а болезнь? Она скажется, будьте уверены. — Мак-Тэвиш помолчал, потом спросил: — Может быть, вам неприятно носить платье покойника?

— Нет, мистер Мак-Тэвиш, мне все равно… — (Что угодно, только не возвращаться в аспидно-серый дом!) — У меня к вам большая просьба. Пошлите, пожалуйста, кого-нибудь сказать, что сегодня я домой не приду.

Улыбка осветила широкую физиономию Мак-Тэвиша.

— С удовольствием… Я схожу сам… И, после паузы, он прибавил: — А где вы переночуете?

— Право, не знаю… Где придется… — Филипп встал и облачился в пальто и шляпу Джима Бэкстера. — Пойду в Низину.

— Ваши друзья заварили там хорошую кашу.

— Да… Потому-то я хочу туда сходить. Они, наверное, думают, что я умер.

— Нет, этого они не думают. Ваш приятель… как его? Крыленко, что ли?.. справлялся о вас и Мэри Конингэм тоже… она спрашивала о вас почти каждый день. — Вероятно, он заметил, как радостно блеснули глаза Филиппа, потому что прибавил, отвернувшись к окну: — Славная она девушка… то-есть женщина. И смелая, к тому же.

— Да, — сказал Филипп.

— Такую жену можно пожелать всякому. Таких, как она, немного.

— Да.

Наступило долгое молчание. Его прервал Мак-Тэвиш.

— Им не победить, — задумчиво сказал он, — все против них. Стачке наступит конец месяца через два, и многих из них на десять миль не подпустят к воротам заводов. — Филипп молчал, засунув руки в карман пальто Джима Бэкстера. — Слишком они рано начали. Мало у них еще сил. Когда-нибудь они победят, но время еще не приспело.

Филипп пристально посмотрел на Мак-Тэвиша.

— Я на их стороне. Я знаю, как им живется. Никто этого не знает, кроме Ирены Шэн и Мэри Конингэм.

Филипп круто повернулся, поблагодарил Мак-Тэвиша и вышел. Гробовщик помешал в печке кочергой и уставился на вспыхнувшее пламя. «Чем я не старуха? — думал он. — Чего ради я суюсь не в свои дела? Ведь целому полку солдат не одолеть Эммы».

4

Перед Филиппом лежала холодная и мертвая Низина. Исчезли языки пламени, умолк обычный гул, лязг, грохот. Над заводами стояла тишина, нарушаемая только свистками и пыхтением паровозов, снующих взад и вперед по блестящей стали рельс. Мягко падали хлопья снега. Но улицы кишели народом, повсюду собирались кучки людей. На мосту небольшая толпа сгрудилась вокруг оратора. На трех языках призывал он не падать духом. Окна салуна Хенесси бросали четырехугольники света на белый снег — действительно, белый, потому что угольная пыль больше не сыпалась с неба. Салун был переполнен. Время от времени мертвецки пьяный славянин вываливался из дверей на улицу. Филипп понял, что хотел сказать Мак-Тэвиш. Да, мало у них сил. Они так слабы, что один Хенесси может справиться с ними. Он один больше помогает владельцам заводов, чем все импортированные штрейкбрехеры, вместе взятые.

Филипп шел вдоль ручья по тропинке, протоптанной в грудах мусора. И вдруг его поразило, каким сильным чувствует он себя в эту первую дерзкую вылазку из дому, — словно от одного прикосновения к почве Низины набирался он силы, словно она переливалась в него из тысяч человеческих существ, борющихся за существование. А среди этих тысяч бесследно терялся он, одинокий, как в те редкие счастливые часы в Мегамбо, когда, рискуя своей жизнью, уходил он в девственную чащу.

Наконец, перейдя через запорошенный снегом пустырь, он подошел к хорошо знакомой двери. Шесть месяцев не видал он ее, — с той самой ночи, когда, укрывшись в ее тени, он с замиранием сердца прислушивался к голосу Мэри Конингэм. Ощупью прошел он по вонючему коридору и остановился у двери комнаты Крыленко. Он постучал, и знакомый голос произнес что-то по-русски.

Открыв дверь, Филипп увидел, что Крыленко сидит на железной койке, охватив голову руками. В комнате не было огня; ее освещал только отблеск костра, разведенного кем-то на дворе. С минуту Филипп простоял в дверях, прислонившись к косяку. Крыленко не поднимал головы.

— Это я… Филипп Даунс.

Увидев лицо Крыленко, он понял, что стачка проиграна. Даже в неверном свете костра Крыленко казался постаревшим на десять лет. Он сильно исхудал, глубокие впадины появились около рта.

— А, это вы, Филипп. Я думал, что пришла старуха.

Он встал, зажег газ и, щуря глаза, всматривался в лицо Филиппа, как человек, просыпающийся от глубокого сна.

Комната была хорошо знакома Филиппу. Маленькая, квадратная, она отличалась крайней скудостью меблировки, ограничивавшейся кроватью, двумя сосновыми стульями и рукомойником. Над кроватью была прибита самодельная полочка, работы Крыленко. На ней приютились опасные книги, подаренные ему Иреной Шэн и ее матерью: Джон Стюарт Милль, Карл Маркс и томик Ницше.

— А как вы себя чувствуете, гм? — спросил Крыленко, снова опускаясь на кровать.

— Ничего. Взгляните на меня.

— Гм, тощеваты.

— Вы тоже.

— О, да. Смотрите на меня, — горько усмехнулся Крыленко. — Смотрите во все глаза — банкрот! Ничтожество! Без дела, без работы! Все пропало!

— Ну, дело еще не так плохо.

— Я знаю, что говорю. — Он вскинул глаза. — Проходили вы мимо Хенесси?

— Да.

— Значит, видели? Сегодня пускают в ход цех Б — нагнали ораву негров с юга, которые, конечно, и не слыхали о союзах. — Крыленко вскочил на ноги, подошел к окну и повернулся спиной к Филиппу. — Мы продержимся еще месяц или два, и затем — конец… А я… меня вышвырнут и — на черную доску. Вы знаете, что это значит.

Это была красноречивая спина — могучая, мускулистая, она говорила о жажде борьбы, вопреки отчаянию, слышавшемуся в его голосе. «Нет, он еще далеко не сломлен, — подумал Филипп. — Для него борьба еще только начинается. Он должен во что-то верить, за что-то бороться. Ему подстать биться с великанами, а я воюю только с двумя женщинами».

Вдруг Крыленко обернулся.

— Взгляните, — сказал он, протянув руку к окну. — Взгляните! Вот что они теперь затеяли: скупили все домишки и выселяют из них забастовщиков. Выбрасывают прямо на снег — в такую ночь! Будь они прокляты! Смотрите!

Филипп подошел к окну. На противоположной стороне улицы лежала жалкая груда домашнего скарба — котелки, сковородки, чайник, обшарпанные стулья, одеяла, два-три матраца. Женщина и четверо маленьких детей (самому старшему было не больше шести лет) стояли вокруг с видом тупой покорности судьбе.

— Какое гнусное зрелище! Свободная страна, чтобы ее чорт побрал! Ею правит банда богатых подлецов. — Крыленко вдруг сунул свой огромный кулак в стекло. Обломки со звоном посыпались во двор. — На этот раз с нами покончили… но мы только начинаем! Плевать на стекло. Этот дом тоже куплен ими. С завтрашнего дня здесь будут хозяйничать негры. — Кровь струилась из порезанных пальцев. Крыленко молча завязал их красным носовым платком и, обернувшись к Филиппу, проговорил: — Вы ищете свои картины и краски? Их здесь нет. Миссис Конингэм унесла их.

— Миссис Конингэм?

— Да… Зашла за ними самолично. Она устроила для вас мастерскую в замке Шэнов… над конюшней. Я хотел сказать вам, да забыл. Сделала она это, когда прослышала, что заводы откупили эти дома. Комната над конюшней, и вы можете ходить туда, когда вздумается. Там есть печка и все прочее.

Крыленко проговорил это торопливо и несколько свысока, — каким пустяком казались ему какие-то краски и куски полотна и бумаги по сравнению с его собственными заботами!

— А вы, — что вы будете делать? — спросил он Филиппа.

— Когда?

— Да хоть завтра. Ведь вам тоже крышка — ведь вы были одним из них. Не забывайте этого.

Да, об этом-то Филипп совсем не думал. Многие обитатели Холмов, вероятно, ненавидят его так, как ненавидели они Шэнов и, может-быть, Мэри Конингэм, — как ненавидят ренегатов, изменников. И, сидя здесь, в ободранной комнатушке, и глядя на Крыленко, уронившего голову на руки, Филипп впервые испытал странную радость от сознания, что он тоже один из отщепенцев, на ряду с Крыленко, Иреной и Мэри Конингэм…

Поднялся ветер, и через разбитое окно в комнату стали залетать, кружась, хлопья снега.

— Я займусь живописью, — промолвил Филипп.

— Это не накормит ни вас, ни ваших детей.

— Да, конечно… Ну, как-нибудь устроюсь. — Все, все казалось ему возможным в эту минуту… Все на свете… если только он сбросит с себя путы и станет вольной птицей. — А как у вас с Джулией? — вдруг спросил он. — Вы на ней женитесь?

Крыленко ответил, не поднимая головы:

— Нет… С этим тоже покончено. Если бы мы победили, все было бы хорошо. Но теперь — нет. Теперь я ведь только бездомный бродяга. — Голос Крыленко звучал глухо и безжизненно, словно что-то умерло в нем. — Нет, — повторил он, — с этим покончено. Но вы, — у вас еще все впереди… И эта Мэри Конингэм, — она в вас верит… А это много, очень много!.. — Он посмотрел на свои большие никелевые часы. — Мне нужно итти. Надо присмотреть за устройством палаток. Для тех, кого вышвырнули на улицу. Нечего сказать, подходящая ночь для житья в палатке. — Он встал и взялся за шляпу. — А вы куда направитесь?

Филипп очнулся от глубокого раздумья.

— Я? Я хочу переночевать здесь.

— Здесь? В этой комнате?

— Да.

— Отлично… Устраивайтесь там, — Крыленко указал на шаткую железную кровать. — Я вернусь очень поздно, — нужно раздобыть уголь и одеяла.

После его ухода Филипп сразу почувствовал себя опять больным и смертельно усталым. Он лег на постель, завернулся в пальто Джима Бэкстера и моментально уснул.

В два часа ночи, когда Крыленко, наконец, вернулся, у разбитого окошка скопилась небольшая кучка снега. Подойдя к кровати, он с минуту постоял, глядя на Филиппа, затем тихо и осторожно приподнял его, вытащил одеяло и прикрыл им Филиппа, заботливо подоткнув со всех сторон. Потом улегся на самый краешек кровати, стараясь не потревожить Филиппа. Все это было сделано с нежностью рослого, неуклюжего отца, лелеющего хрупкого ребенка.

5

Когда утром Филипп проснулся, Крыленко уже не было в комнате. Филипп вышел на безлюдную улицу и направился к навесу, где стачечникам и их семьям раздавалось горячее кофе. Он стоял среди них с чашкой кофе в руках, испытывая удовлетворение от сознания, что находится в лишенном всех условных наслоений мире, в мире, где существуют только самые примитивные потребности. Он вынул карандаш и на клочке газеты стал набрасывать окружающую сцену — женщину, поившую троих детей из какой-то несуразной чашки, огромного бородатого словака с высохшей, чахоточной женой, ребенка, закутанного в лохмотья, бледную, дрожащую от холода девушку с личиком мадонны. Нарисовал это Филипп несколькими скупыми штрихами, но вышло красноречиво и сильно. Никогда рука его так уверенно и смело не владела карандашом. Он сразу почувствовал, что этот набросок — лучшее из всего, до сих пор созданного им. Ему удалось схватить безысходное отчаяние и вместе с тем упрямое мужество этих несчастных, молчастрадающих среди враждебного, чуждого им народа. Разглядывая свой рисунок, Филипп заметил, что набросал его по злой иронии судьбы как-раз на столбцах статьи, громящей забастовщиков. Начало ее было оторвано. «… священное право собственности, — читал Филипп, — должно быть ограждено от посягательств этих животных в образе человеческом, зараженных ядом социализма и анархии и подрывающих краеугольные основы нашей великой, свободной и славной республики. С этими презренными негодяями нужно без всякого снисхождения поступить так, как они того заслуживают, — как с дикими зверями, разрушающими наши священнейшие установления и наше богом данное благосостояние».

Под статьей красовалась подпись жирным шрифтом: МОЗЕС СЛЭД. «Он ничем не рискует в данном случае», подумал Филипп: рабочие были иностранцами и не имели избирательных прав.

Чья-то рука легла Филиппу на плечо, и раздался голос Крыленко:

— Дайте мне эту штуку. Я ее использую, — я знаю, где ей место.

Ни слова не говоря, Филипп вручил набросок Крыленко.

Выйдя из-под навеса, Филипп пошел по улице, полной теперь народа. По обеим сторонам лежали груды жалкого домашнего скарба. Миновав салун Хенесси, он пересек железнодорожные пути и вышел на территорию заводов. Здесь попрежнему стояла тишина. Даже трамваи не ходили с тех пор, как градом камней были выбиты стекла в одном из вагонов. Пройдя заводы, Филипп подошел к высокой железной ограде, окружавшей парк замка Шэнов, и, войдя в ворота, направился по аллее, обсаженной мертвыми и умирающими елями, к венчавшему холм зданию. Безмолвие царило в парке. Сквозь пелену снега виднелись зубцы крыши и готические окна огромного особняка. Высокие остроконечные кедры, давшие всему поместью ныне давно забытое имя — «Холм с кипарисами», — меланхолично маячили на сером фоне неба.

Обогнув замок, Филипп увидел конюшню. Перед дверью старый негр подметал снег. Он не заметил приближения Филиппа, так как был туг на ухо, а снег заглушал звук шагов. Только когда Филипп сказал: «Доброе утро», он повернул голову и прошамкал, осклабясь:

— Вы, наверное, мистер Даунс?

— Да.

— Ваша комната готова, сэр.

Бормоча что-то себе под нос, старик пошел вперед, указывая дорогу. На верхней ступеньке лестницы он обернулся:

— Знай я, что вы придете, я бы протопил печку.

Комната была чисто выметена и прибрана. В углу стояли вещи, перенесенные Мэри Конингэм от Крыленко. При виде их, Филипп взволновался, как-будто частица Мэри еще лежала на них. Увидеться с нею он хотел больше всего на свете. Он стоял, глядя в окно, и думал о Мэри. Только Мэри, он был уверен, может заставить его забыть ту отвратительную сцену в аспидно-сером доме. Окно выходило на территорию заводов, которые стояли у подошвы холма, холодные, безлюдные и безмолвные. Только в отдаленной секции «К» над трубами курился дымок. Да, он непременно напишет вид, открывающийся из этого окна, постарается передать всю безотрадность и тоску его серых, белесых и тускло-голубых тонов, едва тронутых розоватым отсветом. Таким, вероятно, были бы ад, если бы пламя в нем вдруг погасло, оставив чуть тлеющие уголья. Но сперва он должен увидеть Мэри, должен встретиться с нею во что бы то ни стало! Так не может продолжаться. Это немыслимо, невыносимо!

Нужно, однако, вернуться, наконец, в аспидно-серый дом.

— Я вскоре приду сюда опять, — сказал Филипп, обращаясь к старику-негру. И затем прибавил: — Как здоровье миссис Шэн?

— Ей не лучше, сэр. Она помирает, никак ее не спасти. — Вдруг черное лицо осветилось радостной улыбкой. — Мисс Лили вернулась. Приехала вчера вечером.

— Да?

— Вы, может, незнакомы с мисс Лили?

— Нет… Много лет назад я мельком видел ее в городе.

— Так вы, значит, не знаете, какая она собой… Старая миссис может теперь помереть спокойно. Она просто не могла отправиться, не повидав мисс Лили.

Филипп почти не слушал старика. Он был занят своими горестями, а Лили Шэн принадлежала к другому, бесконечно далекому миру. Когда он мальчиком видел ее проезжающей в коляске по Парк-авеню, ему не пришло в голову, что он когда-нибудь может приблизиться к ней. Было в ней что-то яркое и смелое, выделявшее ее из толпы. От нее исходили, к тому же, влекущие чары женщины, которая, как шопотом передавалось из уст в уста, родила внебрачного ребенка и затем не пожелала стать женой его отца. Как могла такая Лили Шэн соприкоснуться с миром Эльмера, Наоми, Эммы, тети Мабель? Нет, для тебя, Филипп, она не существует…

6

Когда Филипп, наконец, добрался до дому, его приветствовал у входа не кто иной, как сам преподобный Кэстор. Филипп хотел было уклониться от этой встречи, но священник проходил по дорожке палисадника как-раз в ту минуту, когда он свернул на нее.

— Очень рад вас видеть, мой сын, — с улыбкой заговорил Кэстор. — Мы сильно беспокоились, думали, что вы, пожалуй, не вернетесь.

— От меня не так легко отделаться, — усмехнулся Филипп.

Преподобный Кэстор откашлялся.

— О, что вы, сын мой, мы вовсе не хотели от вас отделаться, — нервно запротестовал он и почему-то прибавил: — Я зашел на минутку проведать вашу супругу… и близнецов. Вы должны гордиться, мой сын, двумя такими чудесными малютками… двумя! По большей части люди благодарят бога и за одного ребенка.

— Я тоже был бы благодарен.

— Вы хотите сказать, что не рады тому, что вам послал господь?

— Что вы, конечно, нет… Я только пошутил. — «Вряд ли честно, — подумал при этом Филипп, — приписывать богу создание близнецов».

— Миссис Даунс, я надеюсь, вскоре вернется к нам в хор… Так как миссис Тимпкинс переехала в Индианополис, я предложил вашей супруге первую партию и место нотной библиотекарши.

Последовало неловкое молчание. Мистер Кэстор вдруг отвел глаза. Он хотел было что-то прибавить, но замялся и вторично потряс Филиппа за руку.

— Ну, до свиданья. Мне нужно торопиться.

Он быстро удалился. Филипп, удивленный его странной нервностью, с минуту смотрел ему вслед. Ему почему-то стало жаль Кэстора, к которому он всегда относился с антипатией. Бедняга! Его жизнь, наверное, сущий ад. Как хорошо с его стороны навещать Наоми. Такое внимание ей, вероятно, очень приятно, так же, как и предложение петь главную партию в хоре и смотреть за нотами. Странно, как ее радуют такие мелочи. Но ей это необходимо, потому что он, Филипп, скоро нанесет ей тяжелый удар.

Филипп нашел ее в гостиной. Впервые со времени рождения близнецов она была в платье, а не в своем излюбленном кимоно. Глаза ее были красны от слез. При входе Филиппа она бросилась к нему навстречу, обвила его шею руками и прижалась головой к пальто Джима Бэкстера.

— Мне так стыдно, Филипп! Я готова сквозь землю провалиться. Но вчера я не могла совладать с собой! Ах, до чего я устала!

Ее поведение страшно смутило Филиппа. До сих пор она ничего подобного себе не позволяла, ограничиваясь, самое большее, целомудренными поцелуями. Он высвободился и, держа ее за руку, пробормотал:

— Я понимаю. Все прошло, и я тебя понимаю.

Она расплакалась жалобно и беспомощно.

— Ты простишь меня? Простишь?

— Тут нечего прощать. Я просто понял все.

Он мягко усадил ее в кресло и сел рядом, не зная, как сказать то, что должен был сказать во что бы то ни стало.

— Я так несчастна, Филипп… С той поры, что мы ушли из Мегамбо, я сама не своя… даже с той минуты, как увидела эту англичанку. Господи, зачем только мы с нею встретились!

— Выбрось ее, пожалуйста, из головы. Она тут не при чем.

— И до чего ужасно в этом доме. Пусто, тоскливо. Я здесь ничто, хуже прислуги. Твоя мать меня ненавидит. Не могу я больше здесь жить, не могу, не могу! — Она судорожно зарыдала.

С дрожью отвращения Филипп вспомнил сцену, разыгравшуюся в этой комнате накануне. Тошнота подступила к горлу. Его душила бессильная злоба.

— А когда ты убежал, она раз навсегда запретила Мабель приходить… Теперь у меня никого не осталось.

Да, но она еще не знала, насколько она одинока.

— Наоми, — спокойно начал он. — Послушай, Наоми… Постарайся взять себя в руки.

— Да, да, я стараюсь…

Ее бледное, простоватое лицо стало от слез еще бледней. Глаза с жидкими ресницами распухли, нос покраснел.

— Наоми, тебе бы хотелось жить своим домом?

— О, Филипп, конечно!

— Скажем, две или три комнаты, — и жить в них самостоятельно, вдали от моей матери?

— Да, да! Я бы отлично хозяйничала, — если б мне только дали попробовать. О, Филипп, если б ты только был добр ко мне!

Он вдруг погладил ее по руке, но только из сострадания.

— Я стараюсь, Наоми.

— Ты все время так холоден со мной… с тех самых пор, как мы оставили Мегамбо. О, я это чувствую, знаю!.. — Филипп смотрел в сторону, терзаясь жалостью. Он жалел ее, но любить не мог. — Там, в Мегамбо, у меня было мое дело, ради которого я жила. Оно заменяло мне все на свете. А здесь — здесь у меня ничего нет.

— Есть дети, — сказал он спокойным голосом..

— Да… Но я не это хочу сказать. Я говорю о моей душе. Она гибнет здесь.

— Моя душа гибла в Мегамбо. — Наоми молчала. — Займись церковными делами, — продолжал он. — Мистер Кэстор зовет тебя в хор.

— Не то все это, не то… Все дамы в хоре мне завидуют, потому что я была миссионеркой и потому что преподобный Кэстор благоволит ко мне. О, я это прекрасно вижу. Мне здесь не место. Но что будет со мной! Не знаю.

Наступило долгое молчание. Каждый из них тщетно пытался найти выход из безнадежного тупика, склеить обломки чего-то, никогда на самом деле не существовавшего. На лице Филиппа появилось упрямое, жесткое выражение, так пугавшее даже Эмму Даунс.

— Наоми, — начал он, — я устрою тебе квартиру, конечно, скромную, потому что денег у меня не много, но ты будешь там свободна… Только… только, Наоми, я… я… — Вдруг его голова упала на колени, он закрыл лицо руками и проговорил едва слышным голосом: — Я не хочу больше жить с тобою. Это… это кончено.

Долго не раздавалось ни единого звука в комнате. Слышалось только тиканье часов, стоявших на камине под портретом Джэзона Даунса. Наоми даже не плакала.

— Филипп, ты хочешь уйти от меня? — наконец, сказала она ровным, мертвым голосом. Таким голосом говорят глухие.

— Нет, не совсем так, — медленно ответил Филипп, — я тебя не брошу. Я каждый день буду навещать тебя и детей, но ночевать я буду не дома… а там, где я работаю.

— Ты не вернешься на завод? — спросила она тем же мертвым голосом.

— Нет, меня туда и не возьмут. Я займусь живописью. Об этом я мечтал всю жизнь, и теперь, наконец, я твердо решил осуществить свое желание.

— Но ведь ты мог бы получить хороший приход. Ты мог бы стать священником.

— Ну, нет, ни за что. На этом я раз навсегда поставил крест.

— О, боже мой, боже мой!

Он поднял голову и увидел, что она впилась зубами в платок.

— Наоми, — промолвил он, — Наоми!

Звук ее имени, казалось, ускорил кризис. Она упала на колени и забарабанила по ним кулаками.

— Ты этого не сделаешь, Филипп, ты не сделаешь меня посмешищем всего города. Ты не уйдешь! Скажи, что ты не уйдешь… Я на все готова, я все перенесу!

— Наоми! Бога ради, прошу тебя!

— О, разве ты не понимаешь! Ведь я люблю тебя! Разве ты не понимаешь, что в этом вся разница?

— Оставь, Наоми… Я не могу притворяться… Это не в силах человеческих.

Она перестала всхлипывать и взглянула ему прямо в глаза. Белое, как мел, лицо свела мучительная судорога.

— Этого не может быть! Это неправда, скажи, что это неправда!

— Это правда, Наоми. Я ничего не могу с собой поделать.

— И ты не любил меня… даже… даже тогда?..

Филипп сделал героическое усилие.

— Да, даже тогда.

Она бросилась на пол, прижав лицо к ковру, с протяжным стоном. Филипп опустился на колени, поднял ее и перенес на диван.

— Наоми, выслушай меня, — наклонился он над ней, — никто из нас не виноват, ни ты, ни я. Пойми это. Здесь нет виноватых.

Она приподнялась на диване.

— Нет, есть! Твоя мать виновата во всем. Она заставила меня стать твоей женой. Отсюда все и пошло. Я не хотела выходить замуж, я только хотела уехать с миссией. Да, всему виной — она! А теперь она меня ненавидит. Она думает, что я тебя похитила у нее.

Она зарылась лицом в подушки и горько заплакала.

— Наоми, послушай, — сказал Филипп после паузы. — Ты меня вовсе не похитила у нее.

— А кто? — послышался придушенный голос Наоми.

— Не знаю. Я просто вырос с тех пор, как мы уехали в Мегамбо. Вот и все. Я стал другим человеком и узнал самого себя.

— Ах, Филипп, ты тверд, как кремень, и жесток. — Она снова села. — Филипп, я все буду делать для тебя. Только не уходи! Я не могу отпустить тебя, не могу! — Она вдруг засмеялась. — Я все, все буду делать! Я докажу тебе, что умею хозяйничать не хуже твоей матери. Я покажу, как я умею ходить за детьми. Ведь они и твои дети. Я выучусь стряпать! Я на все пойду!

Филипп не отвечал ни слова и, как каменное изваяние, смотрел в окно, твердя про себя: «Не поддавайся. Ты не можешь, не смеешь уступить. Не смеешь!». И в то же время он испытывал нечто в роде отвращения к Наоми, обнажившей перед ним всю свою любовь. Ему было стыдно за нее. Прожив с нею столько лет, он был уверен, что она неспособна на такую любовь.

Наконец, он встал и подошел к дивану.

— Я ухожу, Наоми, — сказал он, положив ей руку на плечо. — В ресторан я не пойду. Я вернусь после обеда. Все будет хорошо. Как-нибудь устроимся.

Она подняла глаза.

— Ты передумал?

— Нет, я не то хотел сказать. Но так будет лучше.

— Я тебе покажу, Филипп, какой я могу быть хорошей женой.

Он взялся за шляпу — за шляпу Джима Бэкстера — и при этом подумал: «Прежний Филипп мертв — мертв, как Джим Бэкстер. У меня хватило мужества сделать это».

— Не будем больше об этом говорить, — сказал он вслух. — Я вернусь через час или два. Ты к тому времени оправишься.

7

Филипп нашел крохотную квартирку над аптекарским магазином, неподалеку от вокзала. Квартирохозяин, — комми-вояжер, распространявший искусственные зубы, — получил перевод на запад и с удовольствием уступал Филиппу квартирку вместе с мебелью. Последнюю он отдавал за двести пятьдесят долларов. Шла квартира за тридцать долларов в месяц. Въехать можно было после завтра.

Филипп удалился, ног под собой не чувствуя от радости, — наконец-то он приступил к действиям, и к действиям решительным. Однако, дело еще не было решено окончательно, потому что предстоял разговор с матерью.

Эмму он застал в кухне ресторана, где она руководила приготовлением пудинга по собственному рецепту, исключавшему какие бы то ни было спиртные напитки. Стоя рядом с кухаркой-негритянкой и отдавая приказания недопускавшим возражений голосом, она казалась олицетворением авторитета и силы. Лицо ее побагровело от жары, волосы пришли в полный беспорядок.

— Мама, — сказал Филипп, — мне нужно с тобой серьезно поговорить.

Приказав негритянке подождать, Эмма последовала за сыном, смущенная выражением его глаз и упрямо сжатыми губами. Беседа их состоялась за той ширмой, за которой ежедневно восседал теперь Мозес Слэд.

— Дело идет о Наоми, мама… Я снял для нее квартиру. Больше она не будет причинять тебе неприятностей. Мы переедем во вторник.

Эмма смотрела на него с безграничным изумлением.

— Но, Филипп, тебе бы следовало посоветоваться со мной. Это совершенно невозможная выдумка!

— Я уплатил за месяц вперед и купил мебель.

— Откуда ты достал денег?

— Из оставленных мне дедушкой.

— Я думала, ты передал весь доход с них миссии.

— Да, но я взял их обратно незадолго до болезни.

Эмма ответила не сразу. Да, Филипп изменился еще сильнее, чем она предполагала. Он перестал даже с ней советоваться. Совсем ушел от нее…

— Но, Филипп, что скажут люди? Ведь мой дом достаточно велик для всех нас.

— Мне теперь совершенно безразлично, что говорят люди. Довольно с меня сцен в роде вчерашней. Кроме того, каждый имеет право жить своим домом.

— Но, Филипп, мой дом — это твой дом. Сколько лет я работала, отказывая себе во всем, только для того, чтобы этот дом стал твоим. Я трудилась так не для себя…

Филипп не смотрел на нее, уставившись на горчичницу по середине стола.

— Ты же отлично знаешь, что ты не можешь ужиться с Наоми, а она — с тобой.

— Филипп, я готова на все… Я помирюсь с Наоми… Я не скажу ей ни слова, только не оставляй меня теперь, на старости лет.

Она смотрела на его упрямый подбородок, на его плотно сжатые губы и чувствовала полное смятение: ведь это выражение лица Джэзона, страшное по своему поразительному сходству. Чем заслужила она такое отношение к себе со стороны отца и сына, двух человек, которым она отдала всю свою жизнь?

— Этим не поможешь, — говорил между тем Филипп. — Даже если б ты с Наоми совсем не разговаривала, вы все равно ненавидели бы друг друга. Неужели ты этого не понимаешь? Вот что убивает меня.

Эмма перегнулась через стол и коснулась его руки.

— Филипп… Когда-то ты делился со мною всеми своими мыслями, а теперь… теперь ты обращаешься со мною, как с совсем чужим человеком… со мною, своей матерью. Я хочу жить одной жизнью с тобой, жить твоими горестями и радостями. Кроме тебя, нет у меня никого на свете.

«Все, что она говорит, — правда, — думалось Филиппу, — отрицать этого нельзя. Она отдала мне всю свою жизнь. Каждое ее слово — правда».

— Ах, мама, не мучь меня напрасно! Пойми только, что я стал взрослым человеком. Я должен решать сам за себя.

— Где ты провел эту ночь?

Филипп сказал. Его ответ привел Эмму в ужас. Ее сын ночевал в трущобе, в каких-то меблированных комнатах, бок о бок с «чужеземным сбродом»!

— Что это за пальто на тебе?

Филипп разъяснил и этот пункт.

— Значит, ты побывал и у Мак-Тэвиша?

— Ну да, ведь о том, что я не буду ночевать дома, сказал вам он, не так ли?

— Да, он, — подтвердила Эмма с внезапно прорвавшимся раздражением. — Ты бы лучше не встречался с ним так часто, Филипп. Он человек плохой и опасный.

Филипп решил игнорировать эту слабую попытку воскресить былой авторитет.

— Вообще я больше не буду ночевать дома.

Он заметил испуганное выражение, мелькнувшее в ее глазах. Такой взгляд появлялся у нее в тех случаях, когда она на минуту теряла власть над окружающими.

— Но, Филипп, ведь это твой дом… твой кров. Другого у тебя никогда не было. — Он промолчал. — Где же ты собираешься ночевать?

Медленно и осторожно, стараясь по возможности щадить ее чувства, Филипп рассказал о комнате над конюшней и о своем решении серьезно заняться живописью. Она слушала, смутно надеясь, что это сон, что она грезит наяву, и все время перебивала его, повторяя:

— Но, Филипп, ты мне ни разу не говорил об этом… Я понятия не имела… — а когда он кончил, заявила: — Я лелеяла для тебя совсем другие планы. Я говорила с преподобным Кэстором. Он думает, что можно устроить тебя в хорошем приходе.

— Нет, с этим я покончил. Не стоит даром слов терять.

— А если это тебе не по душе, — продолжала она, не обращая на него внимания, — я думала передать тебе ресторан, потому что… — она избегала его взгляда, — потому что… словом, я думаю выйти замуж.

Кровь бросилась ему в лицо от гнева.

— Не за этого ли шарлатана Мозеса Слэда?

— Да, за него. Но ты напрасно называешь его шарлатаном. Он — человек выдающийся, истинный образец для своих сограждан.

— Он лицемер и шарлатан!

Филиппом овладела ярость. Мозес Слэд, автор той гнусной статьи о несчастных стачечниках, будет его отчимом! Немыслимо, чтобы такую порядочную женщину, как его мать, прельстил этот старый развратник!

— Филипп, ты, очевидно, меня не понимаешь. Я всю жизнь была так одинока… Это отличная партия, — подумай только, стать женой такого прекрасного человека. И хоть на старости лет я не буду одна-одинешенька.

— Не можешь ты выйти за него! Не можешь ты стать женой отвратительного, жирного старика!

— В наши годы, Филипп, о любви не думают. Я отношусь к нему с большой симпатией, он был ко мне очень внимателен во время твоей болезни.

— Это отвратительно!

Странный оборот принял их разговор — первый раз в жизни говорил Филипп таким тоном с матерью. Он чуть ли не кричал на нее!

— Если я откажу ему, я потеряю прекрасный случай сделать много добра… Будучи женой депутата, чего только я не смогу достигнуть… — Она заплакала. — Но я откажу ему… Я порву с ним, если только ты не покинешь свою престарелую мать. Ты ведь мой единственный сын, и я так надеялась, что ты станешь одним из великих мужей церкви, ведущих христиан по стезе добродетели.

— Оставь мама. Не стоит об этом говорить. Это еще не все, — прибавил он после паузы, — я больше не буду жить с Наоми. Помнишь, я говорил тебе, когда был болен.

— Филипп! Послушай, Филипп!

— Нет, нет! Я буду навещать ее… и детей. Но жить с нею, — нет, ни за что!

— Но что подумают люди?

— Можешь им сказать, что у меня ночная работа. Никто, кроме тети Мабель, не узнает, где будет жить Наоми. Никто не увидит, когда я прихожу и ухожу. Эта квартира — на Фронт-стрит.

— На Фронт-стрит! Да ведь это у самой Низины. Что ты наделал!

— Ах ты, господи! Неужели ты не можешь понять, мама: с этой минуты я начинаю жить так, как нахожу нужным. Я должен, наконец, выбраться из этой путаницы, понимаешь, — должен!

Он порывисто вскочил на ноги и надел шляпу.

— Филипп, спросила Эмма, вытирая глаза, — куда ты идешь?

— Иду купить себе одеяло.

— Филипп, послушай! Рада самого бога, выслушай меня! Не губи себя, не губи Наоми! Я имею свои права. Я твоя мать. Неужели это для тебя пустое слово?

Он с минуту поколебался, затем сказал скороговоркой:

— Не говори так, мама. Это некрасиво с твоей стороны, — и выбежал из ресторана.

Морозный воздух освежил его, мысли прояснились, и на душе стало легче. Он был рад, что остался тверд до конца. И вместе с тем ему стало жаль Эмму, — ведь она так и не поняла, почему он избрал такой выход.

«Было бы лучше, — подумал он с горечью, — если бы моей матерью была не такая прекрасная женщина. Насколько легче было бы мне тогда жить на свете. И не могу я причинять ей горе, не могу. Я люблю ее».

И вдруг он увидел, что весь их длинный разговор ни к чему не привел. Все осталось попрежнему нерешенным.

8

Эту ночь Филипп провел в комнате над конюшней, а на следующий день, во вторник, Наоми с близнецами перебралась на Фронт-стрит. Эмма в этот день не пошла в ресторан и посвятила себя устройству нового хозяйства. Она позаботилась обо всем, вплоть до последних мелочей, так что, в конце-концов, Наоми сложила оружие и, сидя на глубоком, обитом клеенкой «под кожу» диване, только наблюдала за энергичной деятельностью свекрови. Мабель, не расставаясь с малюткой-Джимми, тоже присутствовала при этом и подавала советы, из которых Эмма, понятно, ни одним не воспользовалась. Мабель принадлежала к тем людям, что не так-то легко обижаются, и все язвительные замечания Эммы не производили на нее, повидимому, никакого впечатления. Когда, наконец, все три комнатки были приведены в порядок и Эмма отправилась во свояси, Мабель присоединилась к ней, волоча за собой усталого и хнычащего Джимми и едва поспевая в темноте за высокой, крепкой золовкой.

— Ну, — отдуваясь от быстрой ходьбы, едва выговорила Мабель, — пожалуй, теперь будет лучше. Я всегда говорила, что молодые должны жить своим домом.

— Да, — отозвалась Эмма, убедившись из ее слов, что Наоми не все сказала своей подруге.

— Странно, как Филипп изменился. Он стал гораздо лучше, чем был раньше.

— Ради всего святого, что ты хочешь этим сказать?

Тут малютке-Джимми заблагорассудилось поднять вопль.

— Не хочу итти! Хочу на ручки!

— Хорошо, хорошо, милый, только не надо плакать. Мужчины не плачут.

— А я плачу! Я устал! Не хочу итти!

— Хорошо, милый. — Мабель наклонилась и взяла сына на руки. Тот продолжал ныть, но, по крайней мере, их продвижение больше не тормозилось. — Я хочу сказать, — едва выговорила сердобольная мать, пыхтя под тяжестью ноши, — я хочу сказать, что в Филиппе появилось теперь что-то властное. Он стал мужчиной, и притом из таких, каких нам, женщинам, нужно остерегаться.

— Не болтай глупостей, Мабель, — презрительно обронила Эмма. — Ты читаешь слишком много вздора.

— Забавно, как он подружился с Шэнами.

Очевидно, Наоми, все-таки, рассказала ей о комнате над конюшней. А сказать что-либо Мабель значило лить воду в решето…

— Вовсе он с ними не подружился. Он лишь пользуется их конюшней для работы. Отсюда еще далеко до дружбы. Ведь он их почти не знает. Кроме Ирены, этой полусумасшедшей старой девы, он даже ни с кем из них не знаком.

— Тогда это дело рук Мэри Конингэм. Она с ними дружит.

— Мэри Конингэм? — как эхо повторила Эмма, — Мэри Конингэм? Да ведь он столько лет с ней не видался.

Но имя Мэри заставило Эмму призадуматься. Она замедлила шаги — к большому облегчению бедняжки Мабель.

— Положим, он мог с ней видеться, — стояла Мабель на своем, — она вместе с Иреной работает в этой дурацкой школе. Все они из одной шайки… Помнится, что-то было между нею и Филиппом. — Эмма, молча, шагала. — Конечно, я Наоми не сказала о ней ни слова. Зачем ее волновать напрасно?

— Отлично сделала. Не говори ей ни о Мэри, ни о ком другом. Все это чепуха.

— Может быть… Меня просто заинтриговало странное поведение Филиппа. Я всегда думала, что если мужчина теряет голову, то тут обязательно замешана женщина.

— Мабель, я запрещаю тебе говорить кому-нибудь об этом. Слышишь? — она остановилась и взяла Мабель за плечи. — Помни, что так начинаются все глупые сплетни.

Мабель прошла несколько шагов в молчании.

— Лили Шэн недавно приехала, — снова начала она, — повидаться перед смертью со старухой.

— Все они хороши, — откликнулась Эмма, — а Лили — Иезавель всей братии.

— И зачем только такой славный мальчик, как Филипп, водится с ними!

— Я уже сказала тебе, что это вздор.

— А что же мне говорить, Эмма, когда меня о нем спросят?

— Говори, что он хочет сделаться художником. Можешь прибавить, что у него большой талант, и что он впоследствии уедет в Нью-Иорк учиться.

Эти наставления были плодом долгих раздумий. Оставалось одно, решила Эмма, «взять быка за рога». Раз уж Филиппу не суждено сделаться епископом, он, быть-может, станет великим художником и создаст замечательные картины религиозного содержания, в роде, например, Сикстинской мадонны или Бегства в Египет.

Ее размышления были прерваны плаксивым голосом Джимми:

— Еще далеко, мама? Я кушать хочу!

— Мы уже дома, детка. Видишь, вон тот дом с красным огоньком в окошечке?

— Не люблю тетю Эмму! Пусть убирается!

— Тсс, Джимми! Тсс, деточка! Эмма, он просто устал, бедняжка.

Они дошли до дома с красным окошком и распрощались.

— Помни, что я сказала, — были последние слова Эммы.

Только одна мысль владела ею, мысль о том, что Филиппа похитила от них обеих, от нее и от Наоми, не кто иная, как Мэри Конингэм. «Конечно, все дело в Мэри Конингэм, — говорила она себе. — Как глупо с моей стороны, что я до сих пор о ней не подумала. Это очень на нее похоже. Уаттсы всегда задирали нос и дружили только с Шэнами, — все остальные были ниже их. Конечно, Мэри может спать с кем угодно в трущобах Низины, и никто об этом знать не будет. Шэны — распутная старуха и ее две дочки, одна — сумасшедшая, другая — проститутка — только покровительствуют ей. Их замок всегда был чем-то в роде публичного дома еще при жизни Джона Шэна».

Эмма была в отвратительном настроении и, наконец, нашла, на кого излить свою злобу. Ясно, всему виной Мэри Конингэм; теперь понятно, почему в тот день Мэри ее остановила и расспрашивала о Филиппе.

Смутное предчувствие надвигающейся и непредотвратимой трагедии охватило Эмму, но она постаралась от него отделаться. «Пустяки, — подумала она, — я еще могу привести Филиппа в чувство, я заставлю его одуматься».

Придя домой, она приготовила себе поужинать и затем посвятила целый час уборке, тщательно уничтожая все следы пребывания Наоми.

В девять часов вечера явился Мозес Слэд, вне себя от ярости, с номером рабочего журнала «Маяк» в руках.

— Мне его прислали по почте. Вот эта мерзость была отчеркнута.

Раскрыв журнал, он показал Эмме, как насмеялись над его замечательной, возбудившей такой восторг статьей. Это был фотографический снимок грязного и порванного клочка местной газеты, где можно было прочесть: «… священное право собственности должно быть ограждено от покушений этих животных в человеческом образе» и т. д., и т. д. На столбцах газеты чей-то непочтительный карандаш набросал рисунок — женщина с тремя детьми, рослый бородатый словак с чахоточной женой, ребенок, закутанный в лохмотья, худенькая, дрожащая от холода девушка с лицом мадонны.

Под репродукцией имелась такая строчка: «Вот те животные, которые, по словам достопочтенного Мозеса Слэда, разрушают наши священные установления и богом хранимое благосостояние». А рядом красовалась карикатура на самого Мозеса Слэда, жирного и разодетого, с длинным локонами и кровожадным лицом. Надпись гласила: «Загадочная картинка. Найдите на этих двух страницах животное».

Мистер Слэд стукнул красным, мясистым кулаком по столу:

— Клянусь богом, я узнаю, кто позволил себе такую наглость! Он мне за это поплатится!

Эмма побледнела, как полотно.

— Поступок, конечно, гнусный, но, Мозес, что можно ожидать от этих господ? Разве они уважают наши законы… наших законодателей?

Но она отлично знала, чей это рисунок.

9

В квартирке на Фронт-стрит Филипп поставил на место последний стул, вымыл в кухне над раковиной лицо и руки и пошел взглянуть на спящих близнецов. Они лежали рядышком — здоровые, розовые, толстенькие дети. Филипп был один в комнате. Он наклонился над колыбелью и коснулся мягких, нежных волос. Дети были похожи на него и, вероятно, подумал он, похожи и на его отца; их глазки когда-нибудь станут такими же голубыми.

Девочка медленно заворочалась во сне, выпростала полненькую розовую ручку, поймала ощупью палец отца и крепко зажала в своем кулачке. От прикосновения этой мягкой, влажной, такой беспомощной и доверчивой ручки что-то растаяло у Филиппа в груди. Незнакомое доселе чувство гордости и радости нахлынуло на него. Это — его дети; он понял, что любит их, несмотря ни на что. Он, только он и не кто другой, должен их растить, оберегать и готовить для жизни. И, может-быть, он гораздо лучше, чем другие отцы, выполнит эту задачу. Ибо, подумал он печально, он научен горьким опытом своих собственных ошибок и блужданий.

Девочка не выпускала его пальца, и, сам не зная почему, он радостно улыбнулся. Он как-то вдруг понял, что он счастлив и что хорошо жить на свете, что бы ни сулила в будущем судьба. Он больше не жалел, что дал жизнь этим маленьким комочкам мяса. И, чуть не плача от радости, он наклонился и поцеловал в макушку сначала одну, потом другую маленькую круглую головку.

В эту минуту открылась дверь, и в комнату вошла Наоми. Со дня той отвратительной сцены в гостиной у Эммы она всячески старалась поддерживать свой внешний вид в порядке, но из этих стараний выходило мало толку. Пряди волос вылезали из-под шпилек и свешивались на высокий, тесный воротник. Белая нижняя юбка волочилась по полу, а на щеке красовалось пыльное пятно.

При звуке открывшейся двери Филипп быстро выпрямился, словно стыдясь, что его застали в таком положении, — ласкающим своих детей. Но Наоми увидела его и улыбнулась жалкой, вымученной улыбкой, как ножом полоснувшей его по сердцу. Целый сонм призраков стоял за этой улыбкой и дразнил и мучил его. Он понял, сколько счастья могло бы быть в жизни, если бы он сам был другим, если бы Наоми была другой женой, если б только он мог ее полюбить. Но разве мог он стать другим? Природа была безжалостно жестока: кто-то хотел вмешаться в ее планы, и только горе и страданье принесла эта попытка. Все эти мысли только промелькнули в уме Филиппа, — даже, скорее, это были не мысли, а внезапные, интуитивные прозрения. Сильней всего поразило его то, что в улыбке Наоми было столько горечи, столько отчаяния на ее бледном, веснущатом лице.

Это ужаснуло его, ибо он увидел, что стоит на грани слабости.

Будь Наоми умнее, она, быть-может, сумела бы изменить в эту минуту все течение его жизни. Вспоминая впоследствии эту сцену (она осталась одним из его наиболее ярких воспоминаний о Наоми), он понял, что это, безусловно, могло бы случиться. Но, тут же думал он, будь Наоми умнее, он, вероятно, полюбил бы ее с самого начала….

Она подошла к нему и стала рядом.

— Как мы их назовем, Филипп? Мы еще об этом не говорили, — проговорила она ровным, безжизненным голосом, как-будто речь шла о щенках или котятах, а не о детях — его детях.

— Не знаю.

— Я думала о девочке. Твоя мать хочет назвать ее Эммой, но мне бы хотелось дать ей имя Наоми.

Оба имени были ему одинаковы неприятны. Подумать только, до конца дней называть свое дитя «Наоми» или «Эммой»!

— Она ведь и твоя дочка, Наоми. Делай, как знаешь.

— Я хотела угодить тебе.

В ее голосе слышалось такое смирение, что Филиппа передернуло.

— А о мальчике ты думала?

— Его я хочу назвать, конечно, Филиппом.

(Нет, это невозможно, это значило пожелать ему несчастья.)

— Терпеть я не могу это имя. Девочку можешь назвать Наоми. Она — твоя, и имя ей должна дать ты, а не мама. Но мальчика мы Филиппом не назовем. Придумаем другое имя.

— Я рада назвать ее Наоми… тогда ты будешь хоть изредка вспоминать обо мне.

— Что ты этим хочешь сказать?

Он пристально посмотрел на жену.

— Право, не знаю… Ну, вдруг со мной что-нибудь случится…

Филипп взялся за шляпу.

— А что будут делать дети по воскресеньям и в дни спевок?

— Не знаю. Я думала попросить Мабель присматривать за ними… но она живет так далеко. Может быть, мне лучше отказаться?

— Нет, ни за что. Я буду приходить к ним. Я с удовольствием повожусь с детьми.

— Может быть, ты против моего участия в хоре?

— Что ты! Конечно, нет.

— Я так хочу угодить тебе во всем. Я хочу начать все сызнова в нашем новом жилище. — Он ничего не ответил, и после тяжелой паузы Наоми продолжала. — Я с удовольствием отказалась бы от хора, но, по-моему, преподобный Кэстор во мне нуждается. У него столько горя. Вчера, когда я с ним разговаривала, он вдруг заплакал… то-есть, не то, что заплакал, но слезы навернулись у него на глаза. Его жена — ужасная женщина. Он мне о ней рассказывал. А теперь, после отъезда миссис Тимпкинс, у него нет ни одного человека, знающего музыку.

— Ну, конечно, ты должна согласиться.

Филипп был этим доволен по двум причинам: во-первых, Наоми нравилась быть первым лицом в хоре, а во-вторых, в те вечера, что она будет петь в церкви, он сможет быть наедине с детьми, — его детьми, родившимися для него лишь несколько минут тому назад, в тот миг, когда он склонился над колыбелью.

— Спокойной ночи, Наоми, — отрывисто сказал он.

— Филипп…

— Да?

— Филипп, ты не останешься?

— Нет, Наоми… К чему?

Пауза.

— Иногда ты бываешь похож на свою мать, Филипп.

Он вышел и, только спустившись до половины шаткой лестницы, спохватился, что забыл надеть пальто. Когда, вернувшись, он открыл дверь квартиры, из спальни донесся заглушенный звук рыданий.

Наоми не сделала сцены. Она не плакала, пока он не ушел, потому что старалась ему угодить.

10

Стояла ясная, морозная ночь. Луна заливала голубым сиянием угрюмые дома Низины. Снег скрипел и жалобно стонал под ногами. Звезды, хоть и яркие, казались бесконечно далекими. Облачко пара вилось за Филиппом.

На железнодорожных путях и на прилегавших к ним улицах было пусто и безлюдно. Дома чернели темными провалами окон. Костры и груды домашней рухляди исчезли, и вместе с ними исчезли жалкие, дрожащие женщины и дети. Около Хенесси, по обыкновению, было светло и шумно, раздавались нестройные звуки оркестриона вперемежку с хриплыми голосами пьяных. Шум и свет болезненно подействовали на Филиппа. Острое, мучительное сознание одиночества охватило его.

Это чувство сменилось неясным страхом, когда он вошел в ворота парка. Черные тени от голых, мертвых деревьев лежали поперек аллеи. Холодное безмолвие царило кругом. Разбросанные там и сям статуи, — Книдская Венера, Аполлон Бельведерский, чугунный Эрос — покрылись шапками смерзшегося снега. Высокие, узкие окна замка были закрыты шторами и темны. Только в угловом окне виднелись полоски света. Там, может быть, Лили Шэн с минуты на минуту ожидала кончины матери.

В конюшне стояла тишина, нарушаемая только стуком копыт старых лошадей в их стойлах. Печка у Филиппа в комнате еще топилась. Уютная теплота исходила от нее. Голая, пустая комната была мила сердцу Филиппа. Впервые за всю свою жизнь он чувствовал себя дома. Эта комната была для него монашеской кельей, лишенной всего, что может отвлечь человека от созерцания великой тайны.

Не зажигая лампы, Филипп стоял у окна, потрясенный красотой развернувшейся перед ним картины. Вдали, под тенью одного из семи холмов, горело ярким заревом пламя доменных печей завода «Юпитер». Мысленно он представлял себе до мельчайших деталей все, что там происходит, — согнутые спины почерневших от копоти людей, пляшущие на стенах тени, пылающие зевы печей, сердитое шипенье и клокотанье расплавленного металла.

Остальные мастерские и заводы были попрежнему погружены во мрак. Только там и сям, как красные глаза спящих в бархатной темноте гигантов, горели зажженные сторожами костры. Изредка тишину прорезывал дикий вопль локомотива, и у подошвы холма мелькала длинная, освещенная изнутри змея поезда.

Филипп вдруг почувствовал радость от того, что он один, ибо одиночество вливало странный покой в его душу, тот покой, что впервые познал он в Мегамбо, бродя на рассвете на берегу озера. Все его горести и несчастья ушли куда-то в бесконечную даль. Никто, даже Мэри Конингэм, никто не существовал для него в этот миг. Да, даже Мэри Конингэм… Равнодушно повторял он ее имя. Даже Мэри не могла смутить его неземной покой. Словно тело его исчезло и остался один бесплотный дух. Долго, бесконечно долго, казалось ему, стоял он у окна.

Вдруг он очнулся. Одиночество было нарушено, — в парке кто-то бродил под холодным сиянием луны. Он всмотрелся внимательней и увидел, что это женщина с непокрытой головой, закутанная в меха и ничуть непохожая на призрак. Она ходила взад и вперед по опустошенному, мертвому английскому садику, тоже населенному тенями, тенями лаванды, мяты, гвоздики, примул, — давно погибших цветов, убитых ядовитой копотью заводов.

Он догадался, кто эта женщина. Это, конечно, Лили Шэн, вышедшая из душных, мрачных комнат подышать морозным воздухом. Вскоре она круто повернула и, пройдя по глубокому снегу, скрылась в дверях огромного, темного дома.

Филипп улегся на железную койку. Но заснул он только под утро. Долгие, долгие часы ночи он провел без сна, уставившись в узор на потолке, нарисованный теплым отсветом печки. И постепенно он понял, что целый новый мир родился в нем, мир, который принадлежал ему одному, в который никто не мог проникнуть. Этот мир возник в тот час, когда он стоял у окна, озаренного равнодушным светом луны. Он уснул спокойно, зная, что на время избавился от Наоми, от Эльмера, от тети Мабель, ото всех, даже от своей матери.

А на следующий день, около полудня, Юлия Шэн уснула сном, от которого ей не суждено было проснуться. Старый Эннери принес это известие Филиппу, плача как ребенок.

— Это конец, мистер Даунс, конец, говорю я вам. Все кончено, и я сам, наверное, не долго протяну. Теперь все будет по-другому.

Весь этот день Филипп провел перед мольбертом, стиснув зубы и работая, как бешеный. Но все его попытки перенести на полотно то, что видел он накануне в мертвом парке и в безмолвной пустыне заводов, были тщетны. Когда стемнело и поневоле пришлось прервать работу, на полотне виднелись только бесформенные пятна.

В восемь часов вечера Филипп пошел дежурить на Фронт-стрит, так как у Наоми была спевка.

11

Спевки происходили в здании церкви в той комнате, где по воскресеньям занимались дети не старше шестилетнего возраста. Большая, унылого вида комната была украшена хромолитографиями на библейские темы. По середине полукругом стояло дюжины две крохотных стульчиков, заменявшихся в дни спевок стульями для взрослых членов хора.

Наоми явилась рано и, открыв дверь своим ключом, зажгла газ и села за пианино. В квартирке на Фронт-стрит не было рояля, поэтому она немедленно начала играть, чтобы размять пальцы и наверстать потерянное. Музыкальности в ней не было ни на грош, но музыка служила для нее тем, чем вино является для известного склада людей: музыка распахивала настежь двери той тюрьмы, в которой вечно были заключены ее эмоции. Играла она с каким-то ожесточением, извлекая из несчастного инструмента каскады резких, трескучих звуков и ничуть не смущаясь диссонансами и причудливыми гармоническими узорами. Сегодня она играла наизусть один за другим свои любимые гимны, перейдя, под конец, к самому излюбленному — «Господь предвечный», всегда несказанно ее волновавшему. Сочные, ликующие звуки этого гимна наполняли ее душу героическими чувствами. Она почему-то воображала себя варварской царицей, в роде царицы Савской, верхом на слоне, окруженной телохранителями и слугами. При этом царица Савская оказывалась странным образом похожей на сильно раскрашенную блондинку, виденную ею однажды на улице, когда прибывший в город цирк устроил шествие по городу. Блондинка восседала на слоне и рекламировалась в качестве премированной красавицы, получившей приз в десять тысяч долларов. Но, заканчивая «Господа предвечного», Наоми неизменно испытывала меланхолический упадок духа и угрызения совести от сознания своей порочности. После таких музыкальных оргий окружающий мир становился еще безотраднее и невыносимее.

В этот вечер Наоми изливала в звуках все бурные переживания последних дней, — всю свою ненависть к Эмме, весь страх перед новой фазой своей жизни и, больше всего, свои страстные, наполовину порочные чувства к Филиппу. Громкими, гулкими от неумеренного пользования педалью звуками она говорила о том, чего ни за что в жизни не выразила бы словами, — о том, как при виде стоявшего у колыбели мужа у нее закружилась голова от горячего, сладострастного чувства, о том, как иногда она едва сдерживала желание упасть перед ним на колени и биться головой об пол от горя, о том, как она просыпалась среди ночи и ломала руки, жаждавшие коснуться его лица и мягких черных волос. И в звуках гимна все мечты ее облекались в плоть и кровь. Она на самом деле была царицей Савской, а Филипп — ее возлюбленным, в одежде воинов Моисея, возвращающихся (на хромолитографии) из Земли Обетованной. А иногда, в особенно порочные мгновения, она представляла себе Филиппа таким, каким видела его в ту ночь, когда гремели там-тамы, а он, полунагой, стоял у догоравшего костра. — Таким она видела его сегодня. И желая как можно дольше не расставаться со своим страстным, пьянящим чувством, она во второй раз сыграла и спела гимн своим громким деревянным голосом.

Наконец, последняя нота, удлиненная энергичным нажатием педали, замерла в воздухе. Наступила мучительная реакция. Разбитая и обессиленная, Наоми уронила голову на клавиши. Слезы душили ее, но нельзя было плакать, потому что каждую минуту могли прийти. И вдруг чья-то рука коснулась ее плеча и знакомый голос произнес:

— Это было великолепно, миссис Даунс! Такая музыка приближает человека к богу.

Голос принадлежал преподобному Кэстору. Неслышно вошел он в комнату и, сидя в углу, слышал, как она оскверняла святость гимна своими плотскими чувствами. Она пыталась овладеть собой и, потупясь, украдкой вытерла слезы и высморкалась. Но это не помогло: когда она подняла голову, Кэстор увидел явные следы слез. Она покраснела от стыда, и румянец сделал ее почти хорошенькой.

— Что с вами? Вы плакали?

— Да… — она запнулась и покраснела еще сильней. — Да… я не могу себя побороть. От этого гимна я всегда плачу.

Костистая, тяжелая мужская рука легла ей на плечо.

— Не надо плакать, миссис Даунс… Не надо плакать. Ведь гимн этот — такой радостный.

«Она выглядит, — думал он, — такой молоденькой, такой жалкой и несчастной. Если б можно было утешить ее, посадить к себе на колени, как ребенка…».

— Я смотрел на ваше лицо, пока вы пели, — сказал он. — Прекрасное, одухотворенное лицо, полное радости, ликования и экстаза… лицо человека, озаренного видением.

«Я порочна, страшно порочна», думала Наоми. Но вслух она неожиданно для себя сказала:

— О, я так несчастна!

— Но почему, Наоми?

Он нечаянно назвал ее по имени — и испугался. Мысленно он всегда называл ее так, словно она была его дочкой, и вот мысль неожиданно претворилась в слово. Он понял, что это слово не осталось незамеченным ею, потому что она покраснела и избегала его взгляда. Его вопрос остался без ответа.

— Миссис Даунс… извините меня за… это. Это значит только, что я… что я… одним словом, я всегда думаю о вас, как о Наоми, потому что вашу свекровь я называю миссис Даунс.

— Я понимаю, — ответила она, глядя в сторону. — Ничего, пожалуйста, называйте меня так, если хотите, но только не в присутствии других. Может быть, я буду чувствовать себя тогда не такой одинокой…

Тут дверь заскрипела, и вошла миссис Вильберт Фипс. Преподобный Кэстор начал перебирать стопки нотных тетрадей, а Наоми застучала по клавишам с истерической силой.

— Добрый вечер, миссис Фипс.

— Добрый вечер, мистер Кэстор.

— Я как-раз выбираю гимны на воскресенье.

— Мы давно не пели «Утро, утро золотое».

— Но ведь это пасхальный гимн!

— Однако, раньше мы его не раз исполняли и в других случаях. Он такой трогательный!

Наоми остановилась, оборвав бурный пассаж.

— Как вы находите, миссис Даунс?

— Я думаю, будет очень хорошо. Этот гимн такой радостный.

Постепенно собрался весь хор. У каждого певца и певицы была своя излюбленная песнь. Наоми, смущенная и растерянная, подчинилась большинству. Было ясно, что руководить хором она будет только номинально. Одиннадцать любителей и любительниц музыки заняли свои места. Зашуршали ноты, и Наоми, волнуясь, ударила по клавишам и запела:

Утро, утро золотое!

Звезды гаснут, рой за роем.

Гимн сменялся антифоном, и чем дальше, тем громче становилось пение, казавшееся положительно неприлично ликующим в столь строгом и целомудренном помещении. Наконец, когда часы прозвонили одиннадцать, оргия звуков закончилась. Наоми собрала ноты, и, поболтав немного на прощанье, певцы и певицы разбрелись по домам, кто попарно, кто — поодиночке. Они провели приятный вечер и были чрезвычайно довольны. В угрюмом городе аспидно-серых домов еженедельные спевки являлись единственным источником эмоций. Вопреки благочестивым словам гимнов, они были чем-то в роде языческих празднеств, щекотавших нервы участникам обоего пола. После одной из таких спевок миссис Суитерс убежала с казначеем графства, бросив мужа, престарелую мать и троих детей…

Ноты хранились на шкафу, стоявшем в кабинете преподобного Кэстора. Наоми поспешила отнести их туда, пока все еще не разошлись. Но ящик застрял и не поддавался всем ее усилиям. Тем временем певцы и певицы постепенно расходились. Она слышала их шаги за дверью.

— Тише, Ханна, подождите, пока мы выйдем, — раздался возбужденный голос миссис Фипс, затем стук закрывшейся двери. Наоми отчаянно тащила и дергала ящик. Дверь хлопнула еще раз, потом в третий раз… Наоми, сама не зная почему, считала, сколько раз она закрывалась… Десять раз. Значит, все ушли, она осталась одна. Вдруг она почувствовала, что должна уйти до прихода Кэстора. Не могла она остаться с ним наедине в кабинете, не могла. Под влиянием безотчетного страха, она выпустила ноты из рук и метнулась к выходу, но в эту минуту преподобный Кэстор показался в дверях. Остановившись на пороге, он смотрел на нее странным взглядом своих добрых серых глаз.

— Что с вами, Наоми? — мягко спросил он. — Я вас испугал?

От усилий выдвинуть ящик ее шляпа съехала назад, волосы растрепались. Бледное лицо опять раскраснелось.

— Нет. Я просто не могла открыть этот гадкий ящик.

— Я сейчас попробую.

Теперь ей невозможно было уйти, — не могла же она пуститься бегом к двери мимо Кэстора. Это вышло бы слишком смешно. Кроме того, она и не хотела уходить… Она села в кресло и поправила волосы. Мистер Кэстор молча нагнулся, собрал с пола рассыпавшиеся ноты и затем легко одной рукой открыл ящик. Наоми увидела это с холодным ужасом. Ящик точно предательски издевался над нею.

Она поспешно встала с кресла и забормотала:

— Право, я никак не могла его открыть. Право, не могла… как ни старалась. (Ведь он подумает, что она это нарочно устроила).

— Да, я знаю, — мягко сказал Кэстор, — это странный ящик, — иногда вдруг застревает. — Он потер руку об руку. — Да, вот это я называю настоящей спевкой. Нам давно нужен был такой человек, как вы, Наоми, чтобы вдохнуть в них жизнь. Под вашими пальцами фортепиано, положительно, говорит.

Наоми потупилась.

— Я сделала все, что могла. Надеюсь, они остались довольны.

— Вы превзошли самое себя, дитя мое.

Наступило довольно неловкое молчание.

— Ну, я должна итти, — нервно бросила Наоми и направилась к двери.

— Я провожу вас, Наоми. Хочется подышать свежим воздухом.

— Нет, нет, не надо, — вырвалось у нее с истерической ноткой в голосе.

— Но там, около железной дороги, небезопасно.

— О нет, я не боюсь.

Она медленно двигалась к двери.

— Право, Наоми, я с удовольствием пройдусь. Разве это расстояние для здорового мужчины?

— О, дело совсем не в этом, — она с минутку поколебалась. — Я не могу объяснить, но ведь… Ведь вы никогда не провожали миссис Тимпкинс… и вот если нас кто увидит… вы понимаете.

Кэстор опустил голову, — и из груди его вырвался тяжелый вздох. Душу раздирающий вздох, полный разочарования, горя и разбитых надежд.

— Да, — промолвил он, — да, конечно… Я понимаю.

Дверь закрылась, и Наоми очутилась на улице. Этот вздох все еще раздавался у нее в ушах. Он преследовал ее по пятам, когда она, задыхаясь от быстрой ходьбы, спешила под гору. Ей было жаль пастора, такого доброго, хорошего человека. И совершенно неожиданно она расплакалась тихими, печальными слезами.

12

Подозрение, посеянное тетей Мабель в душе Эммы, дало пышные всходы и, в конце-концов, приняло форму твердого и непоколебимого убеждения. Где бы Эмма ни бывала, чем бы она ни была занята, мысль о Мэри Конингэм не оставляла ее ни на минуту. И постепенно она нарисовала себе всю картину.

Конечно, Мэри Конингэм — ключ к разгадке всего. Мэри никогда не бывает в церкви, — ясно, что она повлияла в этом смысле на Филиппа. Мэри — или мысль о ней — вселила в Филиппа фантастическую идею поступить рабочим на завод, — ведь в трущобах Низины они могли свободно встречаться чуть ли не каждый день. А чего только в этой грязной клоаке не происходит! Наверное, истинная правда, что Ирена Шэн была любовницей этого здоровенного русского, который имел наглость явиться к ней, Эмме Даунс, во время болезни Филиппа. Конечно, каких только оргий не видят в своих стенах дома Низины!

И, пожалуй, в Мэри Конингэм лежит причина поведения Филиппа по отношению к Наоми. Мужчина не отказывается с такой легкостью от близости с женой, если у него нет другой женщины. Это противоречит мужской природе. Женщины, конечно, другое дело. «Ведь я все эти годы — размышляла Эмма, — жила без мужа и даже не помышляла о втором браке». Здесь, безусловно, сказалась кровь Джэзона. Филипп имел перед глазами пример отца…

А теперь Мэри, вероятно, встречается с ним по вечерам в той комнате над конюшней, а может-быть — и днем, потому что ничто не мешает ей приходить и уходить, когда вздумается. Никому из проходимцев Низины нет до этого никакого дела, в особенности теперь, в разгар стачки. Шэны, конечно, даже и не заметят такого пустяка. Их замок всегда был чем-то в роде публичного дома, а после смерти старухи он потерял и последние следы респектабельности.

Некоторое время Эмма носилась с мыслью, пойти к Филиппу и заставить его разойтись с Мэри Конингэм. Конечно, она смело может говорить о таких вещах с сыном, которому она заменила отца. И ведь должны же быть в его душе основы той здоровой нравственности, которую она всю жизнь старалась ему привить. Нужно только пробудить его лучшие инстинкты.

Дважды Эмма пускалась-было в путь по направлению к замку и раз дошла даже до моста, но мужество ей изменило, и пришлось повернуть обратно. «Нет, немыслимо говорить с ним об этом», повторяла она себе, вспоминая разговор в ресторане и всю тщетность ее доводов, разбивавшихся об упорство сына. Две ночи под ряд Эмма провела без сна, горько плача от жалости к самой себе.

Зато в одном отношении произошла перемена: огорчения с Филиппом вытеснили все ее колебания в вопросе о браке с Мозесом Слэдом. Усталая и измученная, она часто опускалась на колени перед кроватью и благодарила бога за то, что он послал ей такого прекрасного человека. Через два месяца они обвенчаются, и тогда… тогда она поделится с ним своими горестями. Теперь это невозможно, потому что количество этих горестей может еще, чего доброго, отпугнуть его…

Однажды днем, после ухода Мозеса Слэда, метавшего, по обыкновению, громы и молнии по адресу Крыленко, Эмма сидела за своей ширмой, глядя невидящими глазами в окно. Машинально начала она убирать со стола, как в те дни, когда ресторан был еще скромной закусочной, и ей приходилось самой прислуживать клиентам.

«Что это со мной? — размышляла Эмма. — Где моя сила воли? Нужно взять себя в руки и действовать. Остается одно?.. Да, это единственный выход. Нужно переговорить с Мэри Конингэм, — встретиться с нею лицом к лицу и узнать всю правду. Филипп — мой сын. Я дала ему жизнь, и мое право и обязанность — спасти его».

Она почувствовала прилив лихорадочной энергии. Нельзя, твердо сказала она себе, сидеть сложа руки и наблюдать, как рушится все здание твоей жизни. Да, она спасет Филиппа. Она умрет в уверенности, что он станет епископом. Она выйдет замуж за Мозеса Слэда, переедет в Вашингтон и примется там за дело избавления страны от хаоса, пьянства и стачек. И в конце концов, она, как всегда, добьется торжества всех своих стремлений. Период слабости и апатии прошел. Она должна действовать. Она будет действовать, чего бы ей это ни стоило. Она спасет Филиппа и самое себя.

Словно в бреду, схватила она жакет и шляпу и выбежала из ресторана.

На дворе началась оттепель, и на мостовой лежал глубокий слой талого снега. Эмма всю дорогу мчалась почти бегом и до колен замочила ноги. Лицо ее налилось кровью и покрылось испариной, когда она, наконец, подошла к дому Мэри Конингэм.

Мэри была наверху со своими детьми. Служанка попросила Эмму подождать в гостиной. Она присела в мягкое кресло розового дерева, вытерла разгоряченное лицо и поправила шляпку. Хотя в комнате было тепло, но она производила впечатление прохладного места. Холодком веяло от массивной строгой мебели, от тяжелой мраморной плиты камина, от старинных хрустальных канделябров, от огромного зеркала в посеребреной раме. Вся комната (претенциозная и старомодная, со злостью решила Эмма) оказывала на нее чрезвычайно странное действие, понижая ее настроение и смягчая гнев, еще недавно бушевавший в ее груди, как пламя в недрах заводской домны. Она вдруг почувствовала себя разбитой и близкой к отчаянию.

«Как это похоже на Мэри, — подумала она, — заставляет ждать пожилую женщину. Она, очевидно, знает, почему я пришла».

Эмма нервно застучала каблуком по ковру, затем встала и начала ходить взад и вперед по комнате, как-будто желая энергичными движениями сбросить с себя успокаивающее влияние обстановки. На минуту она остановилась перед овальным портретом матери Мэри, очень интересной шатенки с живыми глазами. Такой была бы Мэри, не выйди она замуж за Джона Конингэма…

В эту минуту в комнату вошла Мэри, бледная и немножко взволнованная. «Она знает, почему я пришла, — опять мелькнула мысль у Эммы, — и совесть ее неспокойна. Она меня боится».

— Извините меня, миссис Даунс, — сказала Мэри, — дело в том, что моя золовка ушла, и я не могла сойти вниз, пока не уснут дети.

Ее голос, странным образом, оказал на Эмму такое же действие, как и комната. Своей мягкостью он, казалось, в корне подрывает ее уверенность в себе и в своей правоте. Чувствуя, что если не взяться за дело сразу, то ничего не выйдет, Эмма собралась с духом и выпалила:

— Я пришла к вам из-за Филиппа. Вы, как мне известно, им интересовались. — Мэри не возразила. — Не могу понять, что с ним случилось. Он так изменился… совсем стал непохож на себя.

— Да, он стал совсем другим… Может-быть, он теперь более счастлив.

— О нет, он далеко не счастлив. Разве можно говорить о счастьи, когда человек находится в таком душевном состоянии?.. Ведь он забыл бога… Что-то или кто-то владеет его душой.

По гладкому лбу Мэри прошла хмурая тень. Она точно ждала, ждала чего-то…

— Пожалуй, я неверно выразилась. Я хочу сказать, что он, повидимому, стоит на более твердой почве.

— То, что он делает, вы называете «твердой почвой»?

— Он делает то, к чему стремится.

— Он сам не знает, что ему нужно.

— Я хочу сказать, что он теперь больше похож на настоящего, подлинного Филиппа.

Пальцы Эммы нервно забарабанили по ручке кресла.

— Не понимаю, о чем вы говорите. Если вы хотите сказать, что прежний Филипп не был настоящим, то это сущий вздор. Неужели вы осмелитесь утверждать, что я, его мать, давшая ему жизнь, что я не знаю «настоящего» Филиппа?

Эмма явно «взвинчивала себя». Мэри ответила не сразу.

— Да, если хотите знать правду, миссис Даунс, — наконец сказала она как-то напряженно спокойно, — я думаю, что вы совсем не знаете Филиппа. В этом все дело. Вы его никогда не знали.

Эмма задохнулась и на минуту лишилась языка.

— Вы понимаете, что говорите? Никогда я ничего подобного не слыхала! Да разве вы знаете, кем мы были друг для друга — Филипп и я?

И тут Эмма пустилась в длинный рассказ о духовной близости, всегда существовавшей между ними, и о тех жертвах, которые она принесла ради сына. Речи, казалось, не будет конца, и слушая ее, Мэри думала: «Так она, вероятно, с ним всегда разговаривает. Вот почему он не может освободиться от ее влияния». Она почувствовала, что ненавидит Эмму. И услышала, как та обронила ледяным тоном:

— Конечно, в одном отношении вы знаете его лучше, чем я, — в одном отношении.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы прекрасно понимаете, вы… вы, похитившая его у меня и у жены.

Пальцы Мэри впились в обивку кресла. Ею овладело дикое желание наброситься на Эмму, рвать ее за волосы, задушить ее. «Нет, нет, — вихрем неслось в ее мозгу, — во что бы то ни стало нужно сохранять спокойствие. Она хочет вывести меня из себя, поставить меня на одну доску с собой. Но, ради Филиппа, мне нельзя терять голову». Все ее мускулы напряглись от усилия овладеть собой.

— Миссис Даунс, — удалось ей произнести спокойным голосом, — вы говорите чепуху. Я думаю, вы слегка сошли с ума.

— Я сошла с ума? Недурно сказано!

— С тех пор, как Филипп приехал, я виделась с ним один только раз. Это было в день моей встречи с вами. И я не пыталась его разыскать. Он сам пришел ко мне.

— Вы думаете, я этому поверю?

— Это правда. Мне решительно все равно, верите вы или нет.

— Я хочу, чтобы вы оставили его в покое.

Мэри вдруг встала с места.

— Я хотела того же. Я твердо решила больше с ним не встречаться, но теперь — теперь я не оставлю его в покое. Он был бы моим, если б не вмешались вы. Он всегда был моим, и я нужна ему, только я могу его поддержать. Нет, теперь я не оставлю его в покое!

Она зарыдала и выбежала из комнаты. Эмма осталась сидеть на диване, чувствуя себя одураченной. Она была уверена, что Мэри не вернется, но, тем не менее, еще долго сидела в тихой, спокойной комнате, ибо такое поведение диктовалось ей сознанием собственного достоинства. Наконец, смущенная и сбитая с толку, она встала и вышла на улицу.

Визит, оказался больше, чем неудачным. Но, утешала себя Эмма, она сделала все, что могла, для спасения своего сына. Пройдя несколько домов, она заметила, что забыла перчатки, и круто остановилась, но затем двинулась дальше. Это, в сущности, мелочь. К тому же, перчатки-то старые.

Наверху, в той комнате, где ее дети спали в своих кроватках, Мэри лежала ничком на постели и рыдала. До сих пор ее любовь казалась ей чем-то далеким и безнадежным. Но теперь все изменилось, и из робко лелеемой мечты она превратилась в невыносимо близкую реальность Мэри как-то по-новому увидела Филиппа, того Филиппа, которого она может коснуться, о котором она может заботиться, с бесконечной нежностью, напрасно растраченной на Джона Конингэма. И больше всего на свете захотелось ей излить на него свою любовь и нежность. Она почувствовала, что он должен принадлежать ей всецело, что это — единственный способ вырвать его из рук той ужасной женщины. Если она душой и телом отдастся Филиппу, она спасет его. «Он мой, — повторяла она, всхлипывая, — он мой, мой дорогой, любимый Филипп». Какое ей дело, спрашивала она себя, до сплетен, до тех мерзких пересудов, что ждут ее впереди? Она нужна ему, и он — ей, вот и все. Так было в те дни, когда они были детьми, так будет, когда они состарятся. И вдруг ее охватил страх, — ведь старость не за горами, и годы летят стрелой. Она почти слышала их жуткий бег. Нет, так дальше не может продолжаться.

Мэри была умная женщина, и потому, приняв решение, она сразу успокоилась и холодно взвесила все вытекающие из него последствия. Она была к ним готова. Она знала, что должна помочь Филиппу, должна избавить его от той безнадежной путаницы, из которой он не умел найти выхода. А все остальное неважно.

В это время младшая девочка завозилась во сне и открыла глазки. Радость горячей волной прилила к сердцу Мэри; порывисто наклонившись, она поцеловала ребенка и прошептала:

— Твоя мама, Кони, гадкая женщина.

Девочка рассмеялась, и Мэри рассмеялась вместе с нею, ибо светлый мир вдруг снизошел в ее душу.

13

Утро того же дня Филипп провел среди палаток, где жили стачечники в слякоти тающего снега. Он делал наброски, зарисовывая то одну сценку, то другую — несколько линий, красноречивей говоривших о горькой нужде несчастных, чем потоки жалких слов.

Его рисунки еженедельно появлялись теперь в «Рабочем журнале» на фоне столбцов обличительных речей и передовиц. Он выбирал в качестве такого фона то речь председателя правления заводов, речь, полную ссылок на Христа и призывов прекратить стачку и положить начало мирной эре на земле, то обращение губернатора штата, робкого и глуповатого господина, кому суждено было стать впоследствии президентом Соединенных Штатов. Но больше всех страдал Мозэс Слэд, потому что его напыщенные, трескучие речи давали неистощимую пищу для насмешек. На ряду с пропагандой карандашом Филиппа все сильней захватывала работа над собой. В комнате над конюшней все стены постепенно покрылись его рисунками на клочках газет и на оберточной бумаге. Он работал, как одержимый, по целым дням не выходя из комнаты. Бывали минуты, когда он забывал даже о существовании Мэри Конингэм. Но два раза в неделю он честно ходил посидеть с близнецами, чтобы Наоми могла посещать спевки. Он знал, что это единственная радость, которую он может ей доставить.

Участие в хоре, повидимому, давало ей большое удовлетворение. Мало-по-малу она начала привыкать к мужу, единственной ролью коего было няньчить детей, но тем не менее она все еще трогательно старалась ему «угодить». Она делала героические усилия аккуратно одеваться и поддерживать порядок в квартире (хотя ему частенько приходилось посвящать все время своего дежурства около близнецов приведению в порядок комодов и разборке грязного белья) и больше не заводила разговора о его возвращении в лоно семьи. Одно только было плохо: она не могла справиться с ревностью.

Например, она спрашивала его, какой вид имеют хоромы замков Шэнов, или так ли красива Лили Шэн, как о ней говорят. Однажды она даже отважилась спросить о Мэри Конингэм. Он отвечал, что никогда не был в замке, что видел Лили Шэн только раза два или три в парке и что разговаривал с Мэри Конингэм только один единственный раз со времени их возвращения из Африки.

Итак, все то утро Филипп проработал в Низине. Он пообедал вместе с Крыленко в палатке, где бездомным стачечникам раздавали суп и кофе с хлебом, и, вернувшись к себе в комнату, бросился на кровать и моментально заснул. Долго ли он спал — неизвестно, но проснулся он от странного чувства, что кто-то вошел в комнату. Он лежал, не шевелясь, все еще не вполне отделавшись от тумана сонных грез, и только постепенно дошло до его сознания, что за ширмой кто-то легкими шагами ходит по комнате. Он поднялся, отодвинул ширму и увидел, кто был таинственным гостем. В тени около окна стояла Лили Шэн и внимательно разглядывала рисунки. Без шляпы, в нимбе золотистых волос, небрежно собранных на затылке, она придерживала рукой наброшенное на плечи меховое манто. Услыхав его шаги, она медленно обернулась и промолвила:

— О! Я думала, что здесь никого нет.

Голос был мягкий и музыкальный, как нельзя лучше подходящий к такому лицу. Звук этого голоса сразу заставил Филиппа сообразить, что вид у него, вероятно, довольно забавный: волосы взъерошенные, глаза заспанные. К тому же, он был без пиджака. Разговаривая первый раз в жизни с такой женщиной, он почувствовал себя неотесанным, угловатым мальчишкой, — так спокойно и уверенно держала она себя. Повидимому, ей и в голову не пришло извиниться.

— Я… я спал, — пробормотал он, безуспешно стараясь пригладить волосы.

Она улыбнулась.

— Я не заглядывала за ширму. Эннери мне сказал, что вы еще не приходили:

Но улыбка противоречила словам и говорила: «За ширму я заглянула. Я знала, что вы здесь».

Тоже впервые в жизни, Филипп испытал мучительное желание узнать, какой у него вид во время сна. Он почувствовал, что краснеет.

— Пустяки, — сказал он, — ведь, в конце концов, это ваша конюшня.

— Я не хотела вам мешать. Я пробыла здесь дольше, чем хотела, но… видите ли, — она указала жестом на рисунки, — я нашла их гораздо интереснее, чем предполагала. Я знала о вас со слов сестры… но увидела не то, что ожидала. Они во много раз лучше… Видите ли, я не верю в наш город. Что может быть доброго из Назарета?

Филипп слегка задрожал. Он никому еще не показывал своих рисунков, кроме Крыленко, для которого все они были одинаковы постольку, поскольку дело шло об агитации. И вот дама, столько повидавшая на своем веку, заинтересовалась ими! Все неприятности и невзгоды Филиппа куда-то улетучились, он стал робким и беспомощным, как ребенок.

— Не знаю, хороши ли они, или нет, но только… я должен их рисовать, я не могу жить без этого.

Лили остановилась перед полотном, над которым он бился столько времени перед видом на Низину из окна его комнаты. Она еще раз улыбнулась, глядя на Филиппа.

— Это немножко сумбурно, но здесь что-то есть от правды. Низина имела такой вид однажды в лунную ночь. Это было не так давно. Я поздно гуляла по саду… после полуночи. И видела подобную картину.

Она присела на один из стульев у печки.

— Вы разрешите мне еще немножко побыть и поговорить с вами?

— Конечно.

— Тогда сядьте, — сказала она.

Тут Филипп вспомнил, что все еще стоит без пиджака. Торопливо схватил он его, надел и сел на стул. Голова его пылала. Никогда он не видел никого похожего на эту даму. Она была совсем не такой, какой должна была быть, по его мнению, женщина с прошлым. В ней не было ничего вульгарного, ничего наглого и вызывающего, — словом, ничего того, что ей приписывали в городе. Было ей, вероятно, лет под сорок, но от нее веяло свежестью омытого росою утра. В ее красоте, в ее голосе, в ее манере держать себя было что-то волнующее, бросавшее трепетный отсвет на все окружавшее ее. Все казалось возможным в присутствии такой женщины.

— Что вы намерены с этим делать? — спросила она.

— С чем?

Она жестом указала на его работы.

— Со всем этим.

— Не знаю… Я хочу работать до тех пор, пока не найду то, что здесь таится, и не выражу в красках… Здесь — то-есть в заводах, в Низине… А затем… когда-нибудь… я вернусь в Африку… Видите ли, я был в Африке… Когда-то я был миссионером.

Он ожидал, что этой светской женщине покажется смешным бывший миссионер. Но она не смеялась. Она смотрела на него, обхватив руками колени, и вдруг он заметил, что эти белые и без единого кольца руки поразительно красивы. Он едва сдержал желание схватиться за карандаш и нарисовать эти прекрасные мраморные руки.

— Расскажите мне об Африке… — попросила она.

И вот, он рассказал ей все, рассказал с таким жаром, с каким никому, даже Мэри Конингэм, не говорил об этом. Когда он окончил свой рассказ, она проговорила, глядя в огонь и не улыбаясь:

— Да, я все это понимаю. Никогда во мне не было ни религиозности, ни мистики, но я хорошо знаю мою сестру, Ирену. Я лично совсем другая. Вы, вероятно, обо мне слыхали… Я просто живу и стараюсь взять все от жизни, — от единственной жизни, в существовании которой я уверена.

— Так вот, — продолжал Филипп, — я хочу, когда выучусь как следует, вернуться туда и рассказать красками и линиями о том очаровании, которым для меня полна Африка. Я, наверное, похож на ту англичанку, лэди Миллисент… я говорил вам о ней. Она говорила, что многие не могут бороться с таинственными чарами Африки.

Он умолк, и весь его страх перед нею исчез. Он узнал ее лучше, чем кто другой, потому что она чудесным образом его понимала, понимала даже то, что он не выражал словами. Тоска по знойным дебрям нахлынула на него бурной волной. Ему захотелось сейчас, немедленно, очутиться там, среди болот, поросших тростником. Процессия черных, как уголь, красавиц прошла перед его глазами где-то за спиной Лили Шэн.

Она вынула папиросу из лакированного портсигара.

— Вы ничего не имеете против?

— Нет, что вы!

Он любовался ею. В мягких линиях ее тела, в стройной ноге, закинутой на другую, в мехах, небрежно отброшенных на плечи, в изгибе руки, лежавшей на коленях, — было совершенство композиции, задуманной и выполненной великим художником.

Филипп собрал все свое мужество.

— Я хочу вас нарисовать, — сказал он, залившись краской, — я хочу написать с вас портрет.

Она сделала едва заметное движение и улыбнулась.

— Нет, — быстро проговорил он, — не шевелитесь! Так, как есть…

— Пожалуйста, но ведь уже почти стемнело.

Он схватил карандаш и бумагу и быстро, как в палатке, где кормили стачечников, начал набрасывать контуры. «Нужно спешить, — думал он, — пока она здесь, пока не уехала обратно в свой Париж».

Казалось, Лили забыла о нем и сидела, замерев, не отрывая глаз от огня. Окурок папиросы дымил, зажатый между ее длинными пальцами. Покоем веяло от ее позы — и грустью. У Филиппа было такое чувство, будто она забыла о его существовании.

Он работал с лихорадочной быстротой, но на бумагу ложились уверенные четкие линии, и с каждым взмахом руки он чувствовал, что рисунок удается. Он запечатлеет ее навсегда на этом листке бумаги. Вдруг он услышал, что кто-то вошел в конюшню и быстрыми шагами подымается по лестнице. Он продолжал работать, подгоняемый страхом, что если теперь ему помешают, то эта вещь так и останется неоконченной. Но он должен ее закончить! Этот рисунок будет его талисманом от отчаяния.

Лили Шэн первая задвигалась, почувствовав на себе, вероятно, чей-то пристальный взгляд. Тогда Филипп обернулся и через раскрытую дверь увидел Наоми. Она стояла на лестнице и не сводила с них глаз. Из-под неряшливо надетой шляпки выбились прямые, как палки, пряди, лицо было красно и лоснилось от пота. На короткий, ужасный миг все трое не шевелились, уставясь друг на друга. Лили Шэн смотрела на нее со скучающим безразличием, но изумление, боль и страх отражались во взгляде Наоми. Вдруг она отвернулась, словно собиралась уйти, не сказав им ни слова. Филипп узнал этот взгляд. Таким взглядом смотрела она на него в тот день, когда леди Миллисент появилась на опушке леса с арабом Али, марширующим под дулом карабина…

Лили Шэн первая вышла из оцепенения. Догоревшая папироса упала на пол. Она раздавила ее ногой. Это движение, казалось, возвратило Наоми к жизни.

— Филипп, — проговорила она, — я пришла тебе сказать, что твой отец вернулся.

14

Первая увидела его сама Эмма. Вернувшись в негодующем и взбудораженном состоянии от Мэри Конингэм, она вошла в аспидно-серый дом и бурно хлопнула за собой дверью. Она готова была пройти через затемненную гостиную, но, как она объясняла впоследствии, «почувствовала», что кто-то есть в комнате. Вглядываясь в темноту, она услышала легкое похрапывание, а затем различила фигуру человека, который разлегся на ее лучшем диване, вытянув ноги на локотник. Он опал с раскрытым ртом, обрисовавшимся под черными нафабренными и тщательно завитыми усами.

Эмма стояла посреди комнаты, а лежавшая в тени фигура выделялась все яснее и яснее, и вдруг Эмма узнала ее… Узнала изящное маленькое тело, одетое с таким фатовством в желтый жилет с чудовищно толстой золотой цепочкой и целой гроздью брелоков. С внезапной болью она узнала даже маленькую, красивой формы руку, не испорченную грубой работой и теперь мирно покоившуюся на краю брюссельского ковра. На миг в ее голове пронеслась мысль: «Я сошла с ума от всех своих огорчений. Мои глаза обманывают меня».

Ей понадобилось много решимости, чтобы подойти к дивану, так как это значило перейти в один миг не просто через брюссельский ковер, а через пустыню двадцати шести лет. Это значило отказаться от Мозеса Слэда и от всего блестящего будущего, которое за минуту до того она предвкушала в уме.

У Эммы не было недостатка в смелости. Может-быть, это была даже не смелость, а просто проявление наполнивших ее теперь жизненных сил. Она подошла к дивану и позвала:

— Джэзон! Джэзон Даунс!

Он не шелохнулся, и вдруг ее пронизала странная мысль, не умер ли он. Эта мысль повергла ее в большое смущение, так как она сама не знала, предпочла ли бы она ненадежного и очаровательного Джэзона тому светлому будущему, которое ожидало ее, как жену Мозеса. Но вдруг она заметила, что шикарная часовая цепочка медленно поднимается и опускается от дыхания.

— Джэзон! — произнесла она снова. — Джэзон Даунс!

Она дотронулась до его плеча. Он медленно очнулся, открыл глаза, потом сел и спустил ноги на пол. Постепенно приходя в себя, он минуту просто сидел и смотрел на нее, гладенький и изящный, как-будто он только-что тщательно закончил свой туалет. Эмму охватили воспоминания. Он всегда был такой: всегда просыпался так по утрам — свежий и бодрый, и каждый волосок лежал у него на месте. Это от помады для волос, которою он всегда пользовался. Теперь, когда он вернулся домой, ей придется надеть салфеточки на мебель, чтобы предохранить ее от жирных волос Джэзона.

Вдруг он осклабился и произнес:

— А! Здравствуй! Это ты, Эмма!

В его усмешке не было растерянности. Это была та самая кокетливая, самоуверенная усмешка, которая застыла навсегда на его портрете.

— Джэзон… Джэзон! Господи! Джэзон!

Эмма не выдержала и неожиданно упала в кресло-качалку. Это было непривычное для нее состояние; она внезапно стала мягкой, безвольной и женственной. Все двадцать шесть лет отлетели от нее, оставив ее беспомощной.

А Джэзон, как-будто он только сегодня утром покинул дом, подсел к ней на ручку кресла и поцеловал ее. Он похлопал ее по руке и сказал:

— Не надо плакать так, Эмма! Я не могу это слышать. Ты расстраиваешь меня.

— Если бы ты знал, как долго я ждала, — всхлипывала она. — Почему ты даже не писал? Почему ты не сообщил мне, что приедешь?

Он, не без гордости, ответил:

— Я хотел сделать тебе сюрприз.

Подведя Эмму к дивану, он сел вместе с ней, поглаживая ее руку и улыбаясь. А она все плакала.

— Сюрприз! — как эхо, повторила она. — Сюрприз… После промежутка в двадцать шесть лет…

Понемногу она стала спокойнее и даже начала смеяться.

— Если бы ты знал, как я ждала тебя! — от времени до времени повторяла она.

— Теперь я богат, Эмма, — сказал он, с оттенком хвастовства. — Я достиг там успеха.

— Где же это… Джэзон?

— В Австралии… Я был там.

— Ты был в Австралии?!

Итак, он вовсе не был в Китае. Это была такая старая история, что Эмма привыкла верить в нее, а теперь она с ужасом увидела, что им придется говорить об этой давнишней выдумке. Он вовсе не был в Китае и не был убит разбойниками. Вот он вернулся и сидит перед ней, и не может же она вечно держать такого человека, как Джэзон, взаперти в доме. Город увидит его…

Она снова расплакалась.

— Ну, ну, Эмма! — пытался он успокоить ее, нежно поглаживая ей руки. — Не принимай этого так близко к сердцу. Ты, ведь, рада, что я вернулся?

— Не знаю… я не знаю. Ты ничего хорошего не заслуживаешь — даже слез, после того как ты так обошелся со своей женой. Не думай, что я плачу от радости по поводу твоего возвращения. Совсем не то. Мне следовало бы выгнать тебя. Я и сделала бы это, будь я обыкновенная женщина.

Ей вдруг стало ясно, что опять ей придется взять все в свои руки, включая Джэзона. Она видела, что он остался таким же никчемным, каким всегда был. Женственная мягкость оставила ее, она вдруг села прямо, высморкалась и сказала:

— Вот как обстоит дело, Джэзон: когда ты уехал, я сказала всем, что ты отправился по делам в Китай; когда же ты не вернулся, я стала говорить, что не получаю от тебя писем, и что, стало-быть, что-то случилось с тобой. Видишь ли, я делала вид, что вначале регулярно имела от тебя известия, потому что… потому что я хотела защитить тебя и потому что… мне было стыдно. Я не хотела, чтобы люди думали, что ты покинул меня после того, как все предостерегали меня против тебя. И тогда Эльмер…

— А как он поживает? — спросил Джэзон, — «разварная баранина», как я называл его.

— Подожди, Джэзон, дай мне досказать. Постарайся слушать меня внимательно. Так вот, Эльмер побудил правительство предпринять розыски…

— Правительство искало меня? Само правительство Соединенных Штатов?

В его голосе звучала удовлетворенная гордость.

— Да… Обрыскали из-за тебя весь Китай.

Джэзон усмехнулся.

— Счастье, что они искали в Китае, когда я все время был в Австралии.

— И тогда решили, что ты убит бандитами… Я надела траур и принялась зарабатывать для себя и Филиппа.

— Что же, старый святоша Эльмер не помог тебе? Я бы не уехал, если бы не знал, что он достаточно богат, чтобы позаботиться о тебе.

— Эльмер скуп, а кроме того, я не хотела, чтобы он жалел меня и все время повторял: «Я говорил тебе!» — каждый раз, когда я попрошу у него хотя бы один доллар.

— А Филипп? Ты еще ничего не рассказала мне о нем.

— Дойдет и до него. Сначала покончим с другим вопросом. Видишь ли, Джэзон, нам нужно что-нибудь предпринять по поводу моей тогдашней лжи… то-есть, собственно, это совсем не была ложь, потому что я прибегла к ней ради тебя и Филиппа, чтобы защитить вас обоих.

— Да, это немного неудобно.

Джэзон посидел минуту молча, стараясь заставить работать свой порхающий ум. Наконец, он сказал:

— Тебе не следовало прибегать к этой лжи, Эмма!

— Я объяснила тебе, что ее вызвало. Если люди не поймут меня, бог поймет.

— Послушай, Эмма, не заводи эту песенку… Я этого и раньше не переваривал… Ты не истекающая кровью мученица.

Она поглядела на него с внезапным подозрением.

— Джэзон, где это ты научился так разговаривать?.. Откуда у тебя все эти странные слова?

— Из Австралии, я полагаю… там мне приходилось иметь дело с людьми невысокого пошиба. — Он внезапно встал. — Эмма, я не могу больше сидеть в темноте. Я не способен рассуждать в могиле.

Он подошел к окну и поднял шторы. Потом огляделся в комнате, наполнившейся угасавшим зимним светом.

— Удивительно, как здесь ничто не изменилось! Все по-старому… — Его взгляд упал на стену над камином. — И ты все еще хранишь мой портрет, Эмма! Это мило с твоей стороны.

Она приготовилась опять заплакать.

— Это все, что у меня было…

Он с восхищением уставился на собственный портрет.

— А ведь и я почти не изменился! Трудно поверить, что этот портрет сделан двадцать шесть лет тому назад.

Он вынул карманное зеркальце и начал сравнивать свои черты с чертами на увеличенной фотографии. Он говорил правду. Время не оставило следов на его гладком благообразном лице. Только волосы поредели, но сохранили свой темный цвет. Глядя на них, Эмма вдруг подумала, что он, вероятно, красит их так же, как и щегольские усы. И внезапно ее охватил страх, что она, пожалуй, кажется теперь старше его.

— Я немного облысел, — сокрушенно заметил он, — но не так уж сильно.

— Джэзон, — строго произнесла она, — Джэзон… прежде всего мы должны обсудить… обсудить… то дело. Кто-нибудь видел тебя?

— Нет, не думаю.

Он спрятал зеркальце с несколько встревоженным видом, так как заслышал старую властную нотку в ее голосе.

— Ты должен что-нибудь придумать… ты в таких вещах ловчее меня.

Он поглядел на нее с беспомощным видом.

— Что же мы можем сказать?.. Допустим, ты скажешь, что я потерял память… что меня ударили по голове. — Вдруг яркий свет озарил его физиономию. — Я, действительно, упал на пароходе вскоре после отъезда. Я свалился с лестницы, и три дня ничего не соображал. От такого падения легко потерять память… Такая вещь могла случиться.

И он обрадованно продолжал:

— Да, я мог потерять память, не знать, кто я и откуда, а потом, через двадцать шесть лет я снова упал… как?.. ну, упал с сеновала на моем ранчо в Австралии! А когда я пришел в себя, я вспомнил все, — вспомнил, что у меня жена в Америке. Это верно, это могло случиться. Я читал о таких вещах.

Слушая его, Эмма сознавала все неправдоподобие этой истории, но она знала, что только героическими мерами можно спасти положение. Чем смелее рассказ, тем лучше. Такие вещи, действительно, случались. И она могла положиться на Джэзона в том, что он придаст этой истории убедительность. Единственная опасность была в том, как бы он не перестарался.

Порхающий ум Джэзона работал проворно.

— Погляди, — сказал он, — вот и шрам!

Он нагнулся и показал жене свое лысое темя.

Эмма укоризненно взглянула на него. Наплыв чувства уже оставил ее, и она снова владела собой.

— Послушай, Джэзон, — сказала она, — я не забыла, откуда у тебя этот шрам. Он был у тебя всегда. Это память о пивной Хенесси.

На секунду он смутился.

— Вот что, Эмма! Не заводи этого разговора в первую же минуту моего возвращения домой…

Его воображение снова быстро заработало, и с облегченным видом человека, нашедшего решение задачи, он воскликнул:

— Да ведь я не был лыс в те времена, и никто не видел этого шрама. Забавнее всего то, что я ударился как-раз тем же самым местом, когда упал на пароходе. Это падение только увеличило шрам.

— Ну что ж, — вздохнула Эмма, — эта история не хуже всякой другой. Что-нибудь необходимо было придумать. Но ты должен строго придерживаться ее, Джэзон, и не пересаливать. У тебя есть такая манера. Однако, я должна немедленно известить Наоми, чтобы она сказала Филиппу.

— Кто это — Наоми?

— Жена Филиппа.

— Так он женат?

— Он женат уже пять лет.

Джэзон кашлянул.

— Время идет вперед, Эмма!

— Могу сообщить тебе еще кое-что: ты теперь дедушка.

Гладкое лицо Джэзона огорченно сморщилось.

— Мне трудно представить себя дедушкой. Сколько же лет ребенку или… детям?

— Это близнецы.

— Филипп, я вижу, хорошо постарался! — усмехнулся Джэзон.

— Однако, Джэзон!..

— Ну, хорошо, хорошо! Но сколько же им лет?

— Четыре месяца… скоро будет пять.

— Я должен заметить, что Филипп не торопился. Пять лет женат и… Мы с той не теряли так времени, верно, Эмма?

— Джэзон!

Она терпеть не могла, когда он становился вульгарным, и решила не вдаваться в объяснения, почему брак Филиппа и Наоми четыре года оставался бездетным. Джэзон не понял бы, как можно пожертвовать возможностью иметь детей ради того, чтобы посвятить себя богу. Джэзон был лишен всякой духовности. Это было одним из его бесчисленных недостатков.

— На ком же он женился, Эмма? Ты еще не сказала мне.

— Ее девичье имя было Наоми Поттс. Ты не знаешь этой семьи. Ее родные все миссионеры, и она тоже была миссионеркой.

— О, господи!

— Пожалуйста, не упоминай имени божьего.

— А что же вышло из Филиппа?

— Он тоже был миссионером. Он пробыл три года в Африке… пока не надорвал свое здоровье.

— О, господи!

Джэзон вдруг призадумался. У него зародилось подозрение, что это его жена сделала сына тем, чем ей не удалось сделать его самого.

Эмма быстро направилась к двери.

— Я не желаю слушать тебя, когда ты так говоришь. — На пороге комнаты, она обернулась и сказала: — Не выходи, пока я не вернусь. Ты не должен никому показываться, пока мы не обсудим до конца твою историю. Я пошлю к близким записки, чтобы известить их.

После ее ухода он надел шляпу, вынул из жилетного кармана сигару и закурил. Потом крикнул жене в коридор:

— Мы занимаем все ту же комнату, Эмма? Я сейчас перенесу свои вещи и немножко умоюсь.

Эмма села в кабинете и написала три записки — одну Наоми, другую Мабель и третью Мозесу Слэду. Дрожащей рукой она писала ему: «Бог вернул мне Джэзона, моего мужа. Он сегодня приехал. Видно, нет господней воли на то, чтобы мы с вами поженились. Ваша, сокрушенная сердцем, Эмма».

Она позвала неряху Эсси и взволнованным голосом, который должен был произвести впечатление на слабый ум Эсси, приказала ей доставить по назначению записки, и прежде всего — адресованную Мозесу Слэду. Но это было напрасно, так как достопочтенный мистер Слэд находился в эту минуту на пути к Эмме, с целью разорвать их помолвку, ибо он открыл автора саркастических рисунков: последний из них был смело подписан именем Филиппа Даунса. Мистер Слэд не дошел, однако, до дома Эммы, так как в табачной лавке Смоллета услыхал о возвращении Джэзона Даунса и тем избежал неприятного разговора. Дело в том, что Эсси, как только вернувшийся муж назвал ей себя, надела старую шляпку Эммы и пустилась распространять по городу сенсационную новость.

Когда она, наконец, вернулась домой, доставив на место все три записки, Эмма как-раз «устраивала» Джэзона в спальне, которую он покинул двадцать шесть лет тому назад. Поддавшись искушению, Эсси прильнула к двери и услышала, что он рассказывал своей жене удивительную историю о том, как он на четверть века потерял память. Но одно обстоятельство тревожило мозг неряхи Эсси: она не могла понять, почему Эмма как-будто знает всю историю наперед и от времени до времени вставляет словечко, поправляя мужа.

Услыхав приближающиеся к двери шаги Эммы, Эсси убежала и спряталась в стоявшем в передней шкафу, а затем, рискуя всем своим будущим, приоткрыла дверцу, чтобы взглянуть на изумительного мистера Даунса. Ее сердце бурно билось под бумажной блузкой от близости столь романтической фигуры.

15

Повидимому, дух неунывающего Джэзона Даунса уже овладел домом, так как Эмма немного повеселела и даже временами обнаруживала признаки старого кокетства. Впервые с тех пор, как Джэзон спокойно выскользнул с черного хода, угрюмая столовая оживилась звуками, запахами и всей атмосферой пиршества. В тот же вечер состоялся обед в честь возвращения мужа Эммы. Эльмер явился, влекомый непреодолимым любопытством, и привел Мабель, взволнованную, с широко раскрытыми голубыми глазами, в которых поблескивали так смущавшие Эмму искорки фривольности. Пришел, конечно, и Филипп, и с ним Наоми, еще более бледная, чем обычно, одетая в плохо сидевшее на ней фуляровое платье, которое она и Мабель «состряпали» дома, в надежде угодить Филиппу. Платье это висело в шкафу в ожидания «случая». Они условились, что, если Филипп не заметит его, то Мабель скажет ему: «Ты ничего не сказал о красивом новом платье Наоми. Она от начала до конца сделала его сама, своими руками». Обе женщины тщательно прорепетировали свои роли в этом маленьком заговоре, родившемся в романтическом уме Мабель.

Но придя в аспидно-серый дом, Наоми поспешно отозвала Мабель в уголок и сказала ей:

— Не говори с ним о платье.

Когда же Мабель спросила почему, она только ответила: «Сделаем это в другой раз, но не сегодня. Я сейчас ничего не могу тебе объяснить».

Она не могла объяснить Мабель, что стыдилась своего нового платья. Она не могла рассказать ей, как, стоя на лестнице конюшни и увидев красивую женщину в простом черном платье, в манто, наброшенном на изящные плечи, она вдруг перестала радоваться своему бедному фуляровому платью. Она не могла объяснить, как ею вдруг овладело сознание, что она должна была показаться неряшливой и смешной, когда стояла там, красная, разгоряченная, растрепанная, тараща на них глаза и томимая желаньем повернуться и убежать, куда глаза глядят.

Придя в дом Эммы, она хотела остаться в пальто, под предлогом, что ей холодно. Но Эмма сказала ей:

— Что за вздор, Наоми! В доме достаточно тепло.

А неугомонная Мабель тотчас же подхватила:

— Вот и я тоже говорю: пусть она снимет пальто и покажет свое миленькое новое платье.

Наоми быстро огляделась кругом, но Филипп не слушал. Он стоял с дядей Эльмером около отца, который был в прекрасном настроении и тараторил без умолку.

Наоми не говорила с Филиппом о Лили Шэн. На обратном пути они говорили только об его отце, а прибыв на место, застали у Наоми запыхавшуюся Мабель, которая также жаждала говорить о нем. Знают ли они, что он лишился памяти, упав на пароходе по дороге в Китай, и что память вернулась к нему только полгода назад, когда он снова упал с сеновала на своем ранчо в Австралии?

— Подумайте, — говорила она, — каково это: приветствовать вдруг мужа, которого ты не видела двадцать шесть лет! Прямо какое-то возвращение из царства мертвых…

Наоми лишь смутно слышала все это, как-будто болтовня Мабель долетала до нее откуда-то издалека. Она все время видела перед собой Лили Шэн, которая заставила ее почувствовать себя жалкой и смешной, — Лили Шэн, о которой Филипп сказал, что он даже не знает ее и никогда не говорил с ней. Однако, он знал ее достаточно хорошо, чтобы писать ее портрет! Ему никогда не приходило в голову написать портрет своей жены.

Ей было горько, так как она в первый раз ясно увидела самое себя. Ей как-будто явилась вдалеке бледная, худая, веснущатая женщина, с бесцветными волосами и безвкусно одетая.

Как сквозь туман, она слышала слова Мабель, обращенные к Филиппу:

— Твоя мама хочет, чтобы вы пришли к ужину. Вы можете попросить жену аптекаря Стимсона присмотреть за близнецами.

Мабель сейчас же улетучилась, а миссис Стимсон, действительно, явилась присмотреть за близнецами. Ей было лестно присматривать за внуками человека, вернувшегося после того, как его двадцать шесть лет считали умершим. Она надеялась услышать всю его историю из первых рук, когда вернутся Филипп и Наоми, т. е. раньше, чем ее успеет услышать кто-нибудь другой в городе. Она получит возможность сказать: «Я присматривала за близнецами для того, чтобы Филипп и Наоми могли пойти ужинать с мистером Даунсом, и слышала всю историю прямо от них».

Поднимаясь на холм к аспидно-серому дому, Наоми хранила молчание. Она начала немного понимать причуды Филиппа и знала теперь, почему он бывает нервен и раздражителен. Она привыкла в таких случаях не разговаривать с ним. Но во время этого подъема на холм натянутое молчание между ними стало невыносимым. И первым прервал его Филипп, внезапно воскликнув:

— Я знаю, о чем ты думаешь! Ты думаешь, что я налгал тебе относительно Лили Шэн. Так знай, что я говорил правду. Честное слово, я никогда не говорил с ней до этого дня и не заговорил бы и впредь; но она сама без спросу пришла ко мне в комнату.

На миг Наоми захотелось лечь в снег, зарыть в него свое лицо и плакать, плакать…

— Я совсем не думала о ней, — с трудом произнесла она. — Право не думала, Филипп! И я верю тебе…

— Если это так, почему же ты дуешься и ничего не говоришь?

— Я вовсе не дуюсь. Я только думала, что ты сейчас не хочешь разговаривать.

— Я терпеть не могу, когда ты разыгрываешь из себя мученицу.

Видя, что она молчит, он добавил:

— Вероятно, таковы все женщины… или большинством… Так поступает и мама, когда хочет поставить на своем. Я терпеть этого не могу.

Наоми подумала: «Он сказал „большинство женщин“, потому что подразумевал всех женщин, кроме Лили Шэн».

Причиной раздражения Филиппа была, собственно, не Наоми, а мысль об отце. Это неожиданное возвращение только огорчало Филиппа. Зачем отец вернулся после двадцатишестилетнего отсутствия? Филиппу это казалось некрасивым и почти нечестным по отношению к матери. Он пытался представить себе, каков должен быть с виду отец, — человек, о ком Эмма говорила, что он отправился в Китай, чтобы заработать деньги для жены и сына, которых он будто бы обожал. Филиппа смущало то, что моральный образ, созданный его матерью, казалось, плохо вязался с портретом в гостиной. За последние годы он лучше узнал мир и людей и, между прочим, убедился, что люди психически обычно соответствуют своему внешнему виду. Душевному образу матери соответствовало ее крупное, грубоватое и энергичное лицо; образу Наоми — ее бледное и слабохарактерное; Лили Шэн, Мэри, дядя Эльмер и даже Крыленко и Мак-Тэвиш, — все они внутренне соответствовали своему внешнему облику. Человек не может уйти от своего лица. И отец его, думал он, не мог уйти от портрета, висевшего в гостиной.

Открыв дверь и войдя в комнату, Филипп тотчас увидел, что не ошибся в своем предположении. С невольным содроганием он сразу почувствовал, что его отец даже хуже своего портрета. «Зачем он вернулся?», снова подумал Филипп.

Но мать опять была счастлива. Это было видно всякому.

Джэзон повернулся и взглянул на сына. На миг он застыл на месте, пораженный чем-то в лице Филиппа, чем-то неясным для него, но, несомненно, резко отличавшим молодого человека от него самого и даже от Эммы. Может быть, именно вследствие этого удивления, встреча вышла бледной. Вся живость как-будто оставила Джэзона Даунса. Он почти боялся своего сына, этого сына, непохожего на него и на Эмму и способного на трагическое страдание. Он отвел глаза от горящих глаз Филиппа.

— Ну что ж, Филипп, — делая героическое усилие, чтобы казаться веселым, произнес он, — вот твой отец… снова дома.

Филипп пожал отцу руку, и между ними воцарилось молчание…

И все-таки Джэзон Даунс весь вечер задавал тон на этом семейном собрании. Филипп молчаливо наблюдал, как постепенно поднималось настроение отца. Филиппу казалось, что отец поставил себе целью вызвать зависть в своем чопорном и надменном шурине и поразить сына.

Джэзон Даунс рассказал всю историю своего путешествия из Америки, рассказал о своем падении с лестницы и о последовавшем странном затмении памяти. Он наклонил свою голову и продемонстрировал шрам.

— Да у тебя всегда был этот шрам, Джэзон, — кисло заметил скептический Эльмер. — Он у тебя от падения на льду. Помнишь, ты поскользнулся у калитки?

— Ах, нет! То был совсем маленький шрам. Но забавно то, что я ушибся опять тем же самым местом. Не странно ли? А когда я свалился с сеновала, я ушиб себе его в третий раз. Доктора в Сиднее говорили, что поэтому ушиб и был так серьезен.

Заметив, что началось разукрашивание истории, Эмма тревожно огляделась кругом.

— А что, если бы вы ушиблись в четвертый раз — с видом глубокого раздумья спросила Мабель. — Тогда, может быть, вы забыли бы все об Австралии?

Джэзон закашлялся и пристально взглянул на нее. Потом он сказал:

— Этого никто не может знать. Если это случится еще раз, вероятно, это убьет меня…

— Могу сказать, — заметила Мабель, — что я никогда не слышала более интересной истории и… никогда не читала более интересной в журналах.

Филипп чуть не рассмеялся при вопросе Мабель. Но это не было бы проявлением веселья: это был бы истерический смех досады и гнева. В этот миг ему ненавистно было все это сборище: Мабель с ее дурацкими вопросами и мать, вся ушедшая в слепое обожание своего мужа, и дядя Эльмер с его злобными, каверзными замечаниями, и Наоми, молчаливая и, повидимому, готовая удариться в слезы. И дурацкие вопросы Мабель были хуже недоверчивых замечаний дяди Эльмера, так как они заставили Филиппа вдруг увидеть, что его отец лгал. Всю эту историю он просто выдумал и невероятно наслаждался своей выдумкой. Но, если это была ложь, если он сознательно покинул жену и ребенка, то зачем же он теперь вернулся?

А Джэзон все говорил и говорил. Он повествовал о своем ранчо в тысяча восемьсот акров, о тысячах принадлежащих ему овец и о шестидесяти пастухах, занятых уходом за ними. Он описывал продолжительные засухи, иногда поражавшие его ранчо, и много рассказывал о Мельбурне и Сиднее.

— Твой отец, — сказал он, обращаясь к Филиппу, — там видный человек.

Филипп же молчал и думал: «Должно быть, он и теперь лжет. Между прочим, он ничего не говорит о тамошних женщинах. Он не касается этой стороны своей жизни, хотя он не из тех, которые оставляют женщин в покое».

— Я полагаю, ты захочешь увезти Эмму назад в Австралию? — сказал дядя Эльмер, глядя на зятя сквозь очки в стальной оправе.

— Нет… я не собирался. В конце-концов, ведь здесь вся ее жизнь. А я от времени до времени буду ездить туда по своим делам. Впрочем…

— Не говори об этом теперь, когда ты только-что вернулся, — прервала его Эмма.

— Все равно, нам придется считаться с этой необходимостью, — заметил Джэзон.

Эмма вдруг повернулась от стола к дверям, где остановилась Эсси, охваченная страхом помешать, но все еще во власти волшебного повествования Джэзона. По своему обыкновению она стояла, подвернув обе ступни.

— Что вам, Эсси? Чего вы ждете?

— Там кто-то хочет видеть мистера Даунса.

— Что ему нужно?

— Он от газеты.

— Попросите его прийти завтра.

Но Джэзон уже услышал. Он встал с салфеткой, заправленной за желтый жилет.

— Нет, Эсси! Скажите, что я сейчас выйду.

— Послушай, Джэзон…

— Да, да, Эмма… Я хочу поскорее отделаться от этого.

Теперь уж его было не удержать. Но все же Эмма успела бросить ему вдогонку слово предостережения:

— Помни, Джэзон, что представляют собой газеты! Не говори лишнего.

Тень омрачила на миг ее лицо, и Филипп сразу подумал: «Мама тоже знает, что он лжет, и боится, как бы он не перестарался».

— Должен сказать, что прямо удивительно, как все это сложилось с Джэзоном, — сказал Эльмер. — Никогда бы не подумал этого.

— Ты никогда не верил в него, — торжествующе отозвалась Эмма, — и вот, теперь ты сам видишь.

Внезапно вся комната, стол, люди вокруг него, фигура неряхи Эсси в дверях, — все это показалось Филиппу вдруг вульгарным и отвратительным. А затем, также внезапно он устыдился своего стыда, потому что это, ведь, были его близкие. У него других не было. Это была утонченная, изнурительная пытка.

16

Эмме пришлось самой войти и отпустить репортера, так как Джэзон продержал бы его всю ночь, рассказывая ему свою историю, которую он разукрашивал с каждым разом все больше и больше. Когда же репортер, наконец, ушел, вошли остальные и продолжали слушать Джэзона. Но беседа постепенно замерла не то из-за недоверия Эльмера, не то из-за непонятного дурного настроения Наоми, а может-быть, вследствие отвращения и подавленности самого Филиппа. Джэзон теперь ораторствовал при общем холодном молчании, которого он не замечал. Только Эмма и Мабель еще слушали его.

Первым поднялся Эльмер, толкая перед собой круглую, задыхающуюся от все еще неудовлетворенного любопытства Мабель. В дверях Мабель повернулась и, кокетливо покачав головой, сказала:

— Ну, доброй ночи, Джэзон! Доброй ночи, Эмма! У меня такое чувство, как-будто я желаю «доброй ночи» новобрачной парочке! — Фривольный огонек снова мелькнул в ее глазах. — Для меня и Эльмера никогда не будет второго медового месяца. У нас теперь семья, и этим все сказано.

Продолжая хихикать, она была увлечена к выходу своим супругом. Когда они ушли, Джэзон сказал:

— Резвушка эта Мабель! Смешно подумать, что она замужем за таким мавзолеем, как Эльмер.

— Ну, Джэзон, между тобой и Эльмером теперь все улажено, Не-зачем подымать все сначала.

Когда Наоми и Филипп уже оделись и стояли у двери, Джэзон вдруг хлопнул сына по спине.

— Нам надо ближе познакомиться, сынок! Ты полюбишь своего отца, когда лучше узнаешь его. Против него никто не может устоять. — Он подмигнул Эмме, которая залилась краской. — Правда, Эмма? И меньше всего могут устоять дамы. — Потом он опять обратился к Филиппу: — Я навещу вас завтра утром.

Филипп поспешно ответил:

— Нет, я сам приду за тобой. Ты не найдешь дорогу.

— Прежде всего я хочу видеть близнецов.

— Я приду за тобой.

Филипп решил, что отец не должен узнать дорогу в комнату над конюшней, Эмма, очевидно, даже не сказала отцу, что он, Филипп, не живет вместе с женой. Конюшня вдруг стала для него своего рода храмом, местом, посвященным той стороне его личности, которая нашла себе исход от окружающего. Там были вещи, которых его отец не понял бы и мог только осквернить. Конюшня принадлежала ему одному. Она была чем-то отграниченным от всех них: от его отца, от матери, от Наоми, от дяди Эльмера и тети Мабель.

Эмма стояла перед Наоми, распахнув ее пальто, чтобы рассмотреть платье под ним.

— Приходи как-нибудь после обеда, Наоми, — сказала она, — и я помогу тебе исправить это платье. Оно висит мешком на спине и тянет в проймах. Его нетрудно исправить, а так у него довольно смешной вид.

Весь обратный путь в Низину Филипп и Наоми молчали: он — потому что в нем бушевали гнев и возмущение, она же — потому что, если бы она попыталась говорить, то расплакалась бы. Ей казалось, что она умерла, и в мире, состоявшем из Филиппа, его отца и Эммы, для нее больше не было места. Она была только обузой для всех них. А платье… у него был «довольно смешной вид».

У дверей дома Филипп простился с Наоми отрывистым «спокойной ночи». Было уже за полночь, и месяц вставал за холмом, увенчанным замком Шэнов, заливая голубоватым светом туман, повисший над Низиной. Вдали туман казался розовым от света четырех доменных печей, возобновивших работу. Стачка медленно шла на убыль, и Филипп сознавал, что она больше не волнует его. Он успел даже почти забыть Крыленко.

Когда он прошел сквозь заржавленные ворота парка, между пнями мертвых деревьев на него повеяло чуть слышным терпким запахом, который показался ему мучительно знакомым. По мере того, как он поднимался по дорожке среди упавших стволов, этот запах становился все сильнее и сильнее, пока внезапная вспышка памяти не воскресила перед ним всю знойную панораму озера и леса в Мегамбо, и он понял, что это запах пороха, запах, исходивший от его ружья, когда он стоял там у частокола, рядом с лэди Миллисент, убивая несчастных негров. Это был слабый, призрачный запах, временами совсем исчезавший, а временами вновь приносимый сильными волнами теплого ветра, напоенного сыростью талого снега.

Огромный дом на вершине холма высился мертвый и слепой, а повернув за угол, Филипп увидел недалеко от конюшен кучу золы от сгоревшего костра. Его нога коснулась чего-то мокрого и скользкого. Нагнувшись, он увидел на снегу большое, черное пятно. На миг он уставился в оцепенении на это пятно, и вдруг понял, что это такое: это была большая лужа крови.

В отдалении, среди деревьев он заметил свет и вскоре разглядел небольшую группу людей. Они несли фонарь, от времени до времени поднимая его повыше, как-будто ища чего-то. А затем, двинувшись вперед, Филипп чуть не споткнулся о женщину, лежавшую в снегу у входа в полуразрушенную, увитую засохшим виноградом, беседку. Женщина лежала ничком, подвернув одну руку под голову, в такой позе, которая на миг напомнила ему что-то давно пережитое, как-будто он уже видел эту самую женщину, лежащую лицом вниз и мертвую… да, мертвую, потому что она, несомненно, была мертва. Он опустился возле нее на колени, повернул тело на бок и вдруг вспомнил: женщина лежала точно так же, как черная девушка, которую они нашли мертвой на дорожке в высокой траве, там, в Мегамбо… девушку, оставленную на съедение леопардам.

Дрожа, всматривался он при лунном свете в белое лицо. Женщина была молода, и по ее лицу тянулся тоненький ручеек крови от отверстия в виске. Она была одета в лохмотья, и ее ноги были завернуты в парусиновые онучи. Это была жена или дочь одного из забастовщиков.

Филипп поднялся и хотел кликнуть виденных им людей, но ни один звук не вырвался у него из горла, и он вдруг расплакался. Прислонившись к столбу беседки, он ждал, пока пройдет охватившая его дрожь. Им овладело странное смешанное чувство, как-будто его взору вдруг открылось зрелище всего человечества во всей его низости, величии и жестокости. Это было мимолетное яркое озарение, оставившее его слабым и скорбным. Через минуту он вновь обрел свой голос и закричал. Маленький отряд остановился, оглянулся, и тогда он закричал вторично. Они подошли к нему, и он увидел у двоих из них ружья и узнал среди них Мак-Тэвиша.

Женщина была мертва. Они подняли ее и бережно положили на одну из почерневших мраморных скамей сада. После этого Мак-Тэвиш рассказал Филиппу, что произошло. Забастовщикам запретили устраивать митинги в городе, в надежде сломить этим стачку, но Шэны — Ирена и Лили (матери их уже не было в живых) — дали знать Крыленко, что они ничего не имеют против устройства собраний в мертвом парке. И тогда остатки забастовщиков, те, кто устоял до сих пор перед лицом холода и голода, собрались сюда послушать Крыленко, который говорил им речь с боченка при свете пылавшего перед конюшней большого костра. При этом начались крики, поднялся беспорядок, и тогда какой-то хулиган (они еще не знали, кто именно) открыл из-за заводской ограды пулеметный огонь по собравшейся у костра толпе. Всего одно мгновение длился резкий трескучий звук, но цель была достигнута.

— Грязное дело! — возмущенно закончил Мак-Тэвиш.

В эту ночь он не был весел. Весь его добродушный юмор покинул его, как-будто и он видел то, что так ярко блеснуло перед Филиппом, когда он стоял, прислонившись к полуразрушенной беседке.

Взяв ставню от окна конюшни, Мак-Тэвиш и его спутники положили на нее тело девушки и двинулись вниз с холма, шагая между стенами мертвых сосен. Филипп долго стоял на грязном притоптанном снегу, глядя им вслед, пока поворот дорожки не скрыл от него свет фонаря.

17

Комната над конюшней была погружена во мрак, но, поднявшись по лестнице, Филипп увидел освещенный луной силуэт сидящей у окна женщины. «Это, наверное, Лили Шэн, — подумал он, — однако, почему она здесь в этот ночной час?». Но затем из темноты раздался знакомый тихий голос:

— Это я, Филипп… Мэри.

Она говорила так, как будто он должен был знать, что она здесь и ждет его.

Филипп быстро чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу. Тогда она встала и подошла к нему. При неровном свете разгорающейся лампы он увидел, что она плакала.

— Какой ужас, Филипп! Я видела все из окна, поджидая вас.

— Да, да… Мы только-что нашли в снегу мертвую женщину.

Им овладело какое-то странное притупление чувств, повидимому, охватившее и Мэри. Ужас случившегося в парке как будто стер всю странность этой их встречи. Казалось, смерть прошла так близко мимо них, что унесла с собой все, кроме того основного факта их бытия, что они любили друг друга, что они были теперь вместе, и больше ничто не имело для них значения. Они сидели у печки, Филипп в молчании, Мэри — рассказывая ему о виденном ею. Долгое время их как будто даже не коснулась мысль о странности ее присутствия в его комнате в два часа ночи.

— Кто была убитая? — спросила Мэри.

— Не знаю. Она была похожа на итальянку.

Настало долгое молчание, которое первая прервала Мэри:

— Вас должен удивлять мой приход, Филипп… после… после того как мы все это время не видались.

Он медленно взглянул на нее, как в полусне.

— Не знаю. Я даже не подумал об этом, Мэри… Все кажется возможным сегодня, все кажется возможным в этом странном парке.

Потом, встрепенувшись, он потянулся через стол и дотронулся до ее руки. Она не отняла ее, и это прикосновение дало ему ощущение безграничной близости, корни которой простирались до их детства, до тех дней, когда они вместе строили дозорные вышки. Она принадлежала ему всегда, но только он был так глуп, что никогда этого не понимал. Он мог объясниться с ней давным давно. Если бы только он, настоящий Филипп, родился немного раньше, они были бы спасены.

И вдруг ему стало ясно, почему она пришла, и он испугался.

— Вы слышали о моем отце? — спросил он.

— Нет, — с легким удивлением ответила она.

— Он сегодня вернулся. Это было ужасно, Мэри! Лучше бы он и не показывался сюда! Лучше бы он никогда не возвращался…

Филипп рассказал ей всю историю и не скрыл даже своего подозрения, что отец лгал, что он двадцать шесть лет назад просто бросил сына и жену на произвол судьбы.

— Я не понимаю, как мать могла пустить его назад, — сказал он. — Не понимаю, как она может выносить его присутствие.

Мэри хотелось закричать: «Неужели вы не понимаете, Филипп? Неужели вы не видите, какая это женщина? Если вы этого не видите, ничто не спасет вас! Она еще хуже его, потому что он, в сущности, безобиден». Но она только спокойно сказала:

— Может быть, ваша мать любит его. Если это так, это объясняет все.

— Может быть, дело в этом. Она, наверное, любит его.

— Она… ваша мать была у меня сегодня, — заговорила Мэри. — Вот почему я сейчас здесь. Она наговорила много ужасных вещей… которые вовсе не были правдой. Она сказала, что я… что я… все время жила с вами, и что она это только теперь выяснила. Она сказала, что я бегала к вам сюда, в конюшню, на свидания. Она всегда ненавидела меня… и только за то, что я всегда любила вас. Она говорит, что я пыталась похитить вас у нее.

На миг Филипп оцепенел, уставившись на нее. Она чувствовала, как его рука холодеет и отпускает ее руку. Наконец, он пробормотал:

— Неужели она это сказала? Сказала вам такие вещи?

— Да… В конце-концов, я от нее убежала. Больше мне ничего не оставалось делать.

Тогда он вдруг упал на колени и спрятал голову в складках ее платья.

— Мне нечего сказать, Мэри, — бормотал он. — Я не считал ее способной на подобный поступок… Но теперь я знаю, какая это женщина. О, как я устал, Мэри… вы не знаете, как я устал!

Она начала гладить его темные волосы, и вдруг ее поразила ужасная мысль, что, желая отомстить Эмме Даунс, она причинила боль вовсе не ей, а Филиппу.

— Вы не знаете, что я пережил, Мэри, — сказал он. — Уже месяцы, даже целые годы, как частица за частицей что-то уходит от меня, во что я привык верить, разрушается что-то любимое, и я не могу с этим бороться. Я пытался, но ничего не помогало. А теперь… я больше не могу выдержать. Я не могу… Я ненавижу ее… но я не смею показать ей это. Я никогда не мог бы причинить ей боль… потому что она, действительно, любит меня. И она говорит правду, что она бесконечно много сделала для меня. Своими руками она выростила и вскормила меня.

Опять Мэри хотелось крикнуть: «Она не любит вас. Она не любит никого, кроме себя самой!». Но она опять промолчала.

— И верно то, что она теперь сказала… что вы, Мэри, похитили меня у нее. Она достигла своего. Теперь кончено… я больше не буду и пытаться.

Поглаживая его голову, Мэри думала: «Он как маленький мальчик. Никогда он не будет взрослым».

Вслух она сказала:

— Я так обозлилась, Филипп, что пришла сюда. Я не думала о том, что будет дальше. Единственная моя мысль была: «Если ей кажется, что это правда, то пусть так и будет, потому что все равно она разнесет это как истину». Я не могла больше думать ни о чем, кроме нас с вами.

Он поднял голову, взглянул на нее, схватил ее за руки.

— Это правда, Мэри? — спросил он и неожиданно поцеловал ей руку.

— Эта правда… иначе зачем я была бы здесь в этот час?

— Мэри, я любил вас всегда, всегда… С тех пор как я впервые увидел вас. Но я узнал это, когда было уже слишком поздно.

— И теперь еще не поздно, Филипп!

Он долго молчал, но она знала, о чем он думал. Он был недостаточно силен, чтобы взять жизнь в свои руки и согнуть ее по своей воле, а может быть, это был не недостаток силы, а лишь чудовищная путаница понятий, державшая его в плену и заставлявшая его блуждать в безнадежном лабиринте. До этой ночи она сама не находила в себе достаточно сил для действия, но теперь какая-то безудержная смелость овладела ею — трезвой и разумной Мэри Конингэм. Она намеревалась сегодня успокоить и утешить его. Пусть они оба будут хоть немного счастливы. Не все ли равно, что принесет завтра? Лучше бы и вовсе не было никакого завтра…

Филипп заговорил первый. После долгого молчания он прошептал:

— Я не могу пойти на это, Мэри… не могу. Ведь это касается не меня одного. Это касается также и вас и Наоми. Она в случившемся виновата не больше меня.

На миг она пожалела, что, он так мало похож на Джона Конингэма, но затем сразу почувствовала, что именно за его порядочность, за муку его борьбы она и любит его так глубоко. И она испугалась, что он сочтет ее гадкой, жестокой и преданной плоти. Но всего этого она не могла объяснить ему.

Не было на свете достаточно ярких, достаточно сильных слов, чтобы дать ему понять, что привело ее сюда. Она продумала их отношения, сидя долгие часы у окна при свете встающего месяца. Она чувствовала стремительный бег жизни. Она становилась старше с каждой секундой. Она знала, что какая-то страшная и таинственная сила предназначила ее и Филиппа друг для друга, бороться против нее, как делал Филипп, казалось ей тяжким, темным грехом.

Он вдруг освободился и встал.

— Нет, я не могу, Мэри… Я уйду… Вы можете провести ночь здесь и утром уйти. Никто в городе не будет знать, что вы провели ночь не в замке Шэнов.

— Куда вы пойдете?

— Пойду в палатки. Вы не беспокойтесь!

Она прикрыла рукой глаза и тихо спросила:

— А что же… будет потом, Филипп?

— Не знаю… ничего не знаю. Я сам не знаю, что делаю.

— Так не может продолжаться… Я не могу…

— Эх… лучше бы умереть!

И внезапно она со стоном уронила голову на стол и закрыла руками лицо.

— Вы все еще под влиянием матери, Филипп! Вы не можете стряхнуть с себя жесткие, ложные принципы, которые она вам привила. О, господи! Если бы только она умерла… тогда мы были бы мужем и женой!

Она тихонько заплакала. При этом звуке Филипп перестал машинально застегивать пальто и, как будто говоря с самим собой, забормотал:

— К чорту! Мы имеем свое право на счастье. Его от нас никто не может отнять. Никто…

Он поднял от стола ее лицо и стал осыпать его такими дикими, такими страстными поцелуями, что вначале они изумляли ее, пока она не забылась сама, отдавшись силе его порыва. Вдруг он остановился и, взглянув на нее, сказал:

— Не беда, если «завтра» никогда не наступит! Я люблю тебя, Мэри… я люблю тебя. Все остальное не важно.

И они были счастливы, ибо в любви, как и в смерти, исчезает весь внешний мир. И посреди мертвого и замерзшего парка она на короткое время сделала его свободным.

18

Утро быстро подкралось в холодной серой мгле, так как домны, одна за другой вступая в работу, снова начали заволакивать Низину пеленой дыма. Мэри ушла первою, по задней дорожке, которая вела мимо железнодорожной станции. И с ее уходом для Филиппа померк весь мир. По мере того как ее фигура исчезала в дыму и тумане, окутывавших покинутые дома Низины, очарование ночи уступало место холодному, мучительному сознанию действительности. За короткие часы этой ночи, казалось, прошли годы. Фигура отца отодвинулась вдаль, и он уже не представлялся Филиппу вульгарным и пошлым, а только плоским и жалким. Даже воспоминание о Мак-Тэвише и его двух спутниках, стоявших с фонарем над трупом женщины в снегу, стало тусклым и нереальным.

И только вид притоптанного грязного снега, черное пятно на месте костра и лужа крови на повороте дорожки говорили Филиппу о том, как близко он стоял к событиям этой ночи. Парк, волшебный и прекрасный при луне, теперь представлял собой лишь унылый участок земли, заполненный мертвыми деревьями и разрушающимися беседками. Старые думы мало-по-малу снова начинали мучить Филиппа, — ужас перед тем, что Наоми может узнать о случившемся, и сознание, что он обманул ее. К этому прибавился еще новый страх, что он может сделаться таким же, как его отец. Он вдруг испугался и устыдился, почувствовав себя виновным в грехе, который его отец, несомненно, совершал сотни раз.

Но зато в нем родилось также новое чувство покоя, какой-то нежащей, животной умиротворенности; он вспомнил минуты бреда много месяцев назад, когда он хотел жить только потому, что не мог умереть, не испытав того, что пришло к нему в эту ночь. Сама природа потребовала этого от него. И вот, теперь она вознаградила его этим чувством свершения и полноты. Природа, подумал он, хотела бы, чтобы его дети были и детьми Мэри. А теперь это невозможно, если только… если только Наоми не умрет.

Это была низкая мысль, от времени до времени прокрадывавшаяся в его мозг. Она таилась в засаде, где-то в его подсознании, даже в те милые мгновения перед уходом Мэри, когда она стояла у печки и варила кофе. Он и тогда подумал: «Если бы только Наоми умерла… мы могли бы оставаться вместе всегда». Следя за Мэри, он, несмотря на все усилия своей воли, думал о том, чем была любовь с Наоми, и чем она была с Мэри. И он говорил себе, что нехорошо думать о таких вещах, так как он никогда не любил Наоми (в такие мгновения он почти ненавидел ее). Но она любила его и стыдилась своей любви, и поэтому превратила всю их совместную жизнь в сплошную муку. А Мэри, которая была лишена стыда, окружила свою любовь ореолом гордой откровенности. А с другой стороны, ведь это Мэри пряталась и кралась от него между черными домами Низины, как будто совершила что-то позорное, Наоми же родила его детей.

Стоя у окна, несчастный и измученный, он увидел пробиравшуюся по снегу сутулую фигуру Эннери. Старик вошел в конюшню, и Филипп слышал, как он с трудом поднимался по лестнице. Увидя Филиппа, он вздрогнул и сказал:

— Вы испугали меня, мистер Даунс! Совсем я развинтился. Мне эта ночь не прошла даром.

Он снял шляпу и начал шарить в своих карманах.

— Я принес вам письмо. Его оставил вам этот… забастовщик. Не знаю, как его звать… ну, тот, который заварил всю эту кашу.

Он достал листок сиреневой бумаги, вероятно принадлежавшей Лили Шэн, но теперь испачканной от соприкосновения с карманом Эннери.

— Он всю ночь пробыл в доме, — сказал старик, — верно, прятался там от полиции. А потом исчез.

Старик умолк, а Филипп вскрыл и прочел записку, набросанную энергичным, размашистым почерком Крыленко:

«Мне приходится скрыться. Если бы меня теперь поймали, то сочинили бы что-нибудь и надолго упрятали под замок. А между тем, я еще не кончил борьбы. Забастовка лопнула, и мне незачем здесь оставаться. Но я вернусь. Я напишу вам оттуда, куда я направлюсь.

Крыленко.»

Филипп перечел записку, потом услышал голос Эннери:

— Это была ужасная ночь, мистер Даунс… Из тех ночей, когда выползает всякая нечисть… А знаете, мисс Лили и мисс Ирена обе уехали. И мисс Лили сказала, что они больше не вернутся. Они уехали еще до света нью-иоркским поездом… Ох, какая ужасная ночь, мистер Даунс… Видал я виды за сорок лет, что я здесь, но ничего подобного не было никогда!..

Пока он вздыхал и что-то бормотал, Филипп вдруг вспомнил, что исчез недоконченный портрет Лили Шэн. Она увезла его, ни слова не сказав. И понемногу она снова начала овладевать его воображением. На миг он попытался представить себе ее парижский дом, где будет теперь висеть его рисунок. Она уехала, даже не подумав о нем… Филипп подошел к окну и глядел в него, охваченный тоскливым ощущением, как будто он был кем-то покинут.

«Кем? Кем? — спрашивал он себя. — Не Лили Шэн, конечно, на которую я не имел никаких прав… которую я едва знал». Но все-таки это была Лили Шэн. Это она ушла от него и как будто захлопнула за собой дверь, заперев его в мире Эльмера, матери и Джэзона Даунса. То, что на миг блеснуло ему, казалось только иллюзией…

19

Когда Эннери ушел, продолжая бормотать, Филипп надел пальто и тоже вышел. Он был не в силах оставаться в этой комнате. Сам не зная почему, он вдруг возненавидел ее, комнату, где он был счастлив впервые со времени своего детства. Она вдруг стала холодной, мрачной и жутко пустой. Сбежав с лестницы, он поспешил по грязному снегу, обходя темное пятно возле полуразрушенной беседки. Им руководил тот же инстинкт, который всегда гнал его, когда он чувствовал себя несчастным, к домнам и машинам. У пивной Хенесси он повернул в ту сторону, где были разбиты палатки. В них все еще ютились рабочие, боровшиеся до конца, вся та маленькая армия, которая накануне ночью была в сборе на митинге в парке Шэнов. Там и сям на грязном снегу валялись покинутые палатки. По сторонам лежали кучи мусора и всяких отбросов. Взрослые и дети стояли маленькими группами, обтрепанные, запуганные, беспомощные. Для них теперь не было работы. Куда бы они ни направились, их не взяли бы ни на один завод. У них не было ни крова, ни денег, ни пищи…

Затерянный среди них, Филипп почувствовал себя менее одиноким, ибо здесь было его место, среди этой армии отверженных; он тоже был парией в мире, долженствовавшем принадлежать ему.

У входа одной из палаток он узнал Соколова. Тот стоял небритый, держа на руках двухлетнего ребенка с запавшими глазами и синими губами. Филипп молча пожал ему свободную руку и сказал:

— Вы слышали о Крыленко?

— Нет, я ничего не слышал. Я как-раз поджидал его, чтобы сообщить ему весьма печальные новости.

— Он уехал.

— Куда?

Филипп рассказал, что ему было известно, и Соколов заметил, помолчав:

— Пожалуй, у него не было другого исхода… Но что мы-то, оставшиеся, будем делать? Он у нас единственной человек с головой. Остальные не умеют шагу ступить.

— Он не забудет вас.

— Да, я его не виню. Он и сам потерял свою подругу…

— О ком вы говорите?

— Да это, ведь, его Джулию убили ночью.

У Филиппа закружилась голова, и он тихо спросил:

— И он не знает этого?

— Я вот и собирался сказать ему, потому что никто его не видел. Ну, а теперь, я рад, что он уехал. Он бы с ума сошел, прямо взбесился бы…

И Филипп снова увидел ее, как видел минувшей ночью, лежащую ничком в снегу… Джулию, возлюбленную Крыленко.

— Ей не-зачем было ходить туда, — сказал Соколов. — Но она ни на шаг не отставала от него и непременно хотела послушать его речь… — Соколов сплюнул в снег. — Что ж, она умерла легкой смертью… Это лучше, чем жить вот так.

А Крыленко прятался всю ночь в замке Шэнов, не зная, что в парке лежит на снегу мертвая Джулия!..

Больной ребенок заплакал, и Соколов погладил его по головке своей мозолистой лапой, поросшей черными волосами.

Филипп подумал: «Дебри в Мегамбо были менее жестоки и дики, чем окружающий меня мир».

20

Для Джэзона Даунса трагедия в парке имела только одно значение: она омрачила весь блеск его удивительного возвращения. Утренние газеты были полны новостей об «учиненном забастовщиками ночном мятеже». Газеты сообщали о смерти какого-то поляка и Джулии Риццо и с торжеством объявляли о том, что стачка, наконец, сломлена. И только где-то позади, рядом с объявлениями, ютилась краткая заметка, оповещавшая о возвращении Джэзона Даунса и касавшаяся необычайной истории его падения и последующей потери памяти. Многие, вероятно, вовсе и не заметили ее.

Но Джэзон использовал свое возвращение, как мог, обходя все табачные лавки и покерклубы, завсегдатаем коих он был в юности. Он даже заглянул в пивную Хенесси, начинавшую снова процветать на деньги штрейкбрехеров. Но он не произвел большого фурора, так как нашел всего одного или двух человек, вообще знавших его, для других же он был только мужем Эммы Даунс, которого они едва заметили, взволнованно обсуждая ночные беспорядки. Его толкали у стоек баров и оттесняли в угол в игорных комнатах.

Огорченный, отправился он искать слушателей среди стариков, целыми днями заседавших у печки в похоронном бюро Мак-Тэвиша. Они стары: они вспомнят его. Но и здесь злободневность ночной трагедии погубила его рассказ. Комната была полна итальянцев: тут были отец и семеро осиротевших братьев и сестер Джулии Риццо. Отец плакал и ломал руки. Старшие дети вторили ему, а четверо младших угрюмо топтались в углу. Их успокаивал не кто иной, как сын самого Джэзона, Филипп. Он кивнул отцу, потом бросил на него быстрый презрительный взгляд и исчез с Мак-Тэвишем в задней комнате, где гробовщик обряжал Джулию для последнего упокоения. Сначала Джэзон с надеждой огляделся кругом, но, смущенный и подавленный неприкрытым проявлением чувств итальянцев, он шмыгнул за дверь и направился к находившемуся по близости ресторану «Идеал». Он напоминал петуха, потерявшего в бою гордые перья своего хвоста. Однако, приближаясь к ресторану, он опять повеселел: ведь у него оставалась его Эмма, всегда восхищавшаяся им.

21

Филипп встретился с отцом в ресторане, но они мало разговаривали; Эмма же все время толковала о ночном бунте, при чем заметила:

— Теперь, когда полиция перестала нежничать с этим сбродом, стачка окончилась моментально.

После этих слов Филипп спокойно встал и ушел, не сказав родителям ни единого слова. Дома он застал жену аптекаря, которая присматривала за близнецами. Она сообщила ему, что Наоми ушла к Мабель. Миссис Стимсон желала знать дальнейшие подробности о возвращении отца Филиппа, а также, что слышно нового о событиях у замка Шэнов. Ответив на десяток вопросов, он поспешно ушел.

В четыре часа явился отец взглянуть на близнецов. Он катал их обоих на коленях, подбрасывая их до тех пор, пока они не расплакались, после чего миссис Стимсон с решительным видом заявила:

— Я оставлю их с вами. Наоми уже два часа назад следовало быть дома, а у меня свое хозяйство, за которым я должна присмотреть.

Даже для нее бедный Джэзон не представлял уже животрепещущего интереса.

Когда в семь часов Филипп пришел посидеть с близнецами, пока Наоми была на спевке, он застал маленькую. Наоми в слезах, а отца спящим в глубоком кресле около газовой печки. Джэзон снял воротничок и завернулся в одеяло. Для него сон был просто способом заполнять время между яркими моментами существования: он спал, когда ему было скучно, и спал, когда приходилось ждать.

Прижимая к себе ребенка и нежно похлопывая его по спинке, Филипп приблизился к отцу и дотронулся до него носком ботинка.

— Папа! — окликнул он его. — Папа, проснись!

Джэзон проснулся с кошачьей медлительностью чувственной натуры, потянулся, зевнул и снова закрыл глаза. Он заснул бы во второй раз, если бы ему не мешал настойчивый ботинок сына, отчаянный крик младенца и голос Филиппа, повторявший:

— Проснись! Проснись!

В самом этом тыканьи носком ботинка чувствовалось какое-то презрение или, по крайней мере, недостаток почтения. Джэзон заметил это и нахмурился.

— Я только на минуту задремал, — сказал он. — Не может быть, чтобы я спал долго.

И сейчас же вся его самоуверенность пропала и сменилась заискивающим, виноватым выражением.

— А где же Наоми?

— Она ушла к Мабель.

Отец вынул из кармана желтого жилета две сигары и предложил:

— Закурим!

— Нет, пока не хочется.

Филипп продолжал похлопывать малютку по спинке. Он вдруг почувствовал приступ глубокого отчаяния и какой-то беспомощности. Ему больно было слушать плач ребенка.

— Она весь день была у Мабель, — сказал он.

— Мне кажется, она сказала, что вернется после спевки, — отозвался отец.

Он закурил сигару и задумчиво разглядывал ее кончик. Филипп начал расхаживать взад и вперед, и вдруг отец, не глядя на него, спросил:

— Ты больше не живешь с Наоми? Я хочу сказать — в этом доме?

— Нет… не живу.

— Я так и думал. Мать пыталась уверить меня в обратном. — Он склонил голову набок и прищурился. — Я сразу почуял, что между вами неладно.

Филипп молча продолжал свою прогулку.

— Как это ты, вообще, связался с Наоми?

— Я хотел этого… надо полагать.

Джэзон обдумал ответ сына.

— Нет, едва ли это было так. Я не такой уж мудрец, но кое-что я все-таки понимаю в жизни. Никакой здравомыслящий человек не свяжется с такой святошей…

Он увидел, что Филипп откинул голову назад и стиснул зубы.

— Ну, не вздумай сердиться на отца, на твоего бедного, старого отца, — поспешно заговорил он. — Я знаю, что ты о нем не слишком высокого мнения, но он, тем не менее, гордится тобой. И он нисколько не порицает тебя за то, что ты не живешь с Наоми. Бррр! От одной мысли об этом у меня делается морская болезнь.

Снова воцарилось молчание, заполненное только душераздирающим плачем маленькой Наоми.

— Вот, хотя бы сейчас: ей следовало бы быть дома и присматривать за детьми, вместо того, чтобы обретаться где-то со всякими проповедниками. Твоя мать тоже всегда была набожна, но она была хорошей хозяйкой.

Филипп, рассеянный, несчастный, мучимый совестью и немного напуганный тем, что Наоми как-то странно избегала его, заметил все же, что отец высказывает одну за другой мысли, которые он сам передумал сотни раз. Ему пришло в голову, что Джэзон, может быть, вовсе не так уж пуст и вульгарен, как казалось. Из безнадежных попыток Джэзона установить между ними взаимное понимание как будто начинало, действительно, рождаться какое-то чувство. Только бы маленькая Наоми перестала пищать!

А отец говорил:

— Нет, я горд тобой, мой мальчик. И знаешь почему?

— Нет.

— А потому, что ты сумел правильно поставить себя по отношению к матери. Для этого нужна сильная мужская воля, или же нужно знать один секрет. Я нашел этот секрет. Я просто предоставляю ей говорить сколько угодно. Я поддакиваю ей, а сам делаю, что мне нравится. Да, я многому научился с тех пор, как расстался с нею… Таких женщин, как она, много… Особенно среди американок: они никогда не знают своего места.

Младенец на миг умолк, перевел дух и снова залился плачем.

— Но ушел я не из-за ее набожности. С этим я бы еще справился. Я не мог переносить ее манеры всюду совать свой нос.

Филипп резко остановился и, повернувшись, взглянул на отца.

— Значит, ты, действительно, сбежал от нас, когда ты упал и ушиб себе голову?

— Я убегал не от тебя.

Филипп остановился перед креслом.

— Ты вовсе не терял память?

Джэзон уставился на него с изумлением.

— Нет… конечно, нет. Ты хочешь сказать, что она так и не сказала тебе правды… даже тебе, моему сыну?

— Нет. Я думаю, что она хотела защитить тебя… и заставить меня поверить, что ты неспособен был покинуть нас.

Вопли ребенка терзали мозг Филиппа, как стальные молоты завода.

— Защитить меня? Чорта с два! Она защищала себя. Она не хотела, чтобы в городе подумали, что муж мог бросить ее. Ох, я знаю твою мать, мой мальчик! Только герой или блаженный мог бы выдержать с ней в то время. — Джэзон стряхнул пепел с сигары и печально покачал головой. — Но мне следовало все-таки остаться ради тебя. Будь я с вами, ты не впутался бы в это миссионерское дело и не связался бы с Наоми. Ты не ходил бы теперь взад и вперед с этой маленькой плаксой на руках — или, по крайней мере, она была бы не от Наоми. Мне даже кажется, что мать сделала тебя миссионером только для того, чтобы расквитаться со мной. — Он снова покачал головой. — Твоя мать странная женщина. Энергии у нее — как у паровоза, но она никогда не знает, куда она мчится, и, кроме того, ей всегда кажется, что только у нее есть голова на плечах. И как она жестка и… злопамятна!..

— Но ведь она простила тебя и приняла обратно.

— Ну, она ведь мечтала об этом все эти годы. Она любит такие вещи. — Он вдруг выпятил грудь под желтым жилетом. — А кроме того, мне всегда казалось, что она предпочитает меня любому другому мужчине. Твоя мать страстная женщина, Филипп! Она немножко стыдится этого, но в глубине своей натуры она страстная женщина. Если бы все эти годы я был с ней, она, пожалуй, не была бы такой несносной.

Ребенок теперь перестал плакать и, прильнув нежной головкой к шее Филиппа, лежал тихо. Прикосновение пушистого маленького шара к коже наполнило Филиппа какой-то жалостью и теплой радостью. Бедная крошка доверяла ему, беспомощно тянулась к нему. Он даже перестал сердиться на то, что отец говорил о матери. Он почти не слушал его…

— Я думал, — сказал Джэзон, — что мы состряпали эту историю о моей памяти для города и для старого ханжи Эльмера. Я думал, что она скажет тебе правду, но, повидимому, правда мало трогает ее, когда бывает неприятна.

Филипп все нежнее и нежнее похлопывал маленькую Наоми, и она начала засыпать.

— Теперь, вернувшись к нам, ты уж и останешься здесь? — спросил он отца.

— Нет, мне надо будет вернуться в Австралию.

Филипп вскинул глаза на отца.

— Что же, ты думаешь остаться там?

— Видишь ли, у меня там имущество, за которым я должен смотреть.

— Тогда почему же, вообще, ты вернулся?

— Повидимому, меня влекло любопытство, — ответил Джэзон, подумав. — Я хотел увидеть своего сына и, гм… я хотел увидеть, что сталось с ней после такого долгого времени… а потом есть особая прелесть в том, чтобы вернуться, когда тебя считают пропавшим. И что же? Ничего не сталось с твоей матерью! Она такая же, как была. Сегодня она упрекала меня в том, что я будто бы выпил, тогда как я пропустил всего один стаканчик.

— А ты сказал ей, что опять уедешь и навсегда?

— Нет… я только сказал ей, что уеду. — Он вдруг взглянул на Филиппа. — Ты, кажется, думаешь, что я лгу, говоря о своем имуществе в Австралии. Но я не лгу. Я пришлю тебе фотографии, когда попаду туда. Мне следовало привезти их с собой. Не понимаю, почему я этого не сделал…

Он встал и надел пальто.

— Пойду, пожалуй, а то она скажет, что я все время торчал в баре. Ты уже ел?

— Да… в железнодорожном буфете.

— Вот так семейная жизнь!

Он постоял, глядя на маленькую Наоми, уснувшую на плече у Филиппа. Потом робко протянул палец и нежно дотронулся до пушистой головки.

— Отличные детки, — сказал он. — Трудно поверить, что твоя тщедушная Наоми могла родить их!

Филипп бережно уложил девочку рядом с ее братцем и стоял, глядя на них.

— Филипп, — снова начал отец.

Филипп повернулся. Джэзон быстро отвел взор, как-будто горящие глаза сына погасили в нем желание говорить.

— Ну… спокойной ночи! — сказал он, наконец, и робко отвернулся.

Филипп почувствовал, что отец хочет пробить разделявшую их стену; ему вдруг стало жаль его, и он сказал:

— Ты, кажется, что-то хотел сказать, папа?

Джэзон откашлялся и затем с усилием произнес:

— Не принимай все слишком близко к сердцу… И если у тебя есть кто-нибудь другой… ну, другая женщина… не мучь себя слишком много из-за этого. Это мать сделала тебя таким. У нее странные идеи… А ведь мы не долго живем на свете, и совершенно не-зачем портить себе это короткое удовольствие.

Филипп ничего не ответил. Он снова молча смотрел на детей, испытывая знакомое ему странное покалывание в глазах, как-будто он опять был болен. Он вдруг увидел, что его отец, в конце-концов, совсем не так уж глуп и что он способен на человеческие чувства.

— Мне пора. Спокойной ночи, Филипп! — еще раз с нервным покашливанием сказал отец.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась, и Филипп устало опустился в кресло, положив голову на край люльки. Вскоре он так и заснул.

22

В этот вечер хор пел с невероятным воодушевлением. В то время как Филипп спал около колыбели, Наоми изливала свою душу, барабаня по захватанным целлулоидным клавишам маленького пианино в детской классной комнате при церкви. Она играла дико, с каким-то бесстыдным исступлением, как-будто рассказывая звуками всю историю своих обид. А другие, воспламеняясь от нее, пели, как никогда.

В этот вечер каким-то таинственным образом возродилась прежняя Наоми, — упрямая и уверенная в себе, какою она была в Мегамбо. Она даже надела, как бы в виде вызова, свое новое фуляровое платье, как-будто желая показать Филиппу и его матери, что каким бы «смешным» оно ни было, она горда им. Она была в этот день у Мабель с намерением рассказать ей о том, что ее силы иссякли, что она больше не может терпеть. Ей хотелось просить совета у Мабель, столь искушенной в подобных делах.

Но когда пришло время говорить, она почувствовала, что не может выговорить ни слова. Гордость не позволяла ей даже рассказать Мабель о том, как обращался с нею Филипп. Наконец, она ушла домой, потом вернулась еще раз, но все было напрасно: она не могла заставить себя говорить. Кроме того, внутреннее чувство подсказывало ей, что она во что бы то ни стало должна защищать Филиппа. Теперь он не был самим собой, как в Мегамбо. Он был болен. По-настоящему, он не мог отвечать за себя. Она плакала при мысли о том, как она теперь любит его; если бы он только замечал ее около себя, она была бы предана ему, как собака…

За день в голове Наоми родились десятки безумных проектов. Она вернется в Мегамбо. Она вернется к своему отцу, которому теперь семьдесят лет и которому нужна ее помощь. Она убежит к двоюродному брату, живущему в Тенесси. Она поселится с другим двоюродным братом, евангелическим проповедником в Техасе: будет играть на пианино и петь в его хоре.

Но при всех этих проектах нужно было принять во внимание близнецов. Как она может убежать от них, забыть их? И если она убежит, то Эмма, а может-быть, даже и Филипп используют это для того, чтобы навсегда отделаться от нее. Ей казалось, что она теперь видит, как Эмма, использовав ее, все время потом старалась избавиться от нее, когда в ней больше не было нужды. Она без конца повторяла себе, что все эти мысли — вздор, что она любит своих детей, любит их, несмотря на то, что у нее болит спина от долгих ночных часов, когда они не дают ей уснуть. Но она помнила, что в Мегамбо она никогда не уставала, сколько бы ни было работы. Она не хотела иметь детей и пошла к Филиппу только потому, что Мабель и Эмма велели ей, и потому, что Мабель сказала, будто мужчины любят детей, и что, пойдя к Филиппу, она привяжет его к себе. А теперь… что из этого вышло! Филипп почти не замечал ее. Когда она еще не жила с ним, это мало огорчало ее, но теперь — теперь у нее всегда лежала тяжесть на сердце. И оно начинало безумно стучать, как только он взглядывал на нее.

Нет, теперь ей все было ясно: она должна бежать. Она не могла оставаться прикованной к нему, как раба. Но если она убежит, она потеряет Филиппа навсегда, а если она останется, он, может-быть, все-таки вернется к ней. Дети принадлежат им обоим. Они представляют собой связь между ними, которой никогда не порвать, доказательство, что когда-то он короткое время принадлежал ей.

Наконец, когда уже смеркалось, она очутилась в парке, на скамье перед новым памятником генералу Шерману. Шел дождь, ее пальто промокло, и обувь отсырела. Дождь тонкими ручейками сбегал с ее поношенной черной шляпы. Она как-будто вдруг очнулась от сна и сама не знала, как она пришла сюда и села на эту мокрую скамью, вокруг которой тяжелые капли дождя растопляли снег. «Должно быть, я была невменяемой последние часы. Так не может продолжаться. Я должна с кем-нибудь поговорить. Это необходимо, необходимо!», подумала она. Потом она расплакалась и сквозь слезы думала: «Вечером после пения я поговорю с преподобным Кэстором. Он поможет мне, он человек добрый. И он никому не расскажет. Он всегда был мил со мной. Как глупо с моей стороны было подозревать его в чем-то дурном. Я просто боялась его. Да, я поговорю с ним. Он поймет меня».

Когда пение окончилось, преподобный Кэстор вышел к дверям попрощаться с участниками собрания. Когда Наоми проходила мимо него в тусклом свете передней, он взглянул на нее и улыбнулся. Она заметила, что его руки слегка дрожали, как это бывало с ним в последнее время. Его улыбка согрела ее, но в то же время расстроила еще больше. От этой мимолетной приветливой ласки ей захотелось плакать.

Она пошла в кабинет спрятать ноты, но ящик шкафа опять невозможно было выдвинуть, как и в первый вечер. Тщетно дергая его, она слышала, как пастор прощался по очереди со всеми участниками хора. Положив ноты около себя, она возилась с ящиком и вдруг, как-будто это усилие окончательно переполнило чашу, она села на пол и разрыдалась.

Открылась дверь, и низкий, теплый голос преподобного Кэстора спросил:

— Что с вами, Наоми? Что случилось?

— Это из-за ящика, — ответила она, не поднимая глаз. — Он опять застрял… А я… я так устала.

Он подошел к шкафу и тоже не сразу справился с ящиком.

— Он, действительно, слишком тугой для вас, дорогая деточка. Завтра я исправлю его.

Он спрятал ноты, и когда снова хотел закрыть ящик, тот опять застрял.

— Ну вот, теперь он совсем не закрывается. Но я починю его. Я мастер на такие вещи.

У него дрожали руки, и он казался бледным и утомленным. Наоми все еще сидела, согнувшись, на полу. Ее старая промокшая шляпа съехала наперед, и она тихонько всхлипывала. Пастор опустился в глубокое кожаное кресло рядом с ней.

— Бедное дитя мое, — сказал он, — что с вами? Могу ли я вам помочь?

— Не знаю. Я хотела с кем-нибудь поговорить. Я не могу так жить. Не могу… не могу.

С невыразимой нежностью он положил свою большую руку ей на плечо, и при этом прикосновении она взглянула на него и стала утирать глаза платком, давно вымокшим от слез. И когда она смотрела на него, какой-то старый инстинкт, родившийся от долгого опыта в обращении с несчастными женщинами, подсказал ему нужные слова:

— О, да у вас новое платье, Наоми! Очень милое платье. Вы сами сшили его?

На миг бледный луч радости озарил ее лицо.

— Да, да, — сказала она. — Мне помогала Мабель… но главную работу я проделала сама.

Вторая рука его коснулась ее плеча.

— Вот так, — сказал пастор, — прислонитесь к моему колену и расскажите мне все ваши горести.

Видя, что она колеблется, он добавил:

— Представьте себе, будто я ваш отец, детка моя! Я, ведь, гожусь вам в отцы, и я… я не хочу видеть вас такой несчастной.

С внезапным чувством полного изнеможения она прислонилась к его колену. Впервые за долгое время кто-то был ласков с ней, и, как это ни странно, она больше не боялась этого человека. Прежние недоверие и тревога замерли в ней.

— Расскажите мне все, дитя мое!

Она сжала в комочек мокрый платок своей красной и шершавой от холода рукой. Долго она не могла говорить, и он терпеливо ждал. Наконец, она сказала:

— Я не знаю, с чего начать. Я сама не знаю, что случилось со мной. Иногда мне кажется, что я схожу с ума… Иногда я ничего не соображаю и сама не знаю, что делаю… Так было и сегодня… весь день… Я бродила, как помешанная.

Мало-по-малу, спутанно и бессвязно, она поведала ему всю историю своего несчастья с самого начала, когда из леса в Мегамбо внезапно показалась англичанка. Все, повидимому, вело начало с той минуты, а потом становилось все хуже и хуже. У нее нет друзей, если не считать Мабель; но другие не хотят, чтобы она с ней виделась. Да и от Мабель мало толку: все ее советы только ухудшают дело.

— Но я вам друг, Наоми, — прервал ее преподобный Кэстор. — Я всегда был вашим другом. Вы давно уже могли прийти ко мне.

— Но ведь вы священник, — сказала она. — Это совсем другое.

— Но я и мужчина, Наоми… Я человек.

Тогда она рассказала ему даже про Эмму, и он от времени до времени прерывал ее, восклицая:

— Может ли это быть! Трудно поверить этому в отношении такой женщины, как Эмма Даунс, которая всегда была одним из столпов, одним из краеугольных камней нашей церкви! Сколько кругом происходит такого, о чем мы, бедные слепцы, и не подозреваем!

— Это верно, — сказала Наоми, — и мне никто не поверил бы. Все считают меня ничтожеством, а ее хорошей, энергичной женщиной. Я не могу бороться с ней, преподобный Кэстор! Не могу… и иногда мне кажется, что она натравливает его на меня.

Дрожащая рука снова опустилась к ней на плечо. Наступило долгое молчание, и вдруг пастор тихо проговорил:

— Я знаю, детка… я знаю. Я тоже страдаю уже пятнадцать лет.

Она снова начала всхлипывать.

— А теперь у него завелась другая женщина… и я уверена, не одна. Я молюсь богу за его душу. Я молю бога вернуть мне его… моего Филиппа, который был хорошим мужем и веровал в бога. Теперь он изменился. Я совсем не узнаю его. Сегодня мне даже кажется, что я не люблю его. Моя душа совсем пуста.

Он начал нежно похлопывать ее по плечу, как-будто утешая ребенка, и оба долго молчали. Наконец, он сказал:

— Я тоже страдал, Наоми… годы и годы… Это началось почти с самой женитьбы и никогда не прекращалось ни на одну минуту. С каждым годом становится все хуже и хуже. — Он закрыл лицо руками и застонал. — Я молю бога, чтобы он ниспослал мне силу жить дальше. Я тоже больше не могу так жить. Мне тоже необходимо с кем-нибудь поговорить.

Его руки опустились, и он одной рукой обнял узкие, худые плечи Наоми. Она не отстранилась от него. Продолжая всхлипывать, она еще тяжелее оперлась на него. Она была измучена и чувствовала себя больной. Странное, бурное и испугавшее его самого ликование овладело измученным, издерганным человеком. Так касаться женщины, видеть около себя женщину, которая добра к нему, которая верит ему, было для него неизъяснимым, переполнявшим его душу блаженством. Пятнадцать горьких лет он ждал такого мгновения, такого несравненного мгновения! Наоми закрыла глаза, как-будто она заснула от долгого изнеможения. Но она не спала, так как ее бледные губы шевелились, чуть слышно шепча:

— Мне ничего не осталось, как убежать или покончить с собой. Тогда, по крайней мере, я не буду у него на дороге.

Преподобный Кэстор не сказал ей сейчас же, без колебания, что она совершает великий грех. Он хранил молчание и только через некоторое время пробормотал:

— Бедное, дитя… бедное, усталое дитя!

Потом снова настало молчание. Так просидели они около часа. Наоми даже как-будто впадала в дремоту и, приходя в себя, слегка вскрикивала. У священника болела поддерживавшая ее рука, но он не шевелился. Казалось, ему было не до таких пустяков, как боль в руке. Он боролся, страстно боролся с мучительным искушением и все время сознавал, что каждая лишняя минута увеличивает горечь попреков, ожидавших его за порогом пастырского дома. Было уже далеко за одиннадцать, и он давным-давно должен был вернуться. «Я не могу сейчас пойти домой, — думал он. — Я никогда больше не смогу пойти домой! Лучше мне здесь же умереть. Еще одна встреча с той, и я сойду с ума…».

Он снова поднес свободную руку к глазам, как-будто пытаясь укрыться от ужасной представившейся ему картины. Наоми подняла веки и взглянула на него. Ее губы снова зашевелились.

— Мне все равно, что со мной будет, — прошептала она.

И вдруг, сам не сознавая, что делает, он нагнулся и обнял ее.

— Наоми… Наоми… вы серьезно сказали это? Отвечайте мне!

Он крепче сжал ее, и опять волна бурного, жуткого наслаждения прошла по его телу.

— Наоми… хочешь убежать… теперь… сейчас же, со мной?

— Делайте со мной, что хотите, только будьте добры ко мне.

— Мы имеем право на счастье. Мы выстрадали его.

Она не отвечала, и тогда он сказал:

— Бог нас поймет, он милосерд. Мы уже испытали ад — здесь, на земле, Наоми!.. Наоми, послушай меня: хочешь убежать сейчас же, сию же минуту? — Странное, близкое к безумию возбуждение звучало в его голосе. — У меня есть деньги. Я давно уже откладываю их, потому что давно знаю, что рано или поздно мне придется уйти. Я копил их по десять, по двадцать пять сентов, в чем только возможно урезывая себя. У меня больше двухсот долларов. Я знал, что когда-нибудь мне придется бежать. Правда, я предполагал, что уйду один… Я не знал… не знал… — Он начал всхлипывать, и слезы потекли по его изборожденному мелкими морщинками лицу. — Мы уедем куда-нибудь далеко — в Южную Америку или на острова Тихого океана, где никто нас не знает. И мы будем там свободны и счастливы. Мы имеем право на свою скромную долю счастья. О, Наоми, мы будем счастливы!

Наоми как-будто не слышала его. Она лежала в каком-то оцепенении, пока он не встал и не поднял ее осторожно в кресло, где она лежала теперь, полузакрыв глаза и наблюдая за ним.

Преподобный Кэстор вдруг перешел к действию с какой-то странной для него решимостью. Его руки вдруг перестали дрожать. Вся его фигура выпрямилась, как-будто он стряхнул свою усталость и неожиданно помолодел. Подойдя к столу и отперев ящик, он принялся вынимать оттуда деньги: сначала тонкую пачку кредитных билетов, а затем бесконечное множество различных монет, звякавших, когда он опускал их в свои карманы. Там были, наверное, целые фунты металла в мелкой разменной монете. Он наполнил свой жилетный карман дешевыми сигарами из ящика на столе, потом повернулся, подошел к Наоми, поднял ее с кресла, своими руками пригладил ей волосы и оправил на ней шляпу. Потом он целомудренно поцеловал ее в лоб, и она, опираясь на него, пробормотала:

— Увезите меня, куда хотите. Я так измучена.

Минуту они постояли так, и вдруг он своим низким, густым голосом начал произносить слова «Песни Песней»:

«Вот зима уже прошла,

Дождь миновал, перестал:

Цветы показались на земле,

Время пения настало,

И голос горлицы

Слышен в стране нашей…»

Эти слова привели ее в такое же состояние экзальтации, в каком она находилась, когда сидела за пианино, вся поглощенная своими переживаниями. Это уже не была Наоми. Наоми как-будто умерла. Она была пышной царицей, и Соломон во всей славе своей был ее возлюбленным…

Немного спустя, когда часы на пожарной части пробили полночь, дверь классной комнаты закрылась, и две фигуры поспешно удалились под проливным дождем. Это были усталый средних лет пастор и молодая женщина в самодельном фуляровом платье и намокших пальто и шляпе. Но свет горел в их глазах и, казалось, освещал им мрак и отводил от них дождь.

23

Филипп медленно просыпался, чувствуя, что спал в неудобном положении, и думая: «Должно-быть, уже поздно. Наоми скоро будет дома». Потом, взглянув на часы, он увидел, что был уже второй час. Он поднялся и подошел к часам, прислушиваясь к их тиканью, чтобы убедиться, что они исправно идут. Потом поглядел на свои карманные часы. Они тоже показывали пять минут второго. Он прислушался к шуму дождя, стучавшего по железной кровле, потом заглянул в остальные две комнаты. Они были пусты, и он вдруг испугался.

Бросив последний взгляд на близнецов, он схватил шляпу, сбежал по лестнице, и, разбудив многострадальную миссис Стимсон, сообщил ей, что Наоми еще не приходила домой. Он попросил соседку оставить свою дверь открытой, чтобы она могла услышать, если дети заплачут, и, не слушая ее жалоб, убежал под дождем.

Дождь лил, как из ведра, растопляя снег и потоками сбегая с холма. Филипп мельком подумал, что завтра в Низине будет наводнение. Вода поднимается и зальет зловонные подвалы домов. Те немногие семьи, которые еще живут в палатках, несомненно уже насквозь промокли от этого холодного ливня. Улицы были пустынны, и дома высились на них черными громадами. Он увидел издали отблеск света на мокром, черном плаще полисмена. Если не считать последнего, Филипп был единственным живым человеком в этом городе мертвых.

Уже издалека он завидел свет в классной комнате при церкви, и это согрело его, вселив в него уверенность, что он застанет там Наоми. «Какое-то неотложное дело возникло во время спевки», сказал он себе. Он побежал по улице, потом через кладбище и сильно постучал в дверь классной комнаты. Никто не ответил ему. Там никого не было. Он открыл дверь. Прежде всего ему бросился в глаза полуоткрытый ящик шкафа с грудой небрежно брошенных в него нот. В столе был выдвинут пустой ящик. Пламя газового рожка все еще колыхалось в углу. Пройдя комнату, Филипп вошел в церковь. Там было темно, и только окна выделялись серыми пятнами на черном фоне. В пустой церкви ему стало страшно. Он закричал: «Наоми! Наоми!» — и, подождав, услышал только постепенно ослабевавшее эхо: «Наоми!.. Наоми!.. Наоми!..» Наконец, и оно замерло в мертвой тишине. Он крикнул опять, и снова насмешливое эхо ответило ему.

«Если ее нет здесь, — подумал он, — то она, может-быть, в пасторском доме. Во всяком случае, преподобный Кэстор что-нибудь знает… Но почему, уходя, он не потушил газ и оставил комнату незапертой?» Филипп повернулся, пробежал по темной церкви, потом через освещенную классную комнату и снова вышел под дождь.

В пасторском доме еще горел свет, и, свернув на дорожку, Филипп увидел в освещенном окне верхнего этажа какую-то фигуру. Сперва он подумал, что это пастор, но сейчас же изменил свое предположение: «Нет… это его жена. Она поджидает его». Он громко и торопливо постучал в дверь, охваченный внезапно зародившимся в нем ужасным подозрением. Что бы ни случилось с Наоми, каждая минута была дорога: она могла спасти ее от какого-нибудь ужасного поступка, который разбил бы всю ее жизнь, а также и жизнь пастора. Он постучал снова, потом попробовал открыть дверь. Она была заперта, и за нею раздался чей-то сердитый голос:

— Иду, иду. Пожалуйста, не ломайте дверь!

В замке повернулся ключ, и Филипп увидел перед собой женщину в сером фланелевом капоте. При тусклом мерцании газа он с трудом различал черты лица — худого, белого и втянутого… лица жены преподобного Кэстора.

— Кто вы? Чего вы барабаните в дверь в такой час?

Это был высокий, скрипучий голос. А когда глаза Филиппа привыкли к свету, он увидел лицо отталкивающего безобразия. Это было зловещее лицо колдуньи.

— Я Филипп Даунс. Я ищу свою жену. Она не возвращалась домой после хорового пения.

Какое-то злобное удовлетворение вдруг изменило лицо женщины.

— Не только она не вернулась домой. Очень может быть, что они все еще там — любезничают в церкви. Это не в первый раз.

На Филиппа не произвели впечатления ее слова, но звук ее голоса и взгляд ее холодных голубых глаз породили в нем желание задушить ее.

— Их там нет. Я прямо из церкви.

Ему показалось, что она злорадно усмехнулась. Потом она сказала:

— Ну, значит, он сделал то, чего я от него ожидала. Я всегда знала, что это случится.

Филипп схватил ее за плечи.

— Что сделал? Что вы хотели оказать?

— Отпустите меня, молодой человек! Дело простое: он убежал с вашей женой, дурак вы этакий! Я так и знала, что он когда-нибудь выкинет такую штуку. О, я хорошо знаю моего Сэмюэля Кэстора!.. Не напрасно я прожила с ним пятнадцать лет!

Филиппу хотелось еще трясти ее, заставить ее говорить.

— Если вы знали, почему же вы не сказали мне?

— Потому что это могла быть любая женщина. Не обязательно ваша жена. Я сама не знала, на ком он остановится. — Старуха визгливо засмеялась. — Я и ему это говорила. Говорила каждый вечер. Я знала, что этим кончится.

Казалось, она находила наслаждение в своем ужасном торжестве.

— Куда они направились?

— Почем я знаю, куда? Он-то, наверное, в ад, где он больше никого не сможет мучить. Оставил меня, бедную калеку, без единого сента и без единой души, которая присмотрела бы за мной! Бог знает, что со мной теперь будет. Но ему это безразлично. Я всегда предсказывала это. Недурной служитель божий! Оставить бедную калеку жену, больную, без единого сента…

Филипп не стал слушать. Он прошмыгнул мимо злобной фигуры в грязном капоте и снова выбежал под дождь.

— Он даже не позаботился о моей грелке, негодяй!.. — донесся до него голос женщины, вскоре заглушенный шумом дождя.

Сам не зная как, промокший и дрожащий, Филипп очутился внутри багажного помещения железнодорожной станции. Все остальные служебные помещения были закрыты, но среди нагроможденных чемоданов какой-то театральной труппы мирно дремал носильщик. Кто-то вдруг с силой потряс его, и, очнувшись, он увидел перед собой сумасшедшего, бледного и дрожащего, окруженного лужей стекавшей с него воды.

— Скажите мне, — спросил Филипп, — уезжал ли кто-нибудь из города с часовым поездом?

Носильщик сонно уставился на него и заворчал, протестуя против того, что его так грубо разбудили.

— Говорите скорее! Мне необходимо знать!

Носильщик почесал голову.

— Гм, да. Пожалуй, кто-то садился на часовой. Припоминаю, что это был пастор… забыл, как его звать.

— Кэстор?

— Вот-вот… Именно он, долговязый такой.

— Он был один?

— Не знаю… Пожалуй, что один. Я больше никого не видал.

Филипп оставил его и постоял минуту под навесом платформы, вглядываясь вдаль, где мокрые, блестящие рельсы исчезали в тумане среди мерцавших, как драгоценные камни, сигнальных огней. И вдруг он возненавидел Низину, и завод, и весь город… Он злобно расхохотался: даже его любимые паровозы, и те обманули его и увезли Наоми куда-то во мрак.

Теперь нечего было больше делать. Он был рад, что не пошел в полицию искать ее. Если полиция не узнает о случившемся, то, может-быть, история не дойдет и до газет, а пока-что те двое могут вернуться. Приходилось опасаться только сумасшедшей старухи в пасторском доме. Тут ничего нельзя было предвидеть.

«Я не знал, что дело обстояло так плохо, — подумал он. — И никто не знал».

Он уже не замечал ливня, так как промок насквозь и им овладела смертельная усталость. Он ясно сознавал только одно: что он не может оставаться больше в том городе, где жили Наоми и преподобный Кэстор, где была убита Джулия Риццо, где была подавлена трагическая попытка рабочих добиться справедливости. Он не мог оставаться больше в одном городе со своим отцом. Он хотел уехать, хоть на другой конец земли. Любое место, даже дикие дебри Мегамбо, было менее жестоко, чем этот черный, чудовищный город.

Добравшись до аспидно-серого дома, он целых двадцать минут стучал, не получая ответа. Наконец, он обошел дом и стал бросать камешки в окно, за которым его мать и отец проводили то, что Мабель называла «вторым медовым месяцем». Тотчас же в окне показалась голова, и голос матери спросил:

— Кто там? Господи, что случилось?

— Это я, Филипп… впусти меня!

Мать открыла ему в капоте с цветочками, которого он никогда раньше не видел на ней. Должно-быть, это был ее лучший капот, сохранявшийся ею на случай приезда мужа, на возвращение которого она в глубине души надеялась. Голову ее кокетливо покрывал розовый кружевной чепец. Закрыв за сыном дверь, она спросила:

— Ради бога, Филипп, в чем дело? Ты, кажется, с ума сошел.

Он улыбнулся ей, но это была ужасная улыбка, искривившая его черты; она родилась из оживших воспоминаний, из отвращения при виде капота в цветочках и кокетливого кружевного чепца.

— Нет, я еще не сошел с ума, хотя это легко может случиться. Дело касается Наоми: она убежала…

— Как это убежала?

— Убежала, и не одна, а с преподобным Кэстором.

— Филипп! Ты, действительно, спятил. Это неправда!

— Я говорю тебе правду. Я знаю.

Эмма вдруг села на ступеньки, ухватившись за перила, чтобы не упасть.

— Боже мой, боже мой! Чем я заслужила все это? Когда бог положит конец моим испытаниям!

Филипп не пытался утешить ее. Он неподвижно стоял на месте, пока она не воскликнула:

— Откуда ты знаешь? Тут какая-то ошибка. Это неправда.

Тогда он по кусочкам рассказал ей всю историю, рассказал холодно, с каким-то странным злорадством, не оставлявшим места сомнениям. И впервые, насколько он себя помнил, он увидел, что его мать содрогнулась и поникла.

— Ты видишь, мама, тут все ясно. Они вместе уехали.

Эмма сделала над собой усилие, выпрямилась и сказала с горечью:

— Я всегда ожидала чего-либо подобного. Она всегда была легкомысленна; я убедилась в этом, когда она жила здесь. И как жена, и как мать она никуда не годилась. Она не хотела растить своих собственных детей. И, знаешь… даже хорошо, что ты отделался от нее… от этой подлой потаскушки.

— Не говори так, мама! В том, что случилось, виноваты мы сами. Мы толкнули ее на это.

Его слова были мягки, но голос был тверд, как кремень.

— Что ты болтаешь? Как ты смеешь обвинять меня?

— Мы третировали ее, не ставили ее ни во что. И… она не виновата. В известном смысле, она даже лучше нас самих.

Мать пристально взглянула на него.

— Не собираешься ли ты взять ее обратно, если она явится, поджав хвост?

— Не знаю… У меня предчувствие, что она совсем не вернется.

— Как возмутительно бросить детей на произвол судьбы!

— Иной раз человек так несчастен, что думает только о смерти. Я знаю… я сам это испытал. А, кроме того, она так же, как и я, вовсе не хотела иметь детей.

— Как ты можешь говорить такие гадости!

Филипп стоял бледный, измученный. Вода незаметно образовала у его ног лужу на безупречном ковре передней. Филиппа знобило. Он был похож на вылезшего из воды утопленника. А какой-то внутренний голос тихонько нашептывал: «Вот эта нелепая женщина в капоте с цветочками и розовом чепце и есть первопричина всех несчастий».

— Я говорю не гадости, а правду… и сейчас меня интересует только правда. Наплевать мне на все остальное!.. Мне все равно, что люди думают или говорят. Пусть убираются ко всем чертям!

Его белое лицо было лишено выражения, как лицо мертвеца, но голос был ужасен.

— Не-зачем браниться, Филипп! — Мать собиралась заплакать. — Не думала я, что мой мальчик из-за какой-то гадкой женщины пойдет против матери.

— Не начинай, пожалуйста, мама! Я больше не твой «мальчик». Я взрослый. И я не иду против тебя… Просто я устал до смерти от всех неурядиц. Хватит с меня…

Она вытерла глаза уголком своего смешного пестрого капота и жалобно произнесла:

— Я не хочу будить отца. От него в таких случаях мало толку.

Филипп мысленно не согласился с нею и подумал: «Отец, пожалуй, оказался бы сейчас толковее нас обоих».

— Я сейчас оденусь, — продолжала Эмма, — и поеду к детям. Тебе тоже надо переодеться во что-нибудь сухое.

Она решительно встала и сразу превратилась в человека действия.

— Я возьму на себя заботу о близнецах.

— Нет, — быстро ответил Филипп. — Это мое дело.

— Ты не умеешь даже кормить их из рожка.

— Умею… Я делал это в те вечера, когда Наоми уходила петь. Я не хочу, чтобы ты ехала ко мне… Я хочу остаться с ними один.

— Филипп!.. Я твоя мать… Это мое место…

— Я хочу остаться с ними один.

У него был такой безумный вид, что она схватила его за плечи и сказала:

— Надеюсь, ты не задумал какой-нибудь глупости?

— Я ничего не задумал и, вообще, не знаю, о чем я думаю. Мне невыносима мысль о том, что она убежала, о том, что мы так плохо обращались с ней… Если ты боишься возможности моего самоубийства, то успокойся. Я не могу покончить с собой: я должен заботиться о маленьких Филиппе и Наоми. Если бы не они… то неизвестно, что бы я сделал.

В истерическом порыве она бросилась ему на шею, крича:

— Филипп! Филипп! Мой мальчик! Не говори таких вещей, — это не ты говоришь их. Это кто-то другой… чужой… Кто-то, кого я не знаю… — Она стала с силой трясти его. — Филипп! Филипп! Очнись! Стань опять самим собой. Ты слышишь меня, милый? Ты все еще любишь меня. Скажи мне, что у тебя на сердце… что говорит твой истинный голос.

Она так металась, что розовый кружевной чепец сполз ей на затылок, обнажив аккуратный ряд папильоток. Филипп не сопротивлялся ей. Он стоял холодный и замкнутый, засунув в карманы свои озябшие руки, чтобы отогреть их. Вдруг его рука прикоснулась к чему-то, вызвавшему в нем целую цепь воспоминаний, и, освободившись от своего оцепенения, он вытащил пару поношенных перчаток.

— Я, пожалуй, пойду теперь домой, — произнес он все тем же безразличным тоном. — Но перед тем как уйти, я должен передать тебе вот это от Мэри Конингэм. Ты, кажется, забыла эти перчатки у нее.

Этим он, как-будто, сказал ей: «То, что ты думала о Мэри и обо мне, правда; стало правдой!».

Странным, машинальным движением она взяла перчатки, и, не сказав больше ни слова, он вышел и закрыл за собой дверь. Она же снова опустилась на ступеньки и начала плакать и причитать:

— Боже мой! Боже мой! Чем я заслужила столько горя! О, господи, сжалься надо мной! Верни мне моего сына!

И вдруг, охваченная яростью, она стала рвать на клочки перчатки, как-будто в ее руках было живое тело Мэри Конингэм. Среди ее восклицаний и всхлипываний раздался голос с площадки лестницы:

— Ради создателя, Эмма! Что это там с тобой?

Это был Джэзон, стоявший в одной рубашке, с голыми до колен ногами.

— Ступай назад в постель, здесь холодно, как в погребе.

К тому времени, как Филипп достиг Низины, дождь начал ослабевать, и небо за заводами и замком Шэнов с приближением рассвета приняло холодный, серый оттенок. Близнецы не спали и кричали благим матом. Разведя на кухне огонь, Филипп нагрел им молока и этим успокоил их. Потом только он сменил свое намокшее платье. Старое ощущение загрязненности вновь овладело им и даже сильнее, чем в день сцены в пивной Хенесси. Раздевшись и сильным трением согрев свое тело, он набрал в кухне горячей воды и, стоя в тазу около люльки, откуда он мог достать рожки, когда они выпадали из слабых детских ручонок, он основательно вымылся с головы до ног, как-будто желая этим прогнать угнетавшее его ощущение неопрятности.

Наконец, он улегся в постель около колыбели — в постель, которой он никогда не разделял с Наоми и в которую она никогда не вернется. Последние двое суток он почти не спал, но и теперь неспособен был заснуть. Его мозг горел и кипел, как ковши с расплавленным металлом на заводе. Но хоть одно доставляло ему печальное удовлетворение, — он знал, что с матерью у него все кончено. В тот миг, когда он передавал ей перчатки, он понял, что больше не любит ее и не чувствует к ней благодарности за ее заботы о нем. Лучше ему больше и не видеть ее!

А дети? Дети ни в коем случае не должны попасть к ней, чтобы она не могла сделать с ними то, что сделала с ним. Он постарается защитить их от нее, даже на тот случай, если он сам умрет.

Весь следующий день он ждал какого-нибудь знака, намека, каких-нибудь известий о местопребывании Наоми и преподобного Кэстора. Как при внезапной смерти в доме, этот день не похож был на обыкновенные дни и висел где-то вне времени и пространства. Филипп ходил, как живой мертвец. Зашел его отец и посидел немного, молчаливый и подавленный, что было так странно видеть в нем.

Казалось, Эмма одна оставалась на высоте положения.

— Теперь не время сидеть сложа руки, — заявила она. — Нельзя поддаваться обстоятельствам.

Она сама посетила редакторов обеих газет и угрозами и слезами вынудила у них обещание хранить молчание о происшедшем, пока не станет что-нибудь достоверно известно. Этим она одержала большую победу, так как ни тот, ни другой редактор не питал к ней ни малейшей симпатии. Оттуда она отправилась с визитом к покинутой жене пастора. Она застала несчастную женщину «в состоянии прострации». Около нее хлопотала мисс Симпкинс, председательница миссионерского общества. Не прошло и пяти минут, как Эмма узнала, что пришла слишком поздно. Мисс Симпкинс уже знала всю историю и, без всякого сомнения, успела поделиться ею с целым кружком падких до новостей женщин. Больная, попрежнему, была полна ликования. Она как-будто говорила: «Наконец-то люди узнают о моем горе. Наконец-то они окажут и мне хоть немного внимания. Теперь они перестанут жалеть его и хоть ненадолго пожалеют меня!». С нею невозможно было спорить. И, уходя от нее, Эмма подумала в ярости: «Так и надо старой чертовке, она это заслужила!».

Раз скандал начал выплывать наружу, распространения слухов уже нельзя было остановить. Новость прокатилась по городу подобно тому, как поднявшийся ручей наводнил несчастную Низину. Мэри Конингэм узнала о случившемся уже под вечер. Вначале она была ошеломлена и испугана, как-будто это было возмездием, с ужасающей быстротой постигшим ее и Филиппа. А затем она быстро подумала: «Нельзя терять голову. Я должна подумать о Филиппе. Я должна поддержать его». Она воображала его себе преследуемым укорами совести и, в своей склонности к фантастике, выдумывающим себе всевозможные пытки. Кто-нибудь из них двоих должен был сохранить присутствие духа, и она была уверена, что этим одним не будет Филипп. Ее охватил внезапный ужас при мысли о том, что эта катастрофа может навеки отнять его у нее. Этого можно было ожидать от Филиппа, всегда изобретавшего себе терзания.

Наконец, она решила написать ему и поздно ночью, изорвав десяток начатых листков (писать такому человеку, как Филипп, было при сложившихся обстоятельствах делом опасным), она составила следующую записку: «Дорогой мой, — писала она, — я сейчас не могу прийти к тебе. Ты знаешь, почему это невозможно. А я хочу быть с тобой. Сидение здесь, в одиночестве, убивает меня. Если ты хочешь где-нибудь увидеться со мной, черкни мне. Я пойду хоть в ад, чтобы помочь тебе. Пожалуйста, не мучь себя. Не создавай себе ложных представлений. В такое время необходима ясность мысли. Ради бога, помни о том, что́ мы друг для друга, и помни, что только это важно для нас с тобой на свете. Я люблю тебя, мой мальчик! Я люблю тебя… Мэри».

Надписав адрес, она, опасаясь Эммы, пометила на конверте крупными печатными буквами: «в собственные руки». Было слишком поздно искать посыльного для этой записки, а почта была уже закрыта. Наконец, она надела пальто и шляпу, отправилась сама и сунула письмо под дверь аптеки в расчете на то, что аптекарь утром передаст его. Вернувшись домой, она прилегла в своей старинной викторианской гостиной и вскоре уснула. В два часа ночи она проснулась, охваченная страхом и дрожащая от холода…

Аптекарь Стимсон нашел утром письмо и отложил его в сторону, чтобы прежде всего подмести помещение. Потом он занялся завтраком, а когда ему пришлось перевязывать рану какому-то явившемуся к нему с пробитой головой поляку, он и совсем забыл о конверте. И только, когда в одиннадцатом часу пришел мальчик с телеграммой для Филиппа, аптекарь вспомнил о письме. Таким образом, записка и телеграмма были доставлены одновременно.

Телеграмма была составлена кратко: в одном из питтсбургских пансионатов были найдены покончившие самоубийством мужчина и женщина, по предположениям, Сэмюэль Кэстор и миссис Филипп Даунс. Ожидают инструкций мистера Даунса или его личного приезда. Телеграмма была подписана: «Г. Миллер, шериф».

24

Пансионат находился в одной из боковых улиц сомнительного квартала, расположенного между верфями и деловой частью города. Здесь тянулся ряд совершенно одинаковых кирпичных домов с крылечками из известняка, почерневшими от копоти заводов и доменных печей. Номер двадцать девятый отличался от других только табличкой, гласившей: «Сдаются комнаты солидным жильцам».

Мак-Тэвиш бросил на Филиппа пытливый взгляд и нажал кнопку звонка. Им пришлось долго ждать, потом где-то хлопнула дверь и, наконец, показалась усталая маленькая женщина с волосами, скрученными узлом на затылке. Она остановилась перед посетителями, вытирая руки о грязный передник.

Филипп только смотрел на нее, не выходя из какого-то тупого оцепенения, охватившего его с момента получения телеграммы. Казалось, он лишился дара слова и был, как малый ребенок, на попечении Мак-Тэвиша. Тот первый нарушил молчание, приподняв шляпу и заявив:

— Это мистер Даунс, а я гробовщик. — Он кашлянул и смущенно добавил: — Шериф сказал нам, что… что тут остались кое-какие вещи в комнате.

Женщина попросила их войти и вдруг заплакала.

— Никогда со мной не приключалось такой беды! Теперь я разорена!..

Мак-Тэвиш попросил ее успокоиться, но она истерически рыдала все сильнее и сильнее. Во всей этой трагедии она, казалось, видела только свое личное несчастье.

— Вы расскажете мне об этом на месте, — сказал Мак-Тэвиш, похлопывая ее по руке с видом холостяка, не привыкшего к женским слезам. — Мистер Даунс обождет нас здесь.

Тут Филипп в первый раз заговорил:

— Нет, я пойду с вами. Я хочу услышать все. Я… я непременно хочу все знать.

В передней пахло капустой и луком. Когда Мак-Тэвиш закрыл входную дверь, они очутились в мрачной полутьме. Женщина, все еще всхлипывая, предложила им подняться во второй этаж.

Они поднялись за ней в комнату с окнами во двор. Падавший из окна тусклый свет позволял различить дешевый сосновый стол, умывальник с кувшином и ведром и узкую железную кровать. На стене висела дешевая гравюра, изображавшая «Нагорную Проповедь». Постель была не тронута, если не считать двух небольших впадин с края, противоположного стене.

Возле двери валялись обрывки скатанной валиками газетной бумаги — той самой, с ужасом подумал Филипп, которой они заткнули дверную щель, чтобы сквозь нее не проник в коридор запах газа. На столе около умывальника лежали библия и газета.

— Я оставила все как было, — сказала хозяйка. — Так распорядился шериф. А вот их чемодан, — продолжала она. — Вы видите, он был пустой. Если бы я только знала… но откуда же мне было знать?

Это был дешевый фибровый чемодан, крашеный под кожу. Он стоял в углу, немой, укоризненный, пустой. Филипп молча смотрел на него, и Мак-Тэвиш снова предложил:

— Сошли бы вы вниз и подождали нас там!

Наступило молчание, и лишь через некоторое время Филипп ответил:

— Нет, я останусь. Я хочу все узнать.

Женщина начала рассказывать. Они явились в ее дом около девяти часов вечера.

— Я запомнила час, потому что Гэзель только-что убрала посуду и ушла на свидание со своим кавалером.

В доме была свободная комната, и хозяйка была весьма рада сдать ее, особенно духовной особе. О, он назвал ей себя! Он сообщил ей, что он преподобный Кэстор, а женщина с ним — его жена. Он сказал, что они едут в восточные штаты и что обратился он к ней, потому что мистер Эльмер Ниман упоминал о ее пансионате, как о дешевом, опрятном и приличном месте, где им следует остановиться проездом через Питтсбург.

— Видите ли, — пояснила хозяйка, — я очень осторожна в выборе жильцов и обычно сдаю комнаты только методистам и баптистам. Они рекомендуют друг друга, и, таким образом, у меня дело идет хорошо, а в то же время охраняется добрая слава моего пансионата. — Вздохнув, она добавила: — И теперь также была не моя вина. Я никогда не думала, что пастор на такое способен, — да еще сославшись на рекомендацию мистера Эльмера Нимана!

Новые жильцы, сказала она, поднялись прямо в свою комнату, и около половины десятого Гэзель, возвращаясь, слышала, как они пели псалмы.

— Они пели не громко, нет, — совсем тихо, чтобы не беспокоить других жильцов. Но вскоре один из пансионеров все-таки пришел жаловаться. Я была почти раздета, но набросила капот и пошла сказать им, чтобы они вели себя тихо, так как другие хотят спать. Они тотчас же перестали петь, не сказав мне ни слова.

Хозяйка высморкалась в передник, вздохнула и продолжала:

— И вот, я пошла спать, а около часу пришел мой муж. Я проснулась и, когда он улегся в постель и потушил свет, сказала ему, что сдала свободную комнату. «Кому?» — спросил он, и я ответила, что преподобному Кэстору и его жене. Тогда он сел на постели и крикнул: «Его жене!», — как-будто он не верил мне. И я подтвердила: «Да, его жене!». Тогда Генри вылез из постели, зажег газ и достал из своего пиджака газету. Я удивилась, чего это он. А он развернул газету, заглянул туда и сказал: «Она вовсе не его жена. Это одна из женщин, поющих в его хоре. Как он смел, негодяй, явиться в такой почтенный дом, как наш!» Он показал мне газету, и там, действительно, было рассказано про мильфордского пастора, убежавшего с хористкой. Там было его имя и все подробности. Удивительно, что у него не хватило ума переменить имя, раз он затеял такое дело.

Мак-Тэвиш спокойно взглянул на нее.

— Не думаю, чтобы он заранее думал об этом. Он был хороший человек. И он ни в чем не виноват.

— Не мне судить, — фыркнула женщина. — Но мне кажется, хороший человек не будет шляться с чужой женой.

Взгляд Мак-Тэвиша стал немного жестче, и он строго сказал:

— Я знаю, что говорю. Он был хороший человек. У него была жена ведьма. Она не заслужила ничего лучшего.

Что-то в его голосе раздражало хозяйку. Она возразила плаксивым тоном:

— Не-зачем вам оскорблять меня. Я честная методистка, я исправно хожу в церковь и умею отличить добро от зла.

Мак-Тэвиш брезгливо отвернулся от нее.

— Ну, ладно, ладно! Рассказывайте дальше.

— Так вот, — продолжала женщина, — мой муж Генри и говорит: «Мы должны сейчас же выставить их. Мы не можем допустить, чтобы наш дом бесчестили всякие прелюбодеи!». — Ее маленькие зеленые глазки вызывающе сверкнули в сторону Мак-Тэвиша. — Да, да, они именно были прелюбодеи!

— Да, — сказал Мак-Тэвиш, которому надоело спорить. — Этого нельзя отрицать. Но продолжайте.

— Я встала, подошла к их комнате и постучала. В передней я почувствовала запах газа, и это показалось мне странным. Тогда я постучала еще раз, и никто мне не ответил. Я испугалась и позвала Генри. Он предложил послать за кем-нибудь, чтобы взломать дверь, но я повернула ручку, и дверь оказалась незапертой. Комната была полна газа, так что нельзя было ни войти туда, ни зажечь спичку, и ничего не было видно. Мы оставили дверь открытой, и Генри побежал за полицией. Через некоторое время я вошла открыть окно, и когда я подняла штору, я увидела их обоих. Он полусидел у постели, а она стояла на коленях, положив голову на одеяло. Они оба умерли за молитвой.

Голос хозяйки умолк. Мак-Тэвиш взглянул на Филиппа. Тот сидел на одном из твердых сосновых стульев, голова его поникла на грудь, пальцы машинально расправляли один за другим обрывки газеты, которыми была забита дверная щель. Он развертывал эти обрывки, рассматривал их и складывал около себя аккуратными кучками. И вдруг он нашел то, что искал. Он протянул Мак-Тэвишу свою находку, не сказав ни слова и даже не подняв головы.

Это был клочок газеты, наспех оторванный, чтобы заткнуть дверь, и посреди него чернел крупный заголовок:

БЕГСТВО ПАСТОРА С МИССИОНЕРКОЙ

РОМАН ЗАВЯЗАЛСЯ ВО ВРЕМЯ ХОРОВОГО ПЕНИЯ.

ГЕРОИНЯ — БЫВШАЯ ЕВАНГЕЛИСТКА.

Редакторы не нарушили данного Эмме слова, но слухи проникли в ближайшие города.

Мак-Тэвиш молча прочел эти строки и обратился к хозяйке. Их разговор не доходил до сознания Филиппа. Он думал о том, как бедная Наоми лежала мертвая, упав лицом на постель, у которой она молилась. Это она, бедная Наоми, оставила это жуткое углубление на светло-сером одеяле. Он ясно представлял себе, как все произошло. Он видел, как они входят, усталые и напуганные, в эту унылую комнату, напуганые тем, что они совершили в минуту безумия. Он видел, как они сидят в молчании, и Наоми плачет, потому, что она всегда плакала, когда ей было страшно. И, может быть, он вынул из кармана газету, положил ее на стол, и когда она раскрылась, на них глянул заголовок заметки. Тогда они увидели, что попались в ловушку, из которой нет выхода. В их мире пасторов, евангелистов и молитв для них больше не было места. И тут, быть-может, они увидели на стене изображение «Нагорной Проповеди» и под ним заключенный в рамку текст: «Придите ко мне, все труждающиеся и обремененные…». Этот текст, наверное, показался им написанным пламенными буквами. Он манил, призывал их: «Придите ко мне…». Это должно было показаться им единственным исходом. И тогда они запели псалмы, и все пели, пока мегера-хозяйка не постучала им в дверь и не велела замолчать.

Углубление в одеяле несказанно мучило его. Он видел две коленопреклоненные фигуры, молившие, молившие о прощении, пока одна из них не упала бездыханной на пол, оставив другую одну…

Филипп понял, что вера, делавшая ее такой сильной в далеком и нереальном мире Мегамбо, повидимому, давно покинула ее. Эта вера умерла в ней до того, как она пустилась в свое безумное путешествие, закончившееся в этой убогой комнате. И вдруг он с необычайной ясностью увидел ее, стоящею на коленях в пыли на дворе миссии. Он увидел ее лицо, озаренное молитвенным экстазом. Тогда она готова была умереть от пуль размалеванных негров. Она умерла бы счастливая, в сознании своей жертвы. Он спас ей жизнь — он и та странная англичанка — и для чего? Чтобы она умерла вот так, заброшенная, одинокая…

Вдруг он опять услышал голос хозяйки. Та протягивала Мак-Тэвишу сумочку Наоми, жалкий кожаный мешочек, жесткий и обесцвеченный дождем.

— Благодаря сумочке, мы и узнали ее адрес: он был написан на карточке.

Мак-Тэвиш машинально открыл сумочку и перевернул ее кверху дном. Из нее выпало несколько монет. Он сосчитал их… восемьдесят пять сентов.

Женщина выдвинула ящик стола.

— А вот его кошелек.

В истрепанном кошельке оказалось много мелкого серебра и около девяноста долларов бумажками. С этой суммой они собирались начать новую жизнь!

— Они, вероятно, помешались, — сказал Мак-Тэвиш и дотронулся до плеча Филиппа. — Пойдемте!

Филипп молча встал, а Мак-Тэвиш взглянул на раскрытую на столе библию.

— Это тоже их? — опросил он.

— Нет, моя. У меня во всех комнатах лежит по библии.

Мак-Тэвиш направился к двери, но хозяйка остановила его:

— А чемодан? Разве вы не возьмете его?

Гробовщик повернулся к Филиппу.

— Нет, — сказал Филипп. — Оставьте его себе.

— Мне он не нужен, — угрюмо отозвалась женщина. — Я не хочу ничего из их вещей, оставшихся в моем доме. Я довольно натерпелась. Они погубили меня. Я не хочу осквернять свой дом.

Мак-Тэвиш хотел было что-то возразить, но передумал. Он просто поднял с пола чемодан и пошел за Филиппом. Они опустились по двум маршам вонючей лестницы и вышли из дому. Сопровождавший их полисмен поджидал их на тротуаре. Отойдя от дома, Мак-Тэвиш сказал:

— Перестаньте думать об этом, Филипп! Не изводите себя. Вы тут не при чем.

— Как я могу не думать об этом?

Он все еще видел их, стоящими на коленях у постели и молящимися до самого конца, избавившего их от жестокой жизни, которую обстоятельства или судьба сделали для них невыносимой. Они умерли, не познав даже того счастья, которое испытали он и Мэри. Они просто ушли из жизни, убегая от чего-то непонятого ими и устремляясь навстречу неведомому.

— Как я могу думать о чем-нибудь другом?

25

Когда настал день похорон, тело преподобного Кэстора было вынесено из его дома, а тело Наоми из ее квартирки над аптекой. Эмма предложила отслужить панихиду в ее доме, но Филипп отказался. Он не хотел, чтобы Наоми, хотя бы и мертвая, еще раз побывала там. На отпевании присутствовали только его родители и Мабель, захватившая с собой Этель и маленького Джимми, который все время громким шопотом опрашивал, куда уехала кузина Наоми, и почему он не должен говорить о ней. Мабель без устали твердила:

— Мне прямо не верится! Она была такая веселая и только казалась немного нервной в последний день. Она два раза забегала ко мне. Вероятно, хотела мне что-нибудь сказать. И самое удивительное то, что никто ничего не подозревал. О них не ходило никаких сплетен. Это было как гром с ясного неба.

Невозможно было остановить ее болтовню. Даже во время службы она шептала Джэзону:

— Какая она чистая и нежная в гробу! Прямо, не верится, что все это на самом деле случилось. Нелепая штука жизнь, я всегда говорю. Да, это было как гром с ясного неба.

Панихиду служил Эльмер, похожий на еврейского бога мести. Посреди службы пришлось сделать маленький перерыв, когда маленький Филипп, разбуженный пением, заворочался в колыбели и заплакал.

Наоми похоронили в ее узорчатом фуляровом платье. Мабель позаботилась о том, чтобы оно хорошо лежало на ней.

26

Заводы снова начали греметь и гудеть. Пламя доменных печей снова освещало розовым заревом ночное небо. Последние жалкие остатки забастовщиков разбрелись, и лагерь из палаток исчез, оставив на своем месте лишенный травы и грязный пустырь. Забастовка и стрельба в парке замка Шэнов и даже трагедия Наоми и преподобного Кэстора перестала служить темами для разговоров. Жизнь шла вперед, как будто все эти события не имели значения, как будто Шэнов и Крыленко, бедной Джулии Риццо, Наоми и преподобного Кэстора никогда и не было на свете. Эльмер Ниман согласился служить в церкви, пока не найдется подходящий пастор. Беспомощная и больная миссис Кэстор скрылась в глушь какой-то деревушки в Индиане, где она поселилась у полунищего родственника.

Что касается Филиппа, то он остался в квартире и нанял, по рекомендации Мак-Тэвиша, старую негритянку для ухода за детьми. Его охватила какая-то бесчувственность, лишавшая его даже желания уйти. Эмма наведывалась почти каждый день, расспрашивала старую Молли о детях, наделяла ее советами и водила пальцем по столам в поисках пыли. Она не предлагала сыну вернуться в аспидно-серый дом, так как побаивалась теперь Филиппа, как боятся пьяных и маньяков. Этот страх родился в тот миг, когда он вынул из кармана и передал ей пару поношенных перчаток. К ее страху примешивалась некоторая житейская мудрость, приобретенная ею от Джэзона в ту же ночь, после того, как она возвратилась с лестницы в супружескую постель.

Ибо, когда она успокоилась, Джэзон сказал ей:

— Эмма, ты никогда ничему не научишься. Проживи ты сто лет, ты и тогда будешь все путать и портить.

— Как ты можешь говорить мне такие вещи после всего того, что я выстрадала, после всего того, что я сделала?… Это ты испортил свою жизнь.

— Моя жизнь не так уж испорчена, — туманно ответил он. — Но позволь сказать тебе: если ты не хочешь совсем потерять мальчика, оставь его в покое. Он не такой, как другие, Эмма! Я в этом убедился. Не знаю, откуда он у нас такой. Но, если ты не хочешь потерять его, оставь его в покое!

Эмма не хотела потерять сына. Временами она ожесточала свое сердце против него, думая, как он неблагодарен и жесток, позволяя этой чертовке Мэри Конингэм становиться между ним и матерью. Но потом она начинала думать о нем, как о своем маленьком мальчике, о своем Филиппе, на благо которого она столько потрудилась. Ее обижало, когда он холодно смотрел на нее своими голубыми глазами, как-будто она была ему чужая. Она чувствовала, как он ускользает, ускользает от нее, и часто холодела от страха. Она «оставила его в покое», но она не могла пренебрегать своим долгом по отношению к нему и к детям. Ведь это, в конце-концов, были ее внуки, а такой человек, как Филипп, не способен был хорошо воспитать их, особенно теперь, когда он утратил свою веру.

Частой посетительницей в квартире Филиппа была также Мабель. Ей всегда хотелось быть в центре событий. Совершившаяся трагедия притягивала ее, и она каждый день врывалась в одиночество Филиппа и тараторила, не обращая внимания на то, слушает он или нет. Она приносила близнецам старые игрушки маленького Джимми и няньчила младенцев, как будто это были ее собственные дети.

Однажды утром, играя с маленькими Филиппом и Наоми, она вдруг сказала:

— Знаешь ли, я часто думаю, что Наоми вывели из равновесия события в парке Шэнов в ту ночь и случившиеся тогда убийства. Услышав утром об этом, она сейчас же встревожилась о тебе. Она чуть не сошла с ума от страха, что с тобой могло что-нибудь случиться, и отправилась сама в шэновскую конюшню искать тебя. Не застав тебя там, она ходила как помешанная. Она была у меня и взволнованно рассказывала об этом, пока не услышала от твоего отца, что он видел тебя у Мак-Тэвиша. Когда я сейчас думаю об этом, я вижу, что она была какая-то странная и неуравновешенная, но в то время я ничего не замечала.

Филипп плохо слушал ее, потому что привык к ее трескотне. И лишь потом значение ее слов ясно вошло в его сознание. Он вспоминал все сказанное Мабель, и ее слова жгли ему мозг.

С ночи стрельбы в парке он не возвращался в конюшню. Это место опротивело ему, так как оно стало для него символом всего того, что, по его убеждению, довело Наоми до безумия.

Но он знал, что все-таки когда-нибудь вернется в комнату над конюшней. Там были его вещи: приколотые по стенам эскизы и неоконченный холст, изображавший Низину ночью. Краски на нем, наверное, давно засохли и затвердели. После ухода Мабель он подумал, что Наоми была последней, побывавшей там.

И вдруг он вспомнил одно ужасное обстоятельство: уходя в то утро, он оставил невымытую посуду, которою он и Мэри пользовались за завтраком. Когда она уходила, он сказал ей, что сам вымоет посуду, но потом, томимый угрызениями совести, ушел, отложив свое намерение. Они все еще там, эти две тарелки, две кофейные чашки и каравай хлеба, зачерствелый и изъеденный мышами. А Наоми явилась туда, «сходя с ума от страха, что с ним что-нибудь случилось». Несомненно, она видела оставшиеся следы этого завтрака. В своем смятении он тогда не подумал об этом. И, значит, Наоми знала, не могла не знать…

На миг у него мелькнула мысль: «Я должен остерегаться, не то я сойду с ума; от всего этого можно потерять рассудок».

Но эта мысль мелькнула и исчезла.

«Я кругом виноват, — снова думал он. — Я сам убил ее. Она думала, что я все время лгал ей. Но я не лгал… Я не лгал… Это оставалось бы правдой, если бы только не пришла в ту ночь Мэри. Должно-быть, она тоже была не в своем уме. Мы оба сошли с ума».

«Нет, надо успокоиться, — через минуту сказал он себе. — Я должен еще раз продумать все. Ведь, в конце концов, там и помимо Мэри могли оказаться две тарелки и две чашки. У меня мог завтракать какой-нибудь мужчина — Крыленко или, хотя бы, Мак-Тэвиш. Это все ничего. В этом нельзя было усмотреть ничего дурного».

Но тут же он с горечью подумал: «Нет, Наоми никогда не подумала бы, что это Крыленко. Она, несомненно, решила бы, что это женщина — Лили Шэн! Лили Шэн, которая почти не удостаивала меня взглядом! Наоми ревновала меня к Лили Шэн».

Конюшня вдруг стала оказывать на него страшную притягательную силу, которой он больше не мог противостоять. Он должен был вернуться туда, увидеть все своими глазами, увидеть эти чашки и тарелки. Может быть, думал он, случилось чудо. Старый Эннери мог прибрать комнату после его ухода. Или, может быть, он сам вымыл посуду и убрал ее, не помня об этом. Такие вещи случаются… Среди трагических событий в парке, среди его смятения и недолгих часов блаженства, он мог забыть о такой мелочи. Иногда бывают, говорил он себе, такие провалы сознания…

Но тут же он подумал: «Какой я глупец! Я похож на отца. Я думаю не о том, что случилось, а о том воображаемом ходе событий, который мне желателен. Совсем в роде его истории о потере им памяти».

Когда старуха негритянка вернулась с рынка, он передал ей близнецов и, как безумный, помчался в конюшню. Он прошел район заводов, миновал салун Хенесси и вступил в мертвый парк, но, когда он приблизился к конюшне, ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы войти.

По скрипучей лестнице он поднимался с закрытыми глазами, нащупывая дорогу. И только наверху открыл глаза и огляделся.

Кругом царили беспорядок и запустение. Все было покрыто пылью и заводской копотью, проникавшими сквозь щели ветхих окон. Как-то, во время бури крыша начала протекать, и вода, струясь по стенам, испортила десяток эскизов и промочила одеяло на кровати, а посреди комнаты на столе лежал обглоданный мышами хлеб и стояли кофейник, грязные чашки, тарелки и масленка с прогорклым маслом.

Сомнений быть не могло: эти предметы оставались на столе в таком же виде, в каком они были брошены им и Мэри.

Филипп безвольно опустился на один из стульев у стола и закурил папиросу. Потом откинулся назад и закрыл глаза. Им овладело полное безразличие. Он слишком устал. Ему казалось, что его больше никто не интересует — ни его мать, ни отец, ни Наоми, ни даже Мэри. У него было единственное желание: остаться одному, удалиться в какую-нибудь глушь, где не было бы людей, чтобы причинять ему страдания. В одиночестве он, может быть, вновь обретет ту наивную веру, которая некогда давала ему чувство уверенности в себе. Жить было легко, только возложив на бога ответственность за все, что может случиться. Что бы ни произошло, — такова была воля божья. Правда, это не была настоящая жизнь. Лишь отвратившись от бога, он понял, что значит жить. Но теперь и это прошло: теперь он видел, что недостаточно силен, чтобы жить просто, не мудрствуя. В конце концов, он был трус, у него не было той смелости, какою обладала Мэри. Вот она не искала опоры в боге…

Забытая папироса, догорев, опалила ему пальцы. Бросив ее на пол, он машинально наступил на нее ногой и, встав со стула, вдруг увидел на столе среди посуды дамский носовой платок. Он лежал аккуратно сложенный, под покровом пыли и копоти. «Должно-быть, это платок Наоми, — подумал он. — Вероятно, это она забыла его здесь». Платок притягивал его взор. Он хотел уйти и не мог, не узнав, кому принадлежала эта вещь. Это не мог быть платок Лили Шэн, так как он или Мэри заметили бы его. Не мог он принадлежать и Мэри; она не оставила бы его на виду, вставая из-за стола. Очевидно, это был платок Наоми. Филипп хотел уйти, не трогая его, но у него не хватило силы воли. Его рука невольно потянулась. Он взял платок, оставивший после себя свободный от пыли маленький квадрат на столе.

Это был деликатный женский платочек с инициалами в углу. И инициалы эти были… М. К. Не оставалось ни малейшего сомнения: М. К. — Мэри Конингэм.

Тогда Филипп понял, как все произошло. Мэри обронила платок где-нибудь в комнате, и Наоми, ища какой-нибудь разгадки, нашла его и оставила на столе. Это рука Наоми положила его на стол. Рука Наоми последняя прикасалась к нему.

Наоми знала, кто была завтракавшая у него женщина. И сейчас же за этой мыслью ему почему-то ясно представилась железная кровать с небольшим углублением в одеяле, где кто-то преклонил голову в молитве.

Прошло немало времени. Филипп встал и, оставив платок на столе, снова спустился по лестнице. Никогда больше не возвращался он в комнату над конюшней.

27

В то время как Филипп сидел среди пыли и копоти заброшенной комнаты, дома его поджидал отец. Он возился с детьми, заставляя их прыгать на его колене, и довел их до восторженного визга, подражая целому ряду животных и птиц, чему научился в Австралии. Но вскоре прежняя бодрость оставила его. Он уже не был тем веселым, беззаботным человечком, которого Эмма нашла поджидающим ее в темной гостиной. Даже нафабренные усы, казалось, устало поникли. Джэзон сразу начал стариться и знал это.

Его тянуло домой. Этот город больше не был для него родным. Здесь уже не был его настоящий дом, как Филипп не был его настоящим сыном и Эмма настоящей женой.

Он думал обо всем этом, машинально катая перед близнецами мяч, когда вошел Филипп. Джэзон не сразу заметил его, когда же поднял глаза, его испугали бледность и растерянное, измученное выражение лица сына. Джэзон пытался пошутить, героическим усилием стараясь прогнать овладевшую им тоску.

— Вот и я, — весело воскликнул он. — Возвращаюсь как испорченная монета.

Филипп ничего не ответил. Тогда он сказал:

— Я зашел сообщить тебе, что послезавтра уезжаю домой.

— Домой? — переспросил Филипп с недоумевающим видом.

— Да… домой, в Австралию.

— Гм! — промычал сын и, сделав над собой усилие, произнес:

— Я думал, — твой дом здесь.

— Нет… это не так. Я видишь ли, прожил там большую часть своей жизни. А этот дрянной город слишком переменился и стал совсем другим. Он полон новых людей и эмигрантов. Большинство из них никогда и не слыхали обо мне.

— Что подумает мама?

— Не знаю. Я еще не говорил ей, но она знает, что рано или поздно я уеду. Она будет думать, что я вернусь. Ее нужно оставить в этом убеждении, чтобы она не слишком огорчалась.

— Так ты не вернешься… никогда?

— Едва ли. Говорят, что животные всегда уходят умирать на насиженное место. Вот так и со мной. Я хочу домой.

— Но ведь ты еще не умираешь.

— Нет, но я уж не тот, что был, и я не пытаюсь обманывать себя. — Казалось, ему стало еще грустнее. — Там я чувствую себя уверенно. Здесь же, в этом городе для меня нет места. Здесь даже дышать негде.

Он вынул из кармана своего желтого жилета сигару и предложил ее Филиппу. Тот сначала инстинктивно отказался, но потом взял ее, тронутый попытками отца наладить дружеский тон. Маленький человечек что-то хотел сказать ему, хотел подойти к нему, как к сыну, и создать никогда не существовавшую связь. Джэзон протянул спичку к его сигаре, потом зажег свою.

— Дело вот в чем, Филипп, — сказал он. — Я много думал об этом. И я хотел спросить тебя, намерен ли ты сам оставаться здесь?

— Нет.

— Для тебя здесь так же не место, как и для меня. Нам обоим нужен простор, чтобы дышать и думать. Это скверное место, дрянной город, где человеку не дают жить, как ему хочется, где за тобой вечно кто-нибудь подсматривает…

Филипп плохо слушал и только невольно замечал легкий своеобразный акцент, вкрадывавшийся в произношение отца. Он в первый раз видел своего отца печальным, в первый раз тот говорил с ним серьезно. И вдруг его охватило странное теплое чувство к этому маленькому человечку. Джэзон говорил с таким напряжением, что весь побагровел.

— Дело вот в чем, Филипп… почему бы тебе не уехать со мной в Австралию? Жизнь там прекрасна, и я там состоятельный человек. — Он подождал минутку и, видя, что Филипп не отвечает, продолжал: — Ты мог бы начать все сначала, стать другим человеком. Я знаю, что тебя хватило бы на это, потому что я сам это проделал… Я начал там новую жизнь. — Он опять подождал. — Тебя ничто не удерживает здесь. Тут не замешана женщина?..

Джэзон всегда, прежде всего, думал о женщинах. Филипп медленно повернулся к нему.

— Да…

— Тебе она очень дорога?

— Да.

— Ты мог бы жениться на ней и увезти ее с собой? Она замужем?

— Нет.

— Как ты думаешь, она согласилась бы уехать с тобой?

— Да, я уверен, что она поедет, куда я захочу.

— Ну, это настоящая находка!

Они помолчали, а потом Джэзон внезапно коснулся того, что до сих пор тенью пряталось за их словами:

— И там… там мать не будет совать нос в твои дела.

— О, я уеду… Я не останусь здесь.

Джэзон сразу повеселел.

— Тогда поедем со мной. Я бы даже подождал, чтобы ты мог собраться. Нам нужно лучше узнать друг друга, Филипп. И тогда, я уверен, тебе там понравится. — Он вдруг положил руку на рукав Филиппа. — Я скажу тебе кое-что, если ты обещаешь мне не передавать матери… по крайней мере, до тех пор, пока я не уеду.

Он пытливо взглянул на Филиппа, который спросил:

— Что же это такое?

— Смотри, не говори ей. Обещай!

— Хорошо, не скажу.

— В Австралии у тебя есть братья и сестры!

Джэзон выжидательно взглянул на сына, но у Филиппа был просто озадаченный вид.

— Как это? Что ты хочешь сказать, папа?

— Ты не был бы там один. Видишь ли, там у меня тоже есть семья… Ты был бы там среди братьев и сестер.

— Но ведь ты женат на маме.

— Не беспокойся. Я не двоеженец. Я не венчался с Дорой — это моя вторая жена. Она знает об Эмме. Я рассказал ей все. Она так привязана ко мне, что не огорчается тем, что мы не оформили нашу связь.

Маленький человечек склонил голову набок. При мысли о Доре его угнетенное настроение, казалось, исчезало. Что же касается Филиппа, то он только глазел на отца, не в силах должным образом реагировать на такое сообщение. Оно не удивило и не возмутило его, так как весь разговор воспринимался им как нечто нереальное, как будто он беседовал с отцом во сне. Зато реальностью была для него картина неубранной комнаты с носовым платком Мэри, положенным на стол рукою Наоми, и другая картина — комната с убогой кроватью и углублением в сером одеяле.

— Ты как будто не удивлен, — сказал отец.

— О, нет!.. Меня больше ничто не удивляет. По-моему, если ты хотел иметь там семью, значит, так и нужно было.

— Так вот видишь, Филипп, они твои братья и сестры, дети твоего отца…

Филипп сделал над собой усилие.

— Сколько же их там?

Джэзон гордо выпятил свой желтый жилет.

— Три мальчика и две девочки, — сказал он. — Никто не скажет, что я не внес своей лепты в жизнь вселенной. Все они рослые и здоровые. Самой младшей… Эмме… тринадцать лет.

— Эмме?!

— Да. Я назвал ее по твоей матери. Мне всегда нравилось это имя, и я всегда хорошо относился к твоей маме, когда на нее не находил стих.

Филиппу вдруг захотелось смеяться. Слова отца причиняли ему боль и в то же время смешили его.

— Остальных зовут Джэзон, Генри, Гектор и Вероника. Им давала имена Дора. Она чудная женщина… Во многом она похожа на твою мать, только она понимает меня.

Воцарилось молчание, и Филипп подумал: «Если бы я поступил так же, как и он, все сложилось бы хорошо. Он счастлив, и он всегда был свободен. А я слаб и труслив. Я всегда во всем колебался, а теперь для меня нет выбора».

— Ты понимаешь, что я хочу сказать, — заговорил опять Джэзон. — Там у тебя был бы дом и семья. Ты не был бы одинок в чужой стране. — Он с грустью поглядел на сына. — Поезжай со мной… независимо от того, поедет ли та женщина.

— Нет, папа… я не могу. Мне надо жениться на той женщине, а потом я хочу поехать в новую страну… один. — Его лицо стало серым и безжизненным. — Мне нужно так поступить… Только это возможно для меня.

— Ты хорошенько подумай сначала, Филипп!

— Я уже думал… я только и делал, что думал.

Отец встал и взялся за шляпу.

— Так ты не скажешь маме?

— Не скажу никогда. Не беспокойся.

— Ты можешь сказать ей после моего отъезда… я просто не хочу сам говорить с ней об этом, вот и все.

Джэзон вышел, снова охваченный унынием. Филипп совсем уже не был его сыном. Эмма что-то сделала с ним.

Когда отец ушел, Филипп сел и расхохотался, хотя что-то томило и жгло его внутри. «О, господи! Так у меня трое братьев и две сестры в Австралии! Вот откуда у него такой акцент. Он перенял его от своей Доры!».

28

В этот вечер Филипп сидел с Мэри в викторианской гостиной и обсуждал с нею будущее. Он в первый раз переступил порог дома, и спокойный, женственный дух порядка, царивший в большой комнате, успокаивал его и был ему настолько же приятен, насколько Эмма находила его меланхоличным и угнетающим. Но он пришел к Мэри не за утешением и лаской, как это бывало раньше. Он не говорил о комнате над конюшней, не касался Наоми, и Мэри, наблюдая его, думала: «Может-быть, я ошиблась. Может-быть, в конце-концов, он взялся за ум и отрешился от всего того, что осталось позади». Но в следующий миг она увидела, как он закрыл глаза. Она знала, что он видит: комнату в пансионате, где умерла Наоми. «Им ни в коем случае не следовало пускать его туда», подумала она. Но в то же время она знала, что никто не мог бы удержать его. Он поехал, потому что видел в этом свой долг, своего рода искупление…

Подавшись вперед, она дотронулась до его руки, но он остался безучастным. Спустя некоторое время, он сказал:

— Ничего, Мэри. У меня просто голова болит. Это со мной в последнее время бывает.

Они не могли пожениться и остаться в городе, где за ними следило столько глаз в надежде на скандал. Но Филипп был одержим мыслью, что им необходимо обвенчаться немедленно. Вначале она думала, что он жаждет поскорее соединиться с нею, но потом поняла, что им руководили какие-то другие причины.

Когда она спросила его, почему это так спешно, он сказал:

— Разве ты не хочешь стать моей женой? Ты больше не любишь меня?

— Конечно, люблю, Филипп. Ты должен был бы знать это!

— Видишь ли, я не в силах долго оставаться здесь.

Но и это, чувствовала она, не было настоящей причиной. Она не стала больше допытываться, и они обсуждали вместе, как быть. Мэри хотела уехать, вместе со своей золовкой Рэчель и ее двумя детьми, в Кентукки, где жила сестра ее матери. Впоследствии Филипп, не спеша, мог бы послать туда близнецов и приехать сам. Он мог бы привести туда и старую Молли, чтобы она няньчила маленьких.

— Рэчель любит детей, — сказала Мэри, — и она никогда не расстанется со мной. Она также не будет иметь ничего против двух лишних детей в доме.

Говоря это, Мэри жалела в душе, что это дети Наоми. Они всегда будут напоминать Филиппу о покойной. Ее тень всегда будет стоять между ним и Мэри…

После долгого молчания она вдруг сказала:

— Ты, действительно, хочешь жениться на мне, Филипп?

Чтобы ответить ей, он должен был собрать свои разбегавшиеся мысли.

— Жениться на тебе? Жениться? Да, конечно, хочу. Почему ты спрашиваешь?..

— Я не хочу, чтобы это было только потому, что ты считаешь себя обязанным после… после той ночи в комнате над конюшней.

— Нет… нет… конечно, нет. Я хочу жениться на тебе. Я не могу себе представить будущего без этого. Откуда у тебя вдруг такие мысли?

— Не знаю… Только ты такой странный. Как будто я потеряла для тебя всякое значение… как будто ты уже можешь обходиться без меня.

— Что за вздор! — рассердился он. — Ты сама знаешь, что это чепуха. Но я не могу стать иным… Позже это пройдет само собой.

— Не знаю.

Он не пытался убедить ее и только сидел, вглядываясь в тени старинной комнаты. Наконец, он сказал:

— А когда все наладится, я хотел бы поехать назад в Африку… в Мегамбо.

— Тебе нельзя туда, Филипп. Это было бы самоубийством. Тебе нельзя возвращаться в эту лихорадочную местность.

Ей хотелось закричать, отчаянно зарыдать, восстать против той смутной темной силы, которая, она чувствовала, надвигалась на нее.

— Все это вздор, — сказал он. — Доктора не всеведущи. Я не заболею лихорадкой. Но я должен туда съездить. Я должен поехать туда рисовать… Я должен поехать туда.

— Ты ненавидел те места. Ты сам говорил мне.

— А ты однажды сказала мне, что на самом деле я люблю их. И ты сказала мне, что когда-нибудь я вернусь туда. Помнишь тот день, когда мы гуляли… вскоре после моего возвращения домой? И ты была права. Я должен вернуться туда. Я — как та странная англичанка.

— Ты не захочешь уехать… оставив меня одну.

— Это было бы ненадолго… На год, может-быть.

Мэри не сразу ответила ему. «Год, — думала она. — Год! Но это достаточно долгий срок. Слишком долгий. Мало ли что может случиться за год! Он может за это время…»

Она взглянула на Филиппа, откинувшегося на старом диване, и почувствовала, что он невыразимо дорог ей. Как будто в первый раз она видела его худое, вытянутое, измученное лицо, со смуглой кожей, выдающимися скулами, тонкими губами и усталыми веками. Он не знал, что она наблюдала за ним. Может быть, он даже не думал о ней. «Я не могу потерять его как-раз теперь, когда у нас возникла надежда на счастье. Не могу. Не могу. Он мой… мой Филипп». Свободный, наконец, от влияния матери, он все еще был пленником.

Она взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Филипп, мой Филипп, — прошептала она.

Открыв глаза, он вяло взглянул на нее, потом улыбнулся. Это была его прежняя робкая улыбка, такая же, как во время их одинокой прогулки за городом. И он тихо произнес те же слова, которые когда-то сказала Наоми:

— Я устал, Мэри, милая, вот и все.

Она положила его голову себе на плечо и начала нежно поглаживать его волосы.

«Как странно, — думала она. — Моя бабушка перевернулась бы в гробу, если бы она это знала. А, может-быть, она поняла бы… Он всегда был моим, с самого начала. Я хочу сохранить его».

И все же она знала, что в это самое мгновение он ускользал от нее. Она снова с ужасом ощутила угрозу со стороны смутной и темной силы, которой нельзя было ни видеть, ни осязать.

— Филипп, — тихо позвала она. — Филипп!

— Да.

— Я поеду с тобой в Африку.

Он помолчал и затем сказал:

— Тебе не понравилось бы там. Ты была бы несчастна.

Тогда она вдруг поняла, что он хочет уехать один, укрыться от людей. И с болью подумала: «Я не могу допустить его до этого. Я должна бороться, чтобы спасти нас обоих».

Вслух же она сказала:

— Я на все согласна, Филипп, но я должна поехать с тобою. Это единственное, чего я хочу.

— А дети?

— Я подумала о них. Я подумала обо всем. Мы можем оставить их с Рэчель и Молли.

Мэри решила сделать из этого путешествия праздник. Она будет заботиться о Филиппе с утра до вечера и будет следить, чтобы он принимал необходимые лекарства. Она сама будет воевать с лихорадкой. Ничто не коснется его, если она будет там для его защиты. Она станет между ним и смертью.

— Ты, действительно, хочешь поехать, Мэри?

— Конечно, хочу. Единственное, чего я хочу, это не разлучаться больше с тобой. Все прочее меня не трогает.

Он снова улыбнулся ей.

— Я жалкий и слабый глупец, не заслуживающий такой жены!

Она поцеловала его, думая: «Да, мой любимый, ты жалкий и слабый и немножко глупец, но все это для меня ровно ничего не значит. Может быть, только поэтому я и люблю тебя так, что у меня надрывается сердце!».

На миг ей показалось, что он опять принадлежит ей телом и душой, как принадлежал в ту страшную и прекрасную ночь.

29

Когда на следующий день Филипп сказал матери, что намерен жениться на Мэри Конингэм, у Эммы побелели губы. Она долго молчала. Должно быть, она поняла, что навсегда потеряла его и потеряла даже своих внуков. Она никогда малодушно не сдавалась и не сдалась и теперь. Но она сдержалась, вероятно, вспомнив наставления Джэзона: «Ты никогда ничему не научишься, Эмма. Лучше оставь мальчика в покое, если хочешь еще когда-нибудь увидеть его».

Поэтому она только сказала:

— Вам бы следовало выждать некоторое время, во избежание пересудов. Ведь Наоми не успела еще остыть в могиле. Правда, ты немногим обязан ей, однако…

— Никто не должен знать. Мы уедем. И если ты хочешь, мы сохраним это в тайне.

Она немного смягчилась.

— Почему вы не можете подождать немного?

Он твердо взглянул ей в глаза.

— Я и так ждал слишком долго, много лишних лет.

— А теперь, когда отец временно уезжает в Австралию, я останусь совсем одна… Никого около меня не будет. Горько, приближаясь к старости, убедиться, что твоя жизнь обратилась ни во что… что вся борьба пропала даром.

Он видел, что она начинает «взвинчивать себя», как это всегда было ее обыкновением в трудных случаях. Он знал эти признаки, но они больше не действовали на него. Таким способом она больше не могла влиять на него. Но одно все же тронуло его — ее слова: «теперь, когда отец временно уезжает назад в Австралию…». Она не знала, что никогда больше не увидит Джэзона.

— Я иногда буду навещать тебя, — сказал Филипп. — Ты не потеряешь меня.

— Ну, это уже не то, Филипп! Когда девушка выходит замуж, она попрежнему принадлежит своей матери, когда же женится сын, он потерян навсегда.

— Что ты, мама! Ведь я был женат и раньше.

— Ах, это не в счет! Наоми была ничто, бедняжка…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В ДЕБРЯХ

1

Часть путешествия от берега океана они проделали по незаконченной железной дороге, которая лишь недавно, подобно змее, просунула свою голову сквозь леса, еще девственные в те времена, когда Филипп с Наоми, Свенсоном и лэди Миллисент пробирались пешком к берегу океана. Был конец сезона дождей, но еще не началась палящая жара, и Мэри видела страну в ее наиболее привлекательном виде, когда все было зелено, а земля была еще сырой и пахучей. Железная дорога сразу оборвалась, без всякого видимого основания, среди группы ветвистых деревьев, и здесь они провели вторую ночь в бараке, разделяя его с местной стражей. Поздно ночью Мэри впервые услышала рыканье льва — странное, спазматическое покашливание, которое раздавалось все ближе и ближе, пока, наконец, не задрожали шаткие стены барака. Она присела в постели, и ей казалось, что она слышит, как зверь бродит вокруг непрочного жилища.

Утром она нашла на сырой земле следы когтистых лап, глубоко отпечатавшиеся под тяжестью мощного тела. И снова ужас охватил ее, на этот раз не столько перед грозным зверем, сколько перед той темной силой, символом которой он как-будто являлся. Стоя перед этими следами на земле, она знала, что это не ночной кошмар, а реальность. Это было неотъемлемо от той жизни, в которую она вступала. Так будет каждый день.

Мэри ничего не сказала Филиппу. Она сознавала, что не должна нарушать покоя, повидимому, мало-по-малу овладевавшего им с каждой милей, приближавшей их к Мегамбо и медноцветному озеру. Он больше не казался усталым и несчастным. Он не был прежним безвольным, несамостоятельным Филиппом, которого она всегда знала. Перед ней был новый человек, которого она никогда не видела, кроткий и спокойный, со взором, казалось, устремленным по временам далеко за пределы окружавшего их мира. Дважды она заставала его погруженным в созерцание поросшей кустарниками равнины, как-будто он был очарован открывавшимся перед ним пустынным величием.

Она никогда даже словом не нарушала его настроений, но ей было страшно, так как в такие минуты он как-будто уходил от нее в какой-то свой особый мир, куда она не имела доступа. Однажды, проснувшись среди ночи, она увидела, что он сидит у костра и глядит вверх, на усеянное звездами небо. В ту ночь она долго лежала без сна, наблюдая его…

На четвертый день, достигнув вершины низкого поросшего терновником холма, Филипп остановил маленький караван носильщиков и сказал ей:

— Вон там должно быть озеро и Мегамбо.

Он указывал вдаль, туда, где равнина как-будто кончалась группой отлогих, поросших редкими деревьями холмов, а дальше сменялась темной линией настоящей леса. А еще дальше миражом выступали из легкой прозрачной дымки горы. Мэри долго смотрела в ту сторону и вдруг увидела, что то, что она приняла вначале за небо, в действительности, было огромным озером. Она глядела на него, и оно как-будто оживало, ярко отражая небо своей металлической поверхностью. Это была темная, пустая страна, дикая и мрачная в своей таинственной тишине.

2

Свенсон первый заметил их приближение и вышел встретить их на опушку леса. Он был предупрежден чернокожим носильщиком, догонявшим партию немецких инженеров, направлявшихся в глубь страны. Свенсон так изменился, что в первое мгновение Филипп смотрел на него как на чужого. Он сильно похудел, и его волосы совсем поредели. Как-будто для того, чтобы уравновесить эту потерю, он отростил огромную рыжеватую бороду, придававшую ему вид монаха в комической опере. Но тихие голубоватые глаза его остались те же, и та же была его манера медлительной речи, как-будто он всегда боялся, что его язык обгонит его вялый мозг.

— Вот моя жена, — сказал Филипп, и тень Наоми внезапно пала на них троих. — Вы получили мое письмо?

Бедный Свенсон побагровел и неуклюже мял свою истрепанную соломенную шляпу похожими на сосиски пальцами.

— Нет, — пробормотал он, — нет… Какое письмо?

Последовало мгновение ужасной тишины. Мэри и Филипп, оба видели, что он ожидал Наоми. Он все время думал, что женщина, которую он издали видел среди вереницы носильщиков, тянувшейся вдоль реки, была Наоми, возвращавшаяся назад. И это было верно. Наоми вернулась. Непонятным образом, она вернулась и овладела ими всеми. Она была и в тупом, озадаченном взоре Свенсона, и в смущении Мэри, и в трагическом молчании Филиппа.

Первым заговорил Филипп:

— Наоми умерла!

А Мэри с горечью подумала: «Она не умерла! Не умерла! Здесь все принадлежит ей. Этот странный человек жалеет, что я не Наоми».

— Мы скучали без вас, — уныло произнес Свенсон.

— Я обо всем расскажу вам… потом, когда мы устроимся. Теперь двинемся вперед.

— Я рад, что вы вернулись. Я не получил вашего письма и только слышал о вас от немцев, прошедших здесь неделю назад.

Свенсон стал похож на ребенка, забывшего стихотворение, которое он должен был прочесть перед большой публикой. Он смутно сознавал, что сделал неловкость.

— Я вернулся не для работы, — быстро сказал Филипп, — по крайней мере, не для миссионерской. С этим все кончено.

— До нас сюда не доходят новости, — покорно отозвался Свенсон. — Я не знал.

— Вы одни?

— Нет… у нас тут новый пастор… некий Мэрчисон… Он взял на себя работу Наоми.

Наоми! Наоми! Наоми!

— Пойдемте, — сказал Филипп.

Он крикнул носильщикам, чтобы они двинулись в путь. Затем сказал:

— Вчера мы видели каких-то носильщиков за скалами Ками. Чьи это?

Свенсон почесал голову и ответил не сразу.

— А, это… это… вероятно, носильщики той странной англичанки. Они шли назад одни.

Караван входил в лес, где влажная земля была покрыта ползучими растениями и узором светлых и темных пятен.

— Почему… одни? — спросил Филипп.

— Она умерла три дня назад — от лихорадки. Мэрчисон хотел отослать ее, но не мог из-за ее болезни. Она ругала миссионеров и говорила, что они портят страну.

— Да… она всегда считала весь этот край своим.

Тени все более сгущались вокруг путников. Они подвигались среди безмолвия, лишь изредка нарушаемого болтовней обезьян.

— Она вернулась сюда в третий раз, — сказал Свенсон.

— Вероятно, она была довольно стара.

— Около шестидесяти, должно быть. Она не позволяла Мэрчисону молиться о ней. «Престаньте причитать надо мною», сказала она.

— Да, это похоже на нее… Где вы ее похоронили?

— У озера, над заливом.

Над заливом… В том самом месте, где Филипп набрел на черных девушек, несших с озера воду. Это был красивый уголок, спокойное место для отдыха.

— Она просила похоронить ее там. Ей нравилось это место.

Они шли дальше в молчании. Вдруг между стволами деревьев блеснуло озеро, а минуту спустя они вышли на просеку на склоне холма, где Филипп когда-то боролся с хищной растительностью, отгоняя ее от своего жилья. От старой сгоревшей миссии не осталось следа. На ее месте возвышались две новые хижины, более крупных размеров, чем старые. Их терпеливо строил Свенсон из глины и камней, принесенных с русла реки в сухое время года.

Мэри следила за Филиппом и знала, что видит его умственный взор: Наоми… Наоми. Эти места, каким-то странным, необъяснимым образом, принадлежали ей. Она вдруг увидела, что Наоми, пожалуй, в самом деле было место здесь, в обществе такого глупого человека, как Свенсон… Человека, целиком ушедшего в веру и слишком тупого даже для сомнений.

На помосте перед одной из хижин восседала за столом странная фигура, читавшая вслух на туземном языке. Десяток черных девочек повторяли за ним слова, монотонно раскачиваясь в такт своим голосам. Получался гудящий монотонный звук, как от целого роя пчел.

— Вот это и есть Мэрчисон, — сказал Свенсон.

Фигура на помосте была одета в черный сюртук, как у гробовщика, с высоким целлулоидным воротничком, отстававшим от палкообразной шеи, для которой он давно был слишком свободен. На голове была пожелтевшая от времени твердая соломенная шляпа. Очки в стальной оправе сползли на длинный нос.

— Он принарядился, чтобы приветствовать вас, — сказал Свенсон.

Черные девочки, кроме одной или двух, перестали бубнить и, подталкивая друг друга и хихикая, разглядывали подходившую процессию. Преподобный Мэрчисон остановил двух добросовестных девочек, продолжавших механически твердить урок, и спустился с своего трона. Он был некрасивый низенький человек с кислым выражением лица.

Обменявшись с прибывшими рукопожатиями, он сказал, обращаясь к Мэри:

— Вы, вероятно, захотите взять назад ваших девочек. Я занимался с ними во время вашего отсутствия. И мы, кажется, сделали большие успехи…

Настало молчание. Мэри сказала:

— Но я не Наоми… Наоми умерла.

Преподобный Мэрчисон отнесся очень легко к своей ошибке.

— Как истинные дети божьи, — сказал он, — преклоним здесь во прахе колени и смиренно возблагодарим господа за то, что он невредимыми привел вас сюда среди опасностей пути.

Он опустился на колени, его примеру последовал Свенсон. Мэри ждала, украдкой поглядывая на Филиппа, и увидела, что и он опустился на колени вместе с другими. Он не протестовал. Он стал на колени и склонил голову. И она вдруг поняла, почему он это делает: это было бы приятно Наоми. Тогда и она стала на колени, с прежним страхом в душе. Ей было страшно оттого, что он молился… Он ускользал от нее все дальше и дальше.

3

Филипп не делал никаких попыток рисовать. Ящик с красками лежал забытый в темном углу хижины, а он три дня с утра до вечера бродил один по берегам нагретого солнцем озера. Мэри все ждала, борясь со странной, неестественной ревностью к призраку, сопровождавшему Филиппа в его прогулках. А на четвертую ночь ее разбудил его голос:

— Мэри, мне нехорошо, — прошептал он. — Боюсь, что я опять схватил лихорадку.

И голос его звучал кротко и виновато.

К полудню лихорадка совсем овладела его хрупким телом, а к вечеру он уже лежал неподвижно, без сознания. Три дня и три ночи Мэри просидела подле него, в то время как Свенсон возился со своими лекарствами и с грубоватым добродушием повторял:

— Он скоро будет опять молодцом. Не бойтесь. Он силен, как бык. Я видел его и в худшем состоянии.

Мэри сидела у постели, освежала водой худое лицо Филиппа и нежно касалась его лба своей рукой. Лихорадка не проходила. Она неустанно сжигала это слабое тело.

По временам Филипп бредил леди Миллисент и Свенсоном, но чаще всего Наоми. Она все время была возле него, как-будто и она ухаживала за ним у его изголовья…

Посреди четвертой ночи, когда Свенсон заглянул в палатку, проведать больного, Филипп медленно повернул голову и открыл глаза. Минуту он растерянно озирался кругом, потом, с усилием подавшись вперед, дотронулся до руки Мэри.

— Мэри, — сказал он, — ты моя, Мэри… и была моею всегда.

Он попросил ее достать из его ящика карандаш и бумагу, а потом сказал:

— Я хочу попросить тебя кое-что написать. Я скажу тебе, что именно…

Когда она вернулась, он некоторое время лежал молча, потом заговорил:

— Дело вот в чем, Мэри. Слушай… пиши… Я думаю, это надо составить так… Пиши: «Что бы ни случилось, я хочу, чтобы после моей смерти мои дети, Филипп и Наоми, от первой моей жены Наоми Поттс, не были переданы на попечение моей матери Эммы Даунс».

Он помедлил и затем чуть слышно пробормотал:

— «Того же я хочу и в отношении ребенка или детей, которые могут родиться после моей смерти… от моей второй жены, Мэри Конингэм. Таково мое непременное желание».

Он глазами подозвал Свенсона.

— Приподымите меня, — сказал он. — Мэри, пожалуйста, придвинь мне карандаш и бумагу.

Она поднесла ему блок-нот и придерживала бумагу, в то время как его худая коричневая рука с трудом выводила: «Филипп Даунс».

Карандаш упал на пол.

— Теперь, Свенсон… вы должны подписать, как свидетель…

Свенсон осторожно уложил больного, затем подписал свое имя и тихонько вышел.

Когда его нескладная фигура вышла из двери в синеву африканской ночи, Мэри опустилась на колени у кровати больного. Прижав его сухие, горячие руки к своей щеке, она воскликнула:

— Но ведь ты не умираешь, Филипп!.. Ты не умрешь! Я не пущу тебя.

Она хотела удержать его силой своей воли. Не существовало ничего невозможного в этом странном и страшном мире у озера.

— Нет… Мэри… Я не умираю. Я только хотел сделать это, чтобы быть спокойным.

В комнате стало тихо, и Мэри неожиданно для себя самой начала молиться. Ее губы не шевелились, но она молилась. Ей было бы стыдно, если бы Филипп услышал ее. Она стыдилась и бога, к которому прибегала лишь в минуты крайнего отчаяния…

Вдруг она почувствовала, что его пальцы тихонько отпустили ее руку, и она нежно позвала:

— Филипп! Филипп!

После долгого молчания он сказал:

— Да… Мэри, — и чуть заметно пожал ей руку. — Я здесь.

— Филипп… Мне кажется, что у меня будет ребенок… Живи ради него.

— Я счастлив, Мэри… Я хочу жить. Я хочу жить.

Она снова стала молиться и снова почувствовала, как ослабевала его рука. На этот раз она тихо соскользнула с ее щеки.

— Филипп! Филипп!

Он не отвечал, и она еще раз позвала:

— Филипп!.. Филипп!..

Его глаза были закрыты, но он все еще дышал. Мэри продолжала молиться, тесно прижавшись к нему. Она не знала, как долго простояла так на коленях, но вдруг почувствовала, что его худые смуглые руки стали холоднее. Жар покинул их, и она вдруг подумала: «Болезнь проходит, теперь он в безопасности». Но его прохладные руки стали вскоре мертвенно холодны. Она подняла голову и взглянула на него. Он казался спящим, но лежал странно тихо. Она прикоснулась к его лицу, и его голова откинулась на сторону. Рот открылся. И тогда она поняла…

Не издав ни звука, она опустилась на пыльную землю возле походной кровати. Ее губы коснулись земли, но она даже не подняла головы.

Когда она вышла из хижины поискать Свенсона, было все еще темно, но слабая полоска света уже показалась над поверхностью озера. Мэри долго стояла под звездами, прислушиваясь к таинственным звукам африканской ночи, на том же самом месте, где когда-то Филипп стоял полунагой и прислушивался к грохоту там-тамов, омраченный странным и диким наслаждением от неожиданно вспыхнувшего в нем сознания своей жизненной силы, своей молодости и мужественности… Мэри была не одна, потому что с нею была Наоми. Этот странный мир принадлежал Наоми. Она же была здесь только чуждой пришелицей.

Птица, зачирикавшая в темноте, пробудила ее, и она пошла искать Свенсона. Он спал в своей хижине и проснулся медлительный, неуклюжий. Но он понял без слов причину ее прихода, встал и последовал за ней.

Когда серый рассвет порозовел над озером и более отчетливыми стали звуки пробуждающегося леса, Мэри опустилась на колени, рядом с постелью, около которой молился Свенсон, и понемногу она стала понимать, что туповатый швед был хороший человек, близкий по своей наивности диким обитателям окружавшего их мрачного леса. Она поняла также, что Филипп хотел умереть так, что он нарочно приехал сюда, где смерть была неизбежна. Но она поняла также, что, в действительности, он умер уже давно, в ночь, последовавшую за их счастливыми часами в комнате над конюшней. Она не ненавидела Наоми. В ней никогда не было этого чувства.

Утренний свет начал просачиваться сквозь дверную щель. Мэри пошевельнулась и дотронулась до блок-нота, на котором Филипп написал свое имя. Нет, она ненавидела не Наоми…

Через два дня они похоронили его под акацией, неподалеку от свежей могилы старой лэди Миллисент, на том самом месте, где когда-то он впервые с ослепительной яркостью увидел, чем может быть жизнь. Он знал это и впоследствии — однажды, когда стоял в лунном свете, прислушиваясь к барабанам, потом в тот день, когда в конюшню пришла Лили Шэн, и, наконец, в ту ночь, когда вернувшись к себе, он застал Мэри, поджидавшую его в темноте.

По желанию Мэри панихиду служил простодушный Свенсон. Она не допустила к этому преподобного Мэрчисона, который слишком напоминал ей христиан типа Эммы Даунс и Эльмера Нимана. Повидимому, преподобному Мэрчисону суждено было стать первым епископом Восточной Африки.

4

Когда однажды вечером, вернувшись из ресторана, Эмма застала дома письмо с Мадагаскара с адресом, надписанным незнакомым почерком, она сразу поняла, что произошло. Долго сидела она в столовой у стола, глядя на письмо, так как оно погрузило ее в одно из тех редких настроений, когда она вдруг задумывалась и начинала невыносимо ясно видеть самое себя. Она знала все время, что это непременно случится, и все же известие застало ее врасплох. Ей было так же тяжело, как если бы ее сын внезапно погиб от какого-нибудь ужасного несчастного случая на заводе.

Филипп не говорил ей, что возвращается в Мегамбо, до самого отъезда, когда уже поздно было что-нибудь предпринять. А теперь она знала, что он умер, даже не увидев письма, которое она послала ему вдогонку, чтобы вернуть его. В этом письме она просила его не быть таким жестоким и подумать о своей матери, готовой пожертвовать всем ради его счастья. Она обещала простить Мэри и постараться относиться к ней как к родной дочери. Что еще могла она сделать? Простить Мэри, укравшую его у нее!

Она сидела перед нераспечатанным письмом, и тупая боль безнадежного одиночества овладевала ею. Ей исполнилось уже пятьдесят лет, и она впервые начинала чувствовать себя утомленной и нуждающейся в общении с людьми, а между тем у нее не было никого, не было даже ее внуков. Как жестоко, говорила она себе, выстрадать столько, сколько выстрадала она, с единственной наградой — кончать жизнь в одиночестве после такой долгой борьбы, когда она всегда стремилась поступать хорошо. Несомненно, она жила так, как угодно было богу, жила христианской жизнью, полной жертв и служения долгу. Да, судьба тяжко испытывала ее… Ни мужа… ни сына… одна.

Наконец, ее толстые, сильные пальцы вскрыли конверт, и она прочла письмо. Оно было кратко, почти как телеграмма… Несколько строк, сообщавших ей то, что она уже знала, что Филипп, ее маленький мальчик, умер. При виде слова «умер» и подписи «Мэри Даунс» внезапная волна ожесточения нахлынула на нее и захлестнула ее горе. Это Мэри, как вор, украла ее сына. Что может быть греховнее, чем украсть у матери сына, которому она отдала всю свою жизнь? Это Мэри, в конце-концов, погубила его, забив его голову странными идеями и увезя его назад в Африку. Теперь все кончено между нею и Мэри. Она была бы рада видеть Мэри мертвой. А когда-нибудь — может-быть, это даже совершилось уже — Мэри получит ее запоздавшее письмо и прочтет: «Я даже прощу Мэри и постараюсь относиться к ней, как к родной дочери». Тогда, быть-может, она хоть на миг узнает угрызения совести…

Письмо лежало измятое в ее огрубелой от работы руке. Она вдруг расплакалась и опустила голову на руки. Она слишком долго страдала… Она видела перед собой Филиппа маленьким мальчиком…

После полуночи, перестав плакать, она встала и, потушив свет, поднялась по скрипучей лестнице своего дома, созданного ею трудом рук своих… дома, с горечью подумала она, предназначавшегося ею для Филиппа. Все, что она когда-либо делала, делалось для него.

В одиночестве своей комнаты она подумала: «Я не должна поддаваться горю. Надо жить. Бог, в конце-концов, вознаградит меня». Прежняя энергия снова оживала в ней.

Она надела траур (который совесть не позволила ей носить после самоубийства Наоми), и в городе люди говорили: «Бедная Эмма Даунс! Сколько несчастий свалилось на нее! Такая жестокая судьба заставляет иной раз усомниться в боге… Она хорошая женщина и заслуживает лучшей участи». Она даже получила письмо от Мозеса Слэда.

Только Мак-Тэвиш не разделял общего участия. Ему цепь бедствий Эммы казалась неизбежной, как развитие греческой трагедии. Не бог, а Эмма сама создала их. И он видел то, чего не замечали другие: Эмма вовсе не была сломлена.

Через некоторое время она даже сумела окружить ореолом смерть Филиппа, заметив, что люди верят, что он вернулся в Мегамбо для возобновления своей прежней работы и тем самым шел на верную смерть и мученичество. Она не разочаровывала их: что могло быть в этом плохого? Пусть верят, что ее Филипп был мучеником! Ему не удалось стать епископом Восточной Африки, но зато он умер мучеником…

Но ее ждал еще один удар. Через два месяца после смерти Филиппа она получила второе, также написанное незнакомым почерком письмо, на этот раз из Австралии. Когда она вскрыла его, оттуда выпала отпечатанная на открытке фотография. На ней были изображены семь лиц, все незнакомые ей, кроме Джэзона, который сидел посреди переднего ряда возле крупной, грубоватого вида женщины, положившей ему руку на плечо. Внизу было подписано: «В верхнем ряду: Джэзон, Генри, Гектор. В нижнем ряду: Вероника, старый Джэзон, я сама и Эмма».

Это «я сама и Эмма» поразило ее. Кто была эта «я», и кто была «Эмма»?

Она прочла:

«Дорогая миссис Даунс!

Я пишу вам, потому что знаю, что вам интересно будет узнать подробности смерти Джэзона…».

(Смерти Джэзона! Смерти Джэзона!).

«Он умер месяц тому назад на пароходе, возвращаясь домой…».

(Возвращаясь домой! Что это значит — возвращаясь домой? Дом Джэзона здесь!)

«Он умер от падения с лестницы. Я думаю, он перед этим хлебнул лишнего. Вы ведь знаете Джэзона. И он ударился головой как-раз в месте старого ушиба. Вы помните, у него был шрам? Так вот этим самым местом он и ушибся. Он больше не приходил в сознание и умер два дня спустя.

Я знаю, что вас удивит прилагаемая открытка. На ней изображены я, Джэзон и пятеро наших детей. Но Джэзон не был двоеженцем. Мы с ним не венчались. Двадцать четыре года назад он забрел на ферму моего отца в поисках работы. Нашему старшему сыну Джэзону скоро будет двадцать два. Ваш Джэзон был неважный работник, но с ним было приятно поболтать, а ранчо было у нас уединенное, и поэтому папа держал его. Он умел занятно рассказывать. А ближайшей весной — мне было тогда восемнадцать, но я была развита, как двадцатипятилетняя женщина, — он соблазнил меня. Пожалуй, я и сама этого хотела. Вы знаете, как Джэзон умеет окрутить женщину! Единственное, в чем я могу пожаловаться на него, как на мужа, это, что трудно было держать его в узде. Так вот, когда папа заметил, что я жду ребенка, он прямо взбесился, а мне было наплевать. Папа сказал, что Джэзон должен жениться на мне, а Джэзон сказал, что он не может, потому что у него уже есть жена. А когда папа малость поостыл, он сказал, чтобы мы все поехали в Сидней и делали там вид, будто мы женаты. А если Джэзон бросит меня, то папа погонится за ним с ружьем и пристрелит его. В те времена тут не было большой разницы, повенчаны люди или нет. Тут была дикая страна. Но мы все-таки делали вид, что повенчаны, потому что папа был верующий человек и методист.

Ну вот, когда папа умер, у нас уже было четверо детей, и он все оставил мне, потому что я его единственное дитя и наследница. Эмма родилась уже после его смерти. Может быть, вам покажется смешным, что мы ее так назвали. Это Джэзон хотел назвать ее Эммой. Он сказал, что это будет ему приятно, потому что будет напоминать о старых временах. А я сказала, что мне все равно.

Джэзон, верно говорил вам, что он богат и что у него здесь земля. Он всегда был лгуном. Так вот, и это неправда. Ему не принадлежало ни одного квадратного фута земли, и он не заработал ни полушки за все время, что был моим мужем. Я даже дала ему денег, чтобы он съездил в Америку повидать вас. Ему так хотелось съездить, что я не могла отказать ему. Пожалуй, ему любопытно было узнать про своего сына в Америке, а может, он хотел повидать и вас. Я хотела, чтобы вы знали это и не подумали, что после него остались какие-нибудь деньги для вас или для вашего сына.

Я всегда говорю о нем, как о моем муже. Правда, он был женат на вас, но, по-настоящему, он был мой. Он жил здесь счастливо, и мне не в чем упрекать себя перед ним. Он всегда принадлежал мне, и, как я часто говорила ему перед его отъездом, наша жизнь с ним значит больше всех брачных свидетельств на свете. Поэтому я и не имела ничего против его краткого визита к вам. Я знала, что он вернется ко мне.

Ну вот, пожалуй, я уже все и написала. Он часто ласково отзывался о вас. Самое худшее, что он бывало говорил, это „у Эммы несчастный характер“. Кажется, он так выражался. На пароходе его набальзамировали, и на похоронах он был совсем как живой. Он был замечательно моложавый человек для своего возраста. Ну вот, на этом я кончу.

Уважающая вас Дора Даунс.

Р. S. На фотографии все вышли хорошо, кроме меня и Эммы. Я всегда плохо выхожу на фотографии, Джэзон постоянно говорил, что фотографы не отдают мне должного.»

Окончив чтение, Эмма взяла открытку и снова поглядела на трех рослых сыновей и двух дебелых дочерей, но ее главный интерес сосредоточился на фигуре Доры Даунс. Это была здоровая, весьма заурядного вида женщина с огромным похожим на полку бюстом, на котором покоился ее жирный двойной подбородок. Рядом с ней Джэзон казался маленьким и незначительным, как паук-самец возле самки, которая пожирает своего супруга после того, как он исполнит возложенные на него природой обязанности.

«Должно-быть, она была некрасива всегда, — подумала Эмма. — Прямо отталкивающая женщина!»

Эмма встала и, пройдя в кухню, бросила в очаг письмо и фотографию, отправив их по тому же пути, как и, письмо, оставленное Джэзоном двадцать семь лет назад.

Одного места в письме она никак не могла забыть: «Я знала, что он вернется ко мне».

Немного больше года спустя Мозес Слэд и Эмма Даунс тихо обвенчались в Вашингтоне, но все же не настолько тихо, чтобы воскресные газеты не поместили фотографий невесты и жениха, снятых перед церковью. Итак, они сошлись снова, благодаря странному стечению обстоятельств. Произошло это так. Мозес, все еще холостой, оказался вдруг запутанным в интрижку с Мэми Родс, о которой Эмма однажды сказала, что она «опасна для мужчин». И запутался он так, что ему грозил постоянный шантаж или гибель его карьеры. Единственным спасением была бы женитьба на женщине, настолько видной и почтенной, чтобы умолкли все сомнения относительно оскорбления им общественной морали. «А какая женщина, — спросил он себя, — годится лучше для этой роли, чем Эмма Даунс, которая теперь стала вдовой, настоящей вдовой, и у которой умер ее неприятный сын».

Мозес Слэд явился к Эмме и, признавшись ей во всем, отдал себя на ее милость. В течение пяти дней она держала его в страхе отказа и, в конце-концов, согласилась, но лишь под одним условием: чтобы их брак остался, как она выразилась, «браком только по названию».

Таким образом, она покорила даже Мозеса Слэда. В сущности, это Эмма заседала в его кресле в Палате Представителей. Это Эмма голосовала в его лице. Кроме того, она достигла пышного расцвета, как председательница и член десятка комитетов и организаций, направленных против виски, папирос и воскресной торговли. Она предпринимала ораторские турне, и всюду ее встречали с замиранием сердца дамы, тщетно пытавшиеся подорвать мощный жизненный дух страны. Иногда ее выступления были сплошным торжеством. Она была известна, как блестящий оратор.

Но апофеоза славы она достигла во время войны, когда она предлагала свои услуги направо и налево, — и для вербовки рекрутов, и для борьбы с большевизмом, и для поношений варваров-гуннов. Она произнесла однажды особенно знаменитую речь, которую с дрожью в голосе начала так:

«И у меня, был сын, но он отдал свою жизнь, как мученик, в Африке, сражаясь за дело божье, как наша молодежь борется теперь против целой расы, сеющей смерть и разрушение по всему светлому лицу божьей земли (аплодисменты). Если бы мой сын был теперь жив, он тоже был бы там, на краю света (возгласы одобрения)», и т. д. и т. д.

Этой речью она и исчерпала свои силы. Конец постиг ее в сырую, холодную ночь во время ее пребывания в Канзас-сити, где она схватила простуду. Мозес Слэд приехал к ней из Вашингтона и успел сказать ей, что «она отдала свою жизнь так же доблестно, как солдаты, павшие на полях Фландрии».

Ее похоронили в родном городе, похоронили одну, так как могила ее мужа была в Австралии, а могила сына — у теплого озера в Восточной Африке. Заупокойная служба среди энтузиазма войны обратилась в своего рода общественное торжество, сопровождавшееся титаническим аккомпаниментом заводов, которые грохотали теперь как никогда, нагромождая груды снарядов в мертвом покинутом парке замка Шэнов. Новый пастор, более елейный, но менее трогавший паству, чем преподобный Кэстор, произнес высокопарную и цветистую надгробную речь. Он искусно справился с своей задачей, хотя нелегко было говорить об испытаниях покойной, не вызывая призраков Наоми и преподобного Кэстора. Призраки все-таки явились и смущали умы всех собравшихся.

В заключение он восторженным голосом произнес:

— Среди своих многочисленных испытаний она не потеряла своей веры. Она отдала своего сына богу, а свою жизнь тому великому делу, которое так близко нашим сердцам. Она была мужественна и бесстрашна, великодушна и терпима, но всегда стояла за право, как добрый солдат. Она не знала религиозных сомнений. Короче говоря, она совмещала в себе все то, что наши сердца находят во всякой «хорошей женщине»…

Около года спустя город купил замок у Лили Шэн, так и не возвращавшейся после ночи мятежа. Город разрушил усадьбу и даже срыл самый холм, чтобы расположить в этом месте железнодорожную станцию. Когда рабочие принялись за конюшню, они нашли в ней комнату, стены которой были увешаны карандашными набросками. У окна стояла неоконченная картина, почерневшая от колоти и пыли. На столе они увидели кофейник, несколько грязных тарелок и остатки чего-то, оказавшегося хлебом. Рядом, под слоем копоти, лежал женский носовой платок тонкого полотна, помеченный инициалами М. К. Один из рабочих взял его домой для своей жены. Все остальное — эскизы и картина — было брошено в кучу и сожжено на том самом месте, где восемью годами раньше пылал на снегу другой костер.

Content

Луис Бромфильд
ХОРОШАЯ ЖЕНЩИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ В ДЕБРЯХ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ В АСПИДНО-СЕРОМ ДОМЕ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НАД КОНЮШНЕЙ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ В ДЕБРЯХ