Цвета

Сборник рассказов

Художник Елена Булай

© Доцук Д., текст, 2022

© Лишина О., текст, 2022

© Филиппенко В., текст, 2022

© Романовская Л., текст, 2022

© Дёгтева В., текст, 2022

© Соя А., текст, 2022

© Эн А., текст, 2022

© Дашевская Н… текст, 2022

© Волкова Н., текст, 2022

© Ремез С., текст, 2022

© Кузнецова Ю., текст, 2022

© Олейников А., текст, 2022

© Булай Е., иллюстрации, 2022

© Оформление. Строки, 2022

* * *

Алексей Олейников. Сиреневый тюльник

Кто вообще выходит в лесопарк 31 декабря в одиннадцать часов вечера?

Нормальные люди сидят дома и салат едят. И бенгальские огни жгут. И желания загадывают. Бумажки сжигают и в бокалы пепел сыплют, а потом выпивают быстро, чтобы желание сбылось.

А дети, между прочим, спят давно, потому что Дедушка Мороз не придёт к тем детям, которые не спят. А он, Семён Тихонов, десяти лет от роду, ученик четвёртого класса «Ю» школы имени Мартына Летунова, тащит вверх по скользкому склону тяжеленную ватрушку. И родители уверены, что ему весело. Ага! Холодно, снег за шиворот. И ватрушка эта ещё. Такое веселье.

На вершине склона появилась мама.

— Давай быстрее, Сёмушка! — закричала она. — Скоро Новый год!

«Вот», — подумал Семён. Вот именно. Он вообще в этот парк идти не хотел. Но когда родители спрашивали его мнения? Пойдём гулять, смотри, какая погода, хватит киснуть дома! Где твои перчатки, где твои ботинки, побежали быстрее. Вам надо — вы и бегите. А я дома посижу.

В этом празднике Семёна интересовали только подарки, которые он давно обнаружил в шкафу. Про Деда Мороза он так сказал, для красоты. Не верил Семён в Дедов Морозов, Снегурочек, зубных фей, инопланетян и героев. Он верил в квантовую физику и доктора Хокинга. Семён был ребёнок продвинутый, вёл свой канал на Ютьюбе, где показывал разные физические и химические опыты. Он любил порядок, познавательные книги по физике, шахматы, пижаму и спать. Ну, ещё, конечно, фисташковое безе, но должны же быть у него слабости.

В эту ночь Семён вообще планировал лечь поспать, чтобы быстрее завтра распаковать подарки и заняться 3D-ручкой, которую давно заказал папе… то есть Деду Морозу. Конечно, 3D-принтер был бы круче, но папа сразу сказал, что принтер тяжёлый, дедушка не донесёт.

По правде сказать, Семён вообще не любил двигаться. Вот лежать с комиксами, а по праздникам с планшетом — это он понимал: отдых. Неторопливый человек был Семён, основательный. Даже непонятно, как его взяли в школу имени Мартына Летунова. Школа эта была со спортивно-физическим уклоном. Это значило, что они уже в четвёртом классе начинали изучать основы физики — единственное, что примиряло Семёна с жизнью, а креативная физкультура у них была пять раз в неделю: прогулки, катание на скейте и роликах, баскетбол, футбол, квиддич на траве и метание ёлочных игрушек. Последнюю забаву их физрук придумал на новогодние праздники, но ведь могли бы предложить повырезать снежинки или там склеить что-то! Почему обязательно надо куда-то бежать, что-то кидать или кого-то ловить? Семён решительно не был счастлив в этой школе, и только углублённая физика скрашивала его будни.

Он наконец забрался наверх, втянул ненавистную ватрушку и посмотрел на поляну. Там гремела (и светилась) переносная колонка, мама пила чай, а папа со старшим братом кидались снежками.

— Иди к нам! — замахала мама. — Новый год пропустишь!

— С вами точно пропущу, — буркнул Семён, но в ответ жестами показал, что, мол, сейчас придёт, только ещё разок скатится.

«Уехать бы куда-нибудь от них… Например, в будущее», — подумал Семён. Он с досады сдвинул ватрушку с накатанного пути и перенёс на другую сторону холма, где ещё ни разу не катался. «В будущем, наверное, никого не заставляют веселиться, если ему не хочется».

Он бухнул ватрушку на землю. Подгрёб ногами вперёд. Замер, балансируя на краю. За нетронутой белизной снега поднималась синяя тьма, другая сторона оврага не просматривалась, и Семёну стало страшновато. Очень даже страшновато, особенно когда кусты наклонились и медленно двинулись навстречу.

«Ой, мама», — подумал Семён и завертелся, пытаясь остановить ватрушку, но было поздно — его потащило вниз, в ледяную темноту. Мимо понеслись — сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее — кусты, пеньки, сугробы, из которых торчали какие-то палки, рыжая трава, выбившаяся из-под снега, вросшие в лёд пивные банки и прочая дрянь. Чёрные столбы деревьев вылеплялись из густой непроглядной синевы и стремительно уносились назад, тени завертелись над головой Семёна, ветер бил в лицо.

Семён заорал, когда ватрушка стала подпрыгивать и подлетать в воздухе. С каждым прыжком она была всё выше и выше, и всё дольше длился её полет, а склон всё не кончался и не кончался, и он будто ехал в трубе — верх её чёрный, низ белый, а потом верх стал белым, а низ чёрным, а ватрушка будто бы засветилась призрачным сиреневым огнём, но светлее вокруг не стало.

Семён закричал уже во весь голос, но крика своего не услышал: страшный ветер затолкал его обратно в рот, перед Семёном вдруг встала отвесная стена — ломаная, бугристая гранитная стена, горящая на изломах камня тысячами искр, как звёзд, в которую он летел со всего размаху…

Раздался грохот — такой, будто бы что-то взорвалось, — ватрушка подпрыгнула несколько раз и начала замедляться.

Семён ещё полежал немного, не открывая глаз. Просто сил не было. И мутило его порядочно. И вообще, хорошо, знаете, лежать на ватрушке в новогоднюю ночь на дне оврага. Живым, с целыми руками и ногами.

— О, лукайте, здеся исто кто-то! — послышался чей-то голос. Детский голос, понял Семён. Девчоночий. На каком она языке говорит? Сербский?

— Марциал, а се кто?

— Зиль, так неполитично гутарить, я сколь раз тебе… О, и то есть оправда, бой, а ты откела тут…

Семён открыл глаза, икнул от страха. Перед ним стояли два эльфа. В шортах, каких-то плетёных футболках, тёмно-синих кроссовках на светящейся красным подошве. За спиной у эльфов переливались радужным светом прозрачные крылья, похожие на стрекозиные. Над головой плавал шарик белого света, который разгонял густые сумерки. А рядом стоял оборотень! Настоящий, как в фильмах, коренастый, обросший шерстью, с жёлтыми светящимися глазами, ростом с Семёна. Такой мини-оборотень. Детёныш. На груди у него болтался на ремешке старый мобильный телефон с кнопками. Кажется, Семён знал по мемам, как он называется. «Нокиа 3110» — вот как.

Оборотень потянулся и обнюхал его. Вид у него сделался озадаченный. Семён раскорячился в ватрушке. Сейчас бросится, а он тут как закуска.

— Запах. Чудесато, — сказал оборотень. — Запах не есть здесь.

— Вы кто… — выдавил Семён и в панике завертел головой. — Вы как…

Кто это? Где мама, где папа? И почему овраг такой… Снега не было. По дну оврага протянулась угольно-чёрная дорожка. Вдоль неё росли густые тёмно-зелёные папоротники и невысокие пальмы. На деревьях — некоторых, особенно больших, — мерцали странные светящиеся узоры. Над оврагом пролетело что-то быстрое, бесшумное. Прилепилось на дерево рядом, Семён остолбенел — это была небольшая крылатая ящерица. Он задрал голову выше и вцепился в ватрушку ещё сильнее.

Мамочки… Куда он попал?!

Небо пронизывали светящиеся нити. Они связывались в шестиугольные прозрачные соты, как будто всё небо превратилось в улей. Ниже этих сот, как золотые ленивые пчёлы, перемещались вереницы больших светящихся шаров. Иногда они зависали, опускались, пропадали за деревьями или взмывали выше.

Старший из эльфов шагнул к нему, нагнулся. Он оказался очень похож на человека, глаза у него были разные: один голубой, другой зелёный, — по вискам спускались две длинные косички с вплетёнными хрустальными бусинами. Но в целом он был очень похож на человека. Уши были не острые, круглые были уши. Не то что у этого… который обнюхивает.

Семён рывком отодвинулся от оборотня вместе с ватрушкой. Та заскрежетала. Оборотень переключился на неё. Уши у него встали торчком, а глаза расширились, когда он увидел снег.

Старший эльф что-то спросил. Медленно, отчётливо. Потом ещё раз. И ещё. Фразы звучали по-разному, и Семён догадался, что это разные языки. Но он не понял ни одного из них и, собрав воедино все знания английского, которые впихивала в них учительница Надежда Борисовна, выдавил:

— Май нейм Семён. Я лайк колбаса и мандарины. Я лив фром ту ин Москоу. Вэ Москоу.

Эльф нахмурился, постучал по браслету — тот был красивый, плетённый из множества разноцветных металлических нитей, по нему бежали огоньки, пропадали, возникали снова.

— Семён я… кто вы такие… где моя мама… где я… — Слёзы уже подступали, Семён хлюпал носом, но держался изо всех сил — мало ли, может, этот клыкастый набросится, когда почует слабину.

Глаза у эльфа потеплели, он щёлкнул по браслету и, уставившись разноцветными глазами, сказал по-русски — чисто, но немного странно:

— Привет! Меня зовут Марциал. А это Зиль, моя дочка. А это Большой Рха, мой, наш… — Тут голос его засбоил и выдал странное сочетание — «звериный сын».

Голос его звучал странно, как-то протяжно, а губы двигались с небольшой задержкой.

— Какой звериный сын… — Семён ничего не понимал. — Это что такое… где я…

— Ты в Москве, — пропел Марциал. — В парке Покрово-Страшнево.

— Стрешнево, — автоматически поправил Семён. — Это не тот парк. Где снег, где мама? Откуда вы?

— Очевидно, не совсем тот парк, — сочувственно согласился Марциал. Он поглядел на браслет и качнул косичками. Пробормотал под нос:

— Надо же, поразительно! Просто поразительно! Как это вышло — за пределами комплекса и такой чёткий перенос! Впервые, да, да, ты видишь?

Он обращался к кому-то, кого Семён не видел, и мальчик догадался, что мужчина не очень здоров. Наверное, они оба не очень здоровы. Да и ему тоже нехорошо, раз оборотни чудятся. Семён обмяк в ватрушке, чувствуя, как задыхается от жары. Было жарко — как весной. Хотя час назад, когда они выходили из дома, термометр показывал минус 14. «Ничего, — решил Семён. — Полежу, и всё исчезнет».

— Папа, я поняла, он из анциферов! — просиял эльф поменьше, и Семён понял, что это и правда девочка. Волосы у неё тоже были заплетены в косички и, будто живые, двигались. Сейчас все косички тянулись в его сторону. Выглядело страшновато.

— Ты же из анци́феров, да? — подскочила она. Глаза у неё горели, и Семёну казалось, что она хочет его ущипнуть, но боится. — В первый раз вижу анцифера! А вы правда живёте как в древности, да? Без телепортов, на газу готовите, и ещё у вас этот… интернет, да. Вместо Тени? А зовут тебя как?

— Семён, — сказал Семён, устало двигая ногами. Потом решил-таки вылезти. Эти видения упорно не исчезали, а валяться в ватрушке перед лицом нечисти он не хотел.

— Он точно анцифер! — Девочка запрыгала на месте. — Какое имя древнее! Щас, погоди, сниму голо…

Она махнула рукой. Из её волос вылетела крохотная золотая стрекоза-заколка и закружилась вокруг Семёна с тонким жужжанием. — Мне же никто не поверит, — щебетала она. — Девочки с ума сойдут!

— Зиль, ты что, забыла? — строго спросил Марциал, и девочка осеклась. Косички её, вставшие дыбом, медленно опали вниз, замерцали, меняя цвет с оранжевого на сиреневый. Стрекоза присела на её ухо, потёрла металлические лапки. Девочка вздохнула.

— Прости, — сказала она. — Я правда забыла, что у вас запрет на технологии и на голосъёмку. Вы думаете, что голограммы воруют вашу… как это… душу? — Девочка посмотрела на Семёна, и тот вдруг понял, что глаза у неё зелёные, а косички совсем не страшные.

— Да ладно, — пробормотал Семён, — я не против… снимай это своё голо… если не больно это.

— Можно?! — Девочка снова вспыхнула — почти буквально, от макушки до кончиков волос прошла огненная волна, выгоняя сиреневый цвет. Стрекоза золотой молнией мелькнула в воздухе.

— Я, честно, я никому, я даже из Тени выйду, я обещаю…

— Ты оттуда спустился? — спросил Марциал, кивая на склон. Семён кивнул. Вроде летел оттуда, но теперь ничего не понятно. Он не успокоился, но всё же немного определился — Марциал и Зиль, хоть и выглядели странно, вредить ему вроде бы не собирались. Другое дело — эта зверюга.

Она напряжённо нюхала ватрушку. Зиль вертела стрекозу в воздухе.

— Пойдём… — Марциал сделал приглашающий жест, — нам надо подняться. Я объясню. Возьми меня за руку, если это не причинит тебе страдания.

— Наверное, не причинит, — озадачился Семён. — Вы же меня не будете бить?

Марциал побледнел и нервно дёрнул косичку.

— Да ты что… как… нет, конечно. — Он был возмущён до глубины души. — Прости, я забыл, откуда ты…

— Что значит, откуда? Улица Маршала Аляпьева, дом шестнадцать, квартира тридцать два, — гордо сказал Семён. — Вы можете позвонить в полицию? Сказать, что я потерялся. Мою маму зовут Наталья, папу — Пётр.

Марциал смотрел на него со странным выражением сочувствия и уважения.

— Ты очень самостоятельный мальчик, да?

— Конечно, — согласился Семён, — я и в школу хожу сам, и на кружки. На суперфизику, например.

— Суперфизика, — задумчиво повторил Марциал. — Ну да, логично, структура тау-поля взаимодействует с высшими нейроструктурами, включая текущий уровень осознанности. Потому и не получается вытащить немыслящие объекты, конечно же! Невероятная удача! Ты просто не представляешь какая!

Он выглядел счастливым. Помедлил, потом, колеблясь, схватил Семёна за руку, присел, со значением посмотрел в глаза. Троекратно обнял.

— Спасибо, — с чувством сказал он. — Спасибо.

И потянулся с явным желанием расцеловать. Семён отпрыгнул.

— Вы чего?! — заорал он. — Не надо меня целовать! Вы что — маньяк?!

— Папа, ты с ума сошёл? — изумилась Зиль. — Ты трогаешь чужого ребёнка без согласия? Ребёнка анцифера? Ты его целуешь?! Ты что, не знаешь, что это за-пре-ще-но?!

Марциал замахал руками.

— Ничего я не трогаю, Зиль, ты не понимаешь! Семён, разве у вас не… принято целоваться в знак благодарности? Между знакомыми людьми? В школе, в семье, во время политических переговоров?

Зиль озабоченно поглядела на него:

— Марциальчик, с тобой всё хорошо? Может, ты марсианский грипп подхватил?

Семён вдруг представил, как его целует Надежда Борисовна за успешно сданную контрольную, и ему стало нехорошо.

— Не надо меня целовать, — решительно сказал он. — У нас так не принято. Вообще, не знаю, у кого так принято.

— Ну хорошо, — легко согласился Марциал. — Для меня, признаться, это впервые, я всё же не историк-антрополог. Ну что, тогда пойдём?

Он протянул Семёну руку.

— Папа, ты куда его забираешь? — возмутилась Зиль.

— Зиль, нам надо подняться на склон. Ты оставайся с Большим, — строго сказал Марциал.

Волосы у Зиль встали дыбом, по ним забегали искры. Она сложила руки на груди.

— Кажется, ты меня считаешь маленьким и недееспособным членом общества, папочка? Ты ограничиваешь моё право на получение информации и отсекаешь от принятия ответственных решений?

Марциал слегка поморщился. Пробормотал под нос:

— Этот ваш курс гражданских прав и свобод….

— Что-что? — холодно спросила Зиль. Она выглядела совсем иначе — более взрослой. Стрекоза над её плечом застыла на месте, глаза её мерцали красным.

— Нет, — с достоинством ответил Марциал, пристально глядя на стрекозу. — Ты нужна мне внизу как участник-наблюдатель важного физического эксперимента, дочка. Я полностью уважаю твои эмоциональные и интеллектуальные права. Вплоть до уровня б2. Ты хочешь прямо сейчас пройти экзамен и повысить уровень своей ответственности?

Это был странный разговор — вроде ссора, а вроде бы и нет. К тому же Семёну всё время казалось, что они говорят на другом языке, а ему слышится неточный и неполный перевод. Зиль некоторое время посверлила папу глазами, потом вздохнула. Плечи её опустились, косички упали, стали обычного каштанового цвета — как у Алисы, которая сидит с Семёном за одной партой.

— Тут постоять, да? — Она грустно посмотрела на Семёна, стрекоза опустилась на лист папоротника. Потом перевела взгляд на папу.

— Он не анцифер? Ты не отсюда, Семён?

Семён не очень понимал, что происходит, но уже почти догадался. Он оглядел парк — папоротники, летающие ящерицы, загадочные объекты в небе. Пожалуй, надо было признать.

— Нет, наверное, не отсюда.

— А откуда тогда? Как ты к нам попал?

Семён в замешательстве посмотрел на Марциала.

— Просто с горки катался, — признался он.

— Он заблудился, — мягко сказал Марциал. — Мне надо вернуть его домой.

— Насовсем вернуть? — Зиль подошла ближе, Семёна вдруг окутало теплом, запахло мандаринами и корицей. Он почувствовал, что страшно вспотел в своём зимнем комбинезоне. — Ты заблудился?

Семён пожал плечами.

— Мы праздновали Новый год. Я съехал с горки и вот оказался тут.

Девочка напряжённо его слушала, словно не понимала половины слов. Потом кивнула, косички разлетелись со стеклянным звоном.

— А! Новый год!

Она прикрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то.

— А, я поняла концепцию. Подарки, да? Марциал!

Девчушка со звоном повернулась к нему, топнула ногой:

— Ты знал, они дарят подарки?! Почему ты не дарил мне подарков?!

— Ну мы же так не делаем, — сказал Марциал. — Подарки накладывают обязательства. Подарки обманывают. Подарки создают ложные надежды, а ты знаешь, что надежда — это плохое чувство, иррациональное. Просто скажи, что тебе нужно, и я достану.

— А я хочу иррациональное! Хочу, чтобы надежда, чтобы ёлка и эти смешные вымершие цитрусовые…

— Мандарины, — подсказал Семён. — А что значит вымершие, я их сегодня ел…

— Мандарины, — восхищённо повторила Зиль. — Да…

Она подошла к Семёну ближе, махнула рукой, стрекоза описала вокруг них круг. Глазки её, как крохотные изумруды, посверкивали.

— На память, — объяснила Зиль и отвернулась. — Ну всё, иди.

Семён взялся за ватрушку, вопросительно посмотрел на Марциала.

— Большой! — позвал тот.

Оборотень с тоской взглянул на ватрушку, поднялся на задние лапы. Встал вровень с Семёном, опять его стремительно обнюхал. Глаза его заволокло мечтательной пеленой.

— Он давно быть, — сказал Большой Рха.

— Давно, — согласился Марциал.

— Побыть с Зиль? — Оборотень подскочил к девочке. Та махнула — мол, идите уже, — но не стала поворачиваться.

— Ну что, пойдём наверх? — Семён тяжело вздохнул, выискивая глазами тропинку в этих тропиках.

— Полетим. — Марциал сжал его руку. Крылья за его спиной замерцали, и Семён понял, что поднимается вверх. Без шума, без дрожи, они просто возносились вдоль по склону. Внизу осталась Зиль, Большой Рха, задравший голову вверх и нюхавший воздух, а они всё быстрее неслись вдоль склона, и папоротники чуть касались их ног.

Семён сообразил, что световой шарик, висевший над головой Марциала, разделился: один остался над Зиль, другой сопровождал их в полёте.

— Снег перестал выпадать в Москве триста сорок лет назад, — сказал Марциал. — Планета сильно потеплела.

Семён немного вздрогнул. Он уже сообразил, что случилось что-то очень необычное, но всё-таки не был готов по-настоящему.

Они поднялись наверх. Встали на землю. За деревьями — там, где час назад Семён видел лишь ряды сосен, — теперь поднималась угловатая громада здания из белого, и чёрного, и прозрачного материала. Стены были увиты лианами, по лианам бежали вереницы зеленоватых символов — как бегущая строка в автобусе. Круглые и овальные пятна тёплого жёлтого света разного размера проступали на стенах этого здания, и Семён догадался, что это окна.

— Институт темпоральных исследований, — сказал Марциал. — Я там работаю.

Семён почесался. Положительно, комбинезон сводил его с ума. Он знал, что значит слово «темпоральный», у него было много книжек по физике. Но сказать это напрямую было странно и страшновато.

— И какой сейчас год? — наконец решился он.

Марциал пожал плечами.

— Я не знаю, из какого ты временного слоя. Нет инструментов — не могу измерить. Судя по скорости изменения базового словаря языка, нас разделяет около тысячи лет.

— Три тысячи двадцать второй год. — Семён сел на ватрушку. — Мамочки! И как я тут… как я обратно… вы же вернёте меня, да?

— Да, если по христианскому летоисчислению, то, наверное, примерно этот год. — Марциал согнал с пенька зеленоватую ящерицу, сел рядом. Сочувственно посмотрел.

— Расскажи подробно, что с тобой было.

Семён задумался. Потом перечислил подробно, шаг за шагом, что делал: как катался, как злился, как хотел домой, как потом хотел убежать от родителей, как прыгнул со склона и всё вокруг засветилось и завертелось.

— Я хотел в будущее… — растерянно сообразил Семён. — Я так и подумал: хочу уехать в будущее.

— Со склона… — повторил Марциал. — Со склона. Скорость. Скорость и сформированное намерение. Реконструкцию парка проводили двести лет назад, тогда восстановили ландшафт, который был как раз в двадцатом веке. А этот склон сделали заново, и он в точности за установкой. Получается, что мы неверно рассчитали фокус воронки и она возникает не в измерительной камере, а здесь. А поскольку это экзотическая материя, она не взаимодействует с немыслящими структурами…

Он хлопнул по колену.

— Конечно! Тебе надо снова съехать со склона. Так же, как ты ехал в первый раз. Только теперь тебе надо думать о том, что ты хочешь вернуться домой. Но ехать надо быстро — я не знаю, какая скорость нужна для входа в воронку. Чем быстрее, тем лучше.

Семён поглядел на заросший папоротниками и какими-то колючими кустами склон. Никакого снега. Никакого просвета. Он же и метра не проедет.

— А как?

Марциал задумался, прошёлся вокруг ватрушки. Потрогал её, поднёс браслет, хмыкнул. Отстучал замысловатую дробь.

— Пять… э-э… единиц времени… мигов… в общем, сейчас решим, подожди.

— А вас не будут ругать, нет? — спросил вдруг Семён. — Вы же, наверное, должны меня схватить.

— Схватить?! — изумился Марциал. — Зачем?

— Ну, я же из прошлого… я могу знать…

— Что?!

Семён почесался. И правда, что он мог сообщить ценного людям трёхтысячного года?

— А вы не будете на мне эксперименты ставить?

Марциал рассмеялся. Зубы у него были ровные, белые-белые, и Семён с любопытством подумал, что не понимает, сколько ему лет. Двадцать, тридцать?

— А вам сколько лет?

— Семьдесят два, — сказал Марциал серьёзно. — Марциал Зельвенский, ведущий физик в лаборатории практической темпорологии… Не знаю, как это переведёт Тень.

— Офигеть! — восторженно сказал Семён. Потом испугался: — А Зиль сколько? Ей что, сорок лет?! Вы теперь сколько живёте, по тысяче лет?

— Ну поменьше всё-таки, хотя это вопрос, о какой жизни мы говорим: биологической или цифровой. Нет-нет, Зиль шесть с половиной, она и правда моя дочка. Ну, биологически и… — Марциал задумался. — Это трудно объяснить, наверное.

— А этот, мохнатый? Что значит «звериный сын»? Он человек или оборотень? И что такое Тень?

Марциал развёл руками.

— Это ещё труднее объяснить, — признался он. — Тень — это как двойник, демон, душа, нематериальный слепок твоей личности, связанный с другими такими же слепками. Тень всё знает. Тень может рассказать обо всём. А насчет Большого… Мы… понимаешь… люди, всё ещё люди… но границы нашего вида очень сдвинулись. Наверное, некоторых из нас ты бы не стал считать людьми. У нас другие отношения с природой, с животными… Большой Рха — мой приёмный сын и брат Зиль, но он и сын Белой-бегущей-в-снегу. Это такие сапиволки Свободной Аляски, федерации зверей, их интеллектуальный уровень сильно повышен, а геном…

Он улыбнулся.

— Прости, я не смогу тебе объяснить. Это надо всё рассказывать за последнюю тысячу лет, начиная с Всеобщей декларации прав нечеловеческих видов.

— А почему у него на груди мобильный телефон висит?

— Так вот что это! — воскликнул Марциал. — Средство связи?! А он думает, что это ритуальный жезл жреца древней религии! У вас же была религия, где поклонялись пчёлам?

Семён заморгал.

— Что, нет? Я сам так думал, — расстроился физик. — Это его трофей, сапиволки очень любят копать, это у них от маламутов. Они входят во все археологические экспедиции, Рха очень хочет стать археологом. Это его первая находка, первый трофей в охоте-на-древние-вещи. Пожалуй, это хорошо! Ты слышал, Большой? Подадим заявку на исследование!

— Он нас слышит? Вы ему… позвонили? — догадался Семён.

— И Зиль тоже слышит, мы связаны… как это — одной линией. Общий звонок, да! Через Тень.

— А почему я вас понимаю? Если язык поменялся?

Марциал склонил голову чуть набок и сделался очень похожим на Зиль.

— Ну ты же умный мальчик, Семён. Тень переводит мои слова на твой язык. У вас же уже были автоматические переводчики в ваше время или ещё нет? Ты знаешь, что такое электричество?

— Знаю, знаю, — отмахнулся Семён, — и про электричество, и про интернет, и про Большой взрыв и атомы.

Ведущий физик рассеянно поглядел в тёмное небо.

— Это хорошо, — пробормотал он. — Правда, атомная теория — это такая древность, она безнадёжно устарела, мы больше не говорим «атомы», дело же скорее в том, зачем и почему материя решила обрести здесь ощущаемую нами плотность. Это если совсем просто.

Семён ничего не понял и решил не переспрашивать. Ему надо вернуться домой! У него там 3D-ручка не распакована. И вообще, Семён задумался, он начинал сильно скучать. Марциал встал, протянул руку, и на ладонь ему из темноты опустился светящий неярким синим светом шар. Распался на лепестки и растаял. «Доставка, — догадался Семён. — Наверное, Яндекс-дрон какой-нибудь. А здорово они с упаковкой придумали, раз — и всё рассыпалось! Не надо ничего складывать, выносить на мусорку».

В руках у Марциала оказались какие-то странные приборы, которые Семён не смог бы описать при всём желании. Какие-то баллоны с проводками и наростами металлических ракушек. Из одного баллона Марциал выпустил какое-то вещество, которое окутало ватрушку, как облако синеватого газа, осело и впиталось в ткань. Второе создало вокруг лёгкую, едва заметную плёнку. С маленькой палочкой, похожей на пульт, Марциал подошёл к склону, потыкал в разные объекты: в папоротники, деревья, кусты, на лету поймал ящерицу и её тоже измерил своим гаджетом. Постучал по нему, навёл на ватрушку. Палочка пискнула.

— Ну вот, всё готово, — с гордостью объявил он. — Можно ехать.

— Что это? — с тревогой спросил Семён.

— Там, на склоне, в основном органика. — Марциал махнул вниз. — Я сместил это транспортное средство… как вы его называете… ватрушка? Хм, что за странная идея — кататься на еде! Ну неважно, я сместил его по фазе. Ты проедешь сквозь.

— Сквозь как… — не понял Семён.

— Прямо вперёд назад в прошлое! — радостно сказал физик. — Садись и езжай. Не бойся, ты ни во что не врежешься. Пройдёшь через.

— Но там же деревья…

Может, он просто ударился головой и ему всё кажется? Лежит сейчас в сугробе и замерзает. Марциал поднял палку и ткнул ею в ватрушку. Палка легко прошла сквозь ткань. «Точно ударился», — решил Семён.

— Когда ты сядешь и накроешься этой… этим… — Физик пощёлкал пальцами, потом просто ткнул в прозрачную плёнку. — …то сможешь проходить сквозь все органические объекты. Камни и земля не органика, в них ты не застрянешь. Просто садись и езжай. Только быстрее… — Он опять защёлкал пальцами. — У этой…

— Фиговины, — подсказал Семён. Папу всегда выручало это слово.

Марциал просиял.

— Какой дивный языковой концепт! — восхитился он. — Да, точно. У этой фазовой фиговины недолгий срок действия. Максимум час. Ну что, готов? Сначала накройся, а потом садись, иначе провалишься.

Семён взял у него палку, для проверки ткнул в ватрушку. Та прошила её поверхность, словно она была из воздуха. И правда работает эта… как её… фазовая фиговина.

Он встал у края. Там, далеко внизу, дрожал белый огонёк Зиль и Бигоса. Маленькая смешная девочка с зелёными глазами, мечтающая о подарках, и разумный волк, который хотел стать археологом.

— Мне садиться и ехать… Да? — Он обернулся к Марциалу. — Прямо так, да? И я попаду домой?

Марциал пожал плечами.

— Я не знаю, — сказал он. — Хочешь остаться? Мои коллеги были бы рады, если бы ты остался, но я настоял, что тебя надо попробовать вернуть домой. Всё-таки это несчастный случай, который произошёл по нашей вине.

Семён помотал головой.

— У вас здорово, я вижу, — сказал он. — Я бы хотел. Но там мама. Папа. Илья, брат мой. И ещё там дарят подарки.

Он взял плёнку, решительно ею накрылся и сел в ватрушку. И сразу оглох, мир онемел, звуки стали далёкими, неясными. Марциал что-то сказал, но он не услышал — тот догадался и сделал движение ногами, шаркая по земле. И Семён толкнулся что было силы, ватрушка дрогнула и понеслась на зелёные перистые копья папоротников, дерево выбросило навстречу острый чёрный сук, Семён сжался, ожидая удара, но сук пролетел сквозь руку и тело, а потом лес набросился на него — листья, ветки, перепуганные ящерицы, пеньки, похожие на чёрные остатки зубов, всё летело сквозь него, проходило навылет, и только ветер холодил его разгорячённые щёки. Края ватрушки засветились, он уже не ехал, а валился в какую-то невообразимо гигантскую воронку, куда закручивались склон, лес, деревья, небо, огонёк Зиль, размазанный в белую дрожащую полосу. А потом в лоб ему врезался камешек, и Семён зажмурился.

— Хочу в прошлое! — завопил он.

Ватрушка пролетела, прыгая по земле, Семён держался изо всех сил, она ударилась обо что-то твёрдое и остановилась.

Семён осторожно открыл глаза. Снег. Это снег! Это их парк! Он дома! Он…

Овраг заливал яркий дневной свет. Вокруг стояли громадные сосны, каких Семён никогда прежде не видел. Лазурные глыбы льда, намного выше него, упирались в серые валуны. По дну оврага, прорезая толстый, полутораметровый, слой снега до земли, тёк ручей. А в ручье ворочался здоровенный медведь.

— Мамочки, — сказал Семён, стягивая с себя плёнку. — Мамочки…

Медведь выпрямился, повернулся. В пасти он держал бревно, и огромные оранжевые резцы методично перемалывали его в труху. Семён понял, что это какой-то странный медведь. Очень похожий на бобра. Двухметрового бобра. Злого двухметрового бобра. Медведебобр глянул на него свирепыми чёрными глазками, выронил бревно и зарычал. Семён пискнул и рванул вверх по склону, волоча за собой ватрушку. Ветки, коряги, лёд, лёд, много льда, горы льда, стены льда. Какие-то птицы орали над головой, какая-то хищная тварь лязгнула зубами над ухом, Семён в ужасе отмахнулся ватрушкой — откуда только силы взялись! Залетел наверх и обмер. Сосны вдали кончались, и ввысь поднимался бугристый пологий склон ледника — морщинистый, серый, покрытый толстым слоем потрес-кавшегося снега. Сквозь трещины светилась глубокая чистая лазурь.

— Мамочки! — пробормотал Семён. — А теперь куда я попал?

На поляну, раздвигая боками заросли колючих кустов, выбралось чудовище. Семён только успел увидеть пасть, полную зубов, и буро-серую шерсть с подпалинами. Чудовище вздёрнуло тупорылую морду, сверкнув злыми чёрными глазками, издало короткий рык и деловито направилось к нему.

Семён пискнул, прыгнул на ватрушку — та поехала вниз, но упёрлась в камень. Тварь распахнула пасть, перешла на бег и прыгнула…

Семён в полуобмороке повалился на спину и накрылся плёнкой. Огромная лапа ударила по голове… и пронеслась сквозь, мальчику послышался издалека вой, громадная тень металась над ним, наваливалась и била, и это было так страшно, что он зажмурился… а потом чудовище ушло.

Семён выждал ещё немного и осторожно высунул голову. Сосна за его спиной была полностью разодрана, клочья коры, нежно-зеленоватые с изнанки, свисали вдоль ствола, плоть дерева была разбита и расщеплена. Смола медленно копилась по краям ран. Прямо напротив его лица в дереве застрял коготь — чёрно-жёлтый, окровавленный. Семён выхватил его, накрылся волшебной Марциаловой плёнкой, толкнулся ногами, и ватрушка понеслась вниз.

— В будущее! В будущее! Хочу в будущее! — завопил Семён, чувствуя, как набирает скорость, струи белого пламени потекли по плёнке, а потом резко упала тьма, ватрушка подлетела в воздух, перевернулась, и Семён приземлился на спину, вверх тормашками. Свою верную ватрушку он так и не выпустил.

Темно. Тихо. Он вернулся домой?

— Ой, это опять он! — раздался знакомый голос. — Марциальчик, он вернулся!

Семён завертелся, как уж на сковородке, перевернулся вместе со своим транспортным средством и свирепо посмотрел на обитателей третьего тысячелетия. Те, надо сказать, вообще не изменились. Марциал заморгал, пальцы его пролистывали невидимые листы в воздухе. «Сканирует», — мрачно подумал Семён. Он уставился на физика.

— Ты зачем опять прыгнул? — наконец спросил тот. — Ты же знаешь…

— Жить хотел, — с чувством сказал Семён.

— А не давали? — Марциал подёргал косичку.

Мальчик от возмущения только развёл руками.

— Хотели принести в жертву как колдуна, да? — встряла Зиль. — А что, я видела ментальную драму по истории…

— При чём тут колдун?! — возмутился Семён. — Меня к каким-то бобрам забросило!

Он коротко, но очень живописно описал, что с ним произошло.

Ведущий физик Марциал почесал в голове — совсем как житель начала двадцать первого века. Вид у него был озадаченный, и Семён понял, что он не знает, что делать.

— Понимаешь, у нас лимиты на энергию, — развёл он руками. — Ещё прыжок — и установку надо будет выключать. И так перебрали уже. Не понимаю, почему тебя закинуло так далеко в прошлое.

— А что ты думал, когда возвращался? — спросила Зиль, которая подобралась ближе и внимательно разглядывала листочки, прилипшие к комбинезону Семёна.

— «Хочу в прошлое», а что ещё?

— Ну вот тебя и закинуло в прошлое, — подытожила Зиль, снимая палочкой слизняка с рукава Семёна. — Извини, тебе он нужен?

— Да нет, дарю, — махнул рукой Семён.

— Подарок?! — Все косички Зиль встали дыбом. — Настоящий но-во-год-ний подарок?

Семён с сомнением посмотрел на слизняка, который задумчиво ощупывал своей древней подошвой палочку из будущего. А кто, собственно, говорил, что нельзя дарить слизняков из прошлого девочкам из будущего?

— Он только твой! — сказал Семён.

— Марцик, а можно я возьму этого доисторического сухопутного моллюска для проекта?! Тень говорит, что ему тысяч пятнадцать лет, не меньше. Такого нет ни у кого!

Марциал заколебался.

— Вообще, мы должны отдать всё институту, — сказал он. — Это их собственность. К тому же доисторические виды требуют особого внимания.

— Да ладно, вы его клонируете! — Зиль покачала слизняка. — Ну пожалуйста, смотри, какой он красивый, Марци-и-ик.

— Вы и меня должны отдать институту, — сказал Семён, — я тоже доисторический вид.

На красивом смуглом лице Марциала отобразились сомнения. «Даже муки», — сказал бы Семён, но он не знал, способны ли люди этого времени их испытывать. Наконец Марциал кивнул. Зиль подпрыгнула, тут же упаковала слизняка в контейнер, который нашла у себя в одном из кармашков, — правда, Семёну показалось, что он просто вырос из ткани шорт.

Мальчик посмотрел наверх. Ну должно же получиться в этот раз! Совсем он запарился в этом комбинезоне.

— А это… — Большой Рха подобрался совсем близко. Он не сводил жёлтых глаз с когтя, который до сих пор вертел в руке Семён.

— А это тебе подарок! — нашёлся Семён и сунул в волосатую лапу найденный коготь. Оборотень подпрыгнул на месте. Уши его задрожали. Он смотрел на коготь, как крестоносец на щепку от Гроба Господня.

— А-а-р-р-р… с-спасибо…

На этот раз Марциал даже не дёрнулся. Концепция новогодних подарков стремительно проникала в семейство Зельвенских.

— Ну вот, — сказал Семён. — Получается, я вам подарки подарил. Зиль — слизняка, Большому Рха — коготь. Значит, мне пора.

Он повернулся к склону, ища удобный подъём.

— Стоп! — решительно сказала Зиль. — Марцик, а мы?

— Гм…

— А наши подарки?!

— Ну… — Марциал выглядел смущённым. — Строго говоря, мы ничего не можем передавать из будущего в прошлое, это может изменить ход истории.

— Марцик, ты мне сто раз рассказывал про мультивселенные. Если мы что-то подарим, просто возникнет ещё одна ветка событий, где мы подарили подарок!

— Ну, концепция до сих пор является спорной…

— Точно! — Зиль сорвала со своей футболки-жилета сиреневый камешек и протянула Семёну. Он потянулся, пальцы его случайно коснулись её пальцев, и девочка вздрогнула от неожиданности.

— Ну всё, иди! — сказала Зиль.

— Спасибо. А что это?

— Это тюльник, ты что, их не видел?

— Нет. — Семён посмотрел на камешек. Он был прозрачным, а внутри не его бился сиреневый огонёк. — Красивый.

— Его надо кормить, класть на солнце, — объяснила Зиль. — А он сможет делать всякое, что захочешь. Чем дольше пролежит на солнце, тем больше сможет.

— В смысле — всякое?

— Ну, что хочешь… — Зиль замялась, цапнула тюльник, повертела его в воздухе, и в ладонь ей выпали две капсулы, переливающиеся всеми цветами радуги. Одну Зиль тут же засунула в рот, вторую протянула Семёну.

— Это сладкое, — сказала она. Семён осторожно прикусил капсулу и зажмурился от удовольствия. Потом цапнул камешек и положил его в карман.

— И сколько их там?

Зиль пожала плечами — мол, сколько хочешь.

— Спасибо, — сказал мальчик с чувством, — вот это я понимаю, подарок! Не то что там 3D-ручка какая-то.

Марциал вновь поднял его наверх, проверил фазовую плёнку. Посмотрел на Семёна. Второй раз прощаться было странно; мальчик его понимал, поэтому просто буркнул: «Ну, пока», — и повернулся к ватрушке.

— Семён, это подарок Зиль, — окликнул его Марциал. — Будь с ним внимателен, ладно?

— Ага, хорошо, — рассеянно сказал Семён, усаживаясь и толкаясь ногами навстречу темноте.

— Он делает не только конфеты, а ещё… — услышал он, но не успел обернуться: ватрушку потащило вниз, завертело, закрутило. Семён судорожно выпалил: «Хочу домой, в тридцать первое декабря две тысячи двадцать первого года!» — вцепился в борта — и вовремя, потому что верх и низ поменялись местами и его затянуло в тёмную пустоту, пронизанную белыми вспышками, тенями деревьев и призраками существ…

И снова ничего не видно. Но холодно, и пахнет снегом. Это хорошо. В ватрушке лежать тоже хорошо. Над головой тёмное небо с редкими звёздами. И это хорошо.

Мальчик поднял голову. Руки-ноги на месте? Бобров-людоедов, летающих ящериц и разумных оборотней нет? Получилось? Он наконец вернулся? Или его опять закинуло неизвестно в какое время?

Мимо прошёл бодрым шагом дедушка в шапке-петушке, опираясь на палки для ходьбы. Вроде бы обычный, не кибернетический.

— Простите, — слабым голосом окликнул его Семён, — а какой сейчас день? И год?

— Докатался, бедный, — сказал дед. — Скоро уж двадцать второй будет. Минут через сорок. Иди скорей домой.

— Спасибо, дедушка, — искренне сказал Семён и уронил голову на руки.

Получилось!

«А может, ничего и не было? — Семён похолодел. — Может, я головой ударился и мне всё привиделось?»

Он сунул руку в карман. Нащупал там что-то и вытащил. Приоткрыл ладонь, и она озарилась сиреневым светом.

— Семён, ты где?!

Мальчик поднял голову. Там, далеко, в свете фонарей, наверху оврага стояла мама. И папа. И Илья. Они смотрели в темноту и не видели его. А он их видел.

— Я тут! — закричал Семён. — Иду!

Он спрятал сиреневый тюльник в карман и, пыхтя, потащил за собой ватрушку вместе с прилипшим к ней ярко-зелёным листом папоротника.

Антон Соя. Бородатый мальчик

У одного мальчика за одну ночь выросла большая и густая борода. Прямо не борода, а бородища — рыжая и кудрявая. Мечта любого разбойника. Только вот мальчик Сеня разбойником не был и даже пока не планировал им стать, когда вырастет. И родители у него тоже были мирные и тихие люди. И ко всяким большим бородам, тем более рыжим, относились с опаской и подозрением. Особенно у девятилетних мальчиков, которым с утра нужно идти в школу.

— Ой! — сказал мальчик Сеня, нервно поглаживая окладистую бороду перед зеркалом. Он по привычке дошёл до ванной комнаты с закрытыми глазами, не открывая глаз, включил свет и только перед зеркалом с трудом глаза разлепил. А там в зеркале такое показывают, что хоть сейчас на Ютьюб выкладывай!

— Ой-ой-ой! Па! Ма! Гите! Спасите-помогите! Меня же в школу с такой бородой не пустят!

— Что за глупости, Сенечка! — так сказала Сенина мама Юля по дороге в ванную комнату. — И чего только дети не придумают, чтобы в школу не ходить… А-а-а! Она рыжая! Володя! Скорей иди сюда! У нас тут ужас-ужас!

— Кто тут у нас рыжая? А? — весело спросил папа, но тут же осёкся, увидев бородатого мальчика.

— Что это такое? — Мама одной рукой крепко держала стремящуюся отвалиться голову, а второй указывала на рыжие джунгли.

— Борода? — словно не веря глазам, спросил папа и больно подёргал Сеню за рыжие лохмы. — Настоящая. Но откуда?

— От верблюда? — автоматически сострила мама.

— От верблюда? Оу! Может быть, — задумался папа, — тогда понятно, почему она рыжая.

— За ночь выросла! — похвастался Сеня. Он уже начал к бороде привыкать. К тому же ему нравилось смотреть на совершенно ошарашенных родителей. А уж как одноклассники удивятся! А Галина Викторовна вообще, наверное, под парту спрячется, как когда Гудыб принёс крысу, покрашенную в красный цвет. Но красная крыса по сравнению с рыжей бородой — полная ерунда.

— Это какая-то полная ерунда, — сказала мама. — Глазам не верю.

— Нет, это какая-то рыжая борода, — сказал папа. — Феноме́н!

— Не феноме́н, а фено́мен! — поправила его мама. — Смотри, какая густая. Красивая. Не то что у некоторых.

Папа инстинктивно за свою куцую бородку схватился, которую уже два года растил. А у Сени за ночь в десять раз больше выросла.

— Может, это аллергия у него на что-нибудь? — с надеждой спросил папа. — Ты ему вчера газировки не давала?

— Если бы, — ответил за маму Сеня, — только козье молоко.

— Точно не верблюжье?

— Да перестаньте вы, — обиделась мама, — это всё от компьютерных игр. Нужно приставку вашу выбросить, пока все бородами не заросли.

— Ма! Па! Вы где? Я опять в садик опоздаю! — заверещала из детской Сенина сестра Лера.

— Лерка, — сказал папа, — а вдруг у неё тоже борода?

Папа убежал, а Сеня маму стал успокаивать.

— У девчонок не бывает! — сказал он почему-то басом.

— У мальчишек тоже не бывает. Особенно у третьеклассников, — вздохнула мама, — горе ты моё луковое. Всё не как у людей.

— А как у людей?

Но ответа Сеня не дождался, потому что в ванную вошли папа с Леркой. Папа с бородой (вернее, бородкой), а Лера без.

— Гном! — обрадовалась Лера. — Сеня теперь гном! Я такого в мультике видела.

— А может, и правда гном, — задумалась мама, — подменыш. Вот он же и басом теперь разговаривает. Ты куда Сеню дел, гном?

— Да вы что? — испугался и обиделся Сеня. — Сына своего от гнома отличить не можете? Родители называются! Я ж не виноват, что у меня это выросло.

И Сеня заплакал.

— Точно гном, — сказал папа. — Сеня никогда не плакал.

— А вы бороду сбрейте, и посмотрим, есть там Сеня или нет, — сказала Лера.

Она была очень умненькая.

— Да, — сказал сквозь слёзы Сеня, — сбрейте её с меня скорее!

— Нет, — сказал папа, — если бороду сбрить, она ещё гуще вырастет. Я точно знаю. Надо тебя, сын, к врачу вести — к бородологу. В нашей поликлинике такой точно есть.

— Или к колдуну. Он в той же поликлинике принимает. Чтобы он из Сени гнома изгнал. Или гномье проклятие снял, — задумчиво сказала мама.

— Проклятие? — спросили все, кроме мамы, хором.

— Ой, ну да. Я тут на днях на кассе в супермаркете случайно одного гнома подрезала. Не разглядела. Он же маленький. Извинилась, конечно. Но он очень ругался. Я тогда этому инциденту значения не придала. А теперь понимаю, что напрасно. У меня теперь гномофобия.

— А гном-то рыжий был? — поинтересовался папа.

— Нет. Альбинос с розовыми глазами.

— Ну, это вряд ли наш клиент. Пойдём сначала к бородологу.

Всю дорогу к поликлинике Сеня радовался. Они с родителями пешком пошли. Всё ведь рядом. Сначала Лерку в садик закинули, а потом к бородологу. На улице хоть и поздняя осень, но уже лёд на лужах белый с воздухом внутри. Такой лёд так радостно с хрустом ботинком давить. Сеня ни одной лужи по дороге не пропустил. Борода его рыжая, которую мама так старательно шарфом замотала, из-под шарфа вся выбилась. Какая-то бабулька даже перекрестилась, когда её увидела. В поликлинике к бородологу в очереди только взрослые дядьки сидели и одна симпатичная тётенька. Потому что это взрослая поликлиника была, и Сеня в ней вообще первый раз был. Пока Сеня в очереди сидел, он придумал, как станет пиратом. А чего, борода у него уже есть. Мобильник поиграть мама с папой ему не дали. Сами в них уткнулись, зависли в своих соцсетях — изучают, видимо, вопрос о неожиданно бородатых мальчиках. Или действительно думают, что у него борода из-за игр выросла. У взрослых всё так устроено. Если что не так — это из-за игр. Хотя они сами в них всё время играют. И бабушки с дедушками их всё время за это ругают. А папа обижается и говорит, что компьютерные игры — это уже не развлечение, а целая культура, на которой выросло его поколение, и требует относиться к ним уважительно. И где тогда справедливость? Ладно. «Не даёте поиграть — убегу в пираты. Сегодня же и убегу, — решил Сеня. — Меня с бородой в любое такси посадят. Доеду до порта, найду корабль покрасивее да побыстрее — этакую вёрткую посудину. Наберу команду из головорезов, вон хотя бы из наших старшеклассников, и айда с ними к берегам Африки, на свободу. Папа с мамой ещё пожалеют, что смартфоны зажали, когда по телику и в интернете везде будут показывать свирепого, но благородного пирата Рыжую Бороду. Ещё попугая разноцветного с хохолком обязательно нужно завести, чтобы на плече сидел и хриплым голосом ругался:

— Пиастры! Пиастры! Ну какие же вы все тут пиастры!»

Сеня даже засмеялся басом так громко, что все в очереди вздрогнули и даже врач-бородолог из дверей выглянул.

— Смирнов? Заходите.

Смирнов — это Сеня. Фамилия хорошая, хоть и самая распространённая в стране. Хорошая, потому что на «С», и если по алфавиту в журнале идти, то до Сени очередь может и не дойти. Но это в школе. А в поликлинике всё по-другому. Тут так не прокатывает. Дошла до Сени очередь.

В просторном кабинете всё было какое-то космическое. И стол, он же кровать с голубой простынкой одноразовой, и прибор с кучей трубок-объективов над этим столом. А бородолог сам был на пирата похож, только космического, с чёрной кудрявой бородой и серьгой в ухе. И в чёрных квадратных очках. Сеня даже решил его в свою пиратскую команду взять. А что? На каждом пиратском корабле должен быть доктор. Пиратская работа — она очень травмоопасная. Кровавая работа…

— Кровь сдавали, Семён Владимирович? — бородолог спрашивает.

— Тише, доктор, — мама шёпотом доктору говорит, — наш мальчик очень боится кровь сдавать. Прямо как услышит про анализ крови, так сразу в обморок и падает.

Но не в этот раз. Видимо, борода помогла. Не упал Сеня в грязь лицом (хотя в кабинете стерильно чисто было). Не посрамил фамилию. Хоть и побледнел так, что даже борода из красно-рыжей оранжевой стала.

— Даже из пальца боится? — не унимается пират-бородолог.

— Из пальца тем более, — морщится папа, — из пальца даже я боюсь. Проще этот палец отрубить.

— Это можно, — смеётся пират. — Но в следующий раз. Ладно, Семён Владимирович?

Сеня кивает.

— Тогда забирайтесь сюда. — Бородолог показывает на космический стол.

Сеня ложится на спину, прикрывает глаза, но всё равно видит, как к его бороде опускаются трубки-объективы. Щёлкают, выдвигаются, изучают густую рыжую растительность. А пират-бородолог внимательно смотрит в свой монитор.

— Всё, Семён Владимирович! Достаточно. — Бородолог очень доволен, прямо светится от радости и потирает сильные руки. — Что я вам могу сказать, друзья? Я могу вам сказать всё. Это рыжебородолиз обидчивый, он же барбаросса шиммия. Та ещё бяка. Сначала я грешным делом подумал на бороденцию пупырчато-багряную и даже на бородулёз, но структурно-оптический анализ чётко всё расставил по своим местам.

— А я думал, это борода, — удивился Сеня.

— Борода не бородавка — за ночь не вырастет, — строго сказал доктор и давай стучать пальцами по клавиатуре, напевая себе под нос: — Борода, борода, борода, да, да, да, да.

— Что ж нам делать, доктор, с этим вашим бородолизом? — не выдержала мама.

— Почему моим? Вашим, — искренне удивился врач. — Холить и лелеять, естественно. Стричь два раза в месяц, масла всяческие втирать. Расчёсывать обязательно. В общем, любить и жаловать.

— А сбрить его можно? — спросил папа.

— Ни в коем случае, — обернулся к нему доктор. — Он же разбойничий! Рыжий. С характером. И достался Семёну Владимировичу неспроста. Ой неспроста! Сбреете — он весь рыжим волосом зарастёт. Орангутангов видели? Ну вот, как-то так.

— А как же школа? — грустно спросила мама.

— Привыкнут, — сказал бородолог, — ну подразнят, конечно, пару-тройку лет. И привыкнут. Ещё гордиться будут таким чудесным знакомством.

— Нет! Не хочу так, — воспротивился такой прекрасной перспективе Сеня, — я в пираты сбегу.

— Тоже неплохой вариант, — заметил доктор.

— Ну что вы такое говорите! А ещё взрослый человек. Бородолог! — Папа взял готового расплакаться Сеню за руку и вывел из кабинета.

— К колдуну! — решительно сказала мама, и они отправились на самый последний, шестой, этаж, в самый последний кабинет номер 66.

Очереди к колдуну не было. На дверях висела табличка: «Терапевт-знахарка Травница Виолетта Олеговна».

— Так это ведьма, а не колдун, — испугался папа, — и фамилия у неё страшная — Травница. Она всех травит, наверное. Уж лучше пусть у нас будет мальчик с бородой, но непотравленный.

Но было поздно. Дверь в кабинет уже раскрылась, и из неё выглянула очень милая девушка-врач, рыжая и веснушчатая. Она увидела Сеню и помахала ему, улыбнувшись, как старому знакомому.

В кабинете знахарки было ещё интереснее, чем у бородолога. Он, кабинет, был какой-то огромный, без конца и края: зеркала, шкафы, уходящие вверх к потолку, которого не было видно. А в шкафах тысячи полок, и на каждой куча всяких интереснейших штучек, как в музее: горшки какие-то с сухими букетиками, аквариумы и террариумы с разнообразными обитателями, старинные фолианты в пыльных атласных обложках и кожаных переплётах, чучелки всякие, скульптурки и поделки из гнутых прутиков…

— Нравится? — по-доброму спросила Виолетта Олеговна.

— Ага, — сказал Сеня, поглаживая бороду. — Прикольно тут у вас.

— А дразниться нравится? — спросила Виолетта Олеговна уже совсем не по-доброму.

Сеня молчал. Насупился и молчал в свою бороду, потупив взгляд в пол. Там на полу, кстати, тоже интересные рисунки имелись. Мама и папа смотрели то на бородатого сына, то на травницу, совершенно ничего не понимая.

— Так он же и не дразнится совсем, — сказал опешивший папа.

— У нас с Сеней свои секреты, — сказала Виолетта Олеговна, достала из кармана халата маленькую, но очень зло шипящую изумрудно-зелёную змейку и поднесла её прямо к рыжей Сениной бороде.

— А-а-а! — закричал Сеня.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, — шипела змейка, широко разевая пасть с четырьмя зубами-иглами и раздвоенной плёточкой языка.

— А-а-ах! — упала без сознания мама папе на руки.

— Волоса́, волоса́, убирайтесь в небеса! — пропела знахарка, раскачиваясь на месте, а потом страшно закричала: — Изыди, проклятая, борода рыжеватая!

И тут змейка укусила рыжую бороду. А борода как соскочит с Сениного перепуганного лица прямо на пол, как побежит юрко по нему к шкафам, словно паук тысяченогий, как помчится по шкафу вверх всё выше и выше, пока совсем от взгляда Сениного не скроется. Эх, жалко, никто на телефон бегство бороды не снял, — Сеня бы точно пару миллионов лайков за такой ролик получил. А так вообще прикольно вышло, что только он бегство рыжей бороды и видел. Мама в обмороке была, а папа её по щекам нежно хлопал, в себя приводил. А потом Виолетта Олеговна их всех троих в себя приводила чаем с крепким отваром ромашки.

— Борода-борода, что ещё за ерунда? Не было никакой бороды. Это у вас семейная галлюцинация была из-за несвежих шампиньонов. Морок бородатый. А я вам его мигом сняла, — долго внушала Смирновым рыжая травница, но при этом Сене всё время весело подмигивала.

А на следующий день Сеня сел на первом уроке за парту с новой рыжей девочкой, которую только позавчера в их класс перевели.

— Света, прости меня, пожалуйста. Я больше никогда не буду дразниться.

— Я знаю, — сказала Света и улыбнулась. — Рыжих дразнить чревато. Классная была борода?

— Классная! Барбаросса шиммия. Я даже чуть пиратом не стал, — сказал Сеня. Но тут прозвенел звонок, и начался обычный урок в обычной школе.

Валентина Филиппенко. Как мой деда спас море

Это я. Мне семь лет, я катаюсь на трёхколёсном зелёном велосипеде по двору и дразню собак за забором, показывая им язык и стуча палкой по прутьям. У меня нет переднего верхнего зуба: вчера он застрял в ещё совсем зелёном яблоке, чуть хрустнул и выпал на мою ладонь. Я вам улыбнулась! И теперь скажу: меня зовут Ксюша.

Я не знаю, кого я больше люблю: деду или море. Деда очень сильный, смешной, и с его плеч мне видно столько всего вокруг. Особенно море! Синее, зелёное, чёрное, белое, которое всё время шумит, шуршит, болтает, как и я, и в него не больно падать. Хорошо, что деда живёт на море и мне не нужно выбирать, к кому ехать в гости.

Когда на улице сыро, деда носит вязаную жилетку. А на улице сыро почти всегда, поэтому и жилетка почти всегда — на деде. За крупные нитки, толщиной с мои пальцы, зацепился значок. Это маленький велосипед, и деда с ним никогда не расстаётся. Значок много значит для деды.

Вчера, когда мы жарили макароны с сыром на сковородке, положив сверху каждой тарелки по большой лопате салатного листа (потому что мама просила нас есть больше овощей и зелени), деда рассказал мне историю значка. Я старалась запомнить каждое слово! Поэтому скорее слушайте.

Когда-то деда был совсем маленьким. Почти как я, только он был мальчиком. Уже тогда он жил у моря! И летом, и зимой, и в субботу, и когда деда шёл в школу, волны щекотали и кусали берег, прятавшийся под водорослями, и дедушке тоже было немного щекотно и весело. Днём деда купался в море, или сидел на пляже и разглядывал волны и барашков, или уговаривал соседа-рыбака взять его с собой в лодку, полную салатных от тины и времени сетей. Делать у моря всё проще — и читать учебник, и учить таблицу умножения, и драться.

Это было днём, а по ночам, перед сном, деда слышал, как море шумит и плещется. Ведь его дом стоял на самом берегу. Маленький деда затихал на подушке, всматриваясь в зелёную, тёмную от ночи штору, пытался разобрать слова, которые произносили волны, и очень быстро засыпал.

И вот однажды — летом, среди ночи — он проснулся, потому что море стихло. Море больше не шумело, не шуршало и не билось о берег. Деду разбудила тишина.

Сперва он выглянул в окно, чтобы посмотреть, что случилось. Потом выбежал на улицу. Море исчезло! Зелёное летнее небо висело одеялом. Оно увидело деду, его испуганный взгляд, большие круглые глаза, но только развело руками, пожало плечами и повернулось на другой бок спать дальше. Мол, ничего не видело, ничего не знаю. Я — небо, я сплю. Пляж тоже молчал, ветер застенчиво покачивал листьями на платанах и развалившимися щупальцами салатных водорослей. Словно глубокая тарелка, берег стоял без моря. И ещё зачем-то молча светила луна.

Вот вы бы что сделали, оказавшись ночью на берегу пропавшей речки или озера? Я бы заплакала. А мой деда даже носом не шмыгнул. Он подбежал к лежакам, вышкам спасателей и замкам из камней, оставшимся на пляже с вечера, потрогал высохшие камни в ярком мху, почти светящемся в темноте, понюхал песок, поискал следы, приложил ухо к земле и решил найти море, пока весь город не проснулся и не расстроился. Вот таким смелым был мой маленький деда!

Но куда море могло деться? Кто мог видеть, как оно пропало? Сторожа на пляже не было, спасатели вечером закрывали ставни избушки на пляже и уходили домой. Деревья за домиками на берегу сонно покачали кронами — они ничего не видели. Но в домике в начале дединой улицы, в самом маленьком и с живой изгородью вместо забора, жил музыкант. У музыканта была бессонница, и он часто не спал по ночам. Деда подумал, что он наверняка что-то видел или слышал.

В окошке музыканта горел свет и звучала тихая музыка. Кажется, это была репетиция новой мелодии для концерта — она, словно шелест ветра между веточек зелёной, только выпустившей листья ивы, щекотала бока окну и раскачивала романтичные шторы. Деда заглянул в дом и попросил музыканта его впустить. Тот, конечно, удивился, отложил скрипку в сторону и открыл деде дверь. Музыкант спросил, хочет ли он чаю или конфет, а потом спросил, почему деда не спит в своей кровати в такой час. На часах была ночь.

Музыкант был растерян, очень мил и совсем не знал, как разговаривать с детьми. Но деда ему помог: он ткнул пальцем в окно, в место, где ещё недавно плескалось море, а теперь остались только мокрые салатные водоросли.

— Я проснулся от тишины, — сказал деда.

— Так-так, — заволновался и закружил по комнате музыкант. — Я тоже почувствовал что-то неладное.

Деда начал кружить по комнате за музыкантом.

Небо за окном бледнело, перекатываясь на другой бок. Музыкант поправил ему зелёное одеяло, высунув руку в окно, и звонко стукнул себя по лбу:

— Да я! Да я же… я же слышал, как море выпили!

Деда врезался в спину музыканта и от удивления даже рот открыл.

— Выпили море?

— Да-да! Выпили. Я ещё подумал, что это вредно для здоровья — столько солёной воды, рыбы, кораблей и никакой зелени, но… снова увлёкся… своей мелодией.

Вот это да! Деда сразу всё понял. Море выпил великан Стёпа.

Я сейчас всё объясню. У меня такого в городе нет, но у деды на море жил великан — и не один, а целая великанья семья. Маму-великана звали Оля, папу-великана — Коля, старшую сестру — Света, а самого младшего великана — Стёпа. Стёпе было восемь лет, как и деде. На школьную линейку он пришёл с кустом жасмина вместо букета, но его всё равно оставили учиться в первом классе на второй год.

«Он был такой большой, что и в десятый класс не поместился бы, но совсем не умел читать и писать, — объяснил мне деда. — Поэтому наш Стёпа рисовал буквы в прописях, сидя в школьном дворе и положив огромную рыжую голову на подоконник. Ему было плохо слышно учительницу, и он громко сопел от скуки. Ещё иногда, когда в школьном дворе не было физкультуры, он рисовал огромным мелом классики или разметку для футбольного поля. За это его очень любили все мальчишки».

Для него в салатный даже покрасили стену школы — чтобы он мог писать под диктовку предложения и делить в столбик. Но часто на ней появлялись рожицы и просто имя великана — Стёпа.

А ещё в носу Стёпы жили зелёные, жёлтые и янтарные сопли — они клокотали и гудели, почти как море зимой или пароходы, когда приближались к берегу. И когда Стёпа простывал, его просили отодвигаться от окна. Ведь если бы он даже чуть-чуть чихнул, весь класс сдуло бы ветром, а парты и доски заляпало бы салатной слизью. И это было бы ужасно.

Мой деда знал, где искать великана, чтобы вернуть море на место. Нужно было проехать весь пляж до Тонкого мыса, забраться на одну из острых скал в большую пещеру — там Стёпа прятался от родителей, если его наказывали за двойки и он решал сбежать из дома. На потолке и стенах скалы, которая была гораздо больше школьной салатной стены и скрыта от лишних глаз, были нарисованы портреты девочек из класса, Марьи Александровны — учительницы, и сестры Стёпы — Светки. Ещё там были нарисованы новогодние ёлки, огромные, как гора, качели и русалки. Русалки Стёпе особенно не удавались: они все были похожи на буфетчицу или медсестру из поликлиники — и спасались только зелёными волосами. Стёпа ими очень гордился: таких русалок никто больше не рисовал — у него они были огромные, размером с моего деду сейчас!

Музыкант выслушал деду и заулыбался. А деда уже придумал план: он быстро возвращается домой, берёт свой велосипед и едет к Тонкому мысу, пока музыкант играет на пляже как можно громче свою музыку. Нужны будут убаюкивающие ноктюрны, вальсы, опусы и колыбельные, чтобы больше никто не проснулся и не испугался, что море пропало. Деда решительно шагнул к двери, но музыканту его план не понравился: всё же деда был ещё маленьким мальчиком, пусть и очень смелым, а он был музыкантом, хоть и не умел плавать, велосипеда не держал и боялся высоты.

Но, выслушав историю про прыжки с трамплина на школьных соревнованиях, Стёпкины потные ладошки, школьную столовую и огромный, зелёный от времени великаний носок, в который Стёпка как-то засунул школьного сторожа, музыкант взял скрипку и всё же послушно пошёл к морю. Вернее, к тому месту, где раньше было море.

А деду дома у калитки ждал велосипед. Свежепокрашенный, будто обклеенный большими маслянистыми салатными листами, он собирал лучи луны и засовывал их в звонок, чтобы тот лучше звенел. Дедушкин велосипед был очень умный! Он был похож на кузнечика, и вместе они поехали по дорожке вдоль пляжа. Мимо пролетали сонные-сонные дома, густые деревья с молодыми листочками, спящими на ладонях больших листов, заборы и звёзды. Деда и велосипед подпрыгивали на камнях, кочках, палочках и канализационных, позеленевших от морского воздуха люках. Фонари, светофоры и пешеходные переходы махали им и одобрительно кивали. С неба падало зелёное тёплое одеяло, и поэтому летнее небо стало понемногу светлеть и белеть. Воздух, густой и солоноватый, как морская вода, забирался деде в нос и щипался. А деда устал крутить педали, и тогда велосипед поехал сам, чтобы дать ему отдохнуть. Ехал, рассекая вкусный воздух и иногда довольно позвякивая звонком.

Совсем рядом с Тонким мысом у берега осталось немного воды — это текли из скалы великаньи слёзы. Деда положил велосипед на землю, погладив его по рулю, и пошёл к пещере: она была как балкон на третьем этаже в соседнем многоквартирном доме, только оттуда не пахло супом. Деда громко позвал Стёпу.

— Стёпа, выходи! Стёпа-а-а-а-а-а-а-а, выходи-и-и-и-и-и-и! Во-о-о-о-звраща-а-а-й мо-о-о-о-о-ре-е-е-е-е!

Из пещеры, щурясь и часто моргая, высунулась лохматая голова с красным распухшим носом, заплаканными глазами и прилипшими к подбородку водорослями. Великан шмыгал носом, вытирал лицо зелёным-зелёным свитером и часто моргал.

— Не выйду-у-у-у-у-у, — завыл Стёпа. — Не хочу-у-у-у-у!

И снова исчез в пещере.

Но деда уже решил вернуть море на место, проехал на своём велосипеде много километров и не собирался сдаваться. Он взял небольшой камень и кинул его прямо в пещеру. Камень попал Стёпе точь-в-точь в пятку! Но ему было совсем не больно, наоборот — щекотно и смешно. Хихикнув, он почесал ногу, снова высунулся из пещеры и засопел. Деда никуда не уходил.

Вообще, Стёпка не был противным великаном, и его даже звали в походы и рвать яблоки из сада. Но, кажется, он слишком много времени проводил с сестрой Светой. Светка тоже училась когда-то в дединой школе, была капризная, обидчивая и по любому поводу так тяжело вздыхала, что могла вызвать ураган или шторм. И вот сейчас Стёпка стал очень на неё похож. Он растёр по щекам слёзы, смял на своём лице улыбку и только загудел в ответ деде:

— От-ста-а-а-а-а-ань! Уходи-и-и-и-и-и!

Водоросль тряслась на его подбородке и просила о помощи.

— Верни море! — начиная злиться, грозно крикнул ему деда. — Нельзя море выпивать!

Деда и сейчас может быть грозным, даже когда рядом есть море. А уж без него наверняка он был очень страшный и убедительный. Наверное, поэтому Стёпа вдруг как весь задрожал, как загудел. И как заревел.

— Да я… да мне что, жалко море? Почему Марьсанна его у меня забрала? Я хотел со всеми плавать в море на физкультуре, хотя бы до буйков, даже не на скорость. Все пошли в море играть в мяч, а меня… А меня оставили сидеть на пляже одного. Я тоже хотел купаться-а-а-а-а-а-а-а! — И великан заплакал огромными слезами, каждая — размером с автомобиль.

Деде было очень жалко Стёпу: его тоже иногда не пускали в море, если он болел ангиной или ему только сделали прививку от курносости носа и лопоухости ушей. Но деда отлично плавал, а Стёпка совсем не умел держаться на воде. И если заходил в море слишком далеко, хватался за проплывающие мимо него зелёные баржи и… топил их.

— А хочешь… а хочешь я тебе что-нибудь подарю, а ты вернёшь море? — предложил деда. — Хочешь, музыкант сыграет тебе новую мелодию? Или я принесу из дома альбом про космос и инопланетян? Или целую банку варенья? Или корзину инжира? Хочешь фейхоа? Или арбуз? У меня… у меня есть глобус на ножке, а на нём нарисована Америка — и она такая большая и зелёная…

Деда ковырял ногой мелкую гальку и думал, что бы ещё такого предложить Стёпе. А тот совсем перестал плакать, вытер глаза и внимательно посмотрел на деду.

— Ты хочешь со мной поделиться чем-то? О-о-о-о-о-о-го-о-о-о.

Он даже вылез из пещеры и наклонился к деде, чтобы лучше видеть, обманывает тот его или нет.

— Я не хочу варенья… И фейхоа не люблю, и читать, и музыку. А вот твой велосипед… Он такой зелёненький. Мне он о-о-очень нравится.

Деда не хотел расставаться с велосипедом. Но тут он услышал, как в животе великана теплоход дал жалобный гудок и грустно крикнул дельфин. Теплоход и дельфина нужно было спасать.

— Что ты будешь делать с велосипедом, он же маленький! Он даже мне уже маленький, — соврал мой деда.

Великан протянул руку к лежащему на земле велосипеду и аккуратно поднял его в воздух.

— Я буду носить его как значок. На груди. Будет красиво. Подари мне свой велосипед.

Я очень люблю деду и море, но не знаю, что выбрала бы: спасти корабль из живота великана или отдать любимый зелёный велосипед.

Деда сжал кулаки, сдерживая слёзы, но вдруг согласно кивнул:

— Забирай. И возвращай море.

Стёпка не поверил своим ушам, хотя они у него были очень большие. Но поднёс велосипед к самому носу, заулыбался, потом положил подарок на колени, словно листочек, и даже сумел нажать на звонок. Великан смотрел то на велосипед, то на деду — не заберёт ли он его назад? Деда стоял на месте и молчал. А велосипед прощально зазвонил.

Нет, деда не заплакал на глазах у великана и не дал слабины. Он только шмыгнул носом и пнул какой-то большой камень. А Стёпка вылез из пещеры, повернулся смущённо к деде спиной и как засопел, как зачихал, как закашлял, и… О-о-о-о-о! Как много оказалось в нём воды, морской тины, салатной водоросли, дельфинов, яхт, лодок и пароходов! Полчаса великан плевался, возвращая море на место, а после, прицепив к футболке за ручку и педаль листочек-велосипед, оглядываясь на деду, пошёл домой.

Стёпка забирался всё выше и выше в горы, где был великаний дом, и вдруг крикнул: «Спасибо за подарок! Я буду носить твой велосипед аккуратно!» — и снова дзынькнул звонком.

Над морем поднималось летнее утро. Золотистый, почти салатный свет заливал дорожку вдоль пляжа, по которой час назад смелый деда и его умный велосипед спешили на помощь морю. Вдалеке, на горизонте, покачивался пароход.

Деда плакал. Деда кидал в море гальку. Деда ходил по берегу, пока совсем не устал и не дошёл до дома. В море плескались спасённые дельфины, и первые рыбаки выходили на берег, чтобы положить сети в лодки. Море было спасено.

Потом, зимой, Стёпу перевели в другую школу. Семья великанов переехала в горы, где их папа-великан нашёл работу: теперь он спускал снежные лавины. Стёпка в огромном, размером со стадион, пуховике прощался с друзьями и хвастался дединым велосипедом. И подмигивал деде. Больше деда никогда не видел свой велосипед.

…Конечно, потом ему купили новый. И ещё один. И ещё. У деды было много велосипедов — изумрудных, жёлтых, бирюзовых, больших и маленьких. И у всех были очень звонкие звонки! Сейчас у дединого велосипеда даже есть корзинка. Но ни на одном из них, сказал деда, он не ездил вдоль берега так же быстро, как в ту ночь. И ещё — деда признался, что, хотя он и спас море, целых полгода потом он не мог в нём купаться. Подходил к берегу, трогал ногой воду и всё равно боялся, что заплывёт в слюни и сопли великана Стёпы и утонет в них.

А потом, спустя много лет, деда увидел в газете новость про Стёпку. Тот жил далеко-далеко, где-то в Альпах, и помогал лыжникам забираться в горы и не теряться. Его знали все спортсмены и очень любили. Это было зимой. А летом он работал спасателем и спасал кошек и зацепившиеся за деревья воздушные шарики. Стёпка стал хорошим великаном! В газете была его фотография: огромная рыжая голова, курносый нос, зелёный шарф размером с тоннель для поезда, и на нём, в уголке — дедин велосипед…

Тогда-то деда и решил сделать себе значок — в виде велосипеда. Для него это было очень важно. И теперь он с ним никогда не расстаётся.

Так мой деда спас море с помощью велосипеда.

Дарья Доцук. Голубая медуза

Далеко-далеко, дальше Камчатки, дальше Командорских островов, на дне моря стоит подводный город. Возможно, вам уже рассказывали о нём на географии. А если нет, сейчас всё узнаете. Однажды утром Малёк, мальчик из этого самого Города-под-водой, проснулся пораньше, натянул на голову плавательные очки с толстыми стёклами и поскорее выглянул в круглое окошко. В очках он походил на рыбу-телескоп, но его это совсем не беспокоило. Главное, так Малёк точно не пропустит ничего интересного. А вдруг интересное случится именно сегодня, вот прямо сейчас? Настоящее приключение, чтобы потом всю жизнь вспоминать и всем рассказывать! А его друг Прибой, когда услышит, с ума сойдёт! «Расскажи, расскажи! Что было дальше?!»

«Да-а… Вот это будет да-а-а», — мечтал Малёк и осматривал город на предмет приключений. Пока что всё было как всегда: мимо окон сновали стайки серебристых рыб; на домах, сложенных из гладких, скруглённых морем камней, неспешно покачивались водоросли. Возле магазина «Мидии» толпились первые посетители. Стояла зима, и над Городом-под-водой медленно плыли льдины, загораживая и без того тусклое зимнее солнце. День был прохладный и мрачный. «Самое время для приключений», — подумал Малёк.

В проливе между домами осьминог сосредоточенно складывал на песке мозаику из гальки. Иногда он менял камешки местами, чтобы они встали плотнее. Малёк оживился и, представляя, как будет рассказывать эту историю Прибою, начал вести репортаж:

— Кажется, ночью кто-то похитил у осьминога самый красивый камень из его коллекции. Чёрный вулканический. Без этого камня мозаика, ясное дело, не сложится. Заметив пропажу, осьминог побелел от ужаса, а затем порозовел от злости. «Никто не смеет брать мои камни!» — процедил он и захватил в плен стаю рыб.

— О нет! — вскричал Малёк. — Какое зверство! Он грозится съедать по одной рыбе в минуту, пока ему не вернут камень! Куда смотрят акулы-полицейские? Скорее, кто-нибудь, позовите детектива Малька!

Малёк сделал два круга по комнате, рассуждая, кто бы мог похитить камень.

— Сдаётся мне, это был краб. Да-да, он как раз ремонтирует свою яму, а кому же не захочется поставить у себя в яме чёрный вулканический камень? Ага! — Малёк подскочил к окну, чтобы разоблачить преступника.

Осьминог с удовольствием занимался своей мозаикой. Рядом краб выносил из ямы песок после ремонта. Закончив, он отряхнул клешни и приветливо помахал осьминогу. Малёк угрюмо наблюдал, как осьминог машет крабу в ответ и эти двое начинают собирать мозаику вместе. Увы, чёрный вулканический камень тоже никуда не делся, а служил глазом мозаичному киту.

Мимо Малька вальяжно проплывали две акулы-полицейские. Одна из них улыбнулась ему идеальными белыми зубами и спросила:

— Привет, Малёк, ты чего голосишь?

— Показалось, что я стал свидетелем преступления, — вздохнул Малёк.

Акулы осмотрелись.

— В округе всё спокойно, — доложила одна.

— Не бойся, Малёк, ты же знаешь, мы никогда не спим и даже не закрываем глаза, — добавила другая. — Мы всегда начеку, а значит, ничего с тобой не случится!

— Я знаю, — уныло согласился Малёк и опустил плечи.

— Хорошего дня! — пожелали акулы и продолжили свой патруль.

Малёк всплеснул перепончатыми, как у лягушонка, лапами и стал собираться в школу. Размял ласты, переоделся в школьные плавательные шорты в синюю полоску и поплыл завтракать. В Городе-под-водой никогда не происходит ничего интересного, сокрушался Малёк. Вот если бы он жил в Городе-на-земле, или в Городе-на-Луне, или вот в вашем городе — у вас-то наверняка приключения на каждом шагу!

Мама с папой уже уплетали морскую капусту. Малёк плюхнулся за стол, тоскливо посмотрел в тарелку и положил в рот первую порцию. Капуста была кислая и противно липла к зубам.

— Ты чего такой грустный? — спросила мама и пальцами расчесала Мальку тёмно-зелёные волосы. Недавно мама выиграла выборы и стала мэром Города-под-водой, так что в ближайшее время Малёк точно никуда отсюда не денется.

— Может, витаминов не хватает? — предположил папа. Он был врачом — правда, рыбьим — и в основном лечил акулам зубы, вот почему их улыбки так и сияли. — Давай, Малёк, налегай на морскую капусту, — сказал папа. — И с собой захвати!

Папа утрамбовал капусту в мешочек. Малёк нехотя сунул его в карман и поскорее вынырнул в окно.

Из окон соседних домов показались другие мальчики и девочки с голубой и сине-зелёной кожей, одетые в школьные полосатые купальники. Все они плыли к большой подводной скале со множеством окон. Это была школа. Верхушка скалы торчала над водой, и школьники иногда забирались туда поглазеть на идущие вдалеке лайнеры и пролетающие высоко-высоко самолёты. Но и там обычно не случалось ничего интересного — Малёк много раз караулил. Вдруг он кое-что заприметил внизу. Ни одна деталь не могла укрыться от всевидящего ока Малька — для того он, собственно, и носил очки. Из песка торчал чёрный уголок. Малёк спикировал вниз и принялся откапывать загадочный предмет.

— Опять сундук с сокровищами! — расстроился Малёк. — Чего я там не видел!

Он махнул рукой и устремился в класс, а сундук стыдливо зарылся обратно в песок.

В классе все бесились и гоняли друг друга. Прибой прицепил Волне к волосам краба, но Волна стремительно, как барракуда, выдрала краба из волос и запульнула им в Прибоя, метко сбив с него красную кепку.

— Эй! Осторожнее! — крикнул Прибой. Эту кепку он вчера нашёл прямо на песке возле дома. Она была ему велика и всё время слетала, как бы он её ни прилаживал — и козырьком вперёд, и назад, и набок, но уж очень ему нравилось её носить. Ясное дело! Малёк бы тоже носил не снимая, вот только с ним ничего подобного не случалось и диковинные штуки не падали к его ластам.

В класс вплыла профессор Каракатица. Она была такая маленькая, что могла бы уместиться у Малька в лапах, но все тут же угомонились и расселись кружком. Профессор Каракатица выпустила облако чернил в форме карты Мирового океана и стала выводить щупальцем линии морских течений. У каждого течения было сложное название, ни в жизнь не упомнишь. Мальку больше всего понравилось «Куросио» — тёплое течение у берегов Японии. Вот бы сейчас там искупнуться!

— Профессор Каракатица! — Малёк поднял лапу. — А далеко ли плыть от нас до берегов Японии?

— Примерно три моря, — ответила профессор и показала на карте.

— Ну конечно, всё самое интересное — за три моря отсюда! — проворчал Малёк и, сделав кувырок, повис вниз головой.

— Что ты делаешь? — спросила профессор Каракатица.

— Протестую! — Малёк сложил лапы на груди.

— Протестуешь против течений?

— Нет, протестую против скуки! И требую приключений! Здесь и сейчас!

Прибой всегда был заодно с Мальком. Придерживая кепку, он тоже перевернулся ластами кверху и потребовал:

— Приключений здесь и сейчас!

— Здесь и сейчас! — повторили одноклассники и тоже перевернулись. Они танцевали балет на потолке и покатывались со смеху.

Профессор Каракатица с минуту размышляла, как их отругать, но настроение у неё было хорошее, она любила рассказывать о морях и течениях. Поэтому она просто перевернула чернильную карту вверх ногами и продолжила урок.

— Ух ты! Северо-Тихоокеанское, Восточно-Гренландское, Куросио! Шестьдесят два умножить на девятнадцать равняется тысяча сто семьдесят восемь! — внезапно выдал Прибой и сам себя испугался: — Что это со мной?

Малёк так поразился, что на секунду забыл, как дышать жабрами.

— Я знала, что у тебя есть способности, Прибой! Ура! — Профессор Каракатица победно вскинула щупальца вверх.

Все стали поздравлять Прибоя, даже Волна, а он снимал кепку и раскланивался. Малёк заставил себя улыбнуться и уважительно покивал другу, а сам в это время подумал: «Сначала кепка, теперь он вундеркинд-вверх-ногами! А мне что же? Голого песка куча?»

На уроке экологии они вылавливали пластиковые бутылки и пакеты в зарослях за школой, складывали их в рыболовные сети и отправляли по скоростному течению обратно к берегу. Малёк отбрыкивался от скользких бурых водорослей, но они настырно липли к ластам и напоминали о морской капусте, которую ещё предстояло доедать на обед. Конца-края зарослям не было видно. Малёк обернулся в поисках красной кепки Прибоя, но позади никого не было. Одни сплошные липучки-водоросли.

«Мало ли кто может здесь притаиться», — подумал Малёк. Если бы он был гигантским кальмаром, или скатом-шипохвостом, или рыбой-удильщиком из чёрной бездны, он бы именно тут спрятался и караулил упитанных школьников.

— Малё-о-о-ок! — завопил где-то неподалёку Прибой.

От неожиданности Малёк метнулся туда-сюда. Вой повторился. Да, это точно Прибой. Только он умеет так люто вопить: его прабабка была сиреной. Это было ещё до того, как мучить моряков пением окончательно запретили. Но вы не волнуйтесь, прабабка Прибоя подучилась и сделала карьеру в опере. Малёк бросил сеть с пластиком и понёсся туда, откуда доносились крики. В зарослях мелькнули красные полоски купальных трусов. Неужели это всё, что осталось от Прибоя?

Малёк заглянул в просвет между водорослями. К трусам прилагался Прибой, живой и невредимый, но крепко связанный по рукам и ногам: тот ещё капкан эти водоросли! Увидев Малька, Прибой обрадовался и сказал:

— Слушай, я кепку потерял. Помоги найти!

— Ты со своей кепкой! — рассердился Малёк, но освободил Прибоя.

В зарослях кто-то захихикал и поводил красной кепкой туда-сюда.

— Волна! — хором крикнули Малёк и Прибой и погнались за одноклассницей.

Полутораметровый глубоководный Удильщик дождался, пока всё стихнет, выскользнул из зарослей и поспешил обратно в свою уютную чёрную бездну. Он и так был почти слепой, а теперь ещё и оглох. В бездне так не орут: там уважают соседей. Нет, зря он решился на этот эксперимент — тут охотиться слишком опасно. Уж лучше по старинке: зажжёт светящуюся приманку, разинет пасть и подождёт, пока кто-нибудь сам не заплывёт в ловушку. Вот ведь как удобно! Можно даже поспать во время охоты!

«И папа мой так делал, и дедуля, и прадед. Нет, ни к чему эти эксперименты, совершенно ни к чему», — думал Удильщик, погружаясь в глубокую впадину на две тысячи метров. С каждой сотней вода становилась темнее и холоднее, а к Удильщику мало-помалу возвращалось спокойствие.

Малёк разобиделся на Прибоя за то, что тот чуть не убил его своими воплями, а ещё за то, что ничего интересного и на этот раз не случилось: ни тебе неожиданной находки в зарослях, ни удильщика из чёрной бездны. Прибой потерял свою драгоценную кепку! Тьфу! Жизнь проходит мимо, и вспомнить-то нечего!

По всем этим причинам на перемене Малёк не стал играть с Волной и Прибоем, а в одиночку поднялся на поверхность и вылез на верхушку скалы. Его тут же обдало ледяным ветром и брызгами. Скала была до ужаса неудобной: тут и там торчали острые камни. Малёк силился примоститься и так и сяк, чуть не грохнулся, поскользнувшись на зелёном налёте, и, совсем потеряв терпение, накричал на скалу за то, что она такая невыносимая. Чайки на скале закричали в ответ, но всё-таки пересели на воду, от Малька подальше. Малёк нашёл удобную выбоину и наконец уселся. Он мёрз, дрожал, обхватив колени лапами, и наблюдал за льдинами. Одна льдина плыла быстрее остальных и почему-то против ветра.

«Вот сяду на эту льдину и уплыву отсюда!» — подумал Малёк и от этой мысли сразу отогрелся и стал примериваться, как бы на льдину вскочить.

— Дамы и господа, вы стали свидетелями начала великого приключения! — объявил Малёк. Чайки переглянулись и уставились на него. — Капитан Малёк: плавание за три моря!

Льдина стремительно приближалась. Чайки забеспокоились, стали кричать и подмахивать в воздух. Да Малёк и сам уже разглядел, что это никакая не льдина, а белый кит!

— Ю-ху! — вскричал Малёк сквозь брызги и ветер. — Поправка: капитан Малёк и путешествие на белом ките!

Кит проходил в двух метрах от скалы. Малёк разбежался и…

— Мал-ё-о-ок! Знаешь что? — Из воды вынырнул Прибой.

Малёк брякнулся в воду, а кит стремглав пролетел мимо, даже не заметив Малька. Или решил, что это неуклюжая чайка охотится за рыбой.

— Нет-нет-нет! Постойте, пожалуйста, вернитесь! — Малёк ударил кулаком по воде и чуть не заплакал. Кит исчез вдали.

— Ой, — сказал Прибой. — Извини, я просто хотел…

— Это был мой шанс! — взорвался Малёк. — Я мог бы плыть сейчас на ките! А ты! Ты специально!

— Да нет же!

— Отстань от меня! — Малёк оттолкнул Прибоя. — Иди наслаждайся своей кепкой и всезнайством!

— Да при чём тут… Это же ты придумал висеть вверх ногами!

— Вот именно! Я это придумал! А поумнел ТЫ!

— Понятно, — буркнул Прибой.

— О, наконец-то тебе понятно! Даже вверх ногами не пришлось висеть! Удивительно!

— Знаешь что? Ищи сам свои приключения.

— Я и нашёл! Но ты всё испортил! — заорал Малёк, хотя Прибой уже скрылся в воде.

Чайки неодобрительно глазели на Малька.

— Кыш! — огрызнулся он.

Перед уроком рыбознания Малька поймала профессор Каракатица.

— Малёк, ты у нас жаждешь приключений! Я тут встретила капитана Сома, известного путешественника, ты наверняка о нём слышал: он нашёл древний город Атлантиду и открыл там музей и аквапарк, а теперь в основном снимает документальные фильмы о морской фауне, которые пользуются большим успехом у землян. В общем, он здесь проездом и разыскивает себе помощника для какого-то дела. Если хочешь, сплавай к нему, разузнай.

Никаких приключений Малёк уже не хотел. Он хотел забаррикадироваться в комнате и никогда оттуда не выплывать. На рыбознание тоже не хотелось: сидеть восхищаться, как Прибой без ошибки определяет всех рыб, что ли? Нет уж, спасибо! «Ты специально! Ты всё испортил!» — услышал он собственные слова. Они кололись, как острые камни. И чтобы не думать об этом, вместо рыбознания Малёк поплыл к капитану Сому.

Найти его не составило труда: белая субмарина «Циклоп», похожая на кальмара, с огромным телескопическим глазом и чёрными роботизированными лапами, была припаркована у самой окраины города — там, где начиналась голубая непроглядная даль, из которой иногда слышались заунывные песни китов.

Капитан принял Малька у себя в каюте. Она была вся завалена сундуками и сетями с находками, раковинами наутилуса, картами, драгоценными камнями, доисторическими аммонитами, трезубцами и земными предметами, о предназначении которых Малёк мог лишь догадываться. Весил капитан Сом килограммов сто и едва умещался в кресле явно земного происхождения. У капитана были пытливые чёрные глазки, большущие губы и пара тончайших длинных усов.

— А разве сомы не пресноводные рыбы? — спросил Малёк. Вообще-то, он любил рыбознание.

— Пресноводные, — подтвердил Сом. — Но я так мечтал о путешествиях, что капля по капле приучал себя к морской воде. И вот я здесь, покоряю океаны! А если заскучаю по родной Волге, так у меня на субмарине есть специальный отсек с речной водой.

— Здорово! — поразился Малёк, и ему сразу захотелось стать помощником капитана Сома.

— Какой опыт приключений у тебя имеется? — деловито спросил Сом. — Не могу же я поручить это дело кому попало.

— Э-э-э… ну… сегодня я почти оседлал кита, — сообщил Малёк.

На Сома это, похоже, не произвело впечатления: он ничуть не изменился в лице, только слегка пошевелил усами.

— И всё?

— Нет! — выпалил Малёк. Он так хотел заполучить эту работу, хоть и не знал пока, в чём она заключается, чтобы доказать Прибою и самому себе… В общем, как бы нам ни хотелось, чтобы Малёк проявлял только лучшие свои качества, вот что он сказал: — Утром, перед школой, я раскрыл дело об украденном вулканическом камне и единолично поймал преступника!

В чёрных глазках Сома промелькнуло удивление.

— Разобрался быстрее акул-полицейских? — уточнил он.

— Ну да, — ответил Малёк и уставился в пол.

Капитан Сом изучающе посмотрел на Малька и расслабился в кресле.

— Ты нам подходишь.

— Нам?

Капитан Сом постучал хвостом по полу, и в каюту ворвалась, опрокинув горшок с красным кораллом, большая Голубая медуза. Малёк остолбенел: медуза была больше него. Она подняла щупальце и сделала маленькое электрическое «бз-з-з». Малёк вздрогнул и попятился, но ткнулся спиной в трезубец.

— Не бойся! Медуза так здоровается! — засмеялся Сом и дал медузе плавником пять.

Бзз! Маленький разряд тока пробежал по усам Сома, но его это, похоже, только приятно взбодрило.

— Вот твоё задание! — сказал капитан Мальку и кивнул на медузу. — Выведи её на прогулку. А то я сам слишком занят: надо разобрать бутылочную почту, настроить технику и заполнить бортовой журнал. А ты как думал? Приключения — это большой труд!

— Бз, бз, — со знанием дела поддакнула медуза.

— И следи, чтобы её никто не съел! — предупредил напоследок Сом.

Малёк не без опаски повёл Голубую медузу на прогулку. Впрочем, медуза оказалась добродушной и даже забавной, только носилась как бешеная — всё время приходилось её ловить. После того как медуза наелась планктона, они нашли быстрое течение и катались на нём, как в аквапарке. Вверх — вниз — мёртвая петля! Пока течение не вынесло их к чёрной впадине, уходящей глубоко-глубоко, в самую бездну. Возле впадины всюду стояли предупреждающие камни с перечёркнутой акулой. Это означало, что акулы-полицейские не защищают жителей на территории этой впадины, поскольку там слишком темно, холодно и опасно даже для акул. Голубая медуза стала крутиться на краю бездны: «Бз, бз, бз!» — очень уж ей хотелось туда.

— А вдруг тебя там кто-нибудь съест? — сказал Малёк и потянул медузу за щупальце подальше от края. Но медуза выскользнула и принялась плясать и кривляться над бездной: мол, видишь, ничего страшного. Малёк поправил плавательные очки и вгляделся во мрак. Вроде всё тихо, никого не видать. Но таким холодом тянет оттуда…

— Ладно, только неглубоко, — предупредил Малёк, и довольная медуза юркнула вниз.

Тем временем нашему давнему знакомцу, глубоководному Удильщику, не сиделось на дне своей впадины. Его тоже тянуло на приключения. И он решился на второе путешествие наверх.

— Но ведь иногда эксперименты всё же заканчиваются успехом, — рассуждал он сам с собой. — Как говорил дедуля: «Удильчик, не всё получается с первого раза! Попробуй ещё разок!» А дедуля был очень умный рыб!

Малёк и медуза играли в догонялки, незаметно для себя кругами спускаясь в бездну. Не такая уж она была чёрная и страшная: вокруг таинственно светились анчоусы, напоминая Мальку новогоднюю ночь, когда мама покупала банку точно таких же и запускала в комнату.

Они встретили абсолютно прозрачного осьминога и колонию светящихся креветок, которые куда-то маршировали. Вода становилась холоднее, Малёк весь покрылся пупырышками. А медуза вдруг вспыхнула призрачным голубым сиянием и подсветила каменные стены впадины.

— Ух ты! — прошептал Малёк. — Так ты тоже родом из глубин!

Голубая медуза снова закружилась, и Малёк вместе с ней.

— Дедуля бы мной гордился, узнай он, какой я отважный охотник! — услышали они бормотание снизу.

Медуза тотчас погасла, чтобы не привлекать внимания, и стала толчками подниматься обратно. В тусклом свете анчоусов Малёк различил приближающийся фонарь-удочку, а следом и самого полутораметрового Удильщика с белыми полуслепыми глазами и двумя рядами острейших клыков. Малёк выпучил глаза и рванул вслед за медузой.

— А вот и добыча! Чую, как она мутит воду! — обрадовался Удильщик и приготовил пасть-капкан, из которой ещё никому не удалось вырваться.

Мальку совершенно нечем было обороняться. Он сунул лапы в карманы шорт и не обнаружил там ничего, кроме мешочка морской капусты.

— Ну, будем использовать то, что есть. Надеюсь, это его отвлечёт!

Малёк вытряс содержимое мешочка в воду. Длинные волокна капусты в один миг залепили Удильщику морду. Сбитый с толку, Удильщик притормозил:

— А-а-а! Что это такое?! М-м-м… Вкусно! — Он распробовал капусту и обнажил кривые позеленевшие зубы. — Эй, дай, пожалуйста, ещё этой вкусной кисленькой штучки!

— Нет у меня больше! — крикнул Малёк, усиленно работая ластами.

— Ась? Я плохо слышу! Не дашь?

«Вот жадный! — обиделся Удильщик. — У нас в бездне принято делиться!» А вслух сказал:

— Тогда я тебя съем! — И снова бросился в погоню.

От холода у Малька судорогой свело лапу.

— Ай! — Он скривился от боли и попытался растереть бедро, но это не помогало.

— Бзз! Бзз! — испуганно заметалась вокруг него медуза.

Сердце Малька колотилось так, словно хотело сбежать. Удильщик был уже совсем близко, анчоусы кинулись врассыпную, и стало совсем темно. Вот если бы тут был Прибой, он бы в два счёта что-то придумал!

— Ничего, Малёк, — сказал он сам себе, стараясь успокоиться. — Ты не вундеркинд и не умеешь орать сиреной, но и у тебя мозги не из губки сделаны. Ты просто обязан что-нибудь придумать!

И тут Малька осенило. Удильщик почти слепой и плохо слышит! Малёк скомандовал медузе, что делать. Она втянула щупальца и зажглась, превратившись в голубой светящийся шар, а Малёк спрятался позади неё.

— Какой большой фонарь! — Удильщик застыл с открытым ртом, как зачарованный. — Я и не знал, что бывают на свете удильщики в три, а то и в пять раз больше меня самого!

— Убирайся! Это моя территория! И моя добыча! — заговорил Малёк громким страшным голосом, чтобы Удильщик уж точно услышал.

— О, разумеется! Простите, что потревожил! — пискнул Удильщик и поспешно ретировался на дно, приговаривая: — Нет уж, дедуля, с экспериментами я завязываю!

— Бз, бз, бз, — веселилась медуза, передразнивая Удильщика так, что Малька тоже разобрал смех и он дал медузе пять. Бз!

В каюте капитан Сом закончил свои дела и начистил полный котелок мидий — как раз к возвращению Малька и медузы. М-м-м, что это были за мидии! Малёк никогда не ел с таким аппетитом.

— Спасибо вам! — сказал Малёк с набитым ртом. — Это же моё перв… то есть лучшее приключение!

Сом лукаво пошевелил усами.

— Хоть это и было твоё первое приключение, ты ловко справился. Я рад, что не ошибся в тебе.

— То есть вы сразу меня раскусили? — порозовел Малёк.

— Скажем так: я увидел в тебе потенциал, — ответил Сом. — Ну и медузе было уже невтерпёж.

Они рассмеялись. Малёк был страшно доволен своим первым заданием, но чувствовал, что чего-то не хватает. Вот бы разделить этот момент с Прибоем! Чтобы он тоже сидел с ними в каюте субмарины «Циклоп», уплетал мидии и смеялся.

— Приходи завтра, — сказал Сом. — Будем собирать морских ежей. Говорят, это хорошая приманка для гигантского кальмара, а по моим сведениям, он обитает здесь неподалёку. Я почему и приехал! Хочу первым заснять гигантского кальмара на камеру.

По дороге домой Малёк увидел Прибоя. Он сидел на камне возле школы, и кепка у него была набекрень.

— Где ты был?! — всполошился Прибой. — Я думал, ты совсем уплыл! За три моря!

— Прости, что наорал на тебя, — сказал Малёк.

— Ничего, — ответил Прибой. — Извини, что спугнул твоего кита. Так и где же ты был? По лицу вижу, что ты всё-таки нашёл приключения!

— Ага! — Мальку уже не терпелось всё рассказать Прибою. — В общем, у капитана Сома есть Голубая медуза…

— У Сома? — вскричал Прибой. — Так я про него и хотел тебе рассказать там, на скале! Я увидел субмарину, и… Рассказывай скорее! Что было дальше?!

Ну а за гигантским кальмаром они отправились уже вместе.

Софья Ремез. Синий понедельник

— Стёп, пока нас не будет, вы с Бусей поживёте у бабушки Тани. Тебе уже десять лет! Посиди с братом раз в жизни!

— А как он будет в садик ходить? Бабушка так рано не встаёт!

— Не встаёт. Бусе в садик к восьми, а тебе в школу — к половине девятого. Выйдете раньше — заодно прогуляетесь, подышите свежим воздухом.

— Ага, на Варшавском шоссе — самый свежайший воздух в мире!

— Сколько сарказма! У папы научился?

— Меня сарказму учить не надо…

— Вот и отлично! Раз ты такой взрослый — тем более. Мы всего на неделю улетаем. Ну продержишься же как-нибудь? Мы звонить будем — каждый день по три раза. С видео.

— Это зачем? У меня учёба, олимпиада, Борька и ещё ваши видеозвонки…

— Ну хорошо, один раз в день звонить будем. И дадим чёткие инструкции по Бусе.

— Это какие? Думаете, я не знаю, чем живёт мой брат Борис? «Лего Ниндзяго, смотреть все серии без рекламы в хорошем качестве». И время от времени подавай ему сушки в тарелке с нарисованным паровозом и делай вид, что тебе интересно, что он собирал из лего.

— Вообще-то, кроме мультиков, которые, кстати, не стоит смотреть постоянно, и лего, которое по бабушкиной квартире разбрасывать нельзя, у Буси ещё занятия: чтение, английский, зарядка…

— Позанимаюсь.

— По чтению у него специальные карточки!

— Да-да, а по английскому у него специальные палочки. По математике — специальные шашки. И какие же у нас ответственные молодцы-родители! Разберусь я! Только непонятно, когда я буду своими делами заниматься.

— Всего семь дней!

— Ладно. Раз уж на то пошло, а можно мы одни поживём? Готовить я умею не хуже бабушки Тани, до садика от нашей квартиры ближе, чем от бабушкиной, и вообще… Я же такой взрослый, такой самостоятельный!

Мама выразительно на меня посмотрела. Аргументы мои во внимание не приняла, и переехали мы к бабушке Тане на целую неделю. А они улетели. Мама с папой.

И с самого утра понедельника всё у меня пошло не так и всё начало разваливаться.

Сначала развалился мой рюкзак. «Он скоро развалится, давай купим новый», — много раз предупреждала мама. А я не хотел новый. Я привыкаю к вещам. Этот рюкзак со мной со второго класса. Был. И надо же ему развалиться именно в тот день, когда я, такой самостоятельный и ответственный, начал свою взрослую жизнь. Нет, рюкзак не сразу развалился. Я успел наспех позавтракать и даже покормить Бориса овсянкой собственного приготовления, с огромным трудом уговорил его одеться и вытащил из дома, выслушал его утреннее нытьё, довёл до самой группы, дождался, пока он поковыряется в раздевалке и засядет за второй завтрак (его и дома кормят, и в саду — счастливчик!). Я даже добежал до метро (подышал свежим воздухом). И вот тут-то, по дороге в школу, развалился мой любимый рюкзак. Обычно мама по утрам из этого рюкзака вытаскивала «всё лишнее». А в тот день никто не проверял, сколько «всякого ненужного барахла» я запихал в свой рюкзак утром, поэтому запихал я его с горкой. Дно рюкзака провалилось прямо перед входом в метро.

«Ничего», — подумал я. Собрал из снежной каши выпавшие учебники, крепко прижал их к себе и добрался до школы.

— Стёпа, какой ты смешной, и у тебя ещё шнурок развязался! — Это Оля. Девочки вообще считают милым, когда кто-то выглядит глупо.

Оля завязала мне шнурок и почему-то покраснела. Ну и я тоже покраснел.

В обед я понял, что где-то забыл или потерял карту, по которой выдают еду в столовой.

— Оль, а ты что-нибудь не любишь из этого? — кивнул я на Олин поднос.

— Ты про обед? Да что тут любить?! Тушёная капуста с какой-то гадостью.

— Поделишься гадостью?

— Конечно! И капустой могу поделиться. Капуста — тоже гадость.

Мы с Олей по-братски разделили гадость и компот, а потом пошли на физкультуру, и вот тут я понял, что забыл или потерял физкультурную форму.

Пришлось честно сказать об этом физкультурнику. Всю физкультуру я просидел на лавочке. А на обратном пути я понял, что из рюкзака где-то вывалилась карта, по которой я в метро прохожу. Пришлось подходить к специальной женщине, которая дежурит в метро, и упрашивать её меня пропустить. Хорошо ещё, женщина попалась нормальная. Поворчала немного, но пустила. А вот Саня мне рассказывал, что как-то потерял карту, а женщина его не пропустила. И пришлось ему у прохожих деньги на проезд выпрашивать. Стыдно ужасно, конечно. А что делать?

Короче говоря, прибегаю домой, а уже пора за Борисом бежать. Вообще-то, можно было бы и до упора его в саду помариновать, но бабушка Таня меня сразу погнала.

— Бедный Буся там с самого утра сидит! А я ему, то есть вам, полдник приготовила.

Затолкал в рот сухую булку без начинки и помчался за братом. Прибегаю, прямо с прогулки забираю его (вообще-то, мне бы его так просто не отдали, мама как-то сложно и долго договаривалась, чтобы доверили), он довольный такой, поел, поспал, погулял, поиграл… А я как взмыленный конь весь день. А Борис, конечно, светскую беседу завёл.

— Стёпа, рассказать тебе, что у меня в садике было?

— Ну что у тебя, Борис, в садике было?

— На первое — суп с картошками. Но я его не ел. А на второе… Котлета! С каким-то гарниром.

— Что же ты, Борька, всегда про еду отвечаешь? Я же вообще спрашиваю. Что было? Во что играл, с кем, какие занятия…

— А-а-а-а. Ну танцы. А давай в слова поиграем!

— Настроения нет, Борька. Давай скорее до дома дойдём, там полдник.

— А я не голодный!

— А я голодный!

— Ну ла-а-адно, — сжалился брат. — Мне тебе надо очень важное сказать!

— Говори!

Боря дёрнул меня за край куртки.

— Ты мне должен ледяных кирпичей наделать! Восемь штук! И только все синие!

Я остановился и выразительно посмотрел Борису в глаза.

— Боря! Каких кирпичей? Ты о чём?

— Ну это обязательно надо! Нам задание дали!

— Ой, разберёмся! Не до кирпичей сейчас! Ну и задания у вас!

— Ты только не забудь!

Как же, забудешь такое…

До вечера мы с Борей кое-как дожили, бабушка нас накормила, я Боре мульты включил, уроки сделал. Нашёл какой-то старый туристический рюкзак, чтобы было с чем в школу идти, всё туда переложил. Кроме карточек, потому что карточки я так и не нашёл. А вечером мама с папой по видеозвонку позвонили. «Боренька, маленький, зайчик, хорошенький, соскучился?»

А Борьке вообще до них никакого дела нет. Сидит своими делами занимается.

— Стёпа, видим, что ты справляешься прекрасно!

— Как вы это видите? Просто потому, что я ещё живой?

— Опять сарказм! У нас к тебе важное дело! Мы тебя подключили к родительскому чату Бориной группы. Загляни туда, пожалуйста! Там попросили родителей заморозить кирпичи в пакетах из-под молока. Там всё просто. Сделай для Бори! Нужно на этой неделе!

— Так они родителей попросили!

— Стёпа! Не паясничай! Ты же понимаешь, что из старших у Бори сейчас только ты. Бабушка Таня не разберётся, а ты умница у нас.

Вот так. Умница, значит. Заглянул я в этот родительский чат. А там сто тысяч сообщений. Какие-то котики, рыбки, поздравления с праздниками (я и не знал, что столько праздников бывает во второй половине января) и, наконец, кирпичи эти…

«До понедельника ещё можно сделать кирпичики! Давайте поддержим детей, у них же конкурс!», «Нужна высокая стена! Минимум пять кирпичей с семьи!», «Давайте сегодня ещё попьём молочка или сока! Кому что нравится! И наполним пакеты тем, что нам всем так нужно!»

Наконец добрался до инструкции. «Ледяные кирпичики из упаковок. В литровые пакеты из-под молока или сока заливаем воду, разведённую с гуашью, на ночь оставляем на балконе — и вуаля». Вуаля, значит.

«А точно литровые?» — «Точно! Уточняли у воспитателей», «Надо бы уточнить ещё размеры в миллиметрах, а то литровые пакеты разной формы бывают!»

А дальше ещё десятки сообщений и уточняющих вопросов («Что-то не пойму, что делать с пакетами», «Купила пять пакетов молока — и куда его?») и десятки ответов. Прочитал это всё и решил, что ничего страшного, если кирпичи мама с папой заморозят уже после возвращения. Да и вообще, никто не пострадает, если один ребёнок из двадцати — или сколько их там в группе — придёт без ледяных кирпичей. Закрыл я этот чат, убрал телефон подальше — и сел к олимпиаде по математике готовиться.

Только Борис про кирпичи не забыл. Утром первым делом спросил: «Стёпка, готовы мои кирпичи?»

— Боря, давай уже маму дождёмся! Пусть она тебе сделает! У меня времени нет. Молоко же надо купить!

— Или сок, Стёпка! Ну пожалуйста!

И по дороге в садик он всё не унимался со своими кирпичами.

— Да что ты так переживаешь, Борис! Это же формальность! Никто не заметит, если ты без кирпичей придёшь.

Тут братец понял, что дело его труба. Остановился и носом зашмыгал. Вообще-то, он у меня редко ревёт. Даже когда падает, стойко держится. А тут как маленький. И отворачивается.

— Ну что ты так переживаешь из-за ерунды?

И тут братец раскрыл все карты.

— Я влюбился в Полину. А она меня не любит. Она любит Андрюшу. И говорит, что они, когда вырастут, будут жениться.

— Во-первых, не «будут жениться», а «поженятся», а во-вторых, не поженятся они! В сентябре пойдут в разные школы и забудут друг друга!

— Я так Полине и говорю! А она говорит, что они будут всегда вместе!

— Это она из вредности! Ты давай к делу, при чём тут кирпичи?

— Андрюшина мама уже принесла пять кирпичей — они уже на площадке лежат. А у нас конкурс — у кого больше и красивее! И я хочу, чтобы синие! Синий — её любимый цвет, Полины. А Андрюша разноцветные принёс. И она сказала, Полина, что они некрасивые, вот бы синие.

Я расхохотался, только Борька меня не поддержал. Он был серьёзный. Такой серьёзный, что даже носом шмыгать перестал. Угрюмый даже какой-то стал. И я подумал, что, наверное, обидно, когда тебе предпочитают какого-то Андрюшу, которому мама кирпичей наделала. Что у меня брат, сирота, что ли? Что, некому ему наморозить воды с гуашью? Сделаю. И не пять, а все восемь. И все синие. Чтобы этот Андрюша понял, кто у них в группе самый-самый. Так и сказал Буське. И он сразу заулыбался и даже обнимашки свои, одной только маме полагающиеся, начал.

— Домой вернёмся — займусь твоими заморозками, только я уже в школу опаздываю.

Буся даже в раздевалке почти не ковырялся. Переоделся в два счёта, и бегом. Я в группу заглянул — девчонки все одинаковые, непонятно, кто из них Буськина любовь.

День опять кое-как прошёл. Карточки я так и не нашёл. Все карманные деньги потратил на эти поездки в метро и школьные обеды — неловко было второй день подряд у Оли гарнир выпрашивать. И только когда Борю до дома довёл, вспомнил, что молока надо было купить. Аж восемь пакетов! А деньги кончились. А Борька как почувствовал.

— Стёпка, — говорит, — тебе, наверное, денежки нужны? На молоко!

— Я у бабушки попрошу, когда она из бассейна вернётся.

— Не надо просить! Я клад нашёл!

Сапоги в прихожей стянул и бежит прямо в комбинезоне, шапке и шарфе в комнату. И возвращается гордый, в руках — моя детская свинья-копилка. Я про неё совсем забыл!

— Клад!

— Это не клад, Борька, это моя копилочка. Я, когда маленький был, туда складывал…

Борька меня совсем не слушал, а только поглаживал свой клад.

— Смотри! Что там внутри!

Он таинственно улыбнулся и потряс свинку. Внутри зашуршали бумажки.

— Денежка! Много!

— Много-то много, только это иностранные денежки, мне их на все дни рождения тётя Тома из Америки присылала. Без паспорта не поменяют. А паспорта у меня пока нет и быть не может!

— Ты не меняй! Ты просто купи. — Буська протянул мне копилку и посмотрел на меня с надеждой. Собственно, на меня у него вся надежда и была.

В холодильнике я нашёл почти полный пакет молока и пакет сока. Чтобы обогнать Андрюшу, достаточно где-то добыть ещё четыре пакета. На кухонном столе стояли две ещё тёплые порции гречки с сосисками — значит, бабушка Таня ушла недавно и вернётся нескоро, а кирпичам нужно время, чтобы замёрзнуть. Посадил Борьку мультики смотреть и начал друзей обзванивать, спрашивать, нет ли у кого пакетов из-под молока или сока — на выброс. Меня, конечно, все за поехавшего приняли, только Оля одна поняла. У неё тоже младший брат есть, только совсем маленький. Даже не спросила, зачем надо. Приходи, говорит, маме на молочной кухне эти пакеты коробками дают. Всё-таки Оля — человек! Борьку опять за мультики посадил, сказал дверь никому не открывать и побежал к Оле, одна нога здесь, другая там. Четыре пакета молока забрал, вернулся, всё молоко в кастрюли перелил.

— Борька, доставай все краски, какие у тебя есть!

Братец бросился искать, прибежал на кухню весь разноцветный и в слезах.

— Стёпа! Синей краски нет!

— Как так нет?

— Вот так! Куда-то подевалась!

Пошёл сам, проверил — действительно, все цвета есть, только синего не хватает. Оле уже неловко было звонить. Зато бабушка Таня вернулась. Выпросил у неё сто рублей на краски и помчался в магазин. Схватил набор гуаши, очередь в кассу отстоял — и опять бегом домой. Стемнело уже, я всё думал: вдруг кирпичи замёрзнуть не успеют.

Дома всё по инструкции сделал. Верхушки у пакетов отрезал, воду с краской разболтал, выставил на балкон замерзать. «Хорошо бы мороз ударил», — думаю. За ночь три раза просыпался, всё мне снилось, что вода не замёрзла. Вылезал на балкон — проверял степень готовности кирпичей.

Разбудил меня Борька.

— Стёпа! Ты у меня самый лучший брат! Я уже всё проверил! Кирпичи готовы!

Погрузили пакеты на санки и отправились сдавать. Шесть синих кирпичей. Довезли до площадки, на которой их группа гуляет, разгрузили и подписали на всякий случай красным маркером каждый кирпич — «Борис». И тут меня Борька за рукав потянул.

— Смотри, Стёпка!

У замёрзшей песочницы высилась башня из разноцветных кирпичей. Я пересчитал. Восемь штук. И подписаны.

— Ан-д-ре-й, — дрожащим голосом прочитал Буська.

— Так, спокойствие! Во-первых, наши кирпичи — все синие! А во-вторых, выигрывает тот, кто не сдаётся, — обнадёжил я брата. — К завтрашнему дню будет у тебя кирпичей в два раза больше! Выше нос!

Вечером, когда я за Борькой зашёл, он очень гордый и счастливый был! Полина оценила, что наши кирпичи — её любимого цвета, поцеловала его в щёку и весь день ходила с ним за ручку. Правда, Андрюша поклялся, что к четвергу у него синих кирпичей будет больше!

После уроков я сразу рванул домой, достал конверт с моими сбережениями и пересчитал деньги. Можно было и у бабушки Тани выпросить, но как-то неловко было. Всё-таки Борьку на меня оставили, и его проблемы — мои проблемы. Пожалел, что денег толком никогда не откладывал. Всего пятьсот рублей наскрёб. Вернулся к бабушке Тане, захватил её тележку для продуктов — и в магазин. По акции купил десять пакетов самого дешёвого молока, набор гуаши — и бегом назад. А потом опять бегом — за Борькой.

Родители со своими видеозвонками опять некстати объявились. Я как раз молоко в кастрюли выливал. Спрашивали про здоровье, про учёбу — какая-то светская беседа, только время потерял. Но всё равно всё успел, кроме подготовки к олимпиаде. К ночи заготовки заполнили весь балкон, а наутро мы снова отправились сдавать кирпичи. Санки ехали с трудом, некоторые кирпичи не успели как следует застыть и оставляли синие следы на снегу. Довольный Буська следовал за санками. Мы выгрузили наше богатство и молча любовались на ледяную башню. Я пересчитал кирпичи. Во вчерашней башне не хватало двух штук. Как такое могло произойти?

И тут…

У площадки остановились мужчина и женщина с двумя санками. Мужчина кряхтел и ругался, женщина успокаивала. А следом шёл мальчик Борькиного возраста с довольным лицом. Мужчина и женщина выгрузили два десятка синих кирпичей и подписали: «Андрей». Оба выразительно посмотрели на меня — и, мне показалось, недобро посмотрели. А мальчик громко хмыкнул, глядя на Буську. Растерянный Борька грустно смотрел на нашу башню, которая теперь уже не казалась такой высокой.

— Спокойно, Буся! Что-нибудь придумаем.

Из школы я заглянул в родительский чат группы 5 «Б». Воспитатели благодарили родителей, которые не поленились помочь группе с кирпичами.

«Особо хотим отметить самоотверженность родителей Андрюши Перова! Благодаря им на нашей площадке появится настоящая ледяная крепость».

— Борька, мы не сдаёмся! Мне завтра олимпиаду делать, но я вечером ещё за молоком схожу, денег мне бабушка Таня обещала, — говорил я брату.

Тот неожиданно улыбнулся.

— Стёпка, а ну их, эти кирпичи! И знаешь, я больше не люблю Полину! Мне нравится Нина Небольсина! У неё столько диких скричеров!

— Борька, ну нельзя же просто взять и сдаться! Надо сделать этого Андрюшу!

— Да нет, не нужно, Стёп!

Я внимательно посмотрел в глаза брату, боясь увидеть в них разочарование. Но Буська был спокоен.

— Они же нечестно играют! Полина сама видела, как Андрюшин папа чужие кирпичи прячет.

Я смотрел ошарашенно. Не мог поверить, что взрослый человек может такой ерундой заниматься ради того, чтобы его в чате похвалили. Но не доверять Борьке у меня тоже причин не было. Весь день я об этом думал и решил, что мой брат прав: не стоит соревноваться с теми, кто ведёт нечестную игру. Хотя страшно жалко было сил, времени, денег…

— Тебе надо олимпиаду делать! — Буська похлопал меня по руке. И я пошёл к олимпиаде готовиться и на следующий день из десяти заданий сделал восемь. Это много. Если всё правильно сделал.

А все выходные мы с Буськой вместе провели. Как друзья. Гулять ходили, снеговиков лепили, на санках катались, я учил брата читать по вывескам. И Буся даже ни разу не попросил мультики включить. А потом и родители вернулись. А утром в понедельник, когда собирались итоги по кирпичам проводить и я специально пошёл с братом, чтобы его не обманули родители Андрюши, оттепель началась. И все кирпичи растаяли и превратились в разноцветные лужи. И только наши с Бусей и Андрюшины синие лужи были больше других. Но Буська как будто даже и не расстроился. Ему же теперь Нина нравится, а Нина к кирпичам равнодушна, да и к синему цвету тоже. Они с Борькой сразу начали в синюю лужу палочки макать и рисовать что-то на снегу.

А мне очень грустно стало. Так грустно, что я в школе Ольке пожаловался. И на родителей Андрюши, и на синие кирпичи, и на то, что всю неделю никак выспаться не мог, и карту школьную потерял, а её сто лет восстанавливать, и пришлось у родителей денег на метро просить…

И тогда Оля мне рассказала про синий понедельник. Последний понедельник января — самый грустный день в году. Никто этого всерьёз не доказал, но какой-то английский психолог даже целую формулу придумал, по которой в этот день и погода самая плохая, и солнечного света почти нет, и деньги заканчиваются, и праздники уже далеко, и совсем ничего делать не хочется, а делать надо прямо всё! Вот как у меня.

Я спросил Олю: что же делать? А она ответила: «Пойдём шоколадного печенья купим. Я угощаю». И угостила.

Наталия Волкова. Эффект хромакея

Я написал в заметке на телефоне: «Начинаю жизнь с белого листа», — потом стёр и переписал: «…с зелёного».

Мне по жизни не везёт. В выходные были соревнования по шахматам. И я почти победил, но в последний момент меня поставили с Игорем Малышевым. А он старше на два года и занимается дольше меня. Я следующим ходом должен был вилку ему сделать. Это когда сразу на две фигуры нападаешь в шахматах. Но я так увлёкся этой вилкой, что его слона как раз и пропустил. В общем, шах и мат он мне поставил на шестом ходу. Расстроился, конечно. Мешок со сменкой где-то потерял — может, в автобусе, а может, на остановке. Точно не в клубе — туда я уже сбегал. Потом позвонил Саше, хотел позвать в плейстейшн играть, а он уехал на дачу к бабушке. В общем, день не задался, а вечером ещё маме про сменку объяснять. Она говорила, у нас сейчас с деньгами плохо, а тут вот такая история.

Я сел на диван и стал листать ленту в соцсети. Саша постит фотки с дачи, Малышев выложил видео с медалью за шахматы. Светится сам, как медаль. Смотреть противно. Я отшвырнул телефон на диван и уставился в потолок. Тоска. Но не сидеть же дома до вечера. Зимой мы с папой ехали на машине по улице, здесь недалеко, и я заметил маленький деревянный домик. Тогда ещё записал в заметках на телефоне: «Узнать, что за дом». Ну вот и узна´ю.

Я не сразу его нашёл. Помнил, что надо за кинотеатром повернуть направо. Или налево. На площадке покачался на качелях, потом обошёл футбольное поле. Я думал, что тут-то его и увижу, но увидел только куст сирени. Это я не подумал: зимой-то сирень не цвела, на ней даже листьев не было. А сейчас она мне весь дом загородила. Дом был маленький. Деревянный. Это я просто так запомнил, что дом, а сейчас понял, что сарай. Может, в нём лопаты хранили или мётлы… Стёкол в окнах не было, а дверь висела на одной петле. Я подошёл и слегка потянул за ручку. Дверь скрипнула. Изнутри доходил старинный запах. Так пахло у дедушки: лекарствами, кошкой и стопкой газет. Я засунул голову внутрь и огляделся: старые столы, на них — перевёрнутые стулья, коробки, какие-то ржавые железки и механизмы.

— Кхе-кхе, — послышалось вдруг из угла.

Я вздрогнул.

— Что ищете, юноша?

На покосившемся стуле сидел старикан с отвёрткой и деревянной деталью. Бомж, что ли?

— Ничего, — быстро сказал я и хотел уже убежать, но тут услышал:

— Жаль, Клим, жаль.

Откуда он меня знает?

Я остановился.

— Я тебя сразу узнал, — проговорил старик, — ты, наверное, не помнишь, маленький был, а мы с твоим дедом в нарды играли.

Я действительно ничего не помнил. Дедушка умер, когда мне пять лет было, а до этого он болел долго. Что я там помнить могу?

— Ну вот, а я хорошо тебя запомнил, ты не сильно-то и изменился. Да зайди ты, что там в дверях-то стоять!

Я подошёл ближе и рассмотрел его: маленький, меньше меня ростом, в рваных джинсах и широченной футболке с Дартом Вейдером.

— Садись, у меня здесь не ресторан, но печенькой угощу. Каждая соринка во рту витаминка.

Я сел и посмотрел на мятое печенье.

— Спасибо, я не голодный. А вы здесь живёте?

Старик покачал головой и слегка улыбнулся.

— Работаю, — загадочно сказал он. — А ты чего такой хмурый?

— Я не хмурый.

— У меня глаз-алмаз, я же мастеровой, — подмигнул старик.

Я первый раз слышал о такой профессии. Это же что-то старое — «мастеровой». Сейчас говорят «инженер» или «механик», на худой конец. Старик увидел, что я удивился.

— Мастерю тут всяко-разно. Раньше я в кинотеатре кино показывал. Ещё когда это было! Починял им там проекторы, колонки звуковые. А сейчас вона тут, на пенсии с кинооборудованием вожусь.

Старик обвёл комнату широким жестом, и я только теперь понял, что это не просто хлам, а старые приборы: камеры, фотоаппараты, проекторы. Таким место в музее, наверное.

— Так чего ты хмурый, говоришь?

— Да так, — я опустил голову, — всё как-то одно к одному: турнир шахматный проиграл, не вышел в лигу, сменку потерял, да и вообще…

— Жизнь не задалась?

Я кивнул.

— Какой-то я неудачник, — вздохнул я.

— Э, Клим Иванович, не грусти, это не мы таки, это жизнь така.

И опять подмигнул.

— Я Клим Сергеевич, вообще-то, — сказал я.

— А какая разница, — махнул рукой старик, сгрёб раскрошившееся печенье и запихнул себе в рот. А я снова обвёл глазами комнату.

— Вот если б можно было как в кино…

— А что как в кино? — оживился старик.

— Ну не знаю: переснять, например, если что-то не получилось, сделать монтаж, или…

— Хромакей!

— Хромакей?

— Ага! — Старик оживлённо зашагал по комнате, размахивая руками. — Знаешь, есть такой зелёный экран? Сейчас почти всё на его фоне снимают, а потом сзади любую картинку подставляют. И вот ты уже не Клим Петрович…

— Сергеевич!

— Без разницы. Не просто ты, а какой-нибудь Звёздный лорд в далёкой-далёкой галактике. Круто?

— Круто, — вздохнул я, — но это в кино…

— А хотел бы такое в жизни?

— Как это?

Старик усмехнулся, его торчащие в разные стороны усы были густо покрыты крошками печенья, и пошёл в самый захламлённый угол дома.

— Ну-ка подсоби, Клим Михайлыч.

Я не стал его поправлять, подошёл. Старик приподнял груду журналов, кивнул мне, чтобы я подержал, а сам с головой нырнул в кучу рухляди, пыхтел и перебирал там что-то, потом попятился назад и наконец выдернул из-под завала большую проволочную рамку с натянутым на неё зелёным полотном. Он отряхнул с экрана пыль, расправил проволоку и гордо сказал:

— Вот! Если тебе не нравится что-то в твоей жизни, это можно легко… как бы это сказать… подкорректировать.

Ну всё. Приехали. Старичок-то сумасшедший. Зря я всё-таки в незнакомый дом сунулся. Говорят, тех, кто не в себе, раздражать нельзя. Поэтому я попятился к двери, кивая и улыбаясь деду неестественной улыбкой.

— Куда это ты, Клим Степаныч, собрался? — выкрикнул старик и захлопнул дверь у меня за спиной. Стоп! Как это он захлопнул дверь? Это сквозняк, наверное. Старик-то от двери далеко стоял.

— А-а-а, мне пора, — поспешно проговорил я, — до свидания… — Тут я понял, что не знаю, как зовут дедушкиного друга.

— А как же хромакей? — спросил он. — Я же тебе ещё не показал, как он работает.

«Лучше пусть покажет, — решил я, — сумасшедших не надо раздражать».

Старик заметался по комнате. Он поставил на середину единственный целый стул, на него взгромоздил рамку с экраном, сам схватил допотопный фотоаппарат и устроился напротив.

— Где бы ты сейчас хотел оказаться?

— На море, — не задумываясь ответил я.

— Отлично, — сказал дед и посмотрел в окошко фотоаппарата, — а теперь опиши, что ты там видишь, на море.

Я вспомнил лето, гальку на побережье, расползающуюся по ней пену, как будто где-то далеко в море намылился великан, а пену прибило к берегу. На пляже — два полотенца: моё и Настино. Мы отпросились у родителей после обеда. У них — «тихий час», а мы — на море. Настя ищет обкатанные морем стёклышки, а я строю башню из камней, но украдкой поглядываю на Настю. Вижу, как солнце блестит на её волосах и припекает загорелые плечи. А потом мы затаскиваем в воду матрас и скидываем друг друга с него. Смеёмся и брызгаемся водой. Вот примерно так я и рассказал старику, только про солнце на волосах не стал, это личное.

— Очень хорошо, — пробормотал старик, — очень хорошо.

Он снова посмотрел в окошко фотоаппарата, настроил зум и нажал на кнопочку. И тут экран за моей спиной засветился! Там показывалось кино: лёгкие волны накатывали на галечный берег, вдоль кромки воды шла девочка с длинными светлыми волосами и загорелыми плечами. Но как?

— Хочешь туда? — спросил старик.

— Туда?

— Что ты, Клим Саныч, как попугай? Туда, туда. Пока это только кино, но если пойдёшь туда, станет реальностью.

— А как?

— Сейчас я на стоп-кадр нажму, а ты просто шагай в экран. Вот и делов-то. Ну, готов? Давай по команде: на старт, внимание, марш!

Картинка на экране замерла, я медленно подошёл к краю и вытянул руку, чтобы дотронуться до полотна, но вместо этого рука моя скользнула внутрь, и вот я уже почувствовал на ней горячее южное солнце и морские брызги.

— Ну же, давай, а то у меня палец отсохнет.

И я шагнул. Но у меня получилось не очень ловко, и я плюхнулся в песок на колени. Настя оглянулась и засмеялась.

— Ты почему до сих пор не переоделся? Сколько тебя ждать? Тащи матрас скорее!

Я разделся до плавок, схватил матрас и побежал к морю. Странно было вот так из весеннего северного города попасть в жаркое лето.

— Лови мяч! — крикнула Настя и забежала в воду по пояс. — Давай в «съедобное — несъедобное»!

Потом мы опять устроили бой за обладание матрасом, а потом просто качались на волнах и болтали, уцепившись за него руками.

Не знаю, сколько мы пробыли в воде, но в какой-то момент я посмотрел на берег и увидел, что посреди пляжа стоит зелёный экран. Стоит и светится. Только что его не было.

— Ты это видишь? — спросил я Настю.

— Что? — Она заозиралась по сторонам.

— Хромакей. Зелёный экран на берегу.

— Шутишь? — Настя улыбнулась и добавила: — Нам, кажется, пора, мы уже долго здесь, родители на час отпускали.

Значит, не видит. А мне, значит, уже пора. Меня-то мама сегодня вообще на море не отпускала, она меня с шахматного турнира ждёт. С победой. И со сменкой. Я тяжело вздохнул:

— Беги, я следом.

Настя выскочила из воды, наскоро вытерлась полотенцем и побежала в сторону дома. А я побрёл в сторону экрана.

— Ну как? Понравилось? — спросил дед, когда я перешагнул через рамку.

Я кивнул.

— Но это же не по-настоящему?

— Ещё как по-настоящему! Вот, смотри! — Старик подошёл ко мне и стряхнул с моей футболки песок.

— Я не об этом. Если я сейчас встречу Настю, она вспомнит, что это было?

— Конечно! Всё, что происходило по ту сторону хромакея, происходит и в жизни.

— В другой реальности?

— Да нет, в нашей! Просто в другое время. Это как в кино. Фильм ведь снимают не подряд, а кусочками, эпизодами. А потом снятый эпизод вклеивают в нужное место. Так и тут. Кусочек занял своё место в твоей жизни. И в Настиной тоже.

— Ого! — больше я не знал, что сказать. — А вырезать с помощью него что-то можно?

— Не-е-е, — дед засмеялся, — для этого другие инструменты нужны. Ну что? Хочешь ещё?

Я посмотрел на часы.

— Мама сейчас придёт с работы, мне домой пора.

— А бери его тогда с собой. Пригодится. И фотоаппарат возьми. Его можно на автоспуск поставить — тогда и помощник не нужен. Главное — вернуться не забудь.

Старик аккуратно свернул экран в рулончик и протянул мне.

— Что, вот так прямо и отдаёте? А сколько раз я могу это сделать?

— Да пока фотоаппарат не сядет. Удачи! — сказал старик и снова уселся за стол.

Дома уже была недовольная мама, которая волновалась, куда я пропал. Я знал, что, если провинился, маме лучше сразу во всём признаться — так будет меньше шума. Чистосердечное признание смягчает вину. Вроде того. Совсем без шума не обошлось: новых кроссовок мне не видать, в шахматы я проиграл, потому что много пропустил, в школе двойки, потому что не занимаюсь. Ну и так далее, в том же духе. Я всё это слушал и думал, что раньше я бы очень расстроился, может быть, даже поплакал, ну а теперь-то у меня есть волшебный хромакей! Я дождался, когда она немного успокоится, взял под мышку свёрток и отправился в свою комнату. В чём там фокус? Старик попросил меня подробно рассказать о том месте, где я должен был оказаться. Так? Потом навёл фотоаппарат на хромакей и нажал на кнопку. Вроде ничего сложного. Я поставил экран на стул, фотоаппарат — напротив, на стол, нашёл кнопку автоспуска. Сначала разберёмся со сменкой. Где я видел её в последний раз? Я стал вспоминать вслух:

— Я спускался в клубе по лестнице ещё в сменке, пришёл в гардероб, переобулся и тут заметил, что с улицы заглядывает собачья морда. Такой лохматый грязный пёс, с ошейником. Я позвал его, и он не убежал, а медленно поцокал ко мне по кафельному полу. Чей же ты такой? Я посмотрел на улицу — никого. Наверное, вон той мамаши, одевающей ребёнка. Я погладил пса и вышел на улицу. В общем, про сменку я как-то забыл. А может, и не забыл. Вот сюда и попробуем вставить эпизод. — Я подошёл к фотоаппарату и нажал на автоспуск. Экран на стуле засветился. Я увидел коридор шахматного клуба, собаку-потеряшку, маму, завязывающую ребёнку шнурки. Только меня в этом кино не хватало! Ну что ж…

И я переступил через экран.

Пёс бросился ко мне, как будто сто лет не видел. Он крутился на месте, виляя хвостом. Я опустил руку в спутанную шерсть и почесал его шею. Он лизал мне руки, тыкался в бедро и слегка поскуливал. Надо же, я и не думал, что у собак такой тёплый и длинный язык, а нос холодный! Вдруг я нащупал какую-то металлическую штуку вроде пули. Присел на корточки, посмотрел: капсула. Развинтил её и обнаружил внутри свёрнутую бумажку с телефонным номером. А я думал, это собака мамаши с ребёнком…

— Ваша собака? — крикнул я. Она покачала головой.

Так, уже интересно. Я достал телефон и набрал номер. Мне тут же ответил женский голос:

— Да! Собака? Она у вас? Я сейчас же прибегу, подержите её, пожалуйста.

Вот бы у меня был такой пёс! Я всегда мечтал о собаке, но мне не разрешали. Я смотрел в его умные карие глаза с длинными ресницами и говорил ему всякие глупости, и так мы с ним прождали хозяйку, а потом она влетела в здание клуба и долго меня благодарила. Даже денег пыталась дать. Хотя я ведь и не сделал ничего. А потом за её спиной я увидел светящийся экран. И понял, что пора возвращаться.

Счастливый, шагнул я в свою комнату. Рука до сих пор была влажная от собачьего языка. И только тут я сообразил, что сменку-то так и не взял.

Но у меня оставалось дело поважнее сменки. Шахматный турнир! Тут надо было подумать. Я уже понял, как работает этот волшебный хромакей. Изменить события с его помощью нельзя. Стереть тоже. А вот придумать новый эпизод, как бы заснять его и вставить среди других событий — пожалуйста. Получается, просто так победу вместо поражения я себе придумать не могу. А что могу?

Я зашагал по комнате, перед глазами проносились разные сцены. Наверное, так происходит у писателей, когда они прикидывают варианты сюжета. Разница только в том, что, если ошибётся писатель, придётся просто переписать главу, а вот если ошибусь сейчас я… придётся переписывать жизнь. А это, как мы знаем, невозможно.

Игорь Малышев — победитель, и с этим уже ничего не поделаешь. Он попал в лигу, а я нет. Он поедет через два дня на соревнования в Сочи, а я не поеду. Хоть мечтал об этом весь год. А я ведь не хуже него, нет, даже лучше. Тренер перед соревнованиями сказал, мол, не сомневается, что золотая медаль у меня в кармане. А я отвлёкся и забыл про слона противника. Если бы только я мог поехать в Сочи, я бы всё исправил, я бы там точно первое место занял… Стоп! Ведь если Игорь поехать не сможет по какой-нибудь уважительной причине, то тогда отправят меня как серебряного финалиста. И это вполне в моей власти. У меня есть хромакей!

Я стал вслух вспоминать:

— Довольный Игорь с золотой медалью на шее принимал поздравления тренера и ребят.

— Так, Малышев, — сказал тренер, — завтра принеси мне разрешение родителей на поездку, и будем покупать билеты. А вообще, молодец, конечно, я был уверен, что Клим победит.

Сейчас можно нажать на кнопку фотоаппарата, поставить его на автоспуск, нырнуть в эту сцену и… скажем, выкрасть у Игоря разрешение от родителей. Тогда он не сможет поехать. Я прямо видел, как он приходит к тренеру, открывает рюкзак, а там пусто. Лицо его кажется сначала растерянным, потом он паникует. А всё, поезд ушёл, на следующий день надо уже ехать. И тут я такой: а у меня вот есть разрешение! Не, не сработает. Будет сразу много вопросов: зачем я разрешение получал, если не победил? Этот вариант отваливается. Тогда, может, отравить Игоря? Нет, не сильно, конечно, просто подсунуть ему испорченный сырок, например — у него живот заболит, и он не поедет? Я просто однажды так сильно сырком отравился, что до сих пор вспоминаю… И тут меня осенило. Пару лет назад мы с шахматным клубом ездили на соревнования в Питер и потом вечером праздновали победу нашей команды, ели в кафе торт. И вот оказалось, что в этот торт была добавлена арахисовая паста, а у Игоря аллергия на арахис. Что тут началось! Он весь покраснел и раздулся, не мог говорить, стал задыхаться. Пришлось вызывать скорую помощь. Они что-то ему вкололи и забрали в больницу. В общем, домой мы возвращались без Игоря, он ещё неделю в больнице провёл. Неделя. В больнице. Это то, что нужно. Я сбегал на кухню за шоколадкой с арахисом, выставил фотоаппарат, нажал на кнопку и прыгнул в рамку хромакея.

— Завтра принеси разрешение от родителей на поездку, — сказал тренер.

Игорь кивнул.

— Поздравляю! — подошёл я к нему. — Я, конечно, прилично лоханулся, но очень рад за тебя. Сочи — это мечта.

— Спасибо, Клим, — улыбнулся мне Игорь.

— Это тебе. За победу, — проговорил я и протянул ему шоколадку.

Игорь просиял.

— Очень кстати, я с утра не позавтракал! — радостно сказал он и стал разворачивать обёртку.

Сейчас он откусит кусочек, и… всё закрутится. Я могу повлиять на то, поедет он в Сочи или нет, будет лежать неделю взаперти или нет. Я чувствовал себя повелителем. У меня была великая сила и власть над этим человеком. Потому что он даже не подозревает, что его ждёт. Я и не ожидал, какое это приятное чувство — власть. Я знал, что сейчас ему станет плохо, он начнёт задыхаться. А вдруг скорая не успеет приехать, а вдруг случится что-то очень страшное? И тут я испугался.

— Стой! — закричал я и выбил шоколадку у него из рук.

— Ты что это? — Игорь смотрел на меня удивлённо, и с жалостью — на разломленную пополам шоколадку, которая теперь валялась на полу.

— Там… там был таракан, — сказал я и несколько раз со злостью раздавил шоколадку ногой. Злился я, конечно, не на неё и не на Игоря. Я злился на себя. До чего же я докатился! Из-за этого хромакея чуть не совершил страшное. Я подобрал остатки шоколадки, резко развернулся и направился к экрану.

Вывалившись в комнату, я с трудом дышал. Перед глазами до сих пор стояло красное, распухшее лицо Игоря, которое я только навоображал себе, но теперь не мог избавиться от этого видения.

Я порывистым движением скатал хромакей, сгрёб со стола фотоаппарат и выбежал из дома.

Вскоре я опять стоял около маленького деревянного домика за кинотеатром. Всё было по-прежнему: выбитые стёкла, висящая на одной петле дверь, но что-то было не так. Дом был пуст, старика не было. Ушёл домой уже, что ли? Я бросил ненавистный хромакей в угол, из которого мы его вытащили, и подошёл к столу. Инструментов там тоже не было, мусора тоже. На столе лежала только толстая книга, которая называлась «Работники киностудии. К юбилею. 1955 год». Я задумчиво открыл книгу на какой-то странице и просто подпрыгнул на месте. На меня с фотографии смотрел тот самый старик. Он был точно такой же, как сегодня утром. И подпись: «Клим Сергеевич Петухов». Я упал на стул, не в силах пошевелиться.

Ольга Лишина. Золотой венец русалок

Сотни лет назад глубоко-глубоко в океане в Королевстве подводных русалок и тритонов правила мудрая Морская Владычица. Она была прекрасна: длинные зелёные волосы, сверкающая нежно-золотистая чешуя, глаза цвета изумрудов. На руках у неё звенели тонкие браслеты с жемчугом и кораллами, а голову украшал Золотой венец. Из-за этого венца и случилась вся эта история. Слушайте внимательно.

Королевство русалок было морским, а берег принадлежал Королевству людей. Люди и русалки долгие годы жили в мире, более того, бабушка нынешнего короля была из русалок — случилась сотню лет назад такая невероятная любовь, но об этом есть другие легенды. С той поры прошло достаточно времени, но люди, в ком текла кровь русалок (как в Короле), всегда могли спускаться под воду и даже оставаться там ненадолго. Впрочем, Король был большой домосед, к русалкам в гости не заходил, да и по остальным соседям не разъезжал. Жил он со всеми мирно, конфликтов не терпел, а любил загорать на солнце и вкусно поесть. На счастье Короля, в Королевстве людей всегда было тепло и все были заняты делом: выращивали на полях пшеницу и цветы, из семечек которых готовили золотистого цвета масло. С этим маслом всё становилось вкуснее, и надо-то ему было только солнца для вкуса да воды побольше. Целыми днями жители Королевства поливали поля, ухаживали за цветами и горя не знали.

Однажды к Королю явились посланники с севера. Там, на границе Королевства, начинался Синий Лес — таинственные владения Лесной Колдуньи, в которых жили лесные эльфы. Посланники Лесной Колдуньи поделились с Королём бедой: в лесу пересыхали реки и озёра — слишком много воды забирали себе люди Королевства для полива полей. Чтобы воды хватило на всех, хорошо бы использовать водную магию — ту, которой владеет Морская Владычица. Эльфы не могли спуститься под воду и были не в ладах с русалками, потому просили Короля людей о помощи. Но Король был осторожен и не любил никаких изменений.

«Пусть эти лесные эльфы сами как-нибудь решают свои проблемы, — подумал Король, — у меня в государстве всё и так в порядке».

Думать так и ничего не делать и правда было весьма удобно. Но это длилось недолго.

На следующий день после того, как Король отказался помочь Лесной Колдунье, небо над Королевством заволокли тёмные тучи. Казалось, вот-вот из них хлынет проливной дождь, но этого не происходило — день, второй, третий. Заволновались люди, крестьяне забеспокоились об урожае, страшно стало ходить по потемневшим улицам и дорогам. Король издал указ сохранять спокойствие и ждать, пока всё не наладится само собой. Однако дни шли, а тучи не рассеивались…

Король отправил посла в Синий Лес просить Лесную Колдунью помочь разобраться с тучами. Колдунья прислала ответ: она прогонит тучи, и над Королевством снова засияет солнце, но для этого ей понадобится волшебный Золотой венец — тот самый, что украшает голову Морской Владычицы.

Король призадумался и решил подождать: очень уж ему не хотелось лезть под воду и просить о чём-то русалок — а ну как тучи и сами через недельку уйдут куда-нибудь? Может, так бы и вышло — кто знает, чем закончилась эта история, будь Король спокоен и решай всё сам, — но дело в том, что у Короля была дочка, Принцесса. И хотя Принцесса была не очень-то взрослая, но при этом самостоятельная и любопытная. Прямо как вы, друзья мои. Мать Принцессы, Королева, давно умерла, Король очень любил её и снова не женился — вот они с Принцессой и жили-поживали вдвоём во дворце. Король многое разрешал любимой дочери и никогда её не ругал за промахи и проделки.

Поэтому, когда над Королевством нависли тучи, Принцесса без спросу прочла письмо Лесной Колдуньи и решила помочь Королевству — сама достать Золотой венец.

Ну а что — подумайте сами! Ведь в ней тоже была кровь русалки-прабабушки, она могла спуститься в подводное царство и забрать венец. Принцессе было очень интересно. Правда, как вам, верно, уже пришло в голову, это вовсе не понравилось бы её отцу, Королю. Так подумала и Принцесса, и потому… решила ничего не рассказывать о своих планах.

Из-за туч рассветы теперь наступали в Королевстве людей незаметно, поэтому Принцесса проснулась затемно и тихонько выскользнула из дворца. Она пришла на берег моря, нашла золотую арку, от которой шли ступени вниз, и, не снимая платья и туфелек, начала спускаться по мраморным ступеням под воду. Те, чьими предками были русалки, как у нашей Принцессы, умеют дышать под водой, только им это немного тяжелее, чем русалкам.

Принцесса спустилась под воду, пройдя по мраморной лестнице, и оказалась у резных ворот столицы Морской Владычицы. Стража поклонилась Принцессе. Никогда раньше Принцесса не бывала в подводном Королевстве. С восхищением бродила она по подземным улицам, рассматривала коралловые дома, постройки из камня и диковинных огромных раковин, смотрела, как мимо проплывают маленькие яркие рыбки и быстрые упряжки дельфинов.

Когда Принцесса устала, она подошла к замку Морской Владычицы и постучала. Ей открыли стражники и провели в тронный зал подводных чертогов. Там сидела Владычица на огромной раковине вместо трона, вокруг плавали русалки-фрейлины. Принцесса залюбовалась длинными зелёными локонами и блестящей золотистой чешуёй Владычицы. И, конечно, обратила внимание на дивный Золотой венец, что лежал на её изумрудных волосах.

Морская Владычица была рада, что Принцесса решила навестить её: всё-таки она была сестрой той самой знаменитой прабабушки, полюбившей человека, а значит, и Принцесса была ей не чужая. Девушку пригласили к обеду и славно угощали морскими лакомствами, подводным салатом и вкуснейшим лимонадом из водорослей. Морская Владычица рассказывала Принцессе о подводной жизни и с интересом расспрашивала о земных новостях Королевства. Принцесса умолчала о беде с тучами, чтобы не выдать цель своего визита.

После обеда Владычица позвала Принцессу в свой сад — погулять среди подводных цветов, посмотреть на диковинные растения и редких рыбок. Во время этой прогулки Принцесса рассматривала венец на зелёных волосах Морской Владычицы — тонкую золотую полоску, сверкающую на свету. Неужели этот волшебный венец способен вернуть солнце в её Королевство?

Морская Владычица много рассказывала о золоте, но о своём венце не упоминала. Она говорила: «Древнее золото редко блестит», «Слово — серебро, а молчание — золото», «Хорошая история дороже золота»… Сколько же золота было в её историях, но всё не то, что нужно Принцессе! Зачем ей хорошие сказки, когда они не смогут рассеять тучи над Королевством? Да и молчание, может быть, золото, но как определить, что нужно говорить, а что не стоит? Вот уж про то, зачем Принцесса на самом деле пришла в подводное царство, стоило умолчать — так рассуждала девушка. А что до блеска древнего золота — это верно, но тоже вряд ли сейчас могло помочь Принцессе.

Так, за разговорами и прогулками, наступил вечер. Морская Владычица пригласила Принцессу отужинать и остаться у них на ночь, чтобы не утруждать себя вечерним подъёмом по мраморным ступеням назад на землю. Принцесса согласилась, но на душе у неё было так же темно, как и над её родным Королевством. Думаю, вы догадываетесь почему.

Ночью Принцесса тихонько прокралась в чертоги Морской Владычицы, схватила венец, лежавший на подушке возле кровати, надела на голову и бросилась вон из дворца. Стояла ночь, все спали. Стражники на границе Морского Королевства, заметившие Принцессу, удивились, что она уходит из дворца посреди ночи, но им и в голову не пришло её останавливать. Они же не знали, что под капюшоном она уносит на своих локонах волшебный венец их правительницы!

Поднявшись по ступеням до берега и выйдя из воды, Принцесса перевела дыхание, отряхнула платье и волосы, которые тут же волшебным образом стали сухими. Девушка поправила венец на голове и побежала по песку — скорее, пока в подводном Королевстве не заметили кражи, прямо в Синий Лес, к Лесной Колдунье — пусть она поможет, произнесёт нужное заклинание, и солнце снова будет светить над Королевством людей!

Синий Лес был тихим и сумрачным местом. Не знаю, в каких лесах бывали вы — есть в нашем мире и очень светлые прозрачные леса, по дорожкам которых можно долго гулять, собирая цветы или ягоды в лукошко, — но Синий Лес был совсем не таков. Не было в нём ни дорожек, ни прозрачных просек. Опасно было ходить по нему незнающему человеку и тому, кто явился без приглашения, как наша Принцесса. Здесь не было мраморных ступеней и стражи в парадной форме, здесь ухали филины, камни обрастали мхом, ели и засохшие деревья сплетались в арки и причудливых истуканов.

Скоро Принцесса стала замечать, что среди хитросплетений веток всё же есть путь в центр леса, — и пошла по нему, стараясь не оступаться, чтобы не угодить в яму или не подвернуть ногу на мшистом камне.

Шла Принцесса, шла и вышла к озеру. Озеро изрядно обмелело за последние годы, но всё ещё было круглым, большим и глубоким — обойти его было сложно, проще перейти по мостику из дерева. От старших Принцесса слыхала сказки, что здесь живёт дракон, но какой же дракон будет жить в мелеющем озере, подёрнутом тиной?

Принцесса храбро ступила на мостик, но не сделала и пары шагов, как вода забурлила и на мостик одна за другой шлёпнулись две тёмно-бордовые лапы, а за ними вылез из воды и сам дракончик! Он был небольшой по драконьим меркам — всего-то с Принцессу размером, — цвета бурой древесины, с большими золотыми глазами.

— Что ты мне принесла? — спросил дракон мягким голосом, каким вы иногда разговариваете с бабушками и дедушками.

— Ой! — только и смогла вымолвить напуганная Принцесса. — У меня ничего нет.

— А это золотое колечко? — Дракончик прищурился и толстеньким пальцем показал на венец на голове Принцессы. — Это мне? Красивое золотое колечко!

Что было делать Принцессе, как не объяснить дракону, что она не собирается отдавать ему Золотой венец? Ведь всем известно, что драконы больше всего на свете любят золото, даже те, которые не вышли ростом и живут в обмелевших озёрах.

— Знаешь что, — нашлась Принцесса, — пропусти меня дальше в лес, а я отдам тебе это золотое колечко, когда наступит завтра!

— А далеко это завтра? — доверчиво уточнил дракон.

— Нет, совсем недалеко, сегодня уже сегодня, а завтра уже завтра!

Сбитый с толку дракон рассудил, что и правда от сегодня до завтра не так много времени, и, довольно покивав, решил поспать пока в своём озере. Он плюхнулся в воду и поплыл на дно, а Принцесса выдохнула и побежала через мост дальше в лес, на всякий случай накинув капюшон на голову, чтобы и волосы не цеплялись за ветки, и лишних вопросов про венец от лесных жителей избежать.

Девушка зашла в самую чащу, а там на огромном троне, вырубленном прямо в стволе старого дуба, сидела и гладила белку, устроившуюся у неё на коленях, сама Лесная Колдунья. Принцесса сразу угадала, кто перед ней. Колдунья выглядела прекрасно и таинственно. На её плечи был наброшен длинный бархатный плащ тёмно-изумрудного цвета, из-под которого выглядывало брусничное платье. Длинные тёмно-каштановые волосы колдуньи были заплетены в косички с цветами, камешками и мелкими красными ягодами. Тёмные глаза подведены чёрной тушью, а кожа хоть и цвета коры старых деревьев Синего Леса, но удивительно гладкая. От Лесной Колдуньи пахло сладкими травами.

— Зачем ты явилась в мой лес? — спросила властно Колдунья. Вместо ответа Принцесса скинула с головы капюшон, и Золотой венец засиял в полумраке Синего Леса.

— Помоги нам прогнать тёмные тучи с неба над Королевством людей! Ты знаешь нужное заклинание?

Лесная Колдунья улыбнулась, встала с трона и приняла из рук Принцессы Золотой венец. А потом — вот уж чего Принцесса не ожидала — надела подарок на спутанные волосы и, прикрыв глаза, начала читать заклинание. Принцесса как заворожённая смотрела на Лесную Колдунью и лес вокруг: заклинание пелось, и в лесу творилось что-то невероятное — зашумели птицы, заскрипели деревья, наконец где-то поблизости послышался шум воды. И вот Принцесса увидела, как по корням засохших деревьев побежали ручьи, собираясь в единую реку. Река становилась всё плотнее и мощнее, и вода, весело журча, бежала вдаль по лесу.

Лесная Колдунья открыла глаза.

— Спасибо за венец, девушка. Теперь в моём Синем Лесу снова вдоволь воды! Это магия водной стихии, которую невозможно творить без Золотого венца русалок.

Принцесса удивлённо покачала головой.

— Хорошо, но как же наше Королевство? Теперь, когда в Синем Лесу всё в порядке, ты поможешь нам?

— Не знаю. — Лесная Колдунья дёрнула плечом и пронзительно посмотрела на Принцессу. — Когда я просила о помощи, вы не откликнулись! Мои эльфы пришли к твоему отцу и просили принести венец по-хорошему, но нет, лишь когда я сотворила тучи над вашим Королевством, вы опомнились.

— Так это ты сотворила тучи? — нахмурилась Принцесса. Ей совсем не нравилось, что получалось. Сами подумайте — выходило так: тучи сотворила Лесная Колдунья специально, чтобы ей принесли Золотой венец, необходимый для волшебства в Синем Лесу. Значит, Колдунья их обманула? А она, Принцесса, тоже обманщица и воришка: украла Золотой венец у русалок и даже не спасла этим Королевство!

Принцесса расплакалась и снова попросила Колдунью помочь.

— Ладно, — сказала Колдунья, похлопав Принцессу по спине и протянув ей неведомо откуда взявшуюся большую кружку травяного отвара, — на вот, попей чайку и успокойся. Я помогу вам. Сейчас мы с тобой пойдём к холму на границе Королевства, и, может, я сниму заклятие.

Принцесса быстро выпила чай и аккуратно поставила кружку на пенёк — а та немедленно исчезла. Девушки подхватили подолы длинных юбок и быстро побежали на холм, о котором говорила Лесная Колдунья. Они прошли лес насквозь и перешли озеро дракона. Дракон, услыхав шаги, приподнял морду над водой и поинтересовался, не наступило ли завтра. «Нет-нет, — честно ответила Принцесса, — сегодня — всё ещё сегодня». Лесная Колдунья усмехнулась, понимая, как хитро Принцесса провела её приятеля, но ничего не сказала.

К закату путницы вышли на холм. Оттуда открывался прекрасный вид на Королевство, на тучи над Королевством, на полоску моря и лес. Золотой венец всё ещё был на голове у Колдуньи. Она взяла Принцессу за руку и сказала:

— Повторяй за мной, в тебе тоже есть магия воды — ты же правнучка русалки, в конце концов.

Лесная Колдунья читала заклинание, принцесса повторяла за ней, всё вокруг затихло. И вот в тишине послышался стук первых капель о траву и камни. Затем всё сильнее — из чёрных туч пошёл проливной дождь. Задул сильный ветер. Принцесса и Лесная Колдунья стояли на холме, читая заклинание, а гроза усиливалась. Наконец Лесная Колдунья замолчала и отпустила руку Принцессы.

— И что теперь? — спросила Принцесса. — Эта гроза ничем не лучше туч, даже хуже! — Ей приходилось почти кричать — такой шум стоял вокруг.

— Мне не хватает силы, чтобы обуздать стихию воды! Мы не справляемся! Этот ливень не остановить нам двоим.

— Смотри! — воскликнула Принцесса и показала вдаль, туда, где начиналась полоска моря. Из-за дождя море сливалось с небом, а небо с берегом, но было видно, что из моря выходят один за другим стражники Морского царства, а следом за ними — сверкающая даже в грозу изумрудная Владычица.

— Это Владычица! Морская Владычица! — закричала Принцесса. — Она нам поможет! Бежим скорее! — И, не дожидаясь Лесной Колдуньи, Принцесса сбежала вниз с холма и поспешила к русалкам.

Однако пока Принцесса бежала к Морской Владычице, девушка припомнила, как они расстались в прошлый раз, и подумала, что неловко просить помощи у того, кого ты обманула и ограбила. Принцесса остановилась, постояла под проливным дождём, но потом мотнула головой и пошла навстречу русалкам. Да, она была виновата, Морская Владычица, должно быть, на неё сердита и, если захочет, может наказать её, но сначала пусть поможет Королевству — ведь отец-король и люди ни при чём.

Но вы, наверное, знаете, как это бывает: даже заслуженное наказание получать очень грустно. Каждый шаг давался Принцессе всё тяжелее, и, хотя ливень не доставлял ей неудобств (не иначе как сыграла свою роль русалочья кровь), к Морской Владычице она подошла очень медленно, низко опустив голову. Та не выглядела рассерженной, зато стражи смотрели на Принцессу с возмущением — видимо, были обижены, что девушка так предала их доверие.

— Простите, — тихонько пролепетала Принцесса, боясь поднять глаза.

— Не будем об этом! — строго сказала Морская Владычица, и Принцесса посмотрела в холодные изумрудные глаза. — Сейчас мы должны спасти Королевство! Мы вместе рассеем эту магию. А вот и мой венец, — усмехнулась Владычица, кивнув, — к ним наконец приблизилась Лесная Колдунья. Она низко поклонилась Морской Владычице и с уважением протянула Золотой венец, не сказав ни слова (тут точно молчание было золотом).

Морская Владычица объяснила Лесной Колдунье и Принцессе правила волшебства (нам их знать не положено). Девушки встали на границе трёх миров — людей, эльфов и русалок, — взялись за Золотой венец, прочитали заклинание и направили венец в небо — чтобы сила трёх стихий (воды, земли и воздуха) объединилась, а золотой луч пронзил тучи и остановил грозу. Небо загрохотало новыми раскатами, молнии сверкали совсем рядом, их отбивала трезубцами морская стража. И вот наконец волшебные слова подействовали: из центра Золотого венца пробился яркий луч, взметнулся до самого неба и разрезал тучи, словно пирог. Через мгновение в прорехе стало видно солнце, а затем тучи начали рваться, уменьшаться, ливень прекратился, и над холмом, на котором стояли три прекрасные владычицы стихий, появилась яркая радуга.

Принцесса обняла Колдунью и Морскую Владычицу и поблагодарила их за помощь. Колдунья поклонилась и молча пошла в Синий Лес, где теперь было вдоволь воды. Морская Владычица вернула Золотой венец на изумрудные локоны и взяла в свои холодные руки ладони Принцессы.

— Если тебе когда-то понадобится помощь, приди и попроси! Никогда не обманывай, всегда есть несколько путей, и золотой из них — честный.

Принцесса поблагодарила Морскую Владычицу и, жмурясь от яркого солнышка, побежала в замок к отцу — ей столько нужно было ему рассказать! Не будем мешать и подслушивать, ведь мы с вами теперь знаем всю историю. Вы спро`сите: а что же было дальше с Принцессой? Она выросла и старалась больше не обманывать, даже если поначалу казалось, что ложь будет самым простым и коротким путём решения задачи.

Лесная Колдунья впредь не накладывала заклинаний на соседние королевства, да и нужды в этом не было: если эльфам нужна была помощь, Король и Принцесса прислушивались к их просьбам и старались помочь всем чем могли, не отмахиваясь и не отворачиваясь. Впрочем, и Морская Владычица пообещала Лесной Колдунье и Королю помогать с орошением их земель, если и они будут внимательны к морю и океанам. Эльфы и люди даже установили торговые отношения: люди продавали лесу золотое масло, а эльфы людям — волшебный лесной успокаивающий чай.

Ах да, мы же совсем забыли про дракона! В драконьем озере прибыло воды, так что теперь дракону было нескучно. Иногда эльфы приносили ему дары, но он продолжал ждать Золотой венец и, встречая путников, всегда спрашивал: «А сегодня ещё не завтра?» Но, как вы уже догадались, сегодня по-прежнему было сегодня!

Так что всё закончилось хорошо. А Золотой венец и сейчас на голове Владычицы Морской, вот только увидеть её и подводный дворец могут лишь те, в чьих жилах есть кровь русалок, а таких людей осталось очень мало. Хорошо, что Принцесса была не только любопытна, но и любила поболтать и рассказала эту историю придворному летописцу, а тот записал её для нас с вами. Ведь хорошая история иногда такое же золото, как волшебный венец!

Юлия Кузнецова. Чёрное озеро

Рисовать осенний лес углём могла придумать только Евгения Яковлевна, самая язвительная учительница в художественной школе. Даже имя и отчество у неё были похожи на тонкие изогнутые полоски железа, которые скручивали на уроках ковки старшеклассники.

Евгения Яковлевна славилась любовью к странным заданиям и громким высказываниям. Она носила одежду только белого цвета, пренебрегала халатом и часто повторяла: «В белом вполне можно оставаться человеком!» Как будто ученики, которых родители старались одеть на занятия в старенькое и ношеное, чтобы не жалко было пачкать, людьми не оставались.

Тимофей разглядывал чёрный кусок угля, полученный от Евгении Яковлевны. Он был похож на грифель карандаша, который вытащили из деревянного чехла и увеличили раз в десять. Уголь пачкал руки, и непонятно было, как Евгения Яковлевна умудрилась раздать его ученикам, не загрязнив ладони.

Как рисовать осенний лес углём, тоже было непонятно. Конечно, какие-нибудь ёлочки да солнышко намалюет любой детсадовец. Но Евгения Яковлевна уточнила, поджав тонкие губы:

— Прошу не забывать, коллеги, что вы четвероклассники, а значит, имеете некоторое представление о трёхмерной композиции.

И, выдержав паузу, добавила:

— Должна же быть польза от этих ваших мультфильмов «три дэ».

«Дэ» она произнесла как «де», и от этого её губы ещё больше поджались, словно она собиралась кого-нибудь укусить.

Тимофей вздохнул и заглянул в рисунок соседа, Вальки Столыпина. Тот, конечно, сразу принялся за работу. Учеников в художку брали бесплатно, но с одним условием: первый класс художественной школы должен был совпадать с первым классом образовательной. Одного только Вальку взяли в первый класс в девять лет в виде исключения. Его мама поздновато разглядела в нём склонность к рисованию и поэтому, умоляя директора принять сына, обещала:

— Он будет стараться! Обязательно будет!

Вот Валька и старался. Понимал он задание или не понимал — неважно. Главным было поскорее за него приняться, чтобы в конце урока показать учителю: «Вот. Я старался».

Валька был похож на слона — с той разницей, что у слона были хобот, бивни и уши, вздувшиеся от вен, а у Вальки — ни хобота, ни бивней, а уши были такими маленькими, что хотелось их зарисовать, чтобы в них поверить. А так — вылитый слон: огромный, крепкий и носит только серое и чёрное. А ещё нескладный и неловкий. Вечно всё проливает и роняет.

Тимофей снова вздохнул, а Валька вдруг спросил:

— Чего отец-то? Пишет?

Тимофей замер. Искоса глянул на Вальку: не ослышался ли? Вдруг Валька-слон заявил что-то невпопад? Но Валька ответил коротким вопросительным взглядом и снова принялся штриховать углём речку.

— Ну так, — выдавил Тимофей, — иногда.

И снова замер: не спросит ли Валька ещё что-нибудь? Но тот молча возводил за речкой высокие, как в древние времена, деревья. Тимофей всё думал, не добавить ли что-нибудь, но так и не решился. Валька ведь не спрашивает, отвечает ли он отцу.

«Может, правда древнее время нарисовать? — мелькнуло в голове у Тимофея. — Папоротники, гигантскую стрекозу… Динозавров! Нет, за динозавров можно и схлопотать. „Я вовсе не это имела в виду, когда упоминала мультики `три де`, — скажет, поджав губы, Евгения Яковлевна. — Ты ещё `Трёх котов` мне тут изобрази“».

Наконец прозвенел звонок.

Евгения Яковлевна поднялась, чтобы собрать рисунки. В руке она сжимала баллончик с лаком для волос: учительница брызгала им некоторые работы, чтобы те не осыпались, и это означало, что картина ей нравится.

— Неплохо, — похвалила она Валькин рисунок, и тот расцвёл.

Ему большего и не нужно было, Валька был одним из тех людей, которые страшно рады четвёркам. Тимофей так и представил себе, как Валькина мама покупает сегодня в честь учительской похвалы торт. Или пирожки?

— Речку только подправь, — посоветовала Евгения Яковлевна, — разберись, в каком она у тебя течёт направлении.

— А у тебя что? — поинтересовалась она, нависая над Тимофеем. — Папоротник… Стрекоза. Что это?

— Осенний лес…

— Стрекозы осенью? И где ты видел таких огромных?

— Это доисторические времена, — тихо сказал Тимофей.

Евгения Яковлевна покачала головой.

— Этого нигде не видно. Нет примет доисторического времени. И что это за время вообще? Какой год? Не знаешь? А художник должен знать досконально, что он рисует. Твоя картина не закончена. В ней отсутствует главное — смысл. А картина без смысла — это как… Как… Как семья без отца! Да. Семья без отца.

И Евгения Яковлевна двинулась дальше. А Тимофей обернулся ей вслед и представил, как скатал бы сейчас крепкий снежок и засундучил бы его Евгении Яковлевне промеж лопаток. Белоснежный такой. Ну, раз она так любит белый цвет!

— А ты давно с ним виделся последний раз? — послышался тихий бас Вальки.

Тимофей развернулся к нему, собираясь буркнуть что-то невразумительное, но взгляд упал на Валькин рисунок, и Тимофей застыл с раскрытым ртом. Валька «разобрался» с течением речки, и теперь она была как живая, как Чёрная речка, вдоль которой они шли с отцом, когда виделись в последний раз…

…Был конец ноября. Они приехали вдвоём на дачу — забрать вещи, проверить трубы, запереть дом на зиму. Когда всё было сделано, отец сказал: «Пошли погуляем. Разговор есть».

Они оделись. Отец застегнул куртку почти до подбородка, хотя никогда не мёрз, и даже надел капюшон. Он не брился уже несколько дней, и отросшая щетина, видневшаяся под капюшоном, делала его похожим на полярника. Куртка у него была красной, как конь на картине Петрова-Водкина.

Пока отец запирал калитку, Тимофей разглядывал чёрную мёрзлую землю, засыпанную узкими ивовыми листьями, словно рыбками из серебристого бархата.

Они дошагали по просёлочной дороге до поля.

Ноябрь стоял бесснежный. Странно было видеть траву и Чёрную речку, не скованную льдом в это время года. Всё равно что наблюдать на стадионе зимой за спортсменом в шортах.

Отец шёл вперёд, не останавливаясь. А Тимофей всё разглядывал чертополох, вспоминая, как устраивали летом с местными мальчишками колючие перестрелки, а сейчас ни шишек, ни листьев, один лишь засохший полый стебель да скукожившиеся листья. Трава под ногами была сухой, мягкой и рыжей, как свалявшаяся львиная грива.

Так они шли и шли, пока не упёрлись в чёрно-белый, как зебра, забор. Когда и кто его построил? Да ещё и успел выкрасить в такой цвет…

Тут строить вообще запрещено! Так близко к речке, что и не пройти по берегу без риска промочить ноги. Но разбираться с хозяином будут летом, а сейчас, когда все разъехались, забор так и будет стоять всю зиму. Всю долгую холодную зиму.

Отец посмотрел на забор, провёл по нему рукой (будто зебру погладил) и сказал:

— Мне нужно будет уехать. Мы с мамой… В общем, пока не знаю, но нужно уехать.

Потом развернулся и пошёл обратно.

Недоумевающий Тимофей поплёлся за ним. Честно говоря, он не понял тогда, о чём идёт речь. Ну, что-то у них «с мамой». Ругаются, это правда. Выясняют отношения. Так это у всех. «Уехать нужно». Мало ли… Может, в командировку.

В тот вечер он думал только о голубой точке там, впереди. Когда они с отцом вышли в поле и зашагали вдоль речки, он сразу заметил эту точку. Что это могло быть — такое красивое, ярко-голубое, сверкающее в лучах вечернего солнца? Отец надвинул капюшон поплотнее.

Мягкая трава шуршала под ногами. Камыши легонько покачивались от ветра. «Сфотографировать бы», — мелькнуло в голове у Тимофея, но темнело стремительно, а такой пейзаж ни одна вспышка в телефоне не возьмёт. Наконец подошли к голубой точке. Ею оказалась железная банка, надетая, как шлем, на чертополох. Тимофей помрачнел. Кругом было так красиво: и трава-грива, и сухие кусты, и солнце, которое куталось перед сном в облака. Зачем вот всё портить?

Отец протянул руку, снял банку. Из неё вылилась пара капель, и отец брезгливо поморщился. Отряхнул банку и сунул в карман. И снова стало так красиво, так хорошо…

Тимофей очнулся. Он был в классе художественной школы, с огромными окнами чуть не во всю стену и мольбертами, сгрудившимися в углу. Евгения Яковлевна почти закончила собирать рисунки. Пахло лаком для волос, как в парикмахерской.

— Зря он всё-таки уехал, — вырвалось у Тимофея.

— Это точно, — согласился Валька, как будто услышал мысли Тимофея. — Но вы же общаетесь?

Тимофей не ответил. Он вспомнил, как отец приезжал в последний раз — перед Новым годом.

Мама привезла Тимофея на дачу, чтобы он «подышал». А у калитки — отцовская машина. Он тут же появился на крыльце с какими-то книгами в руках. Неловко улыбнулся. Мама сдержанно поздоровалась.

— Я уже ухожу, — извиняющимся голосом сказал отец и посмотрел на книги. — Вот, за вещами заехал. Мне на новой работе книги нужны. Смешно, да? Всё электронное в наши дни. Всё в интернете есть. А вот без этих книг у меня работа стоит, представляете?

Мама вздохнула и отвернулась.

— Пойдём погуляем? — спросил отец с несчастным видом.

— Мне нужно готовить обед…

— Я Тимке, — прервал её отец.

— Иди, — решила мама за Тимофея и даже подтолкнула слегка в сторону отца.

— Мы недолго, — сказал отец извиняющимся голосом. — Я без шапки.

А Тимофей стоял и вспоминал, как плакала мама. И как его скручивала ночью тоска, а тёмные силуэты деревьев качались за окном, будто лапы монстра.

Отец накинул капюшон и потащил его куда-то вглубь леса. Сказал, там должно быть Чёрное озеро. Он шёл и что-то рассказывал про новую квартиру, новую работу.

— Красиво, да? — вздохнул отец, с удовольствием оглядев сосны. — Как у Шишкина на картине. Или кого там? Поленова.

— Не знаю, — ответил тихо Тимофей. — Мы сейчас Малевича проходим. «Чёрный квадрат».

Отец смутился, как будто «Чёрный квадрат» прозвучал как упрёк. Какое-то время они шли молча.

— Знаешь, тебе всё-таки обязательно надо побывать у меня дома, — невпопад заявил отец. — Я ведь даже вторую кровать купил. Для твоих ночёвок.

— Мусор, — проговорил Тимофей.

— Что? — не понял отец.

Тимофей указал на пакет из-под чипсов и кефирную бутылку. Отец нахмурился, а потом как будто что-то вспомнил. Наклонился, поднял бутылку. Тимофей подхватил пакет из-под чипсов. Дальше шли молча.

— Знаешь, почему это озеро назвали Чёрным? — спросил отец через некоторое время. Тимофей молчал.

— В честь речки, — непонятно объяснил отец. — Речка Чёрная, и озеро тоже. Но у нас ненастоящая. Так, речушка. Настоящая Чёрная речка знаешь где?

Тимофей ничего не ответил.

— В Санкт-Петербурге. Давай туда когда-нибудь поедем? По музеям пройдёмся? Вот и до речки Чёрной дойдём. Знаешь, кого возле неё убили?

Но Тимофей уже понял, что можно не отвечать.

— Пушкина, — вздохнул отец. — На дуэли.

«Спроси! — мысленно закричал Тимофей. — Спроси, как я!»

Но отец не спрашивал. Он что-то рассказывал про Пушкина, про Дантеса, а потом они дошли до того места, где должно быть Чёрное озеро. А его там не было. Только болото, припорошенное снегом, в которое Тимофей шагнул и тут же провалился по щиколотку.

— Ты что? — крикнул отец и схватил его за руку, но Тимофей вырвал руку и выбрался сам.

Прислонился к сосне, отдышался. Нога закоченела вмиг. Но отец не спросил, холодно ему или нет. Было ощущение, что отец готов говорить обо всём, кроме него, Тимофея. Точнее, пытался строить планы на будущее. Санкт-Петербург, новая квартира. Но у них не было настоящего. Как можно построить будущее ни на чём? Этого не умели даже футуристы, которых они сейчас проходили по истории искусств вместе с «Чёрным квадратом».

Налетел ветер и вырвал из рук чипсовый пакет. Отец подпрыгнул, попытался схватить пакет, но не вышло. Шурша и цепляясь за ветки сосен, пакет летел над лесом, как экзотическая птица.

— Жалко, — вздохнул отец, провожая его взглядом.

«А меня?» — закричал мысленно Тимофей.

Но вслух так ничего и не сказал. Он вообще больше никогда ничего не сказал отцу. К телефону не подходил, даже если мама просила. Просто качал головой и уходил к себе, плотно закрывая дверь. На сообщения в ватсапе не отвечал. У него теперь всегда был один чат, где копились сообщения. Их было уже больше ста, и Тимофей их не просматривал. Наверно, было бы проще заблокировать отца и не думать. Но почему-то не получалось. А мама общалась с ним. Что-то рассказывала, чем-то делилась. Они учились «дружить после развода». Так они это называли. Довольно тошнотворно.

И в какой-то момент они договорились отвести Тимофея к психологу. О, это было прекрасно! Психолог была молодой, светловолосой, в очках. Тоненькая, как спичка, в белом халате. Тимофей поглядел на её белый халат и хотел сказать ей, что Казимир Малевич говорил, будто белый цвет в больницах угнетает пациентов. Что сто`ит надеть что-то весёленькое. Но не решился. Тон у неё был визгливый, и мальчик боялся, что она завизжит ещё громче. Сначала психолог долго говорила с мамой. Что-то выспрашивала про увлечения Тимофея. «Может быть, футбол? Ах, рисование!»

Потом подошла к нему с видом сыщика, который почти раскрыл преступление, и протянула лист бумаги и краски.

— Вот, — улыбнулась она ему. — Нарисуй. На что похоже твоё горе?

Горе? У него и не было никакого горя. Он просто молчал. Это что, запрещено? Да, это бесит. Маму. Но его, Тимофея, тоже многое бесит. Он же молчит.

— Нарисуй, — повторила психолог, — свои чувства.

Подумав, добавила:

— Может, тебе нужны другие краски? У меня тут только акварель…

— Да, — с вызовом заявил Тимофей. — Мне нужна гуашь.

— Мы как раз купили новый набор, — вспомнила мама и взялась за сумку.

Достала коробку с красками, протянула Тимофею.

— Вот…

Он поглядел на неё, потом на психолога. Потом снова на маму. Вызывающе ухмыльнулся, отчего мама сразу нахмурилась. Достал банку с чёрной гуашью, выбрал кисточку потолще. Придвинул к себе лист.

— Воды можно набрать у меня в раковине, — сказала психолог тоненьким голоском.

— Мне не нужна вода, — буркнул Тимофей и набрал полную кисточку гуаши.

Плюхнул в центр и принялся размазывать. Круг, за ним ещё круг. Внутри круга всё черным-черно. Как в детской страшилке. В чёрном-чёрном лесу… стоит чёрный-чёрный дом… Он ухмылялся и размазывал чёрную краску по кругу.

— Ох! — не выдержала психолог и громко прошептала маме на ухо: — Давайте проверим на депрессию?

— Да нет, — грустно ответила мама, наблюдая за Тимофеем. — Он просто издевается.

Тимофей замер. Ему захотелось плакать. Скомкать этот лист, швырнуть в них! Если они всё понимают, то почему?! Почему вот так? Зачем вот так? Но скомкать тот лист означало показать свои чувства. А этого он не позволит. Хватит уже, напоказывался, дурашка! Достаточно. Пусть они сами дальше, без него. «Дружат после развода».

— Тим, слышишь? — Валька пробился через толщу воспоминаний. — Тим! Дай телефон, а? Папе позвоню. Он меня встречает после уроков, а я ещё хочу на скульптуру сходить. Дополнительно.

— Ну и звони по своему, — буркнул Тимофей.

— Так у меня сел, — развёл руками Валька.

«До чего же нескладный Валька-слон, просто растяпа!», — с досадой подумал Тимофей и протянул телефон.

— Не подходит, — вздохнул Валька после нескольких гудков. — На встрече… Можно я сообщение ему напишу?

Тимофей пожал плечами. Мол, давай.

— Ой, — сказал Валька и покраснел. — Ой, прости. Я… Я не хотел.

Тимофею сначала стало смешно: Валька-слон стал красным. Посмотрите на краснеющего слона! А потом вдруг почувствовал, как кружится голова. Валька протянул ему телефон с несчастным видом.

Все! Все сто сообщений от отца были просмотрены!!!

— Ты! — задохнулся от чёрной ярости Тимофей. — Ты?! Зачем?! А?

— Да я случайно, — несчастным голосом оправдывался Валька. — Я увидел «папа» и нажал. Я не подумал!

— Ты вечно не думаешь, ты вообще думать не умеешь!

— А ты? — вдруг спросил Валька. — Посмотри вон, как он тебе пишет классно! А ты молчишь.

Тимофей сжал телефон в руках, готовый отключить его, но глаз сам выхватил эти «прости», «скучаю, сын», «пожалуйста, ответь». И вдруг что-то будто лопнуло внутри Тимофея. Слёзы навернулись на глаза. Он тут же зашагал вглубь класса, будто у него там было дело. Хотя там стояли только пыльные бюсты и корзины без фруктов.

— Тим! — позвал несчастный Валька. — Ну сорян, ну правда. Хочешь, я ему позвоню? Скажу, что это я просмотрел, а не ты. Что ты так и не читал, что ты молчишь.

Тимофей резко развернулся и фыркнул:

— Не надо. Лучше знаешь что? Дай клячку, а? На пять сек.

Ластик у Столыпина оказался под стать его широкой и крепкой ладони: большой, светло-серый, мягкий. Им так легко было «промокнуть» и стрекозу, и папоротник.

Тимофей оставил только два куста по краям, а то, что росло между ними, не промакивал клячкой, а легко стряхивал, чтобы получилось озерцо. Потом взял уголь и подрисовал на поверхности озера осенний лист. Угольно-чёрный цвет на картине как будто присмирел. Он не пытался вырваться — как тогда, из банки гуаши. Он слушался и рисовал те формы, которые созревали в голове Тимофея. Созревали, как невидимые фрукты из пыльной корзины в глубине класса.

— Ты закончил?

Валька неловко переминался с ноги на ногу.

— Хочешь, занесёшь мне клячку потом на скульптуру? — спросил он.

— Да нет, я всё. — Тимофей вернул ластик и подумал, что Валька хоть и неловкий, бестолковый, но всё-таки добрый.

— Ты папе-то написал? — спросил он через силу.

— А? Не. Я не успел, — смутился Валька. — Я же…

— Ладно, напиши, — вздохнул Тимофей. — Чего уж теперь. Бывает.

Довольный Столыпин снова схватил телефон и что-то быстро набрал на нём. Потом схватил свой ластик и выбежал, грузно топая, из класса. Тимофей огляделся. Из учеников он остался один. Евгения Яковлевна стояла рядом со своим столом. Она раскладывала рисунки для просушки.

Тимофей поднялся, подошёл к ней.

— Евгения Яковлевна! Вот…

Он протянул ей рисунок.

Пару секунд она молча рассматривала озеро и лист.

— Дорисовал?

— Скорее стёр.

— Хорошо, — вдруг кивнула она, — идея есть.

Тимофей уставился на одинокий лист.

— Да, идея хороша, — повторила Евгения Яковлевна, — две души стремятся друг к другу, но разделены озером. У них есть лист. Как мостик, да? Но воспользуются ли они этим мостиком? Вряд ли…

И с усмешкой добавила:

— Прямо как я с отцом. В детстве, конечно.

Тимофей удивлённо посмотрел на неё и впервые увидел, что рукав её белоснежного платья всё-таки немного запачкан углём.

— А сейчас? — спросил он, затаив дыхание.

— А сейчас его нет, — отрывисто сказала Евгения Яковлевна. — Правда, перед уходом мы успели с ним помириться. Но жизнь прошла без него. Так уж вышло.

Она проследила его взгляд и принялась отряхивать рукав. Потом взяла баллончик с лаком и стала брызгать на рисунок. Тимофею показалось, что она брызгала чуть дольше обычного.

— Иди, Тимофей, догоняй своих, — тихо сказала Евгения Яковлевна.

— До свидания, — пробормотал он.

Вернулся к своей парте, взял рюкзак и телефон. Нажал на экран и увидел сообщение от незнакомого номера: «Хорошо, сынок, буду ждать!»

Тимофей вздрогнул, а потом сообразил, что это Вальке.

— Подождите, — вдруг сказал он Евгении Яковлевне. — Не убирайте мой рисунок.

Он снова подошёл к ней и сфотографировал озеро, два куста и лист. А потом выбежал из класса. Урок скульптуры уже начинался. Нужно было торопиться. Класс — на первом этаже. Надо успеть сказать Вальке, что его папа прочёл его, Валькино, сообщение. А ещё сказать спасибо за клячку.

Тимофей скакал по крутым лестницам художки, ведя пальцем по изогнутым деревянным облупленным перилам, и думал о том, что ему надо успеть сделать ещё одно дело перед уроком скульптуры. Надо отправить отцу этот рисунок с осенним листом и Чёрным озером, которое они не нашли тогда в лесу.

Нина Дашевская. Золотошар

— Что у тебя там? Достаём, показываем.

— Скрипка. — Я привычно вздохнул, открыл футляр.

— Хорошо, проходи.

Да, скрипичный футляр — не очень понятная вещь. Иногда просят открыть — когда заходишь в метро. Или когда к бабушке едем — охрана на вокзале просит посмотреть. Раньше такого не было: видимо, я им тогда казался маленьким мальчиком. А сейчас резко вырос, и в куртке с капюшоном меня можно принять за взрослого.

Но всё же странно, что сегодня даже в школе на охране попросили показать. В обычной школе мало кто знает, что я играю на скрипке. Но сегодня так вышло — вечером загнали переписывать инглиш. Пришлось после музыкалки идти, сразу после специальности.

Школа пустая, только из спортзала доносится стук мяча: там сейчас секция баскетбола. Но всё равно — пусто и странно. Так бывает летом на даче, когда проснёшься раньше всех и бродишь по пустому дому.

По гулкой лестнице я поднялся на третий этаж, а там под дверями кабинета английского уже мялся Чижевский. Увидел меня:

— Это у тебя скрипка?

— Ну.

— Я думал, ты бросил давно.

— Нет.

Чижевский — не друг особо, так. Но всё равно с ним как-то лучше, чем одному сидеть вечером на английском. Хотя я переписываю, потому что я глуповат. А Чижевский уезжал с родителями, поэтому просто пропустил эту работу.

Пришла англичанка, открыла класс, выдала нам листочки. Я сел к окну, а Чижевский — в угол. У окна лучше. Или хуже? Мне, наверное, хуже — потому что я отвлекаюсь. Смотрю в окно, а ещё слушаю, как в спортзале стучат мячом.

На вопросы из теста я кое-как ответил, но потом завис, потому что требовалось ещё и сочинение. На тему «За что я люблю зиму». На английском. Чего писать-то? Я и на русском не знаю, потому что зиму вообще не люблю. Можно, конечно, идти от лексики. От того, какие слова знаешь. «Зимой я люблю кататься на коньках и на лыжах». Но дело в том, что я не люблю! А сочинение — не повод для вранья.

Смотрю в окно. Там ничего нет, просто дорога, грязный снег и детский садик. Крыша веранды, песочница в снегу, красная горка. Это жалко: раньше горка была жёлтая, но потом дети её сломали. Или не дети? В общем, дырявую жёлтую горку убрали, а поставили новую красную. И это почему-то ужасно обидно. Я просто жёлтый цвет люблю, а красный — как-то не очень.

— Тёма, ты работаешь? Смотри, Родион уже почти закончил!

Чижевский и правда строчил как заведённый. Чего он там пишет?

— Я думаю, — ответил я.

…На самом деле это неправда, что мы с ним не друзья. Мы как бы друзья — но вынужденно, знаете, так бывает. Наши родители дружили ещё до нашего рождения, учились вместе в университете. Представляю, как мама обрадовалась, когда узнала, что мы с ним вместе родимся — в один месяц. Так и вышло: сначала Родион, а через три недели я. Так что мы с родителями часто ходим к Чижевским в гости, а они к нам. Мы даже один раз Новый год отмечали вместе. И потом мама тоже радовалась, когда нас в школу взяли в один класс. Ну и я тогда был не против тоже.

В общем, у нас с ним всё было нормально. Но на прошлой неделе я сказал Родиону, что у меня по инглишу в четверти выходит трояк. И он ответил: «Ну и что?» Я тогда будто налетел лбом на стеклянную дверь. Как так можно? Как будто он не играл в моё лего, как будто мы не катались вместе на роликах, как будто… Да даже если и нет, даже если бы он мне был и не друг никакой. Как можно живому человеку ответить: «Ну и что?» Я представил: вот, скажем, Лёня Чернов, я с ним вообще не дружу. Если бы он мне сказал: «Прикинь, у меня трояк по математике», — я бы, наверное, ответил: «Угу». Не так чтобы очень сочувственно, но вот это «Ну и что?» — как так можно?

…Пишет сидит. Молодец, умный такой! «Ну и что?»

Я посмотрел в окно — темнеет, включились фонари. Может, так и написать? Я не люблю зиму. Не чувствую зимой никакой радости. Лето лучше зимы. Кажется, это я смогу правильно написать?

И тут я увидел золотошар. На самом деле этот цветок называется рудбекия — такой золотой шар на высокой ножке, выше меня. Такие цветы растут у Чижевских на даче. Но я увидел его прямо сейчас — у ворот чужого садика, среди зимы. Реально, конечно, никаких цветов там нет, мне показалось. Я просто увидел боковым зрением что-то жёлтое — и так сложилось в моей голове, будто это золотошар. Стараюсь не смотреть туда прямо, чтобы не увидеть, что там на самом деле. Не смотреть… Нет, ну как!

Всё-таки посмотрел. Оказалось, просто жёлтая табличка на заборе: «Осторожно, дети!». Фонарь на неё так светит — отблеск летит прямо в моё окно. Вот и показалось — жёлтые цветы… Осторожно, дети. Кого они пугают? Можно подумать, дети страшные! Как будто «Осторожно, злая собака!».

…Я вспомнил, как мы были летом у Чижевских. У них как раз на даче растут такие цветы, Родион их называл «золотошар». Я потом уже смотрел в телефоне и узнал, что правильно «рудбекия», но мне понравилось это неправильное «золотошар». А ещё мы у Чижевских жарили сосиски на костре, а их кот Лукас наблюдал за нами очень внимательно. И лягушки орали на пруду, и мы потом пошли на них смотреть, и Родион упустил в пруд шлёпанец, и мы доставали его палкой, но у нас не получалось, зато потом пришёл мой брат Федя и выловил этот шлёпанец прямо голыми руками, потому что у Феди руки длиной метра в два и ноги такие же; я не понимаю, как мой родной брат может быть таким длинным. А Лукас доедал сосиску и смеялся над нами — я никогда не видел, чтобы коты смеялись, а этот прямо да! И вечером мы все фотографировались на фоне старого некрашеного сарая. Никто не любит это коллективное фотографирование, когда сначала нужно всех ждать, потом стоять, делать какое-то сложное лицо, поэтому я всегда выхожу на фотографиях с какой-то жалкой ухмылкой. И к тому же я там самый маленький, на этой фотографии: даже старенькая прабабушка Чижевских выше меня. Ниже только Лукас, но он же кот. В общем, я не хотел фотографироваться, но вышло очень красиво, именно из-за света. Солнце садилось, и у всех зазолотились волосы — особенно у мамы Чижевского и моего брата Феди. И ещё усы у Лукаса, и мои ресницы тоже. А серое дерево сарая засеребрилось. И самое главное — золотошар. Как будто это не мы у сарая стоим, а примерная семья с рекламной фотографии. И мы все вместе дружно отправимся пить молоко, есть чипсы или что там можно рекламировать такой семейкой.

Всё это я вспомнил в один миг, когда свет от фонаря упал на жёлтую табличку. И мне вдруг стало легко. Я написал: «Я люблю зиму. Потому что зимой я могу вспоминать про лето». И дальше — как я люблю лето. Но понять этого летом нельзя. Это чувствуешь только зимой, когда кругом снег и жёлтый цвет встречается только на картинках. Я хотел сказать — только на табличках, не в живой природе. Но как это по-английски, я не знаю, поэтому и так сойдёт.

«Зимой хорошо ждать лето», — закончил я. И словно вынырнул из своего сочинения, оглянулся — а на меня Родион смотрит.

— Тебя что, к розетке подключили?

— К вайфаю, — говорю.

— Как это? — не поняла англичанка.

Я сказал, что пошутил, но она всё равно не очень поверила, попросила телефон показать. А он у меня в футляре, в скрипке. Так что всё честно.

Но ведь и правда — словно этот жёлтый цвет был для меня как вайфай, я будто к лету подключился. Бывает же такое!

Отдал ей листочек, получил ожидаемое: «Вот же, Артём, можешь, когда хочешь». Ничего не ответил, взял скрипку и вышел из класса.

На улице сразу пошёл к этому садику, к табличке: хотелось найти такой ракурс, с которого опять увижу цветы. Так пройду мимо и будто бы ненароком взгляну. Смешное слово: как будто есть на свете какой-то «ненарок». А как ещё сказать? «Невзначай»? Ещё смешнее. В общем, ни с «ненароком», ни с «невзначаем» ничего не вышло: я просто вижу жёлтую табличку, и всё.

— Привет.

— Ой, привет!

Оказалось — Даша из параллельного класса. Никогда мы с ней не разговаривали, а тут вдруг сама подошла.

— Это твоя скрипка?

— Ну да.

— А ты что, в школе будешь где-то играть?

— Не, это я просто из музыкалки иду. Я инглиш переписывал.

Зачем я это сказал? Она теперь будет думать, что я тупой!

— А ты чего вечером в школе? — спросил я её.

— С баскетбола иду.

Точно, можно было и самому догадаться. И правда тупой.

— Ладно, пока! — сказала Даша. Вот и поговорили.

Я ещё посмотрел на табличку, а потом обернулся на Дашу. Мимо проезжала машина и осветила её фарами, и оказалось, что подошвы ботинок у неё ярко-жёлтые! Прямо удивительно — какой цвет!

— Даша! — крикнул я. Мне вдруг показалось, что я ей сейчас могу рассказать про табличку и золотошар. И она всё поймёт, с такими-то ботинками!

— Чего?

— А, нет, ничего, — глупо, конечно. Как бы я стал ей это объяснять? Но всё равно хорошо, что у неё такие жёлтые подошвы.

— Тёмыч, вот ты где! — Это прибежал Чижевский. — А я думал, ты меня не будешь ждать.

Я хотел ответить, что и не ждал, и даже не собирался. Но вместо этого просто пожал плечами, и мы неожиданно пошли с ним вместе в кафе — потому что там так зазывно горела жёлтая буква М, что невозможно пройти мимо.

— Что это у вас? — спросил охранник на входе.

— Автомат, — ответил Чижевский. Охранник дёрнулся.

— Да скрипка это, он врёт!

— Пошутил я, — испугался Чижевский.

— Плохая шутка, — ответил охранник, — достаём, показываем.

— Только можно сначала зайти? Тут холодно, — сказал я, — скрипку на морозе нельзя.

Охранник напрягся, и я уже хотел было не ходить ни в какое кафе, но он бы тогда точно решил, что у меня там что-то не то.

Пришлось открыть — он увидел мою скрипку и вдруг обрадовался:

— Настоящая? Ничего себе, я и не видел никогда! Можно потрогать?

Я кивнул, и он аккуратно погладил её по головке, как котёнка. Удивительно — оказался живой человек, кто бы мог подумать!

— Извини, — сказал потом Чижевский, — я не ожидал, что он так всерьёз.

— Да нормально всё, — ответил я, — всё в порядке.

И мы взяли по бургеру и картошке; а потом я его спросил, что он написал про зиму, а он ответил: про горные лыжи, конечно. Точно, они же уезжали кататься на лыжах; Родион и правда любит зиму. Ещё я спросил про Лукаса — и Родион стал мне показывать его в телефоне. В общем, нормально мы поболтали. И я потом шёл и думал, что совершенно не понимаю, что это такое было. Когда он сказал мне: «Ну и что?»

Пришёл домой — а мама там перебирает вещи, какие нам уже не нужны, их можно куда-то там отдать. И мою любимую жёлтую куртку уже отложила.

— Ты из неё вырос, — говорит.

А мне вдруг так жалко стало эту куртку. Ну чего я, правда, так быстро расту? Любимая куртка была!

— Не отдавай пока, — говорю.

На следующий день даже специально в ней в школу пошёл, хотя и холодно. Хорошо, что мама уже в своём зуме сидела и не видела, как я выходил. А мне так жёлтого цвета захотелось! Прямо невозможно!

Руки торчали из рукавов, я плечи поднял, но всё равно холодно. Зато цвет греет. А у самой школы я встретил Дашу, и она со мной поздоровалась! Не знаю: это глупо, что я в такой маленькой куртке был, или нет? Зато у Даши жёлтые подошвы!

Я потом в школе специально старался мимо их класса пройти, на неё смотрел и думал: вот, я знаю, что у неё жёлтые подошвы, хотя она сейчас и в другой обуви, сменной. Это как тайный золотошар. В общем, я так ходил и тихонько радовался: и своей жёлтой куртке в гардеробе, и её жёлтым подошвам там же. И всё ждал шестого урока, английского. С одной стороны, интересно, что мне поставят за эту работу, за зиму. Вернее, за лето. А с другой — хотелось посмотреть из окна, как там, у ворот детского садика, мои цветы.

Ну чего, вот так ходил, ходил и доходился. Я совершенно не собирался подслушивать чужие разговоры, просто так вышло.

— …А тут она мне такая и говорит: «А мне какое дело до этого?» Ну ты представляешь?! Как так можно?!

Это были девочки из Дашиного класса, я их не знаю. И одна ещё спросила:

— Не поняла, это кто тебе сказал?

— Да Дашка же Неверова!

У меня снова было такое чувство, будто я ударился о стекло. Только не лбом, а всей грудью налетел, солнечным сплетением. То есть Даша могла такое сказать? Ну, может, я не понял, не так услышал… Я же не знаю, что за ситуация у них была. Но как так можно сказать: «А мне какое дело?» Мне на тебя наплевать, мне всё равно?

Пошёл на инглиш как ушибленный. И в окне ничего такого не увидел — просто табличка «Осторожно, дети». Я бы даже повесил «Осторожно, люди». Прямо на въезде в город. На подлёте к нашей планете. Хотя чего такого, ничего ведь не случилось. Просто я псих.

Жёлтая куртка меня не спасла. Рукава короткие — надо отдавать, точно. И даже четвёрка по английскому забылась, как будто я не мечтал о ней ещё вчера.

Вечером надо было на скрипке заниматься, но это оказалось невозможно. Звука нет, и как-то скучно. Всё скучно.

— Федя? — спросил я. Я редко о чём-то спрашиваю брата, но тут важно.

— А? — Федя вытащил один наушник.

— Слушай, бывает такое: ты говоришь человеку что-то важное, а он тебе отвечает: «Мне всё равно»?

Федя отложил телефон и вытащил второй наушник тоже. У меня очень странный брат: он сначала думает, а потом говорит. Я в своей жизни больше не встречал таких людей.

— Слушай, — сказал он наконец, — такое, конечно, бывает. Но вообще это свинство.

— Вот и я думаю, — сказал я.

— Хочешь мандарин?

Я кивнул.

— На кухне возьми. И мне заодно прихвати.

Ну что это! Я опять попался, как маленький. Пришлось тащиться на кухню, но мандарины были вкусные. Федя зажевал свой целиком, потом выплюнул косточки в кулак и добавил:

— Только ещё вот что. Каждый человек имеет право на ошибку. Понял?

Я опять кивнул. И странно: мне почему-то стало легче. Наверное, мандарины так действуют, хоть они и не жёлтые.

— Ты чего? — спросил меня Родион.

— Ничего, а что?

— Странный какой-то весь день ходишь.

Если бы Родион был мне друг, то я бы ему рассказал про Дашу. Или хотя бы попытался. Но он… Хотя я уже не понимаю. Он же спрашивает, как у меня дела. Значит, ему не плевать?

— Слушай, — сказал я, — а ты не знаешь, как у Даши фамилия?

— У какой Даши?

— Из «бэшек».

— А-а… Там, по-моему, две Даши, — ответил Родион. — Но фамилий не знаю.

Две Даши. То есть ненулевая вероятность… Да что там ненулевая, целых пятьдесят процентов!

Мы идём на историю, это кабинет «бэшек», у них как раз историчка классная. А у них там рисунки в классе развешаны, даже странно — вроде бы мы давно уже не начальная школа, а класс будто детский. И прямо над моей партой я вижу такой рисунок: угол деревенского дома с окошком, с синими наличниками. А рядом — золотые шары. Как раз вот эти мои цветы, а за ними небо. Синее-синее, на самом деле такого не бывает. Или как раз бывает, я просто забыл?

И я не помню: этот рисунок только сейчас повесили или он тут давно, а я заметил только сейчас? Я вообще многое пропускаю, не вижу. А потом мне говорят: да это всегда так было! А я и не помню. Я вдруг понял, что со вчерашнего дня плохо воспринимаю цвета. А сейчас опять увидел — ярко-жёлтый. Потому что рисунок был подписан: «Поленова Д.» «Д.» — это ведь Даша? Так! Даша, у которой жёлтые подошвы, — Неверова или Поленова? Могла она сказать другой девочке: «А мне какое дело?» А вот эти золотые шары могла нарисовать? Только бы это было её… Она же любит жёлтый!

Не помню совершенно, что на истории было. Сидел, строил какие-то конспиративные планы, как у исторички выведать Дашину фамилию, в каком школьном чате посмотреть… Но мне повезло. После урока, пока я никак не мог собрать рюкзак, в класс зашла сама Даша. И посмотрела прямо на меня, и тогда я спросил:

— Это твой рисунок?

— Не, — помотала она головой, — это Динки Поленовой. Она вообще хорошо рисует, а я не умею.

Я как будто сначала нырнул куда-то глубоко, но сразу же и вынырнул. Она не Поленова, но ведь и не факт, что Неверова? У них две Даши? Да сколько уже можно об этом думать! Устал я.

— Даш! А у тебя какая фамилия вообще?

— Чего? Пеночкина, — ответила она. — А тебе зачем?

Дальше я просто наблюдал, как в мир возвращались цвета. Вокруг этих золотых шаров неизвестной мне Динки Поленовой. Прямо как в кино.

— Пеночка — это птица такая?

— Да, — ответила Даша, — зелёненькая. А иногда жёлтая бывает.

Я даже не думал, что так люблю птиц. И мне тут же ужасно захотелось есть, и я побежал в буфет — они уже закрываются, но вдруг успею? Успел. В очереди два человека, я достал телефон. А там сообщение от Чижевского.

«Неверова и Пеночкина».

Что? Я сначала не понял, откуда он знает!..

И тут вспомнил: я же сам его спросил про фамилию. И вот он как-то узнал и ответил. Не забыл и даже не стал подкалывать — просто взял и ответил. Странный он всё же. А чего тогда было на прошлой неделе?.. «Человек имеет право на ошибку», — сказал мне Федя. Наверное, да. Мало ли чего я сам тоже могу ляпнуть не подумав. Кто-то, может, тоже на меня обижается.

Я хотел пирожок с яблоками, но их не осталось. И поэтому я купил просто чипсы — обычно их в школе не продают, а тут почему-то были. И оказалось — очень кстати. Потому что мы вышли из школы втроём — с Дашей и Чижевским. И я подумал, что чиж — тоже жёлтая птица, везёт мне на маленьких жёлтых птиц. И я шёл и рассказывал им про золотошар — как я его увидел там, на табличке. И как только я сказал «золотошар», Родион тоже вспомнил про дачу в тот день. А Даша сказала, что у неё тоже растут такие цветы, только в городе, у бабушки возле дома. И что Лукас их пытается грызть, а ему не дают…

— Стоп, — не поняли мы с Родионом, — откуда у тебя Лукас?

— Это моя собака, — ответила Даша, и это было очень смешно.

Потому что таких совпадений не бывает. Но бывает же!

…А когда я пришёл домой, то увидел Федю за швейной машинкой.

— Федя? Ты чего делаешь?!

Нет, я всё понимаю. Но шить! Я же говорю: таких людей, как мой брат, не бывает. Откуда он умеет?..

— Я чехол шью, смотри, — показал он мне. — Мне мама раскроила, а я шью. Ты говорил, тебя часто на улице останавливают со скрипкой, проверяют?

— Да, есть такое, — сказал я, и Федя объяснил:

— Я подумал: это оттого, что у тебя футляр чёрный. Давай просто в качестве эксперимента попробуем: я тебе сошью жёлтый чехол, и сравним, как жизнь изменится.

Как это вообще ему в голову пришло? И тут я увидел, из чего он шьёт.

— Ты что… Это же моя куртка была! Ты что!

— Ну так ты вырос из неё. Зато она тебе ещё послужит, если всё получится, да? Это меня друг научил, гитарист. У него раньше был чёрный футляр — и тоже всё время останавливали. А купил ярко-зелёный — и стало лучше. Сразу!

…Вечером я иду в музыкалку с жёлтым чехлом. Он получился какой-то кривой, но на скрипичный футляр налез и в качестве эксперимента подойдёт. Прохожу мимо полицейского. Что-то их много стало на улицах — обычно я стараюсь обходить, но тут специально иду к нему — эксперимент же. Он на меня посмотрел. Увидел скрипку — и… ничего не сказал. Я пока не знаю, считать ли эксперимент успешным. Один человек — это ещё ничего, это только начало. Но, может, Федя прав — цвет работает? Может, в нашем мире просто не хватает жёлтого цвета? И мы просто добавили его, совсем чуть-чуть. Наверное, скоро всё станет немного лучше, потому что скоро весна. Надо только узнать, можно ли посадить возле дома золотошар.

Лариса Романовская. Планета Платон

У меня новая куртка, оранжевая. Мама не хотела её заказывать, написала: «Ты в ней будешь как дворник». Я сначала отправила грустную панду, а потом догадалась. Ответила голосовым, что дворники ходят в оранжевом для безопасности, чтобы их водители видели. Значит, я буду в тёплой куртке и в безопасности одновременно. Мама прислала кошку, которая машет лапой, подпись: «Ладно, уговорила».

Мне оранжевый очень нравится. Когда я вижу что-нибудь оранжевое, я улыбаюсь и даже могу подпрыгнуть. Мне кажется, оранжевый — это цвет моей силы.

И вчера вечером куртку привезли, она была мне в самый раз. И она такая оранжевая-оранжевая, лучше, чем на фото, мама сказала: «Сочная».

Ну вот, я сегодня в школу в новой куртке пришла. Только утром её никто не видел. Я из нашего класса была самая последняя, потому что форму на физру забыла и бежала за ней домой, а потом бежала снова в школу… Мне кажется, куртка мне помогала бежать быстрее. Я неслась, я летела… Я была вся такая оранжевая и стремительная, но меня никто не видел.

А на продлёнке мы собрались гулять. В раздевалке Платон сразу сказал:

— У Арины куртка оранжевая! Арина — морковка!

Платон — дурак, но это все давно знают. Поэтому я сказала только о важном:

— Я не морковка. Я — морква. У меня есть суперботва!

Надела куртку и подпрыгнула! Почти налетела на Платона, и ещё головой о вешалку. На вешалке был комбинезон Насти, он свалился. И Настя сразу пошла жаловаться Дарье Михайловне, что мы толкаемся и дерёмся. А мы напрыгивали и смеялись. Дарья Михайловна меня поймала за капюшон, а Платона за рукав. И мне сказала:

— Брысь отсюда, тигра рыжая!

Она меня так назвала тоже из-за куртки, я догадалась!

— Я не тигра. Я морква! Я всегда права.

А тогда Платон закричал:

— А я — огурец. Вам всем придёт крантец!

— Платон! Ещё раз такое услышу — сразу маме напишу…

Мы с Платоном первые убежали из раздевалки.

Продлёнка вторых классов гуляет за школой, где стадион. Сейчас стадион в снегу. Снег плохо лепится, но в нём хорошо валяться. Надо разбежаться и подпрыгнуть, а потом упасть и вертеться с боку на бок. Снег налипает, хоть и совсем немного… Я уже знала, что я снеговик и что прямо сейчас меня лепят.

— Морква! Давай дальше играть?

Платон дёрнул меня за капюшон. Он всех так дёргает, чтобы с ним играли. Иногда ему сразу кричат: «Платон, ну отстань, мы с тобой не будем играть!» Но я хотела быть суперморквой, валяться в снегу и кричать так, чтобы снежинки попадали прямо в горло.

Платон сказал, что надо лечь в укрытие, потому что у нас на планете водятся чудовища и хищники. Они едят моркву. И огурцы тоже едят. Давид сказал, что он не хочет быть хищным чудовищем. Они с Матвеем прыгали с большого сугроба. Они не знали, что на самом деле они — чудовища. Мы от них хорошо спрятались. Матвей с Давидом вообще не знали, что нас надо искать…

А Настя и Есения нас нашли. Настя сказала:

— Арина! А ты чего с Платоном? Ты совсем, что ли, ку-ку?

Платон вскочил. Он на Настю наброситься решил! Дурак! Нас с ним сейчас чудовища увидят и сожрут!

И я схватила Платона за капюшон. Он сразу сжал зубы и сам стал похож на хищника. А потом сказал:

— Да, я понял, понял, нельзя вылезать из засады!

И надвинул капюшон так, чтобы не видеть Настю и Есению.

Тогда Есения Настю обняла и зашептала и захихикала. А Настя нам сказала:

— Вы ведь простудитесь! На снегу нельзя лежать!

А мы лежим не на снегу, мы вообще на другой планете. И Насти с Есенией тут нет. Я тоже надвинула капюшон. Стало теплее и оранжевее! И я теперь видела только снег и немного Платона! Он больше не скалил зубы!

Вдруг зажглись фонари. Снег на футбольном поле сразу стал оранжевым, как на нашей планете. К нам подошла Дарья Михайловна.

— Вы ведь простудитесь! На снегу нельзя лежать!

Она это сказала совсем как Настя, было очень смешно. Я смеялась и смотрела на Платона, а он тоже смеялся. Он всегда так смеётся, очень тоненько, будто собака воет. И сейчас тоже тоненько смеялся, но у него сейчас было не жалобно, а нормально. Потому что Дарья Михайловна правда смешно сказала. Я у Дарьи Михайловны спросила, а когда уже будет четыре.

— Через пять минут! Кто на продлёнке до четырёх, может брать свои вещи и идти к воротам! Кто до шести, переодевается и идёт наверх в мой кабинет!

— А я сегодня до шести? — спросил Платон.

— Сейчас посмотрю. Платон, Давид и Есения — до шести. Арина, Настя и Матвей — до четырёх!

Платон вздохнул и взял меня за рукав:

— Морква, я завтра тоже буду морквой. Я попрошу, чтобы мне сегодня тоже такую оранжевую куртку купили.

— А если не купят, то… Я придумала, придумала! Я буду суперморква, а ты — суперботва!

Платон подпрыгнул и закричал:

— На дворе трава, на траве морква, у морквы ботва! Ура!

Он держал меня варежками за варежки, поэтому я прыгала вместе с ним. Легко и высоко!

— Ура! Морква!

— Ура! Ботва!

Платон кричал на всю нашу оранжевую планету. От футбольных ворот до сугробов у забора. Потом его Дарья Михайловна загнала в раздевалку.

Настя обнималась с Есенией на прощание. Хищный Давид вылез из сугроба и побежал в раздевалку. Хищный Матвей забрал рюкзак с крыльца и пошёл домой, а на самом деле на детскую площадку. Планета опустела. Суперморква Арина полетела к маме.

На следующее утро Платон ждал меня в раздевалке. Сидел на скамейке под вешалками, его все задевали куртками и рюкзаками. А он отпихивался и ругался, а потом увидел меня и закричал:

— Арина! Арина! Мне такую же куртку не купили пока! Зато смотри, что у меня есть!

У Платона в руке что-то было. Я сперва думала, что телефончик маленький, потому что Платон так внимательно в него смотрел, а там что-то другое! Настя сразу спросила: а чего там у него? А он сказал, что это не ей, и стал отмахиваться. И Настя пошла жаловаться, что он опять пихается. А я подошла поближе.

У Платона в руке был мандарин. И всё?

— Ты смотри, смотри! Ура, морква, правда? Ты думаешь, это обычный мандарин, да?

Я уже поняла, что это вообще не мандарин. Это сквиш. Такая игрушка-антистресс. Его сдавливают, а он распрямляется. Сквиши разные бывают. У меня дома есть два сквиша: рыбка и тортик. Если мою рыбку сильно сжать, она потом из руки выпрыгивает, как живая. А у Матвея есть бурундук в дупле. На дупло нажимаешь — бурундук вылезает. Когда мне подарят двести рублей, я себе тоже такого куплю. Бурундук — это интересно.

А у Платона просто сквиш-мандарин. Ну и чего?

— Арина, а ты знаешь, что это наша планета?

Я почти забыла, как мы вчера играли на продлёнке. Я даже удивилась, что Платон меня специально ждёт.

— А, ну ладно, хорошо.

И я стала снимать куртку.

— И всё? Просто «хорошо»? Это же наша планета! Хочешь, я тебе покажу, где на ней я и где ты?

Зазвенел первый звонок. Сейчас будет окружающий мир.

— Арина, хочешь посмотреть?

Платон сложил ладони ковшиком, будто хотел из них попить. Только в его ладонях была не вода, а сквиш-мандарин. Сквиш немножко крутился… Наверное, Платон его незаметно подталкивал большими пальцами.

— Вот здесь вот я и ты, а вот здесь вот мы вчера видели чудовищ!

Я наклонилась и посмотрела. Большие пальцы Платона лежали на указательных. Сквиш крутился сам по себе.

— Он на магните, да?

— Нет, ты чего! Это же наша планета. Если ты дотронешься, ты на ней окажешься. Все будут думать, что ты здесь, а ты будешь там. Я так вчера вечером уже делал. Я могу туда ещё раз попасть, вместе с тобой! Хочешь?

Я могла попасть на оранжевую планету, а могла пойти на окружающий мир.

— Ну ладно, хочу!

Я протянула руку…

Всё стало яркое-яркое. Как будто вокруг зажгли сто пятьсот миллионов тысяч бенгальских огней. Я ничего не могла разглядеть. Искры, звёзды, вспышки… А потом перед глазами запрыгали оранжевые пятна. А потом они закончились. И я наконец огляделась и прислушалась.

Тут было очень тихо. Не так тихо, как в нашей раздевалке, когда уже урок идёт, а мне ещё надо переобуться, всё повесить и бежать… Тихо, как у нас дома утром в воскресенье. И так же тепло. И мне сразу стало хорошо. Тоже как в воскресенье утром на кухне, когда солнце отражается в соседнем доме и он от этого не белый, а оранжевый. И облака тоже оранжевые. И можно поднять руки, поймать лучи и стать оранжевой Ариной. Тут всё было именно таким. Тёплым, мягким, солнечным… Ярким и оранжево-прозрачным, как апельсиновый мармелад.

Мы с Платоном стояли на поляне. Раньше вокруг нас были вешалки, а теперь там росли высокие оранжевые цветы. Целый лес оранжевых цветов!

— Ты как это сделал?

— Это не я. Деревья растут во все стороны, потому что тут солнце светит везде. Тоже со всех сторон!

Можно подумать, я Платона про окружающий мир спрашивала! Я не поняла, как мы вообще сюда попали, а он про растения!

— Самый умный, да?

— Конечно.

Я ногой топнула. А тут вместо земли был батут, и я подлетела вверх!

— Ух ты!

Ну и логично! Если эта планета на самом деле сквиш, она и должна быть прыгучей. Очень прыгучей.

— Это ты сам придумал? Ну Платон, ну скажи!

— Ну я же говорил, что я самый умный! Ура, морква?

— Ура, ботва!

Мы прыгали, прыгали. То каждый сам по себе, то вместе за руки! Когда мы подпрыгивали, то за огромными оранжевыми цветами были видны такие же огромные оранжевые цветы! А за ними тёплое оранжевое море. Такое прозрачное, что можно, пока прыгаешь, увидеть рыб! Море было оранжевым, как газировка, а рыбы — оранжевыми, как апельсиновые корочки.

— Ура, морква! Ура, ботва! Да, Арина?

— Да!

Мы прыгали, прыгали. А потом Платон чихнул, прямо в воздухе! И потом чихнул ещё два раза. Хорошо, что не на меня! Мы опустились. И земля сразу стала твёрже, не как батут, а как пол в нашем спортзале. Я встала, подошла к оранжевому цветку, оторвала нижний листик. Он был размером с мою руку. Из такого листика получился не носовой платок, а носовая наволочка! А на ощупь листик был мягкий и пах так здорово… В школе так вообще ничего не может пахнуть. Только дома, когда мама приносит бельё с балкона…

— Чихай сюда!

Платон пожал плечами, но листик взял.

Мы сидели на оранжевой земле, она была тёплая и мягкая, как диванная подушка. Я у Платона спросила:

— Чувствуешь, как пахнет?

Он ответил, но я не расслышала…

— Вы зачем симметрию нарушаете?

Я не поняла, кто это сказал! Такой голос строгий! Но не как у Дарьи Михайловны, вообще не как у взрослого. Я оглянулась. Думала, тут будет кто-нибудь вроде Есении, или Матвея, или Давида. Кто-то вроде нас с Платоном. Но это был просто голос… Без человека. Мы вместе у него спросили:

— Ты кто?

Голос сказал уже не так строго:

— Я тут самая… самый главный!

И тут я его заметила. Мы с Платоном сейчас сидели на земле, а между нами катался оранжевый шарик. Голос шёл из него, как из мобильника на громкой связи. Я спросила:

— А как тебя зовут?

Платон меня перебил:

— Самый главный, это ты нам так звонишь?

Он ответил, но я не расслышала. Платон опять чихнул. Уже в листик. Я разглядывала оранжевый шарик… Он был как сквиш-мандарин, но совсем прыгучий. Он разумный, он не фрукт. Он живой! И он снова сказал, что он здесь главный!

— Вы зачем нарушили симметрию?

— Это не я, это Арина!

Ничего себе! Я думала, Платон меня защищать будет. Я же о нём заботилась. А он вот так! И я сказала:

— Да ладно, один листик всего! Тебе что, жалко?

Главный Оранжевый запрыгал, будто по нему ладонью сильно хлопали.

— А если все сорвут? Что тогда останется…

Я хотела сказать, что тогда я больше не буду и вообще я не знала. Но Главный подпрыгнул высоко-высоко, а потом вообще улетел. Раз — и всё. Я спросила:

— Это он куда? Жаловаться?

Платон на меня смотрел и сопел… Даже почти свистел! У него были кулаки сжаты и зубы оскалены!

— Ой! Ты чего?

— Арина! Ты почему меня не слушаешься на моей планете? Это я её придумал!

Он с ума сошёл?

— Я же, я!

— Нет, я!

Платон вскочил и затопал ногами… Я тоже вскочила! Земля больше не подпрыгивала! Она вообще была обычной, как пол в раздевалке! А цветы шуршали, качались. Листья хлопали, как бельё на балконе. Полянка будто стала меньше, сжималась от каждого нашего крика!

— Арина, уходи с моей планеты!

— Она не твоя!

— Моя! И я тебе запрещаю тут быть! Ты поняла?

— Ну и сиди тут, как муха в куче!

У меня перед глазами плыли оранжевые пятна. Наверное, на нашей планете слёзы всегда оранжевые, если они от злости! На нашей!

Я уходила с планеты, навсегда… А ведь там осталось огромное тёплое море! И в нём ходили рыбы. Прямо по дну! Мне кажется, у них были ноги. А ещё они были очень умные! И я об этом больше никогда не узнаю!

— Дарья Михайловна, а я говорила, что Платон с Ариной в раздевалке прячутся!

Это была Настя. У неё голос, как у Главного Оранжевого!

Я с Платоном больше не разговаривала. Я на него иногда смотрела. И оказывалось, что Платон на меня тоже смотрит. А потом был диктант, и надо было смотреть в свою тетрадь, не отвлекаться. А потом я прошла уровень, который не могла пройти с понедельника… А потом мы на продлёнке возвращались в класс с обеда. Платон самый первый, я самая последняя. И я вдруг заметила… Оранжевый сквиш-мандарин катился по лестнице. Будто специально ко мне! Я его схватила и сунула в карман. Я только потом поняла, что именно сделала. Что это вообще чужое. Догадалась, что это Платон потерял… Из кармана, наверное, выронил. Ну и ладно. Мы сейчас пойдём за школу на стадион, и я там спрячусь. На оранжевую планету. Главное — не думать, что у меня не получится. Получится!

И получилось! Я туда попала! Сама! Снова были искры, а потом тёплый оранжевый свет и тишина. И сквозь высокие оранжевые цветы било тёплое солнце. Земля больше не пружинила, но всё равно пахла тёплым летним батутом.

Мне было хорошо. Только не совсем. Так бывает дома, когда мама спрашивает про домашку, а я ей пишу, что на продлёнке всё сделала, или когда я на продлёнке говорю, что буду дома всё делать с репетитором. У меня нет никакого репетитора, я вру… И сейчас я тоже вру… Хотя ничего никому не говорю. Я просто пришла сюда играть без разрешения… То есть я пришла жить на планете. Я имею право. Мы же её вместе придумали… Нет, не придумали. Мы её открыли, я и Платон. Значит, мы оба имеем право тут жить.

Я решила, что пойду к оранжевому морю, посмотрю на рыб… Может, поговорю с ними, пусть они тоже скажут, что это моя планета! Мне кажется, цветы для меня немного расступались, было хорошо идти. Я была в куртке, но мне не было жарко. Только очень тихо… И телефона с собой не было, я бы маме фото отправила… Мне под ноги вдруг скакнул Главный Оранжевый! Запрыгал рядом!

— Эй… Ты!

Я даже не знала, он — живое существо или просто прыгающий мобильный телефон?

— Да, я…

— А как тебя зовут?

— А как ты хочешь меня назвать?

— Сейчас придумаю!

Шарик прыгал, прыгал, то исчезал, то снова появлялся. Он как-то неожиданно выпрыгивал, вдруг, откуда ни возьмись. Вдруг! Коротко и красиво! Такими и должны быть клички питомцев. У меня дома нет никаких зверей, но я заранее придумывала им разные клички.

— Вдруг!

И он подпрыгнул! Раз, два, выше меня…

Вдруг играл со мной! Как будто я была кошкой, а он — кошкиной игрушкой, например. И я за ним бежала, и подпрыгивала, и даже немного летела, и моя оранжевая куртка надувалась, а ветром с меня срывало капюшон.

— Оранжевая Арина летит над оранжевой планетой! Я лечу, потому что хочу! Вот!

Я летела, а впереди меня летел оранжевый Вдруг! Я к нему протягивала руку, а он отскакивал, и надо было лететь за ним. А если я не поворачивалась или не сразу понимала, куда это Вдруг делся, он тыкался мне в шею, или в коленку, или прямо в нос. Как собачка! Вот он я, хватай! И я протягивала руку, а он отлетал… А потом снова возвращался, будто звал за собой! Куда? На помощь Платону! Он так и кричал!

— Спасайте! Меня окружили хищные чудовища! Один Платон против трёх чудовищ! Спасайте!

Хищный Матвей и хищный Давид. И мелкая, но очень хищная Есения с очень хищными острыми когтями! Он их дёргал за руки, а они его отпихивали. А он снова наскакивал…

— Да отстань ты! Что ты ко всем лезешь!

— Сам зовёт играть, а потом обижается, как маленький!

— Дарья Михайловна, а скажите Платону, чтобы он от нас отстал!

То есть это не они нападали — они оборонялись. А он им кричал, что они чудовища! И что они его съедят! Немедленно! Вообще, Платон, конечно, противный. И пусть они все его едят! Мне не жалко…

Но оранжевый Вдруг сверкнул и кинулся к Платону. Платон его схватил, будто гранату. И стиснул. Из сквиша вдруг брызнули оранжевые лучи. Яркие, как свет фонарей. И кислые, как апельсиновый сок. И пахли они тоже как апельсиновый сок. Только это были лучи огненной лавы. Оранжевая планета пришла на помощь своим обитателям. Открывателям! Я им всем кричала, что это огненная лава. И Матвей схватился за горло, как будто его прожгло насквозь. А Давид закрывался рюкзаком, как щитом. А Есения убежала!

Мы их всех победили. Я, Платон и оранжевый шарик, которого зовут Вдруг. Платон сказал, что это очень хорошее имя. А потом спросил:

— Арина, хочешь, я тебе Вдруга подарю?

Мне послышалось «друга». А друзей дарить нельзя. Даже если с их помощью можно попасть на другую планету.

— Вот что вы опять все на снегу валяетесь? Хотите воспаление лёгких?

— Дарья Михайловна, а я не валялась! Это Платон нас ронял с Ариной!

— А Настя ябеда!

Я это сказала, а потом вспомнила, что у Насти голос как у Вдруга. И надо было узнать, всё ли у него нормально. Может, Вдругу вредно, когда его сжимают и из него горячей лавой брызгают?

— Вы чего опять? Симметрию нарушаете…

Шарик Вдруг вдруг стал расти, расти… Стал размером с Платона, потом с меня… А потом Вдруг щёлкнул… и раскрылся, как цветок… И оказалось, что он похож на Настю.

— Я вас придумал, а вы вредные… Уходите отсюда…

Я сказала:

— Мы не вредные.

Платон сказал:

— Я думал, что я всё придумал… А ты говоришь, что ты? Это как?

— Ну, мне на продлёнке… на планете было скучно… И я решила… Решил, что придумаю кого-нибудь… Жутиков каких-нибудь.

— Нет! Нет! — закричал Платон. — Мы не жутики, мы человеки!

— А для нашего мира все человеки как раз жутики. Только я хотела… хотел придумать таких, с которыми дружить можно. А вы вредные… Роняете и ссоритесь. И дерётесь! И меня играть не берёте!

— Мы берём!

Мы обняли Настю.

— Мы не хотим уходить.

— Мы хотим с тобой играть!

— Планета нам разрешила себя придумать!

— И мы здесь должны быть вместе.

И тут…

Тут зажглись фонари! И Дарья Михайловна сразу закричала с края футбольного поля:

— Кто на продлёнке до четырёх, может брать свои вещи и идти к воротам! Кто до шести, переодевается и идёт наверх в мой кабинет! Арина, отряхнись! Вся извозилась!

— А я сегодня до четырёх?

— Да, до четырёх! Платон, Давид, Есения — до шести! Настя, Матвей, Арина идут за своими вещами!

Я шла к крыльцу за рюкзаком. Платон и Настя шли сзади и водили ладонями по моей куртке. Снег стряхивали.

— Платон, Настя, смотрите! У меня на куртке теперь узор из грязи, как река… Как карта нашей планеты!

— Надо сфотографировать, а потом нанести названия городов! Какие у нас будут тут города?

Я хотела, чтобы Платон придумал город имени меня… Но я, вообще, сама так могу.

— Пусть один город будет Аррина. С двумя «р». А другой будет…

— А давай у Вдруга спросим? Пусть он решает!

— Ты спросишь или я?

— Можно вместе…

И тогда Вдруг нам ответил, что город Аррина — столица оранжевого мира. Но это вообще единственный город на его планете. Зато вся планета называется Платон. Я согласилась.

Валентина Дёгтева. Принцесса против!

Принцесса была чудо как хороша в лёгком платье цвета клубничного зефира. Кудри у неё были пышные, как облачко сахарной ваты. Щёчки румяные и пухлые, словно пончики с малиновой глазурью. На шее висели бусы из отборной клюквы в сахаре. А на макушке блестела крохотная карамельная корона, украшенная разноцветными шариками драже. Это была во всех отношениях аппетитная принцесса, ничего не скажешь.

Она вприпрыжку прогуливалась по пряничным дорожкам у подножия роскошного замка Марципан в королевстве Конфитюр, а вокруг, на клумбах из воздушного суфле, расцветали маслянистые кремовые розочки — одна слаще другой. В озёрах с вишнёвым сиропом плавали сахарные лебеди и мармеладные рыбки, а весь королевский сад был обнесён высокой оградой из пастилы. Воротами служили два витых кренделя.

Розовая заря разлила над замком свой розовый компот, и розовая-прерозовая принцесса бойко прыгала на одной ножке по розовым дорожкам в розовом саду. Туфельки у принцессы тоже были, конечно же, розовые, с хорошенькими розовенькими бантиками.

Сперва принцесса прыгала справа налево — скок, скок, скок! А потом слева направо — прыг, прыг, прыг!

Вдруг она остановилась… С удивлением пожала плечами и почесала нос. Свой очаровательный розовый носик. Посмотрела на часы на самой высокой башне, которая в замке звалась Миндальной, покачала головой и принялась прыгать снова — ещё выше!

Справа налево — скок, скок, скок!

Слева направо — прыг, прыг, прыг!

Это была ещё и невероятно спортивная принцесса. Каждый раз, взлетая над оградой, она прикладывала ко лбу ладошку и пристально вглядывалась в розовую даль. И, наконец, принялась нетерпеливо напевать под нос песенку:

Испокон веков на свете заведён закон:

Если где-то есть принцесса, будет и дракон!

Тра-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля…

Хрум! Хрясь! Раздался чудовищный треск! Всё королевство задрожало! Кто-то одним махом прогрыз дыру в ограде из пастилы…

— Ну наконец-то! Вот и вы, господин Дракон! И сколько же вас прикажете ждать?!

Раздвинулись заросли ирисок и тянучек, и из кустов показалась громадная драконья физиономия… Это был дракон шикарного брусничного цвета. Некоторые чешуйки отливали рубиновым. Некоторые — пурпурным. А из разинутой пасти торчал гигантский розовый язык! Глаза вращались и наливались пунцовой краской… Из ноздрей валил густой багровый дым. Про зубы даже не будем и поминать — такие они были ужасные.

И эти зубы трижды щёлкнули — щёлк, щёлк, щёлк!

И крылья за спиной дракона хлопнули — хлоп, хлоп, хлоп!

— Фу, как вы ужасно надымили… Сразу видно: грубый невоспитанный зверь! Я с самого рассвета прогуливаюсь тут в своём лучшем розовом платье! Страшно узком платье, заметьте! И в этих ужасно неудобных леденцовых туфельках! Сами-то пробовали когда-нибудь втиснуть лапы в тесные туфли на каблуках?! Брожу от Миндальной башни до Персикового дворца и обратно, туда-сюда, туда и сюда по кругу, болтаюсь, как вишня в компоте! Вы вообще собираетесь меня похищать? — Принцесса упёрлась кулачками в бока и надула губы. — Ну что же вы молчите?!

Дракон мигом вспыхнул и стал ещё розовее — видимо, от стыда, что опоздал на важную встречу.

— Древнее пророчество Конфитюра, записанное яблочным повидлом в главной кондитерской книге государства, гласит, что вы, Свирепый Чудинг-Пудинг, похитите юную принцессу Тутти-Фрутти, любимую дочку короля Карамелло, сегодня в шестом часу утра, ещё до того, как проснётся стража и последняя песчинка сахарного песка в часах упадёт на дно! Забыли пророчество?

Дракон смущённо поскрёб землю лапой. А потом вздохнул — пуффф! пуффф! Мог и забыть — драконья память-то короткая…

— Чем же вы занимались? Может, лопали блинчики с джемом? И как вы после этого собираетесь слопать меня? Я, между прочим, калорийная принцесса, и вы будете страдать от тяжести в желудке! Рухнете в кисельное болото, не долетев до пещеры, — оно выйдет из берегов и затопит всё королевство… Вот и сказочке конец! А виноват кто? Тот, кто нарушает сказочные правила!

Свирепый Чудинг-Пудинг огорчённо пожал крыльями. И снова осторожно щёлкнул зубами — может быть, ещё можно всё исправить?

И выпустил робкое бледно-розовое облачко дыма…

И облизнулся.

И протянул к принцессе когтистые лапки…

— Не трогай меня немытыми лапами, чудовище! — вдруг воскликнула принцесса и одним прыжком ловко взлетела на клумбу. — Ты ещё не знаешь, с кем имеешь дело! Ведь я… не принцесса Тутти-Фрутти!

Дракон от удивления даже икнул. Как не принцесса Тутти-Фрутти? А кого же ему подсунули спозаранку? Хотя было в этой розовой кривляке с самого начала что-то подозрительное…

— Ты в ловушке, Свирепый Чудинг-Пудинг! Потому что на самом деле я… грозный Рыцарь Розарио!!!

И в тот же миг улетел в кусты пышный розовый парик…

А за ним — модное кружевное платье…

Разлетелась на мелкие осколки корона!

Шлёпнулись в вишнёвое озеро и вмиг потонули обе туфельки — плюх, плюх!

Перед Драконом стоял во всей красе…

…Юный, но грозный Рыцарь Розарио, в камзоле и панталонах, расшитых мелкими розочками, босиком и с мечом-леденцом в руке! Очень острым мечом, между прочим. Он решительно смахнул с лица остатки сахарной пудры:

— Да, я Рыцарь Розарио! Просто переоделся. Маскировка, военная хитрость! О древнем пророчестве я прочёл в газете «Жизнь в розовом свете»! Там же был портрет Тутти-Фрутти, прелестной, как бутон пиона, и я тут же влюбился! И решил во что бы то ни стало спасти принцессу-бедняжку и остановить дракона-сладкоежку! Ты не слопаешь её, как какое-нибудь пирожное с кремом! Она тебе не блинчик с сиропом! Не булочка с изюмом! И не сдобная плюшка! Ведь как поётся в песенке:

Испокон веков на свете заведён закон:

Если где-то есть принцесса, будет и дракон!

Но примчится храбрый рыцарь, в девушку влюблён,

Из дракона храбрый рыцарь сделает бекон!

Тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля-ля, сделает бекон!

Услышав страшное слово «бекон», дракон попятился в кусты…

— Я поймал тебя на живца, Чудинг-Пудинг! — не унимался Рыцарь Розарио, нападая. — Я опередил тебя, злодей! А теперь пощекочу пузико этим мечом! Сдавайся! Клянись на задних лапках, что прикусишь язык и больше никогда не посмеешь облизываться ни на одну сладкую принцессу! Иначе я отведу тебя к королю Карамелло в замок Марципан, а он навеки заточит тебя в холодное кислое фруктовое желе!

И дракон стал медленно приседать на задние лапки, слабо отмахиваясь передними… Кто же хочет в кислое желе! На драконе, если можно так сказать, не было лица — нельзя же так портить честным чудовищам аппетит ещё до завтрака! Да это вовсе не по сказочным правилам — вмешиваться в древние пророчества! А через минуту у дракона уже не было не только лица, но и головы… Но не потому, что грозный Розарио её отрубил, вовсе нет! Не настолько уж он был грозен, этот мальчишка.

А потому, что Дракон поднял лапки вверх, отстегнул несколько кнопок на шее и легко откинул голову назад. И оказалось, что под крышкой у него… просторная кабина. А в кабине, в кресле пилота, лихо управляя какими-то ручками и рычагами, восседает розовощёкий старик в короне из фольги и пышном воротнике из конфетных фантиков. Сам король Карамелло Пятнадцатый!

— Что, не ожидал? — расхохотался старикан. — А дракон-то игрушечный! Какую машинку мне мои придворные инженеры соорудили! Ха-ха-ха… Ты думал — Чудинг-Пудинг! А это робот! Пыхтит, дымит, как настоящий! А это ж я внутри! Маскировка! Славная шутка вышла! Блестящий фокус! Сюрпри-и-из!

— Вот так кекс… — прошептал Рыцарь Розарио, роняя меч-леденец. — Зачем же вы, ваше приторное величество, над храбрыми рыцарями шутки шутите? Это же не по сказочным правилам. Я с серьёзными намерениями… Я, может, к вашей сахарной дочке свататься желал… А выходит, пророчество липовое. И всё это… какая-то розовая чепуха!

— Это отчего же чепуха! — надулся король Карамелло. — И вовсе не чепуха, а испытание. Ты мне как ещё прикажешь женихов испытывать? Как проверить, что рыцарь-то моей дочки достоин! Что не побоится сразить дракона? Проявит храбрость и смекалку? Тем более что настоящих-то драконов в нашем королевстве днём с огнём не сыщешь, не любят они сладкое, все перебрались в соседнюю Пеперонию, где принцессы острые, с огоньком… А вот теперь я вижу — достойный ты парень, Розарио! Изобретательный! Ни секунды не сомневался, помчался малютку мою выручать, даже туфли неудобные на пятки натянул ради такого дела… Теперь-то моё отцовское сердце спокойно. Смело могу дочь за тебя отдать — и её сахарную ручку, и её пряничное сердечко. Гуляем свадьбу сейчас же! Сегодня в замке Марципан — великий праздник! Да что там, во всём Конфитюре!

Тут король дёрнул за рычаг, и из носа у механического дракона вылетело розовое облако конфетти. А на башнях замка сами собой распустились флаги и гирлянды из бумажных цветов, затрезвонили колокольчики. Вафельные пушки на крепостной стене выпустили в розовое небо залп разноцветного драже!

Дзынь! Бах! Дзынь! Бах!

— Как? — охнул Розарио. — Сейчас же свадьбу? Так сразу? А можно мне хоть одним глазком сперва на вашу принцессу Тутти-Фрутти поглядеть, я же её только на фотографии в газете и видел… А фотография мутная. Всё-таки как-то боязно. Одно дело — разок спасти, другое — жениться лет на триста вперёд! И доспехи парадные я дома оставил. И шлем. И сапоги. И галстук!

Но короля Карамелло уже было не остановить:

— Эй, придворный повар! Ввозите свадебный торт! — вопил он, подбрасывая в воздух корону. — Тридцать три слоя безе! Столько же белого шоколада! Три этажа суфле! Вагон орехов! Тонна повидла! И кремовая роза ручной работы с тысячью лепестков! И великанская засахаренная вишенка на макушке! Пусть все знают, что король Карамелло умеет веселиться! Это не то что у них там в какой-нибудь Пеперонии, где все лопают одни сосиски с горчицей. У нас жизнь славная — потому что сладкая! А кто со мной веселиться не желает, того я в кислое желе посажу…

В ту же минуту усатый придворный повар, розовый от натуги, вкатил на садовую дорожку розовую тележку, на которой возвышался гигантский розовый торт в блёстках. Ах, какой вкусный аромат! Ваниль, карамель, кардамон и миндаль… Рыцарь Розарио даже принялся чихать.

— Итак, торт на месте. Жених на месте, счастливый отец, то есть я, тоже тут… — объявил король Карамелло. — Осталось отыскать невесту, и можно запускать гостей. А где же наша невеста?

— Действительно… — утёр нос Розарио. — Где невеста? Где Тутти-Фрутти, из-за которой заварился весь этот компот? Надеюсь, мне не придётся есть этот торт в одиночку. Я не выдержу, честное слово! Тут нужно целое стадо розовых слонов — и то ещё половина торта останется.

— Где Тутти-Фрутти? Где дочь моя?! — сердито фыркнул король Карамелло. — Вечно она опаздывает, капризная девчонка! Небось опять выбирает из сотни розовых платьев самое розовое! И из тысячи флакончиков розовой воды — самый душистый! Ох уж мне эти принцессы! Вертихвостки! Знаю я их!

— Совсем вы не знаете принцесс, батюшка! — раздался звонкий голосок с высоты. С высоты невероятного свадебного торта… Торт тоже оказался с сюрпризом. Под кремовой розой с тысячью лепестков скрывался потайной люк — и вот крышка откинулась, а из торта выскочила принцесса Тутти-Фрутти во всём своём великолепии: но не в пышном розовом платье, а в удобном розовом комбинезоне и розовых кедах.

— Дочь моя! Ты нарушаешь сказочные правила! — ахнул король Карамелло. — Разве так подобает вести себя принцессам в день своей свадьбы?

— Не я первая, не я последняя… — махнула рукой принцесса. — В этой сказке все нарушают правила, подумаешь. А знаешь почему, папочка? Потому что розовый сироп, если пить его каждый день на завтрак, обед и ужин, не может не надоесть! Захочется добавить в него чуточку… перца! И одинаковые сказки тоже рано или поздно наскучат. Торт, свадьба, и жили они долго и счастливо… А с чего вы взяли, что я собираюсь замуж за этого рыцаря? А если принцесса против? А если я не хочу?

Рыцарь Розарио выдохнул с облегчением — нет, принцесса, конечно, симпатичная, но уж больно шумная семейка… И зачем он только ввязался в эту сказку!

А король Карамелло, наоборот, забегал туда-сюда по лужайке, почёсывая лысину под короной:

— Как принцесса против? Разве принцесса может быть против? Чем же тебе не нравится этот рыцарь, доченька? У нас в королевстве, честно сказать, их и так немного! Все остальные удрали в Пеперонию за сосисками с горчицей. Мы это пророчество про дракона каждую неделю во всех газетах печатаем, только дату меняем, и хоть бы раз кто пришёл… Этот первый! Такой отважный, такой симпатичный! Такой мозговитый. Он мне сразу понравился…

— Вот если он, папочка, вам понравился, — встала принцесса руки в боки, — то и берите его себе сами. Хоть в садовники, хоть в генералы.

— В генералы согласен! — успел выкрикнуть рыцарь Розарио. — Девчонка дело говорит!

— А я… уже выбрала другого. Мне нравится разбойник Гранато! Не хочу ни принца, ни рыцаря. И всей этой розовой чепухи. Хочу сбежать с разбойником!

— Воды… То есть сиропа… Розового сиропа! — застонал король Карамелло, падая на клумбу с помадками. — Мне что-то горько… Мне что-то кисло… Невыносимо остро во рту… Мне дурно! Какой ещё разбойник? Доченька, это шпионы из Пеперонии заперчили тебе мозги, да? Разбойники ужасны! Они едят страшные вещи — солёные огурцы и, подумать только, селёдку! С чесноком и луком! Б-е-е-е… Крутит живот от одной только мысли! А ещё они грабят моих подданных и снимают с них последние розовые штанишки! О-о-о…

— Не переживай так, папочка, — покачала кудрявой головой принцесса Тутти-Фрутти. — Гранато — бывший разбойник! Я его уже перевоспитала. Мы не будем грабить, а откроем бродячий цирк и станем странствовать по свету, показывать трюки. Повидаем разные королевства! Лимонтию, Бургербург, Сметандию, Брокколино… Ах, не жизнь, а ассорти! Всегда мечтала о таком.

— Вот так всегда… Кормишь-кормишь её отборными пирожными с розовым кремом… — рыдал Карамелло, утирая слёзы помятой короной. — А она мечтает об ассорти! И о селёдке с огурца-а-а-ами… Рыцарь Розарио, сделайте же что-нибудь! Остановите глупышку принцессу.

Но рыцарь и пошевелиться не успел, как…

— Ни с места! — раздался решительный бас, и усатый повар, что привёз гигантский торт, резко сорвал с себя колпак и фартук. Лопатка для торта в его руках превратилась в грозное оружие. — Сюрприз! Перед вами разбойник Гранато! Просто переоделся. Маскировка, разбойничья хитрость. И я сейчас же увожу принцессу Тутти-Фрутти с собой! Таков был наш хулиганский план. Прощайте, папочка король! Не переживайте, мы будем присылать вам открытки из каждого королевства, которое посетим с гастролями. Вы ещё о нас услышите.

И, вложив два пальца в рот, Гранато громко-прегромко свистнул. Тут же прискакала пара превосходных пряничных коней — расписных, с глазами из изюма, глазированными копытами и розовыми гривами… Гранато стремительно впряг их в повозку и оседлал того, что покрупнее.

— Не вздумайте нас преследовать, король пирожных! Я буду отстреливаться чесноком и луком! Ха-ха-ха!

Кони рванули вскачь, опрокинув узорные ворота…

А за ними, как огромная карета, помчался по большой дороге сладкий свадебный торт… Розовый крем летел во все стороны. В торте сидела принцесса и лихо подгоняла скакунов:

— Быстрее! Ещё быстрее! Навстречу приключениям! Прощай, сладкая жизнь!

— Навстречу огорчениям! Сколько слёз ты прольёшь от этого лука! Стой, дочь моя, стой! — в последний раз отчаянно выкрикнул король и выхватил из кармана панталон большой игрушечный пистолет. Он хотел метко выстрелить засахаренным орехом и перебить колесо повозки, чтобы задержать беглецов, но… Из пистолета вылетели лишь розовые пузыри.

Бульк! Бульк!

И потекло что-то липкое…

Шмяк.

— Что за розовая чепуха? — удивился Карамелло и потряс пистолет.

— Я заранее зарядила пистолет клюквенным киселём! — раздался голосок принцессы уже где-то на розовом горизонте. — Я знала, папочка, что ты будешь сердиться! Но со мной всё будет хорошо-о-о… В конце концов, у тебя ещё целых двенадцать дочерей, стоит ли так пережива-а-а-ать!

— И правда… — устало выдохнул король. — Двенадцать. Тутти-Фрутти была тринадцатая. А ещё Сюси-Муси, Муси-Пуси, Люси-Дуси… Ох! Пойдёмте, генерал Розарио. Без вас мне не управиться. Если каждая из моих дочерей пожелает сбежать с разбойником, то никаких разбойников в королевстве не хватит!

— Но есть ещё художники, поэты, музыканты… — пожал плечами Розарио, беря старого короля под руку. — Учёные, изобретатели, сапожники и ткачи, учителя и врачи, сантехники, в конце концов…

— И не говорите! — махнул рукой огорчённый король. — Безобразие! Как было просто раньше в сказках: рыцари, принцессы, драконы, короли. И всё, всё. А что теперь? Выдумали, понимаешь ли, ассорти!

— А ещё теперь принцесса может и вовсе не захотеть с кем-то сбегать… — задумался вдруг молодой Розарио. — А сама может стать хоть капитаном корабля, хоть космонавтом. Хоть директором зоопарка! Хоть даже, подумать только, кузнецом или пилотом воздушного шара…

— Ой, молчите, друг мой, лучше молчите… — высморкался король в платочек из розового шёлка. — Сказочные правила меняются на глазах, и старый король Карамелло за ними не поспевает. Давайте лучше скоротаем вечерок в моём замке Марципан за стаканчиком клубничного киселя и сахарными шахматами. У меня, знаете ли, есть чудесные шахматы: с одной стороны — из белого сахара, а с другой — из коричневого… И больше никаких девчонок сегодня!

— Согласен, ваше величество! — подхватил Розарио. И щёлкнул босыми пятками.

— Объявляю сказочке конец!

С этими словами король Карамелло поднял свой пистолет и торжественно выпалил в розовые облака. Взлетела вверх струя клюквенного киселя…

…всё бы ничего, но ровно в этот момент над розовым садом пролетала пожилая фея Розабелла в розовом плаще и задорном колпачке. В одной руке она несла элегантную сумочку, а в другой — волшебную палочку со сверкающей розовой звёздочкой на конце. Какое вышло недоразумение!

— Старый хулиган! Что вы себе позволяете? — заверещала фея обиженно. — Вы меня только что обрызгали! Своим липким вареньем! Прямо в глаз попали. Вы поставили на мне кляксу! Я летела себе на цветочный бал, никого не трогала, что за нелепые шуточки… А ещё бороду отрастили!

— Ну вот… — обречённо вздохнул король. — Осторожнее надо было быть в самом финале сказки. Теперь она не закончится, пока эта бойкая старушка не выскажет всё, что она обо мне думает. Плакали наши шахматы, друг Розарио!

— А вы испортили мой наряд! И настроение! — бушевала фея. — Ну держитесь же, старичок…

И Розабелла решительно взмахнула волшебной палочкой. После чего во всём королевстве погасло электричество, растаяло мороженое и скисли взбитые сливки.

— Ой! — хором вскрикнули рыцарь и король. Кто знает, чего ещё можно ожидать от обиженной феи!

— Вот сейчас возьму и превращу ваш замок… Превращу ваш замок… В кислое смородиновое желе! — проворчала пожилая фея.

— Только не это! — взмолился Карамелло. — Я так люблю свой розовый марципановый замок!

— Тогда… я превращу его в морковную котлету!

— Но это ещё хуже! Лучше уж в желе!

— Я превращу его в липкую овсяную кашу! С пенками! — нахмурилась фея.

— Тогда уж лучше в котлету! — Король Карамелло рухнул на одно колено. — А ещё лучше — прекрасная добрая фея, будьте моей женой! Я это только что придумал. Как только вас увидел, такую почтенную даму. Понимаете, я вдовец, один воспитываю тринадцать… То есть уже двенадцать дочерей… Вот мой верный генерал не даст соврать, как тяжко мне с ними приходится без хозяйки в королевстве.

— Так точно! — подтвердил верный Розарио.

— А сказка всё-таки должна заканчиваться свадьбой.

— А что? Кажется, я согласна… — улыбнулась старушка-фея, оживлённо хлопая крыльями. — Но никаких пистолетов в замке. Хулиганить я вам не позволю. Отныне только строгие сказочные правила!

— Согласен, со всеми правилами согласен, лишь бы они были. — Король утёр пот со лба. — Тут и сказочке конец… Скорее! Пока этот сказочник ещё что-нибудь про нас не придумал. Это ж надо — столько неожиданностей в одной только сказке… Переодетые рыцари и разбойники, механические драконы, торты с сюрпризами, пистолеты, которые стреляют киселём… Если мы сейчас же не объявим финал, то я даже не представляю, что ещё может здесь случиться! Розарио, сделайте же что-нибудь!

И тогда рыцарь Розарио схватил свой меч-леденец, обмакнул его в озеро вишнёвого сиропа и красивыми крупными буквами вывел прямо на пряничной дорожке:

КОНЕЦ!

А папа тихонько поднялся с кресла… Кажется, уснула.

— Вот что за чепуху ты Анюте на ночь рассказываешь? — шёпотом проворчала мама, размешивая на кухне чай. — Я всё слышала. Какие-то Чудинги-Пудинги, какие-то переодетые рыцари и странные короли… Есть же нормальные сказки про нормальных принцесс. Золушка там, Белоснежка. Вот какую пользу она вынесет из всей этой пёстрой нелепой истории? Розовая чепуха какая-то. Без всякой морали.

— Она смеялась, и нам было весело… — пожал плечами папа. — Должно же иногда быть просто весело. Когда-нибудь она вспомнит, как однажды вечером мы вместе дурачились, сочиняя эту историю, и нам было хорошо.

— Ну не знаю, не знаю… По-моему, ты окончательно замутил ребёнку голову! Вырастет в такого же сказочника, как ты, который на всё смотрит сквозь розовые очки.

— Это жизнь ещё замутит ей голову, столько в ней чёрного и серого… А сказки — они на то и нужны, чтобы иногда было просто весело и хорошо, без особых правил… — робко продолжил папа, но мама уже вышла из кухни со стаканом чая. Ей надо было закончить важную работу.

— Эх… — Он обернулся и молча посмотрел в окно.

За окном давно стемнело. И фонари погасли. Но в фиолетовом небе ещё можно было разглядеть дракона, который пронёсся над городом розовой стрелой и лихо подмигнул папе. На спине у него сидели в ряд: храбрый рыцарь, забавный король, строгая фея, усатый разбойник и весёлая принцесса. А папа подмигнул в ответ. И очки на нём были самые обычные, не розовые.

Ая Эн. Бронзозавры нашего прадедушки

— Ничего себе! — воскликнула мама.

— Ничего себе… — согласно пробормотал папа.

— Ни-се-во-се-бе! — бодро повторила за ними моя сестрёнка Мирка, не отрываясь от расчёсывания гривы розового единорога, её любимой игрушки.

— А почему себе — ничего? — спросил я. — И если себе — ничего, кому тогда всё?

Мне восемь с половиной лет, я буду юристом, когда вырасту. Юристы должны быть вдумчивыми и дотошными. И уметь задавать уточняющие вопросы. Главное в деталях!

На меня никто не обратил внимания. Родители, открыв рты, изучали какое-то видео на смартфоне. Они смотрели без наушников, но звуки доносились невнятные, по ним было никак не понять, что на экране. Что-то шуршало, брякало, хлопало, но не громко. Мама любила смотреть весёлое: котиков, приколы, комедии. Или красивое: природу, путешествия, цветы. Папу можно было поразить трюками на сноуборде или авиаспортом. Что же они там такое увидели?

Я отложил фломастеры, полюбовался рисунком — машина времени была почти окончена — и подбежал к дивану. Чтобы что-то разглядеть, пришлось ввинтиться между ними.

— Я тоже, я тоже хоцу! — Единорог полетел на пол, а Мирка засеменила в нашем направлении.

На экране папиного смартфона был обычный чат с бабушкой. «Я туда не поеду!» — написала бабушка. «Я могу поехать», — ответил папа. А потом ещё приписал: «Но лучше бы нам вместе…»

— Куда мы поедем вместе? — спросил я. — На море? С бабушкой? А когда, завтра? А ласты вы мне новые купите? А…

— Плато-о-он! — взвыла мама. — Прекрати!

Платон — моё имя. Меня так назвали в честь древнего философа. Лучше бы они меня назвали в честь какого-нибудь юриста или там короля… Но что есть, то есть. Мне только не нравится, когда меня называют Платик. Платик — кличка для кота! А я — Платон, и точка.

— Ладно, можно и без ласт, — миролюбиво согласился я. — Так когда мы едем на море?

Мирка тем временем успела забраться на спинку дивана, не удержаться там и рухнуть на наши головы.

— Мирка! — привычно взвыла мама. — Прекрати! Что за дети…

— Мо-ле, мо-ле, ула-а-а! — радостно вопила Мирка, размахивая руками и ногами.

Мне досталось пяткой по уху, маме — локтем по плечу. Папа схватил Мирославу в охапку, обезвредил и усадил себе на колени.

— Мы не едем ни на какое море, — объявил он. — С чего вы это взяли? На море мы поедем летом, когда у меня будет отпуск, а у Платона каникулы.

— У меня уже через неделю каникулы, — поправил его я. — Весенние. Так что…

— Нет, — покачала головой мама. — Сейчас папе надо будет поехать по делам. И лучше ему поехать вместе с бабушкой.

Наш папа — программист, а бабушка живёт очень далеко от нас, в другом городе. Какие у них могут быть общие дела? Можно ли эти дела как-то совместить с морем? И всё-таки, что за видео мама с папой смотрели, чему удивлялись?

Все эти вопросы и ещё несколько других я тут же задал родителям.

— Ладно, проясняю ситуацию! — сдался папа, поняв, что я не отстану. — Нам надо решить вопрос с наследством. Как вы знаете, у вас был прадедушка…

Мы и знали, и нет. Я про прадедушку и его избушку уже слышал. А вот Мирослава вряд ли знала, она же маленькая. Так что, можно сказать, мы знали наполовину. Я сказал:

— Прадедушка жил давным-давно, до моего рождения, в те времена, когда по Земле ходили Пушкин и динозавры!

Мама схватилась за голову, а папа рассмеялся:

— Почти так! Но динозавров ваш прадедушка точно не застал. Смотри. Динозавры появились на нашей планете…

— Давай вернёмся к вопросу наследства! — прервал его я. — Это интереснее.

— Ужас! — прошептала мама. — Всех нормальных детей должны интересовать динозавры, а не наследство!

Я пожал плечами. На самом деле динозавры меня очень даже интересуют, иначе для чего я пытаюсь придумать машину времени? Когда я вырасту, привезу из прошлого парочку дино. А чтобы с ними не было проблем, мне нужно стать юристом и защищать их интересы.

— Так что нам досталось в наследство? — спросил я. — Избушка?

— Это мы так в шутку говорили — «избушка», — объяснил папа. — На самом деле это обычный деревянный домик в деревне. Небольшой.

— И под завязку наполненный старым хламом, как только что выяснилось! — вставила мама, причём обращаясь не к нам с Миркой, а к папе: — Который надо утилизировать, прежде чем продавать дом.

— У-ти-ли… что? — удивился я.

— Утилизировать — значит выбросить в утиль, в мусор, — вздохнул папа.

— Утилизировать — не просто выбросить, а постараться найти применение, — поправила его мама. — В этом-то и проблема. Вот, можете оценить масштабы бедствия.

И нам с Миркой наконец показали то видео, которое «ничего себе». Его снимала на телефон соседка моего прадедушки. Не знаю, что там поняла Мирка, но я лично ничего толком не разглядел и не понял. Ступеньки, старая кухня, комнаты, вещи какие-то. Много полок с непонятными штуковинами, посудой, статуэтками… Потом ещё на экране мелькнул вид из окна на какой-то сарай, и соседка произнесла: «А там у дяди Коли вообще не пойми что, машина времени! Куда всё это будете девать, не знаю. Я бы у вас домик купила, но…»

— Я знаю! — немедленно воскликнул я, услышав про машину времени. — Я знаю!

Родители переглянулись. Я понял, что про динозавров и мои планы на будущее, то есть на прошлое, мне лучше им сейчас не говорить. Поэтому выкрутился:

— Я знаю, что нам нужно делать! Надо поехать туда всем вместе. Все вместе мы быстро справимся и решим, что куда девать.

— Это плохая идея, — запротестовала мама. — Это далеко, а Мирочка плохо переносит дорогу. Кроме того…

Спустя неделю мы поехали. Все вместе. И Миркин розовый единорог тоже поехал.

В машине Мирослава вела себя стойко и спокойно, как космонавт. А вот меня укачало. Нам пришлось несколько раз останавливаться. В конце концов я уснул.

Проснувшись, я обнаружил, что мы опять стоим, причём в салоне никого нет, даже единорога. Было очень тихо. Некоторое время я сидел, размышляя о том, не будет ли меня укачивать в машине времени. А потом вылез и отправился искать остальных.

Снега уже почти нигде не было, так что папа смог загнать машину прямо во двор, почти что к крыльцу. Домик прадедушки оказался какой-то… грустный. Наверное, я бы тоже был грустный, если бы меня бросили на десять лет. Хотя нет. Я бы ел шоколад и мороженое, и мультики бы смотрел, сколько влезет, и…

Я вошёл.

— О, а вот и Платик проснулся! — воскликнула незнакомая мне противная тётенька. — Ну здравствуй, здравствуй, малыш. Я ваша соседка, можешь звать меня тётя Света.

— А меня можете звать Платон! — буркнул я. — Здравствуйте.

— Платон, это невежливо! — сверкнула глазами мама. — Как ты разговариваешь со старшими?!

Тётя Света погладила меня по голове, улыбнулась зловредно, словно Баба-яга, и сказала:

— О, какой взрослый! Платон, во как! Мы с тобой подружимся.

«Это вряд ли!» — подумал я, но ничего не ответил, а пошёл осматривать дом.

Папа пытался растопить печь. Мирка ему помогала, маршируя по комнате с деревяшкой в руках. Я присел на корточки рядом и стал наблюдать за огнём, который никак не хотел разгораться.

— Дрова сырые, — пояснил папа. — Газеты сырые. Вообще всё сырое. Тётя Света сказала, что печь в полном порядке, пожара не будет.

— Ей нельзя верить, — шепнул я папе на ухо. — Она — Баба-яга!

Папа икнул и строго сказал:

— Не говори ерунды! Она хорошая. Она ухаживала за дедом Колей, за домом. Она всё тут знает. И готова купить эту развалину. Только её условие — чтобы мы всё барахло вывезли. Потому что иначе она купит не наш дом, а другой. Наш участок справа от неё, а ещё есть слева…

— Она — Баба-яга! — упрямо повторил я. — Я это докажу.

Папа очень расстроился и даже рассердился. Он запретил мне вмешиваться в дела старших. Сказал, что из этой деревни все уезжают, домики бросают, они рушатся, участки зарастают. Сказал, что это большая удача, что кто-то вообще хочет приобрести эту развалину. И что ссориться с соседкой категорически нельзя.

Я хотел объяснить папе, что на самом деле тёте Свете нужен вовсе не дом и не земля, ей нужна прадедушкина машина времени. Но не стал ничего объяснять, а просто кивнул.

— Я рад, что мы договорились! — обрадовался папа. — Так, дети, отойдите от огня. Идите лучше помогите маме. Ну-ка, Мирка, кто у нас мамина помощница?

Мирка бросила деревяшку и убежала к маме. А я принялся бродить по дому. В спальне не нашлось ничего интересного, кроме паука. Я посоветовал ему спрятаться от мамы, особенно если она будет держать в руках пыльную тряпку или шланг пылесоса. А в большой комнате обнаружилось много всего. Например, целая полка с подсвечниками. Я сразу понял, что это такое, потому что в некоторых торчали свечки. Мама тоже любит жечь свечи, особенно с ароматами. Они яркие, разноцветные, в стаканах из толстого стекла. Или на пластмассовых подставках. Но у прадеда подсвечники были совсем другие, металлические. Я взял один и перенёс его на стол. Он оказался тяжеленный. Такой если на ногу упадёт — всё, ноге конец! Кстати, у подсвечника тоже были ноги, даже скорее лапы, три штуки. Он был похож на зверя! Цвет у него был не золотой, не красный, не серый, а такой… странный.

Потом я нашёл ещё много интересного: шкатулку с открытками, коробочку в виде мешочка, сделанную из железа, настоящую старинную бутылку — такую старую, что она аж посинела от времени!

А потом, потом, потом… Потом я нашёл лампу Аладдина! Да-да, настоящую, точно такую, как в мультике. Она стояла на самой верхней полке. Я подтащил стул, но всё равно не дотянулся. Тогда я проявил находчивость, положил на стул несколько толстых больших книг и дотянулся.

Вскоре волшебный артефакт стоял на столе. Лампа оказалась сделана из того же материала, что и подсвечник. И вообще, они были чем-то похожи, как брат и сестра.

Я собирался произнести волшебные слова и потереть лампу, но в этот момент в комнату вбежала Мирка. В руках у неё был любимый единорог. Он сидел в большом прозрачном пакете, а пакет был завязан. Наверное, чтобы не испачкался — дом-то весь в пыли и паутине.

— Тебя мама зовёт! — сообщила Мирка. — Супом обедать.

— Мирка, ты умеешь хранить тайны? — спросил я.

— Да! — уверенно кивнула сестрёнка.

— Поклянись, что никому не скажешь!

— Клянусь!

— Не так. Скажи: чтоб мне свалиться-провалиться, чтоб мне век на мобилке не играть, если проговорюсь!

— Чтоб мне свалиться-пло-ва-литься, если по-го-во-люсь! — торжественно пообещала Мирка.

Я ей поверил и сказал страшным шёпотом:

— Наш дедушка был волшебник! У него есть свечка с лапами и настоящая лампа Аладдина, из которой мы сейчас вызволим джинна!

Мирка ахнула, выронила единорога (вовремя мама его упаковала!) и закрыла рот ладошками.

— Ты готова к встрече с джинном?

Мирка была готова. Я выдохнул, принялся тереть лампу и бормотать:

— Дох-тибидох, сим-салабим, жин-жин, выйди, джинн!

Джинн не выходил. Возможно, требовалось какое-то другое заклинание. Я сказал:

— Бамбара, чуфара, лорики, ёрики! Выходи-появись, джинн!

Джинн не выходил.

— Абра-швабра-кадабра! — вспомнил я.

Нулевой результат.

— Мора-алохомора, мандрагора!

Ничего не изменилось. Хотя нет: вошла мама.

— Ну где вы там? Суп стынет. Потом поиграете.

— Мы не иглаем! — возразила Мирка. — У нас тут джинн!

Я чуть на пол не упал от возмущения. Вот и доверяй тайны маленьким!

— А, — сказала мама. — Ясно. Пошли обедать, а джинн подождёт.

Мы пошли обедать. Тётя Света обедала вместе с нами. Она успела притащить свои заготовки: солёные огурцы, помидоры, траву какую-то.

— Ну как вам прадедушкина избушка, детки? — поинтересовалась она.

— Дом, вообще-то, — поправил её я.

— Холосо! — отрапортовала Мирка. — У нас есть золотая лампа!

— Золотая?! — Тётя Света невероятно удивилась, но тут же рассмеялась: — Ну это вряд ли…

— Золотая! — подтвердила Мирка. — Волсебная!

И хотя никто её не просил, метнулась из-за стола и вскоре притащила лампу. Я полагал, Мирка сейчас свалится и провалится, ведь она клялась сохранить тайну! Но Мирка только споткнулась, а папа её удачно поймал.

— Она не золотая, — разочарованно вздохнула тётя Света.

— Золотая! — стояла на своём Мирка. — Она же жёлтая!

Лампу, как и подсвечник, нельзя было назвать жёлтой. Жёлтыми бывают подсолнухи, листья осенью, цыплята…

— Она скорее красная, — сказал я. — Или серая. Или серо-жёлто-красно-какая-то.

— Это бронза! — отрезала тётя Света.

— И цвет называется «бронзовый», — подтвердил папа.

— Такого цвета не бывает, — возразил я. — Никогда я о таком цвете не слышал! У меня и краски такой нет, и фломастера.

— Ты точно слышал, — вступила в разговор мама. — Вот медали у спортсменов. Первое место — золотая, второе — серебряная, третье — бронзовая.

Я был вынужден с ней согласиться.

— А в истории человечества был даже такой век — бронзовый, — добавил папа. — Давным-давно, когда люди научились делать бронзу, они все предметы из неё делали. Много-много лет.

— А у вашего прадеда Коли было хобби — делать из бронзы разные предметы, — перебила папу тётя Света. — Правда, получалось у него не очень хорошо, но он старался.

— Почему это «не очень хорошо»? — обиделся вдруг папа. — По-моему, отличная работа!

— Да-да, — быстро согласилась с ним Баба-яга, сверкнув зубами. — Работа отличная. Но я имела в виду, что никто не покупал. Он пробовал продавать, пару динозавров продал даже…

— Что-о?! — подскочил я, едва не поперхнувшись супом. — Каких ещё динозавров? Живых?

— Бронзовых, — осадила мой пыл тётя Света. — Николай Павлович называл их «мои бронзозавры». Но ты прав, Платик, они были такие… Прямо как живые, даже лучше! Там их целая выставка должна быть, в сарае.

— Меня зовут Платон, — механически поправил я её, садясь.

Не идти же к динозаврам-бронзозаврам вместе с этой Бабой-ягой!

До сарая мы с папой добрались через час. Соседка наконец ушла, а мама стала укладывать Мирославу спать. Из самого дома сарай был плохо виден — мешали деревья. Они пока голые, но всё равно толком не разглядеть.

— Ого! — присвистнул папа, когда мы подошли. — Да какой же это сарай, это целый второй дом, можно сказать! Каменный. Вот уж не ожидал…

Папа принялся возиться с замком, а пока возился, рассказал, что бывал тут в детстве. И на этом месте у его деда (а моего прадеда) тут стояла сараюшка-развалюшка, в которой хранили лопаты, грабли, вёдра — простую огородную утварь.

Замок поддался, и мы вошли. Может, грабли с лопатами тут по-прежнему валялись где-нибудь в уголке, но они точно не были больше хозяевами этого места. Центр мастерской занимал основательный рабочий стол, и повсюду стояли предметы, которых я никогда в жизни не видел, даже в кино.

Огромные клещи.

Крюки.

Цилиндры с очень, очень толстыми стенками.

Посудины с носиками и без носиков, с длинными ручками.

Прямоугольные железяки с кривыми выемками, похожие на… Не знаю даже, на что похожие.

И куча, куча всего в таком же духе. А всю дальнюю стену занимал стеллаж, и он от пола до потолка был уставлен бронзовыми изделиями. Я бросился к нему, чтобы найти динозавров, но первый дино мне попался ещё по дороге. Он лежал на боку около одной из прямоугольных железяк, и я догадался, для чего эти железяки: это формы, в которые прадед заливал металл.

— Папа! — заорал я. — Смотри, смотри! Дино!

— Угу… — отозвался папа, озираясь. — Слушай, а тут просто нереально круто, да?

Да, тут было нереально круто. Только почему-то не было машины времени. Наверное, её угнали. Всё-таки десять лет дом стоял без присмотра. Это было обидно, хоть плачь.

— Пойдём всю коллекцию рассмотрим, — предложил папа.

Мы стали знакомиться с коллекцией. Тут было много всего. И заготовки из дерева и гипса, и готовые бронзовые вещицы. Подсвечники и пиалы, сосуды и чаши, и фигурки животных, и даже колокольчики. Но лучше всех были динозавры.

— Красавцы! — залюбовался папа. — Просто волшебство какое-то, да?

— Да… — вздохнул я. — Красавцы.

— Ой, — спохватился вдруг папа. — Я мобилку не захватил. Надо бы это всё заснять. Да и вообще, вдруг он зазвонит. Мирку разбудит… Ты посиди тут, а я мигом.

— Угу…

— Только ничего не трогай и, главное, не включай! — предупредил папа.

Я только руками развёл:

— Что я тут могу включить?

— Ну… Муфельную печь, например!

Папа махнул рукой куда-то в угол и ушёл. Я глянул в угол и обомлел. Там! Стояла! Настоящая! Машина времени!

Это точно была она. Потому что, как выглядят печи, мне прекрасно известно: и из книжек, и из фильмов, а с сегодняшнего дня даже и настоящие. Я же помогал папе её разжечь. Но эта была ни разу не печь!

Она была похожа на бочонок, лежащий на боку. И одновременно на космический аппарат. Только этот космический бочонок не на полу лежал, а был намертво приварен к массивной подставке. Спереди располагалась круглая дверца. Справа, под дверцей, был чёрный экран. Сейчас он был чёрен, но я догадался, что на нём высвечиваются цифры — наверное, обратный отсчёт времени. Рядом находились ещё какие-то ручки и надписи, а прямо посередине — большой восклицательный знак на жёлтом фоне, он как бы предупреждал: внимание, осторожно, вы можете попасть в прошлое!

Сердце моё стучало так, словно я уже попал к динозаврам. Во рту пересохло. Я открыл дверцу.

Оказалось, внутри камера очень небольшого размера. Я бы туда точно не поместился, Мирка тоже, даже её единорог не влез бы. Наверное, это была машина времени для гномов. «Ничего удивительного, — подумал я. — Прадед мой был волшебник, соседка у него — Баба-яга, в доме — джинн в лампе… Тут могут быть и гномы поблизости!»

— А вот и я! — Папа появился незаметно.

— Пап, я понял, почему бронзозавры нашего с Миркой прадедушки такие маленькие! — сказал я. — Потому что большие сюда бы не поместились.

— Правильно! — обрадовался папа. — Ты правильно догадался, молодец!

— А ещё я понял, почему они бронзовые.

— О! И почему?

— Потому что прадедушка доставлял их прямиком из брон-зо-во-го века!

Папа растерялся.

— Смотри, — принялся объяснять я. — Всё сходится.

И стал излагать свою теорию. Когда я дошёл до гномиков, папа вытирал слёзы от смеха.

— Платон, ты у нас просто гений! — объявил он, отсмеявшись. — А где гномики, которые отправлялись в прошлое в поисках крошечных динозавров? И почему тогда при перемещении сами гномики не становились бронзовыми?

— Пока не могу ответить, — вздохнул я. — Ты же знаешь, всё дело в деталях. Эй, ты мне не веришь?

— Верю! — сказал папа. — И в то же время не совсем верю. В то, что твой прадед был настоящим волшебником, верю. Потому что делать такие изящные фигурки — настоящее волшебство. И у меня появилось желание попробовать тоже сделать бронзозаврика.

— Я с тобой! — загорелся я и стал стягивать с себя куртку — работать надо засучив рукава.

— Но не прямо сейчас, — быстро возразил папа. — Нам надо узнать, как именно полагается лить бронзу. Бронза — это сплав из меди и олова. И ещё другие металлы иногда добавляют. Надо порыться в интернете, найти дедушкины записи, узнать всё про технику безопасности. Делать бронзовые вещи — это тебе не блинчики на Масленицу печь!

Я с ним полностью согласился. Волшебство — дело тонкое. Требуется подготовка.

Мы возились в мастерской так долго, что солнце стало уже закатываться за горизонт и сквозь открытую дверь в мастерскую теперь падали его косые бронзовые лучи. Мама не выдержала и пришла за нами.

— Куда вы пропали? Мирка уже проснулась.

— Мы нашли машину времени и искали дедушкины тетради, — отрапортовал я. — Смотри, какие бронзозавры!

Я протянул ей самого первого, который недавно переселился в мой карман. Мама взяла, осталась под впечатлением:

— Да, он прекрасен. Думаю, нам надо непременно оставить пару фигурок на память. А остальное можно будет попробовать продать в салоне. Или через интернет.

Мы с папой промолчали. Я ждал, что папа ответит. А он, видимо, полагал, что я что-то скажу в защиту бронзозавров. Мама поставила фигурку на стол, прямо на солнечный луч, и продолжила:

— Ребята, я понимаю, что вы увлеклись. Но такими темпами мы за неделю не успеем ничего ни разобрать, ни выбросить. И не договоримся о продаже.

— Но, мам, тут у нас волшебство! — начал я.

— Я же не спорю, — невозмутимо кивнула мама. — Но ты, как будущий юрист, должен знать, что сказки сказками, а дело делом, и…

— Прости, но у нас тут правда волшебство, — поддержал меня папа. — Разве ты сама не видишь?

Солнечный свет скакал по стеллажу с фигурками, и мастерская прадедушки засияла бронзовыми отблесками.

— Вижу, вижу, — согласилась мама. — Но…

И тут в дверном проёме появилась Мирка. Волосы её растрепались после сна, и теперь, когда солнце попадало на них, вокруг головы моей сестры образовался невероятный шар — и он тоже сиял бронзой. Всё, всё вокруг стало бронзовым!

Папа схватился за мобилку и принялся снимать Мирку и всё вокруг. Мама обернулась, увидела чудо и замерла. А Мирослава стояла и стояла себе спокойно, и мне вдруг показалось, что за её спиной лёгкой бронзовой птицей скользнула тень нашего прадедушки.

Всем нам было без слов ясно: мы, конечно, через неделю уедем. Но будем возвращаться сюда ещё много, много раз.

…А тёте Свете придётся покупать другой дом, который от неё слева и без бронзозавров. Я, как будущий юрист и немного волшебник, ей помогу.

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Для среднего школьного возраста

Издатель Евгения Рыкалова

Руководитель редакции Юлия Чегодайкина

Ведущий редактор Татьяна Долматова

Продюсер проекта Елизавета Никишина

Корректоры: Александра Оганян, Елена Козлова, Вера Вересиянова

Дизайн макета Ольга Медведкова

Компьютерная вёрстка Анна Анциферова

ПАО «МТС»

109147, г. Москва, ул. Марксистская, д. 4

www.stroki.mts.ru

Content

Цвета
Сборник рассказов

Алексей Олейников. Сиреневый тюльник

Антон Соя. Бородатый мальчик

Валентина Филиппенко. Как мой деда спас море

Дарья Доцук. Голубая медуза

Софья Ремез. Синий понедельник

Наталия Волкова. Эффект хромакея

Ольга Лишина. Золотой венец русалок

Юлия Кузнецова. Чёрное озеро

Нина Дашевская. Золотошар

Лариса Романовская. Планета Платон

Валентина Дёгтева. Принцесса против!

Ая Эн. Бронзозавры нашего прадедушки

Выходные данные