Анатолий Леонидович Адамишин

В разные годы

Внешнеполитические очерки

Жене Светлане и не только за эту книгу

© Адамишин А.Л., 2024

© Издательство «Весь Мир», 2024

От автора

Эта книга – мемуарные очерки советской, а затем российской внешней и частично внутренней политики с середины 60-х до середины 90-х годов прошлого столетия. Они основаны в значительной части на дневниковых записях, которые я вел более-менее регулярно все эти годы. Для ориентации во времени привожу свой послужной список:

Итого: ровно, почти дата в дату, сорок лет. Плюс в 1997–1998 гг. – федеральный министр по делам СНГ.

Пролог

С младых ногтей

В первую крупную дипломатическую игру попал я скорее по случаю. Состоял он в том, что в 1960-е годы служба моя в Посольстве СССР в Италии шла под началом Семена Павловича Козырева. Повезло мне с ним чрезвычайно. Это был человек самородного ума – начал он свою трудовую деятельность водителем – быстрой смекалки и, главное, постоянной заряженности на работу. (По молодости лет это качество меня несколько раздражало, ибо оборачивалось постоянной «эксплуатацией».) К профессионализму Козырева добавлялась его природная интеллигентность, брань и грубость ему претили. Ко мне, как сказала на его похоронах в августе 1991 г. вдова, Татьяна Федоровна, он относился как к сыну. Чего еще желать?

Лет через тридцать я узнал из опубликованных партийных архивов, что Козырев занял мужественную позицию, когда у нас «наверху» решался вопрос, как реагировать на решение присудить Нобелевскую премию по литературе Александру Солженицыну. (Здесь и далее я позволяю себе выделять курсивом собственные суждения, сделанные иногда много позже моих первоначальных записей об описываемых событиях и людях. Надеюсь это не будет мешать моим читателям.)

По-итальянски посол не говорил, французским, который был у него совсем неплохой, вне быта пользовался редко. Разговоры с иностранцами без свидетелей в то время не поощрялись, так что многие его контакты с миром шли через меня, переводчика. К тому же Семен Павлович, работавший с Молотовым и довольно близко знавший Сталина, не был склонен делиться своими размышлениями с окружающими. Но с кем-то посоветоваться нужно, а тут под рукой парень, который так или иначе в курсе разных дел и вроде не треплив. И посол все чаще как бы перепроверял на мне свои заключения и доклады в Москву. Со временем я вовсе стал писать некоторые не особо важные телеграммы, по-нашему «телеги». Поскольку к шифропереписке по причине низкого чина все шесть лет работы в посольстве я допущен не был, то сочинял на листочках, затем старший товарищ переписывал (все от руки!) на фирменную желтую бумагу. Постепенно я оказался не только в гуще событий, но и внутри дипломатической кухни. Терпеливо и целеустремленно натаскивал меня Семен Павлович.

Вообще-то, такова школа многих дебютантов и не только у нас. Молодого человека чаще всего распознавали именно в этих качествах – переводчика и помощника, а затем учили своим примером, своим опытом. Только тогда ты мог сказать, что получил образование, близкое к дипломатическому.

Беседы посла шли, как положено, с главными действующими лицами тогдашней итальянской политической сцены – президентами: Джованни Гронки, Марио Сеньи и Джузеппе Сарагатом, премьерами: Аминторе Фанфани, Альдо Моро, впоследствии похищенным и убитым «красными бригадами», Джулио Андреотти, Эмилио Коломбо. Деятели эти, разумеется, сильно отличались по человеческим качествам друг от друга, но со всеми Козырев сумел наладить контакт, иногда доверительный. Так я учился уменью расположить к себе, совершенно необходимому дипломату.

С такой, без преувеличения, исторической личностью, как лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти, Козырева связывали не просто тесные отношения, требующиеся по службе, но и личная дружба.

Повезло мне не только с послом, но и со страной. То был период бурного экономического роста, знаменитого «итальянского чуда», приподнятого настроения, веселых и жизнерадостных людей. После тягот фашизма и войны итальянцы стали выходить на широкую дорогу, сами удивляясь, как быстро они начали шагать. Они любили тогда повторять историю о шмеле, который не должен бы летать по законам аэродинамики: слишком у него короткие крылья и крупное тело, но он летает, посрамляя теорию. Точно так же по всем канонам не должна развиваться итальянская экономика, но она процветает, конфузя теоретиков. Страна находилась на ничем не омраченном подъеме. Экстремистские вылазки пришли позже.

Мудрый Козырев прекрасно использовал вновь появившееся у итальянцев чувство национальной гордости. Многие из них видели в отношениях с СССР возможность ослабить чрезмерную зависимость от атлантических союзников, прежде всего, экономическую. Именно при Козыреве знаменитыми сделками на итальянские трубы для советского газа и строительством автомобильного завода в городе Тольятти была пробита брешь в блокаде Советского Союза.

Развитие экономического сотрудничества вело к оживлению политических контактов, это вам подтвердят все учебники политологии. Но контекст оказался и более широкий. Тогда была предпринята одна из первых попыток ввести в цивилизованные рамки противостояние двух блоков: НАТО и Варшавского договора. Италия попала в НАТО без большого желания, ее втянула туда логика холодной войны, вину за развязывание которой несут, видимо, в равной мере Трумэн и Сталин. Итальянское правительство твердо стояло на стороне США и НАТО, но, подталкиваемое деловыми кругами, отнюдь не занимало крайние позиции. Речь скорее шла о нюансах внешнеполитической ориентации, тем не менее и за них внутри страны вспыхивала борьба. Итальянцы не раз позволяли себе действия, на которые атлантисты смотрели косо. Не случайно первым из глав западных государств официальный визит в Москву совершил президент Италии Джованни Гронки. В ходе его было подписано Соглашение о культурном сотрудничестве с Италией, первое, как и экономические сделки, в последовавшем потом длинном ряду таких документов со странами Запада.

Подобно сквозной теме Станиславского итальянцы остались приверженцами такого подхода во все годы холодной войны. В настоящее время ситуация изменилась. Итальянское правительство в отношении России следует крайне недружественной линии Запада. Вместе с тем, как рассказал мне недавно вернувшийся из Рима посол С. Разов, в общественном мнении страны широко разлито недовольство подобным курсом, и оно выходит на поверхность в форме разного рода опросов, публичных выступлений, бесед.

…Какие же страсти кипели вокруг визита Гронки! Усилиями правых он пару раз откладывался, что, в свою очередь, вызывало раздражение Москвы. Козырев даже ходил к больному президенту, чтобы убедить Центр, что болезнь не дипломатическая. В феврале 1960 г. визит все же состоялся. Это был своего рода прорыв. Пальмиро Тольятти, с которым Козырев советовался, когда еще только возникла идея визита, с самого начала занял твердую позицию «за». Не страдая политической ревностью, он дальновидно советовал нам идти на сближение с левыми демохристианами (Фанфани, Гронки, Моро). Их «смелость» объясняется, говорил Тольятти, также той поддержкой, которой они пользуются у Иоанна XXIII, папы-реформатора. Именно он, пытаясь снять накал противоречий между католиками и коммунистами, выдвинул тезис, что бороться надо с идеями, а не с носителями этих идей; с последними вполне можно иметь дело. У итальянской компартии появился тогда план потеснить правых и привести к власти левоцентристское правительство демохристиан с последующим участием социалистов и внешней поддержкой коммунистов. Это была бы мирная эволюция, а не революционный захват власти. Отсюда пошел пресловутый «еврокоммунизм».

Отношениям с СССР в этом контексте отводилось особое место. Левые в Христианско-демократической партии (ХДП) надеялись показать, что именно они – даже в рамках атлантической солидарности – лучше всего строят экономическое сотрудничество с СССР. Остро нуждавшаяся в газе и нефти Италия получала от торговли с нами немалую выгоду, как, естественно, и мы. Не только двусторонние связи с Италией были на кону, но и то, что позже было названо отношения Восток–Запад. Для ХДП, в течение десятилетий находившейся у руля управления, благословение Святого престола и на отношения с СССР, и на разрядку было условием (латынь тут к месту) non plus ultra. Козырев это хорошо понимал. Именно поэтому он пошел – по наущению премьера А. Фанфани – на первые в послевоенной истории прямые контакты с Ватиканом.

Своим связным в этом строго конфиденциальном деле посол сделал меня. Моим визави с той стороны был монсиньор Виллебрандс, здоровый и симпатичный голландец: белобрысые волосики вокруг порядочной плеши, холеные белые руки. Встречались мы с ним раз десять, причем всегда на нейтральной территории. Чаще всего это происходило за чашечкой кофе в барах поблизости от собора Святого Петра, и даже мой неопытный взгляд замечал постоянную скрытую слежку. Нашей задачей было подготовить закрытую встречу между послом и представителем Ватикана.

В один прекрасный день, а именно 6 февраля 1963 г., получаю, наконец, от голландца сообщение: встретиться с Козыревым поручено кардиналу Агостино Беа, он ждет его у себя на дому, в монастыре «Колледжо Бразилиано» на окраине Рима. Выезжать просят сразу же. Докладываю послу, он готов ехать, но в посольстве, как назло, нет ни одного водителя. Хотя первые в моей жизни водительские права я получил в Риме сравнительно недавно, предлагаю свои услуги. Семен Павлович скрепя сердце соглашается. И вот я погнал по уже тогда довольно забитым улицам. Посол мужественно молчал на заднем сиденье. Лишь когда мы несолоно хлебавши вернулись назад в прохладную безопасность посольского двора, Семен Павлович квалифицировал мое водительское мастерство: «Еще и машину Адамишин водит хреново».

Высокий прелат дал нам от ворот поворот. Смысл был таков: проявляет Советский Союз инициативу, хочет иметь дипломатические отношения со Святым престолом, пусть заплатит за это должную цену. Какую? Послабление для церкви внутри СССР. Потом поговорим и об официальных связях. Не может быть, чтобы Ватикан не отдавал себе отчет, что на такие кондиции мы не пойдем. Но, наверно, у них была своя дискуссия, и верх взяла партия ватиканских ортодоксов типа нашего «Великого инквизитора» Суслова. Постоянно перебиравший четки и улыбавшийся старый Агостино (запомнилась его жилая комната, вполне мирская, стояла даже модная радиола «Грюндиг», включенная во время всего разговора) с улыбкой же дезавуировал итальянского премьера. Тот ведь говорил как раз о желании Ватикана и не упоминал ни о каких условиях. Но когда Козырев сказал об этом, кардинал отрезал: Фанфани не выступал и не мог выступать от имени Святого престола. Да, письмо от него в Госсекретариат Ватикана поступило, но он лишь передал пожелания советской стороны. Беа пошел дальше: Ватикан, мол, имеет хорошую информацию о внутренней жизни России и думает, что руководство СССР, лично Хрущев будут готовы обсудить религиозные вопросы.

Попав фактически в ловушку – на него давили именем высшего советского руководителя – Козырев показал себя молодцом. Жили мы без отношений с Ватиканом столько-то лет, поживем еще, коли вы не готовы, таков был его ответ Беа. Докладывая в Москву, Козырев, несмотря на ватиканские намеки на Хрущева, предложил на дальнейшие уступки не идти. Дело в том, что мы еще до начала всей этой истории пошли им навстречу: выпустили западноукраинского кардинала-католика И. Слипого, сидевшего у нас со сталинских времен. В тогдашнем советском руководстве, и без того на идею отношений с Ватиканом смотрели без энтузиазма, а тут еще что-то платить. Так что первая попытка не удалась.

Установление дипломатических отношений с Ватиканом затянулось на два десятилетия, пока не пришла перестройка. Но кое-какой лед многолетнего отчуждения был сломан: уже в марте 1963 г. личный посланец Хрущева, его зять Алексей Иванович Аджубей, встретился со Святым отцом. Благо, он мог это сделать как журналист, главный редактор «Известий». Об этой встрече я также договаривался с Виллебрандсом, и на этот раз он впервые пришел к нам в посольство, где не отказался и от рюмки водки. В памяти осталось, как уверенно Аджубей держал себя.

Произвела также впечатление внимательность Алексея Ивановича к окружающим – ценное качество для политика. Он нашел слова даже для той работы, до которой высокопоставленные гости обычно не снисходили: «Для точного перевода необходимо, чтобы переводчик был интеллектом не ниже говорящих». Мы с ним поддерживали дружеский контакт и после снятия Хрущева, когда оба они оказались в опале.

Почему левые христианские демократы в Италии – к вышеупомянутым добавлю мэра Флоренции Джорджо Ла Пира – подталкивали нас к сближению с Ватиканом? При молчаливой поддержке коммунистов они задумали выстроить некий треугольник в пользу разрядки: СССР, США, Ватикан. Улучшение наших отношений с Ватиканом рассматривалось как необходимая первая стадия этого замысла. Такой треугольник возник бы как результат встречи в Риме главы советского правительства с президентом-католиком Кеннеди под эгидой папы-миролюбца.

Эти амбициозные планы учитывали, что советско-американская встреча на высшем уровне, состоявшаяся в июне 1961 г. в Вене, оказалась малорезультативной. Помню, как сокрушался посол по поводу ее оценки, данной Громыко на партактиве МИДа: «Если попытаться образно выразиться, то это была встреча гиганта и пигмея». Семен Павлович сетовал: нельзя так недооценивать классового противника. Убедились мы в справедливости его слов на следующий год, когда разразился Кубинский кризис.

После того как прошла «кубинская гроза», левые демохристиане в Италии посчитали, что обстоятельства благоприятствуют осуществлению их планов, и начали подталкивать нас к контактам с Ватиканом. Не берусь судить, но возможно, что ватиканские ортодоксы, «прочитав» идею левых, сорвали ее или, во всяком случае, сильно затормозили. Треугольник, задуманный ради смягчения международной напряженности, так и не построился. В 1963 г. умрет Иоанн XXIII, потом убьют Кеннеди и, наконец, в 1964 году отстранят от власти Хрущева.

Но ватиканский сюжет остался. В апреле 1966 г. – потребовалось еще три года – состоялась «частная», но от этого не менее историческая встреча между министром Громыко и понтификом Павлом VI. Беседа продолжалась сорок пять минут. Если вычесть перевод, он шел через меня и отца-иезуита Джузеппе Ольсера, ректора русского колледжа в Риме, то почти вдвое меньше. По содержанию она была довольно общей, как и предыдущая беседа Аджубея. Важен, однако, сам факт встречи. Святой престол как бы благословлял взаимодействие с Советским Союзом на поприще мира. Инициативу в организации встречи проявили мы, и это был, безусловно, грамотный и далеко идущий шаг советского руководства.

До сих пор храню медальку, врученную мне папой после беседы с Громыко. С тех пор их накопилось, наверное, около десятка: контакты и диалог с Ватиканом продолжились и при отсутствии дипотношений.

Поддержание связей с руководством католической церкви, даже если они носили эпизодический характер и не шли дальше совместных прокламаций в пользу мира, можно, безусловно, отнести в актив внешней политики Брежнева–Громыко.

Как это делалось в годы Брежнева и Громыко

Мы в фортеции живем…

Солдатская песня. (Эпиграф к главе III повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка»)

Очерк первый, вступительный

Оптимистичное поколение «застоя»

Октябрь 1964 г. Мне тридцать лет, я второй секретарь Посольства СССР в Риме, сопровождаю посла Козырева в поездке в Милан, деловой центр Италии. Выходим из гостиницы, слышим голоса мальчишек, продающих газеты: «Посмотрите, что наделали эти русские!» Новость действительно сенсационная: Хрущев уходит на пенсию.

«Какая там пенсия? Но все равно хорошо, что ушел», – не сдерживает своей реакции посол.

В те годы наружу выпирали многочисленные огрехи хрущевского правления. Для непосвященных, т.е. подавляющего большинства, оставались за кадром истинные причины его вынужденной отставки: попытка приструнить бюрократическую номенклатуру – главное зло советского строя, борьба за власть внутри узкого руководящего круга.

К непосвященным должен отнести и себя, причем не только в отношении этих событий, но вообще в том, что тогда происходило в стране. Да и кому было меня просвещать? Отец погиб на фронте, мать, наверняка что-то знавшая, молчала: неосторожное слово в сталинские времена могло оказаться последним. По жизни, если можно так выразиться, меня вел комсомол, куда вступил в 1948 г., едва мне исполнилось четырнадцать лет. Первые знания, переворачивавшие прежние представления, были связаны как раз с ХХ съездом, разоблачением Хрущевым Сталина.

Чтобы понять подоплеку внутренней и международной политики, пришлось годами собирать сведения по крупицам: беседуя со сведущими людьми, читая воспоминания, роясь в архивах, открывшихся, увы, ненадолго. Преимущество мемуаров в том и состоит, что пишешь о событиях давних лет, опираясь на знания, накопленные всею жизнью. Важно лишь не подгонять прошлое под нынешние представления и, по Киплингу, веря своей правде, знать, что правда не одна.

Итак, смена власти в Стране Советов. В кои веки она не вызвана смертью прежнего вождя. Хрущев смещен своими же товарищами из партийно-государственного руководства. Заглавную роль в «дворцовом перевороте» сыграл Л. Брежнев. Это с определенностью следует из архивов, открытых в перестройку. Именно ему Хрущев долгое время покровительствовал. За год до своей «отставки» он поручил Брежневу исполнять обязанности (деля их с Н. Подгорным) неформального второго лица в партии.

Внешне процедура обставлена сравнительно легитимно. Заявление об уходе на пенсию Никита Сергеевич подписывает на заседании Президиума ЦК КПСС. Правда, до этого состоялось еще одно, в отсутствие Хрущева. Оно-то все и решило. Но он оставляет свой пост живым и невредимым, что также считает важным результатом своей реформаторской деятельности.

Следующие три вождя – Брежнев, Андропов, Черненко – «восстановят справедливость»: покинут свой пост только со смертью.

«Последнее слово» Хрущева было достойным: «Не прошу милости – вопрос решен. Я сказал т. Микояну – бороться не буду. Радуюсь: наконец партия выросла и может контролировать любого человека. Собрались и мажете меня говном, а я не могу возразить»[1].

На вершине пирамиды теперь двое: Л. Брежнев, Первый секретарь ЦК КПСС, и А. Косыгин, Председатель Совета Министров. Так они поделили посты, которые занимал Хрущев. Вскоре к ним присоединится Н. Подгорный в качестве Председателя Президиума Верховного Совета. Со временем Брежнев отстранит их обоих, но пока что упор делается на преимущества коллективного руководства.

Primus inter pares, первый среди равных, естественно, Леонид Ильич. Узнай он, что его ждут долгие восемнадцать лет правления, наверняка порадовался бы. И ужаснулся бы, узнав, что эти годы впервые в советской истории назовут застойными. Не подозревает он и о собственном финале: соратники будут несколько лет, несмотря на уговоры, держать у власти больного генсека.

Но сейчас Брежнев здоров, крепок и полон энергии. Он прекрасно ориентируется в партийных хитросплетениях, сплотил вокруг себя секретарей обкомов, неплохо знает народное хозяйство и, что особенно важно, оборонный комплекс. Его уважают военные, люто невзлюбившие Хрущева за миллионное сокращение армии в попытке облегчить бремя расходов на оборону.

Хуже с внешней политикой, но тут Брежнев рассчитывает на надежную опору. Громыко уже семь лет как министр иностранных дел. Он останется на этом посту еще двадцать один год.

Первые несколько лет «тройка» работала более-менее на равных. Затем сама логика системы утвердила Брежнева как непререкаемого верховного руководителя: он устраивал все звенья партийной номенклатуры.

Внутри страны дела шли поначалу неплохо. Сказались результаты нововведений и значительных капиталовложений в «гражданку» при Хрущеве: строительство пятиэтажек (при массовой ликвидации коммуналок), нарезание по 6 соток садовых участков, освоение целины. Главное же, динамике роста способствовала начатая Косыгиным реформа. К тому же подскочили цены на экспортируемую нефть, пошел поток товаров из социалистических стран. Люди почувствовали, что поднимается экономика и растет их благосостояние.

На нас, мелких птахах в МИДе, перемены отражались больше в бытовом плане. Многие мои товарищи именно в эти годы, вернувшись, как и я, из загранкомандировки, купили кооперативные квартиры по сравнительно доступным ценам.

Молодость – великий анестезиолог. Тяжелые и даже глубоко драматические события, такие как Кубинский кризис, когда мир балансировал на грани войны, не вызывали отчаяния. Вспоминаю, что постоянным ощущением был оптимизм, уверенность в том, что справимся с трудностями, времени-то навалом. Казалось, перед страной открывается лучшее будущее.

Для меня, как и для многих моих друзей, эти надежды сбылись не скоро, только с приходом перестройки, но сбылись.

Работа в министерстве после возвращения из Италии мне представлялась захватывающе интересной. Прежде всего потому, что, как и в случае с Козыревым, повезло с руководителем, Анатолием Гавриловичем Ковалевым, человеком талантливым, щедрым на идеи. Он тогда руководил тем, что я считал своей «альма-матер», – Первым Европейским отделом МИДа. (В МИДе той поры было пять европейских отделов, три первых занимались капстранами, два – соцстранами. Международный отдел ЦК КПСС имел специальное подразделение, ведавшее соцстранами). Через какое-то время Ковалев отрядил меня в так называемый «мозговой центр», Управление по планированию внешнеполитических мероприятий, а затем я в тридцать девять лет от роду вовсе стал заведовать одним из мидовских подразделений. По тогдашним меркам, это было что-то похожее на чиновничий рекорд: прошла пора сталинских репрессий, выдвиженцы, пришедшие тогда в министерство в молодом возрасте, старели, но оставались на местах. Правда, Управление, куда я был назначен, доживало спокойно свой век. Так что особого риска не было. Моя задача была вдохнуть в него жизнь. Нам было поручено «вести» Общеевропейское совещание. Оно, Управление, еще несколько лет продержалось, затем его расформировали.

Мир, разделенный на две системы, был многослойным, и наиболее жаркие схватки шли наверху. Чем выше поднимался я по служебной лестнице, тем плотнее встраивался в боевые порядки МИДа, тем очевиднее становилась пагубность некоторых базисных постулатов системы, ранее не замечаемая за бравурными лозунгами.

Внешнюю политику, как выразился в разговоре со мной один из выдающихся наших дипломатов, Валентин Михайлович Фалин, Брежнев «подарил Громыко», определяя ее общую миротворческую направленность. На первых этапах она была довольно результативной. Из достижений выделю исторический Договор о нераспространении ядерного оружия (1968); Договор с США о противоракетной обороне (ПРО) и ОСВ-1 – временное Соглашение об ограничении стратегических наступательных вооружений (1972); ряд частичных мер в области разоружения, включая договоренности не размещать ядерное оружие в космосе (1967) и на дне морей и океанов (1971), а также Конвенцию о запрещении бактериологического оружия (1972).

После Московского договора о прекращении ядерных испытаний в трех сферах, заключенного еще при Хрущеве, в 1974 г. удалось договориться с США об ограничении мощности подземных ядерных взрывов.

В 1972 г. были подписаны Основы взаимоотношений между СССР и США, чему мы придавали особое значение, ибо считали, что этот документ закрепляет равенство двух великих держав. К сожалению, было оно далеко не полным.

По инициативе советской стороны в 1973 г. было подписано Соглашение с США о предотвращении ядерной войны, тоже скорее декларативное, чем практическое, ибо оно не предусматривало механизма осуществления. Но мы считали, что оно подкрепляет генеральный курс Советского Союза избежать войны с США.

На встрече Брежнева с Дж. Фордом во Владивостоке (ноябрь 1974 г.) были согласованы, а затем зафиксированы основные параметры будущего соглашения об ограничении стратегических вооружений ОСВ-2. В улучшенном виде оно было подписано Брежневым и Картером через пять лет в Вене. В нем сохранилась главная «философия» подхода: принципы равенства, одинаковой безопасности, ядерного паритета. В реальной жизни дела обстояли сложнее и по сумме компонентов не в нашу пользу.

На фоне мер в области контроля над вооружениями, центральной проблемы для обеих государств, заметно улучшились наши отношения с США, охватив сферы торговли, культуры, образования, охраны окружаюшей среды. С приходом к власти администрации Никсона регулярными стали его встречи с Брежневым. Кульминацией явился совместный космический полет «Союз»– «Аполлон», правда, уже после того как Никсон ушел в отставку, чтобы избежать импичмента. Многие помнят, с каким воодушевлением люди восприняли восстановление, как нам казалось, дружеских связей с Америкой. Появившиеся сдвоенные троллейбусы в Москве стали звать «Союз–Аполлон». (А символом ухудшения стало заколачивание киосков «Пепси-кола» в 1979 г.)

В какой-то мере мы помогли американцам выйти из войны во Вьетнаме, посредничая на разных этапах – и с разным успехом – между ними и Демократической Республикой Вьетнамом (ДРВ).

Г. Киссинджер и здесь внес вклад в теорию международных отношений формулой «пристойный интервал» (англ. – decent interval), посоветовав Никсону так вести дело, чтобы после ухода американцев Сайгон мог продержаться год или два. Потом уже никого в США не будет волновать его судьба. Примерно так повели себя американцы в Ираке, затем в Афганистане.

Закончилась война на условиях Ханоя, который мы поддерживали с самого начала. Отрицательный эффект: победа коммунистов-северян вызвала прилив уверенности в действенности курса на «немедленный и твердый отпор империалистической агрессии, где бы она ни происходила». Поскольку мы везде видели американские происки, подлинные или воображаемые, такой курс привел, в конце концов, к Афганистану.

Постоянное внимание уделялось, используя принятый тогда термин, социалистическому содружеству государств, а также коммунистическим и левым партиям. Для Брежнева первое направление являлось приоритетным, и связи, в общем, наладились дружественные. Ситуация изменилась после событий в Чехословакии в 1968 г.

До этого авторитет Советского Союза держался довольно высоко. На него работали память о вкладе в разгром фашизма; активные действия по окончательной ликвидации колониализма; неоспоримые достижения социализма в ряде областей. «Железный занавес» эффективно задерживал информационный поток, поэтому отрицательные стороны нашей жизни знали за рубежом немногие.

К середине 1960-х зацементировались швы Берлинской стены, возведенной властями ГДР с нашего благословления, зажили раны Карибского кризиса. На «Западном фронте» намечались позитивные перемены. В памятном 1966 г. в Москву приезжал де Голль с действительно прорывным визитом. Роман с Францией завязывался всерьез и надолго. Помню, как стояла на ушах мидовская «Первая Европа». Старалась не отставать от Франции и «моя» Италия.

В отделе шло постоянное полушутливое соперничество между «французами», которые чувствовали себя главными, и всеми остальными. Борясь с галльским засильем, я напускал на них Пушкина. Александр Сергеевич, как известно, бдительно следил, чтобы Россию не обижали, а поскольку нередко это пытались делать французы, то им в ответ и доставалось по первое число.

В целом, несмотря на холодную войну, на Европейском континенте удалось наладить сотрудничество, прежде всего, экономическое. К деголлевской Франции и к Италии присоединилась ФРГ канцлера Вилли Брандта. Европа, откуда к нам меньше чем за тридцать лет пришли две мировые войны, всегда имела для нас особое значение. На базе улучшившихся двусторонних отношений и общей атмосферы мы не только «замахнулись» на такую крупную инициативу, как созыв Общеевропейского совещания, но и сумели успешно ее реализовать.

Однако продолжение хрущевской «оттепели» брежневской разрядкой не затрагивало ядра советской политики: заряженности на глобальную конфронтацию с Западом до «победного конца» при отсутствии сомнений в том, что социализм в конечном счете возьмет верх над капитализмом. Уже на первые годы нарождавшейся разрядки пришлась такая акция, как подавление Пражской весны 1968 г., имевшая тяжелые последствия как для внешней, так и для внутренней политики СССР. Дальше пошло-поехало: холодная война по всем азимутам с США и их союзниками, к чему добавлялись соперничество с Китаем, гонка вооружений, серьезно подстегнутая грубой ошибкой с размещением наших ракет СС-20, Афганистан. До ядерного конфликта дело не дошло, но к концу брежневского «застоя» разрядка окончательно выдохлась. Свой, и немалый вклад, разумеется, внесла и «богоизбранная» Америка. Наша страна жила на горах оружия и в разобранном состоянии по многим параметрам, как правило, скрытым от глаз.

Но начнем мы с позитива.

Очерк второй

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ)

Идея совещания. Так и не смог я с достоверностью определить, кому принадлежит отцовство. Нечто подобное высказывал Молотов еще в 1954 г. Это вполне соответствовало нашему образу мышления: партийное собрание, проецированное вовне.

Могу засвидетельствовать: предложение созвать Общеевропейское совещание – новое или воскресшее – озвучил на Западе Громыко. Произошло это в Риме в апреле 1966 г. в ходе бесед с итальянскими руководителями, которые я переводил.

Итальянцы довольно неожиданно с ходу поддержали наше предложение, вызвав неподдельную радость советской делегации. Во время заключительной пресс-конференции министр произвел впечатление также тем, что высоко отозвался об итальянских художниках эпохи Возрождения. «Мы приехали в Италию, – пошутил он, – также для того, чтобы посоветоваться с ними, высокими выразителями гуманности».

Итальянская поддержка была, однако, с подвохом. В нашу формулу «Совещание по безопасности в Европе» искушенные потомки Древнего Рима предложили добавить: «и сотрудничеству». Как можно было возразить? Но это внесло в повестку дня гуманитарную «третью корзину», о которую впоследствии спотыкалось советское руководство.

Согласились мы и на участие в совещании США, хотя поначалу хотели обойтись без них. Без США весь проект, скорее всего, умер бы, не родившись. Как-никак они были страной, подписавшей после войны Ялтинские и Потсдамские соглашения. Чтобы американцы не очень выделялись среди европейцев, добавили Канаду.

В таком несколько трансформированном виде советская идея стала совместной инициативой государств – участников Варшавского договора. Ее главной, хотя и не декларируемой целью было закрыть германский вопрос. Это означало, прежде всего, узаконить новые границы Советского Союза, Польши и Чехословакии, а также границу между ФРГ и ГДР, остававшиеся без должного юридического оформления.

Тем самым, встав твердой ногой на Эльбе, мы закрепляли политические и территориальные итоги Второй мировой войны и послевоенного развития. Говоря нашим языком, эти итоги означали продвижение далеко на Запад позиций социализма в Европе. Поскольку стало очевидно, что дальше двинуть их вряд ли удастся, требовалось ввести в узаконенные рамки положение, выгодное для Советского Союза. С тех пор в расколотой надвое Европе мы начали играть на удержание. Пассивная, оборонительная тактика, как правило, чревата проигрышем. В конце концов, так оно и случилось.

Подготовка созыва. Несмотря на всю неотразимость идеи «европейцы – за один стол», нельзя сказать, что шла она легко. Были и скепсис, и упреки в пропаганде, и прямое неприятие. Не раз казалось, что фиаско неминуемо. Но мы проявили упорство, и шаг за шагом предложение набирало поддержку. Для этого использовался весь арсенал двусторонних средств, включая встречи на высшем уровне. Чуть ли не последними, в 1972 г., свое положительное отношение выразили США. То был рассвет брежневско-никсоновской разрядки: сделки, как правило, заключались по принципу do ut des (лат. – даю, чтобы ты дал).

Немалую роль сыграла общественность: в поддержку общеевропейского форума выступили не только компартии, но и массовые демократические организации Западной Европы.

Всего же «обработка» будущих участников заняла шесть с половиной лет. На них пришлась интервенция ряда государств Варшавского договора во главе с СССР в Чехословакию, отбросившая подготовку назад. Но были и мощные ускорители: прежде всего, Московский договор между СССР и ФРГ от 12 августа 1970 г. Он провозглашал исключительно мирное разрешение споров между двумя смертельными врагами во Второй мировой войне. Еще более важно, что договор объявлял нерушимыми границы всех государств в Европе, в том числе послевоенные. Полдела было сделано в двустороннем порядке. Плюс к Московскому, это обеспечили договоры ФРГ с Польшей, ГДР и Чехословакией, а также соглашение по Западному Берлину. Теперь требовалось отобразить новые реалии в многостороннем порядке.

Европейцы за одним столом. В ноябре 1972 г. в Хельсинки – отныне столица Финляндии станет синонимом общеевропейского процесса – начались консультации на уровне послов тридцати пяти стран. Их работа тянулась до июня следующего года. В результате в начале июля в том же Хельсинки собрались министры иностранных дел. Советскую делегацию возглавлял Громыко, в ее состав включили и меня, постоянно занимавшегося этой тематикой. Удалось побывать на ассамблее, которую в Европе не видали со времен Венского конгресса, «светлого праздника всех дипломатий», как писал о нем Герцен.

То был первый этап Совещания, он получился удачным: министры дали поручение разработать и положить на бумагу договоренности о том, как жить в Европе дальше. В наши миролюбивые декларации все еще верили даже после событий в Чехословакии в 1968 г., которые министр иностранных дел Франции Мишель Дебре охарактеризовал как «дорожный инцидент».

Второй этап начался 18 сентября 1973 г. и растянулся на почти два года – к делу подошли ответственно – до 21 июля 1975-го. Практически все государства Европы (33, кроме отказавшейся участвовать Албании, в 1990-х она вернулась), а также Соединенные Штаты Америки и Канаду представляли 375 делегатов.

Состоялось круглым счетом 2500 заседаний координационного комитета, различных комиссий и подкомиссий, специальных рабочих групп. Было рассмотрено около 4700 проектов и предложений. Титанический труд!

Подготовленные в ходе второго этапа документы образовали Заключительный акт Совещания. Он писался тридцатью пятью перьями, в том числе ватиканским. Святой престол принял участие в крупном международном «слете» впервые с 1824 г. В итоге среди подписантов Акта фигурировали два высокопоставленных служителя церкви, восемь коммунистов, восемь социал-демократов, семнадцать членов других партий.

При подготовке итогового документа, как когда-то в польском сейме, достаточно было одного несогласного, чтобы обсуждаемое положение не проходило. Знаменитый консенсус, впервые примененный в таком масштабе, высшая ступень демократии.

В Акте, как в Библии, было все: от принципов взаимоотношений государств до довольно детальных росписей конкретных вопросов сотрудничества в экономике, культуре, по правам человека. Была там и военная тематика, и так называемая follow-up – договоренность, как совместно следить за тем, чтобы процесс продвигался дальше. Наряду с консенсусом такой мониторинг являлся новым словом в дипломатической практике. Увесистый и содержательный получился «кирпич». Его название – Заключительный акт – было выбрано со значением. Восходило оно опять-таки к Венскому конгрессу 1815 г.

Как это делалось в МИДе. В Женеве советскую делегацию возглавлял замминистра Ковалев, считавшийся, и справедливо, «разрядочником». Ответственным в Центре Громыко назначил другого замминистра, Земскова, по воззрениям – антипода Ковалева. (Система сдержек и противовесов в миниатюре, придуманная, говорят, еще Монтескьё.)

У Игоря Николаевича Земскова было немало хороших качеств, в первую очередь, истовость в работе. Он и сгорел из-за этого раньше срока. Бывало, жду в предбаннике его кабинета. Работники секретариата понимают, что вопрос у меня срочный, но могут утешить только тем, что их шеф выполняет «особое поручение» министра. Наконец, Земсков появляется, без задержки зовет к себе, начинаю свой судорожный доклад. Он прерывает: «Минутку, Анатолий Леонидович». Достает из сейфа бутылку виски. Измученный ожиданием, не отказываюсь, и дело идет скорее.

В качестве недавно назначенного начальника Управления по общим международным проблемам я отвечал за СБСЕ на рабочем уровне. По-русски, мальчик за все. И действительно, почти все, касавшееся женевского этапа Совещания, прошло через мои руки. В каком-то смысле и ноги, ибо часто приходилось носиться бегом с Гоголевского бульвара, где размещалось управление, на Смоленскую площадь в главное здание МИДа, и обратно. Самым трудным было обеспечить одобрение либеральных блесток, шедших от Ковалева, но так, чтобы ортодоксальный комар носа не подточил.

Ковалев собрал в Женеве сильную команду, часто лучшее, что могли дать различные ведомства. Стены его кабинета были сплошь завешаны разграфленными полотнищами бумаги: туда заносились куски будущего шедевра. Заседали в «бункере»: так прозвали мрачное здание, где надолго засели за один стол европейцы.

Два месяца проработал там и я, живя в советском представительстве при женевском отделении ООН и питаясь сухомяткой, привезенной из Москвы (привет от Владимира Высоцкого). Командировочные давали мизерные, а из «загранки» полагалось привезти «сувениры».

Споры шли не только вокруг абзацев и предложений, но и отдельных слов. Обсуждаем в своем кругу очередной из десяти принципов межгосударственных отношений, а там встречается формула: «Все народы всегда имеют право…» Спрашиваю осторожного Ковалева: «Что здесь-то Вас смущает?» – «Слово “всегда”». – «Анатолий Гаврилович, ведь даже в песне Лебедева-Кумача поется: “Человек всегда имеет право…”». Глава делегации успокаивается, он постоянно ведет мысленный диалог с Москвой. Получить ее «добро» – дело не менее, если не более сложное, чем договориться с тридцатью четырьмя партнерами. (Потом я проверил: словечко «всегда» осталось!)

Из-за чего загорелся сыр-бор в Женеве? Советский Союз и, с разной степенью убежденности, наши союзники по Варшавскому договору добивались, чтобы был утвержден в непререкаемом виде принцип нерушимости границ. До сих пор такое понятие не встречалось в многосторонней международной практике. Эта формула включала в себя многое. Ее одобрение означало, что территориальное (мы подразумевали – и политическое) устройство в Европе не может быть измененю. Тем самым закреплялся раскол Германии, а с ним вхождение ГДР в социалистический лагерь. Игра на удержание в действии.

Немцы, и не только в ФРГ, прекрасно понимали смысл происходящего. Согласование принципа нерушимости границ вызвало жесткие споры. Отвергать его с порога, разумеется, не получалось. Сама мысль о территориальных притязаниях была ненавистна Европе, прошедшей через кровопролитную войну. Но и хоронить мечту о воссоединении было выше немецких сил, сколько бы ни говорилось об отсутствии реваншизма.

Выход нашли в так называемой «мирной оговорке», т.е. возможности изменения границ между государствами по их полюбовной договоренности.

С любой точки зрения это невозможно было оспаривать. Для пущей важности, однако, оговорку отделили от принципа нерушимости и включили в принцип суверенитета. Рассуждали так: кто же даст ФРГ такое согласие? ГДР – никогда, СССР – тем более, да и такие влиятельные страны, как Франция и Англия, будут не в восторге. Мало кто предвидел, что ГДР свободным волеизъявлением своих граждан сама отдаст себя в аншлюс. Никто не мог предположить и того, что произойдет с Советским Союзом через какие-то полтора десятка лет.

Идя навстречу нам в закреплении территориальных реальностей в Европе, Запад рассчитывал на встречные уступки в области прав человека. Не потому, что готов был копья ломать ради того, чтобы мы жили в более демократическом государстве. Определяющими являлись, как всегда, собственные интересы. Западные стратеги пытались хоть как-то размягчить советскую авторитарную систему, ибо считали ее, наравне с коммунистической идеологией, основной причиной экспансионистских устремлений СССР. Следовательно, угрозой своей безопасности, причем зловещей в силу полной закрытости принятия решений.

Таким образом, задачка сводилась к довольно простому уравнению: границы – vis-а1-vis права человека. Ваше большее спокойствие – за наше. Подход советского руководства был также прост: взять левую часть уравнения и не давать правую, заплатить за закрепление итогов войны возможно меньшую гуманитарную цену.

Два подхода в одном государстве. Брошенный на общеевропейскую «делянку», я довольно быстро увидел, что есть смельчаки, чья внутренняя позиция отличается от официальной. Они исходили из того, что нашему обществу выгодна и вторая часть уравнения. Включение в общеевропейские договоренности положений о правах человека могло бы способствовать давно назревшим демократическим переменам. При умелом ведении переговоров мы можем получить двойной выигрыш: и границы, и импульс к демократизации.

Водораздел насчет того, что утверждение гуманитарных принципов не есть уступка Западу, ибо нужно нам самим, проходил не между ведомствами, а внутри них. В массе своей чиновничий класс оставался выучеником Сталина, но повсюду, включая КГБ, аппарат ЦК КПСС или МИДа, имелась своя «свободолюбивая» ячейка, одновременно выступавшая за разрядку. Спустя много лет Ковалев рассказывал мне, что, готовя Заключительный акт, зачастую находил больше понимания на верхних этажах КГБ (его тогда возглавлял генерал армии Андропов), чем в МИДе.

Узок был круг этих «детей ХХ съезда», да и от народа были они не близко, но справедливо считали, что разделяют чаяния наиболее развитой части советского общества. Некоторые находились на постах, которые позволяли реально влиять на политику. Это и было аппаратное диссидентство. Ничем, кроме единомыслия, оно связано не было, никаких организаторских рамок не существовало. Выйти с подобными идеями на открытую трибуну исключалось полностью.

Бывший посол Великобритании в Москве Р. Брейтвейт пишет: «Мужчины и женщины, одинаково понимавшие причины невзгод своей страны, продолжали свои интеллектуальные искания на всем протяжении брежневской эры во всех уголках и закоулках правящего аппарата: в профессиональных журналах, в элитарных экономических и политических научно-исследовательских институтах, даже в аппарате Центрального Комитета самой Коммунистической партии»[2].

В этом отразилось растущее расхождение между интересами страны и политикой руководства. Противоречие было столь очевидно, что определенный раскол произошел внутри властной группировки в широкой трактовке этого термина.

Подчеркну, что в беседах с американскими и западноевропейскими руководителями Леонид Ильич постоянно поднимал тему Совещания, подталкивая к скорейшему завершению, причем на высшем уровне. В конечном итоге Заключительный акт вобрал в себя обе части уравнения. Как же он с его солидным гуманитарным довеском прошел номенклатурные жернова? Ведь до перестройки было еще далеко, а только с ней словосочетание «права человека» стало писаться без кавычек и без приставки «так называемые». Наиболее рациональное объяснение – Общеевропейскому совещанию с самого начала покровительствовал Брежнев. Во всех его ключевых выступлениях на международные темы люди, их готовившие, не забывали приподнять эту инициативу.

Брежнев, Косыгин, а за ними некоторые их сподвижники не боялись подпускать к себе способных помощников. Интеллигентов, по меткому выражению, высшей советской пробы. А те, что не без таланта, чаще всего были прогрессивно настроенные люди. Такие как А. Блатов, Г. Арбатов, А. Александров-Агентов, Н. Иноземцев, В. Загладин, Г. Шахназаров, А. Бовин, А. Черняев, Н. Шишлин, Б. Бацанов, Ф. Бурлацкий. Называю тех, кого запечатлела память, наверняка были и другие.

Тринадцатого января 1980 г. я записал разговор (после недавнего ввода наших войск в Афганистан он был откровенным) с опытнейшим Львом Исааковичем Менделевичем, одним из моих наставников в МИДе: «Многие руководители окружают себя такими помощниками, на фоне которых они сами хорошо выглядят. Потом из этой плеяды выходят новые руководители – естественный отбор наоборот. Громыко натура весьма противоречивая. Умеет находить и заставлять работать на себя талантливых людей. Хотя всю жизнь окружал себя и людьми другой категории, чтобы не сказать хуже, типа Макарова (старший помощник министра, его в министерстве звали “Васька-темный”. – А.). Но тут уже действует принцип личной преданности, да и жизнь заставляет нуждаться в помощниках на разные обстоятельства. И неизвестно, какой категории люди растут быстрее».

По самому строгому критерию в МИДе было немало высокопрофессиональных специалистов. Назову наиболее мне памятных: Добрынин, Корниенко, Ковалев, Фалин, тот же Менделевич, Воронцов. Они, в свою очередь, подбирали под себя способную молодежь. В итоге в МИДе работал мощный генератор идей. Громыко больше сводил свою роль к отбору предложений и согласованию их наверху.

Названные и не названные мною люди знали себе цену, могли на равных говорить с начальством, не робели резать правду-матку (и, кстати, были безукоризненно корректны в обращении с теми, кто стоял ниже на служебной лестнице). Иные наши руководители поощряли свободу высказываний. Но только в стенах кремлевских кабинетов или правительственных дач. Вне их «ведите себя по правилам», такое напутствие давал Андропов.

Мне выпала удача близко узнать этих людей на так называемых «дачных посиделках». Там группы речевиков, по-старинному стряпчих, готовили выступления советских руководителей. Постепенно я стал довольно часто привлекаться к этой работе, что сильно расширяло познание нашей действительности, особенно тех ее сторон, что были скрыты от посторонних глаз. На дачах были созданы все условия для работы. Прекрасная в любое время года подмосковная природа. Вкусная еда, сопровождаемая для желающих, а таких к вечеру становилось большинство, богатым выбором напитков, некоторые я видел впервые в жизни. Симпатичное женское окружение – квалифицированнейшие стенографистки-машинистки, сестры-хозяйки, труженицы общепита. «Поди кисло», как говаривал незабвенный друг молодости Генка Терехов.

Затаив дыхание, ловил я крамольные речи, удивлялся смелым дискуссиям. У каждого имелось свое мнение, спорили до хрипоты. В высоких канцеляриях реформаторы были в явном меньшинстве, но свое служебное положение они использовали сполна, пытаясь изнутри внести демократические начала. К сожалению, многие покинули этот мир, ничего не рассказав о своей, без преувеличения, благородной миссии. В нравственном смысле они были как бы верхушкой айсберга, скрытого в водах догматического мышления. А сам айсберг представляли те близкие по духу люди, которые собирались на своих кухнях по всему Союзу, оптимистичное поколение «застоя». Они не выставляли напоказ свои ценности, но следовали им: работать на благо Родины, искать правду, ибо тонула она в постоянной, ежедневной лжи, приближать перемены, верить, что они придут.

Фронтовика Брежнева справедливо прельщала возможность не только подвести черту под итогами войны, но и на будущее поставить большой конфликт в Европе вне закона. Тем самым надежно войти в историю.

А без такого противовеса, как права человека, Запад не согласился бы, убеждали Генсека его помощники, и это было чистой правдой. Степан Васильевич Червоненко, посол во Франции, рассказывая мне о своей беседе с Леонидом Ильичом накануне отъезда в Париж, выделил фразу, которая вырвалась у Брежнева: «Если состоится Хельсинки, то и умирать можно».

Давний соратник и друг, Андрей Грачев, высказал интересное предположение: не двигало ли Брежневым также осознанное или неосознанное покаяние за Чехословакию 1968 г. Мы увидим ниже, что Брежнев долго сопротивлялся вводу войск, сокрушивших Пражскую весну. А решения СБСЕ могли трактоваться как запрещающие на будущее подобного рода акции.

Третий этап Совещания – принятие Заключительного акта – обещало стать подлинным апофеозом и стало им. Церемония подписания состоялась в Хельсинки 1 августа 1975 г. Политбюро, Президиум Верховного Совета, Совет Министров в совместном документе дали высочайшую оценку результатам Общеевропейского совещания. Они того стоили, ибо предметно доказывали: прорыв в отношениях между Востоком и Западом возможен, мирное сосуществование капитализма и социализма переводится на основу, устраивающую обе системы. Открывались новые возможности для улучшения отношений с западноевропейскими государствами. К сожалению, жизнь документа оказалась такой же непростой, как его появление на свет.

Как и что выполнять. Все сколько-нибудь существенные новинки, принятые на Совещании, в первую очередь, в гуманитарной области, Громыко предварительно, как мы говорили, «пропускал через инстанцию», т.е. получал одобрение ЦК КПСС. А подпись Леонида Ильича под Заключительным актом должна была вообще снять все вопросы. Должна была, но не сняла.

Хранители сложившихся десятилетиями порядков, а тем пуще идеологической чистоты в советском руководстве, никоим образом не поминая Леонида Ильича, да и Громыко не называя по имени, сосредоточили огонь на МИДе. Неприятности начались, когда улеглась эйфория и помощники показали Суслову и ему подобным «избранные места» Заключительного акта. Оказалось, что среди десяти принципов, которыми должны отныне руководствоваться в своих взаимоотношениях государства, фигурирует такой, как «уважение прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии и убеждений».

Более того, в документе обнаружились конкретные договоренности по облегчению доступа к информации, воссоединению семей, возможности жениться или выходить замуж за иностранцев, приглашению наблюдателей на военные маневры. Выходит, все это не является более нашим внутренним делом? Оговорки, которыми эти пассажи были обставлены предусмотрительным Ковалевым, всерьез не принимались. Из-за изжоги по поводу прав человека не очень радовались значительным потенциальным преимуществам, которые давала «вторая корзина»: экономика, наука и техника, охрана окружающей среды. К последней проблеме, столь разросшейся в будущем, международное внимание было привлечено в Заключительном акте впервые.

«Третьей корзиной», упрекали МИД ортодоксы, вы заплатили за то, что в реальной жизни и так имеем: нерушимые границы, существование ГДР. Запад же получил лазейки для вмешательства во внутренние дела СССР.

Последовали и некоторые оргвыводы. Главу делегации в Женеве Ковалева «прокатили» на выборах в один из органов ЦК – Ревизионную комиссию. Точнее, не включили в список тех, кого благополучно выбрал XXV съезд партии. Напомню, что членство в высших партийных органах очень высоко ценилось, да и привилегии были немалые.

Ковалев пишет в своих мемуарах (я прочел их в рукописи), что несколько лет спустя Андропов доверительно сказал ему: «Вычеркнул тебя Громыко». Если это так, то он, дав возможность Ковалеву довести до конца дело, которое поощрял Генсек, после этого сыграл и на поле «сусловцев». Но в написании знаменитой Программы мира, принятой XXV съездом, Ковалев активно участвовал. Равно как и служил все последующие годы верой и правдой министру, который советовался с ним по наиболее важным вопросам.

Но как все-таки выходить из положения с неподходящими пассажами? Очень просто: спустить на тормозах. Анатолий Федорович Добрынин, колосс нашей дипломатической службы, считает, что такая линия была определена с подачи Громыко еще до подписания Заключительного акта. Он убедил товарищей по Политбюро, что выполнение гуманитарных договоренностей в любом случае остается в руках советской стороны. «Мы хозяева в собственном доме»[3]. Тем более что эти положения, как и все другие в Акте, носят не обязующий, а морально-политический характер. Как после партсобрания, поговорили и разошлись.

По части прав человека Громыко был настроен вполне определенно. Слушая его, когда он давал отпор тем западным деятелям, которые решались затронуть эту тему, создавалось полное впечатление, что Андрей Андреевич говорил убежденно. Он мог с непритворным удивлением спросить у американского госсекретаря Шульца, ратовавшего за советского гражданина, которого не выпускали из СССР: «Так ли это важно, чтобы мистер такой-то мог или не мог покинуть свою страну? Это десяти-, если не сторазрядный вопрос». В сентябре 1977-го, беседуя с «умником» Картером насчет прав человека, Громыко прочел ему настоящую нотацию, как если бы нашей подписи два года назад в Хельсинки вовсе не существовало.

Подобному настрою Громыко не изменил. Когда 27 октября 1986 г., уже в перестройку, на Политбюро обсуждался вопрос о работе с интеллигенцией, Андрей Андреевич вставил свое слово: «Некоторые писатели пытаются смаковать репрессии… Я согласен, что, видимо, жестковато поступили в свое время с Ахматовой, Цветаевой, Мандельштамом, но нельзя же, как это делается теперь, превращать их в иконы»[4]. (Осип Мандельштам погиб в 1938 г. в ГУЛАГе, и даже его тело не было найдено.)

Одновременно мы клялись с высокой трибуны XXV съезда КПСС в верности всем положениям Заключительного акта. Ему вообще поначалу была придана беспрецедентная «паблисити». Весь Акт, без купюр, был опубликован в «Известиях» миллионными тиражами. Более того, десять принципов взаимоотношений между государствами, закрепленные в Заключительном акте, целиком вошли в новую Конституцию СССР (1977). Но были там высокопарные фразы: «Начался всемирно исторический поворот человечества от капитализма к социализму».

По свидетельству коллеги и друга Юрия Кашлева, съевшего пуд соли на Общеевропейском совещании, инициатива включения принципов СБСЕ в конституцию исходила от Ковалева.

В качестве «оправдания» тех, кто прибег к приему: «подпишем, но не сделаем», скажу, что придуман он был много раньше. В свое время СССР подписал практически все основополагающие документы в области прав человека. Наше руководство этим весьма козыряло, особенно на фоне США. Те не спешили что-то подписывать, пока не были уверены, что получат пользу от выполнения.

В ходе работы в Женеве прецеденты в гуманитарной области сыграли на руку Ковалеву: как можно было отказываться от внесения в Заключительный акт положений, почти дословно взятых из тех международных соглашений, которыми мы уже обязались руководствоваться?

Во внутренней же жизни СССР вопреки либеральным стараниям и надеждам мало что изменилось. Некоторые отдушины типа воссоединения близких родственников были открыты, но не больше. В целом матрица страны закрытой осталась в неприкосновенности.

Крамольные разделы сознательно клались под сукно, а то и отыгрывались назад из того, что было уже сделано в соответствии с Заключительным актом. К примеру, сразу после его принятия приостановили, хотя и выборочно, глушение зарубежных радиопередач. Очень скоро, однако, этот затратный механизм – работало более двадцати станций глушения – был восстановлен. Полностью глушение прекратили лишь в 1988 г. при Горбачеве.

В свою очередь, американские правые резко критиковали президента Джеральда Форда, подписавшего Заключительный акт, за «новую Ялту», увековечивание раскола Европы.

А вот в европейском межгосударственном общении климат улучшился. Так, по горячим следам окончательно договорились между собой насчет Триеста Италия и Югославия. Пошли в гору двусторонние связи, в том числе в новых формах, согласованных в Хельсинки. Оживились контакты между рядовыми гражданами. Несколько смягчившаяся атмосфера способствовала сотрудничеству в экономической и культурной областях. С рядом западноевропейских государств были подписаны долгосрочные соглашения о поставках советского природного газа.

Белград, 1976–1977 гг. Первая встреча стран – участниц Совещания, созванная в целях проверки исполнения хельсинкских договоренностей, свелась к топтанию на месте. Нашу делегацию во главе с Юлием Михайловичем Воронцовым постоянно обвиняли в отступлении от Заключительного акта. Особенно отличался в этом отношении американец Макс Кампельман, не устававший заявлять, что «с Советами нельзя иметь дело». С помощью нехитрой пропагандистской передержки Акт подавали для широкой публики как содержавший одну только «третью корзину». Запад тогда, до Югославии, трудно было обвинять в нарушении принципа нерушимости границ, в то время как нас клевали за невыполнение вполне конкретных обязательств в гуманитарной области.

Ни Воронцов в Белграде, ни мы с Ковалевым в Москве не смогли убедить министра пойти на компромисс. В этих обстоятельствах ничья в острой дуэли была не самым плохим результатом. Могли вообще остаться без общеевропейского процесса, не в последнюю очередь по причине жестких указаний из Москвы, как сказал мне Воронцов, вернувшись из Белграда. (Подобная оценка содержится и в его недавно опубликованных воспоминаниях.) Подоплека происходившего стала для меня проясняться в ходе следующей встречи СБСЕ.

Как понимать разрядку? Локальные трудности в столице Югославии вписывались в более широкий политический контекст. На словах за разрядку выступали вроде и Восток, и Запад. Но насчет того, что это означает в реальной жизни, различия возникли кардинальные. До сих пор между историками и политиками идет спор, кто как понимал разрядку. Американцы считают, что для советских руководителей эпохи Брежнева она означала лишь управление холодной войной с тем, чтобы не перейти в горячую. Думаю, это не совсем верно. Международная политика Леонида Ильича была нацелена на долговременное сотрудничество с США, не говоря уже о Западной Европе. Точнее, хотела этого, но на наших условиях. Даже введя войска в Афганистан, мы пытались сохранить какой-то минимум конструктивных отношений с американцами. Но тут уж они закусили удила.

Наша доктрина «мирного сожительства» содержала серьезные изъятия. Сохранение статус-кво в Европе, где его обеспечивали не столько хельсинкские заповеди, сколько армии, стоящие друг напротив друга, милости просим. Нормализация связей с США – то же самое.

Огромный же массив развивающихся стран оставался вне разрядки. На отношения «между угнетателями и угнетенными» принцип мирного сосуществования не распространялся по определению. Если представляются возможности расширить зону влияния социалистического лагеря, то не воспользоваться этим есть предательство дела социализма и национально-освободительного движения.

Таким образом, противостояние двух общественных систем переносилось в «третий мир», где, по господствовавшей в США в 1970-е точке зрения, мы их переигрывали. Особо нас попрекали Анголой, которую мы якобы прихватили вместе с кубинцами всего через несколько месяцев после подписания Заключительного акта. Действительность, как будет показано во второй части, была сложнее, но суть дела особо не меняла, ибо появившееся в Анголе правительство считалось «нашим». Ставили в упрек также наши и кубинские действия в Эфиопии, Йемене, Мозамбике, Никарагуа, где СССР поддерживал «прогрессивные» режимы или течения. Противоположная сторона тоже, естественно, не дремала, у нас был к ней свой список претензий. В вооруженные региональные конфликты оказались опосредованно вовлечены обе сверхдержавы, какое уж это мирное сосуществование. Хорошо еще, что между СССР и США действовала (после тяжелого опыта Кореи и Вьетнама) молчаливая договоренность не доводить дело до прямого военного столкновения.

Разрядка, как мы ее понимали, отторгала так называемую идеологическую конвергенцию. Хорошие отношения с Францией мы называли константой и действительно дорожили ими. Помню, сколько сил приложили мы в Первом Европейском отделе, готовя в октябре 1975 г., т.е. на волне Хельсинки, визит в Москву французского президента Жискар д’Эстена. Стоило ему, однако, высказать вполне здравое предположение, что коммунистическая и западная идеология могут вобрать в себя позитивные черты обоих мировоззрений, как он получил публичную отповедь. «Француз политграмоты не знает», – прокомментировал Брежнев среди своих.

Уязвимость разрядки проистекала и от того, что при любой погоде в советской номенклатуре существовали обширные сегменты, которым она была не по душе: военные, утверждавшие, что «разрядка – это не наше слово», ВПК, идеологи-догматики, наконец, те недовольные (используя их выражение) «бардаком в стране», которые причину его видели также и в либеральных послаблениях, на которые мы идем в угоду Западу. Кардинально отличающиеся друг от друга политические и социальные институты СССР и США, менталитет и культура руководителей, так сказать, системная несовместимость серьезно затрудняли нахождение между ними общего языка и тем самым более согласованных действий даже тогда, когда было желание договориться.

Справедливо упомянуть еще одно обстоятельство: на этот рубеж приходится ухудшение здоровья Леонида Ильича. Контроль за внешней политикой все более уходил из его рук. Полновластными фигурами становятся Громыко, Андропов, Устинов. Афганская эпопея, начавшись в декабре 1979-го, окончательно добила разрядку и там, где она еще оставалась. Начался период, который позже был назван «вторым изданием» холодной войны. Он продолжался вплоть до перестройки.

Академик Арбатов высказал однажды мысль, что «будь Брежнев здоров, мы, возможно, удержались бы от ввода войск в Афганистан»[5]. Вот что означает система, позволяющая безграничное, до смерти лидера, пребывание у власти.

Добавлю к этому: сторонники разрядки еще потому так цеплялись за нее, что рост напряженности вовне сразу же сказывался завинчиванием гаек внутри.

Мадрид. Вторая встреча в русле Заключительного акта, проходившая в столице Испании, была похожа на стычку, затянувшуюся на три года, с 1980 по 1983-й. Еще бы, ее фоном стали Афганистан, ракеты средней дальности (РСД) в Европе, военное положение в Польше, бойкот Московской олимпиады, гибель южнокорейского «Боинга». Все это едва не поставило крест на общеевропейском процессе. Спас его Генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов. В этом смысле он как бы продолжил линию своего предшественника.

Рассказываю о том, в чем участвовал. Глава советской делегации в Мадриде – Леонид Федорович Ильичев, ранее секретарь ЦК, а ныне заместитель Громыко. Человек явно небесталанный, но взглядов отнюдь не разрядочных. С американцами – их делегацию опять возглавляет «ястреб» Кампельман – действует острием против острия. Дело может кончиться тем, что будет принят формальный итоговый документ подобно белградскому, либо же запишут, как предлагают США, что договориться не удалось. Потери грозят не только символические. Может сорваться созыв конференции по мерам доверия и разоружению в Европе. Это была инициатива, с которой выступил Советский Союз. Она стоила немалых трудов сторонникам разрядки, боровшимся с ее угасанием. Затем мы подключили Францию и в тандеме с ней несколько лет ратовали за конференцию. И теперь все может пойти прахом.

На рабочем уровне я по-прежнему отвечаю в МИДе за хельсинкский процесс и, близко варясь в этой каше, вижу, что Громыко с самого начала не был настроен на успех Мадрида. Ныне он откровенно топит его. Подспудная логика все та же: политические плюсы в виде нерушимости границ в кармане, а от гуманитарных минусов надо избавляться. Они особо вылезали на встречах, подобных Мадридской и ее предшественницы – Белградской. Громыко любил повторять: «Вырезать дно этой самой “третьей корзины”».

Привожу дословно высказывания министра: «В гуманитарных делах дошли до грани, дальше отступать некуда; платить за конференцию по военной разрядке уступками по “третьей корзине” не будем, ибо не приходится рассчитывать на ее плодотворную работу при нынешней политике США и НАТО, более того, она может быть использована как ширма для размещения американских ракет».

Повлиять на Громыко не в состоянии ни телеграммы Ковалева, сменившего Ильичева в Мадриде, ни тем более я, всё еще на хозяйстве ОБСЕ в МИДе. Остается последнее: звоню по вертушке Блатову, помощнику Андропова. Сперва Анатолий Иванович драматизма не чувствует, ибо выясняется, что полной информацией не владеет: Генсеку депеши из Мадрида направляются выборочно (распоряжение на выпуск телеграмм из МИДа дает министр). Схватывает тем не менее мгновенно. На следующий день Блатов мне перезванивает, говорит по своему обыкновению иносказательно: «Тревожный сигнал возымел действие». Это уже стало понятно по поведению Громыко: разворот на 180 градусов.

Теперь он, вызвав замминистров Ильичева, Комплектова и меня, завотделом, дает другие указания: «Как бы сманеврировать, чтобы и документ сохранить, и принципами не поступиться», «кое-кого (из диссидентов. – А.) можем отпустить в качестве одностороннего нашего жеста», «на будущей конференции по военной разрядке против нас никакого решения не может быть принято», «Запад пошел на определенные уступки, второстепенные моменты роли не играют». Словом, сама конструктивность. Мои старшие коллеги, с удовольствием выполнявшие прежние жесткие установки, не верят своим ушам, на Ильичева жалко смотреть. Зато радуемся мы, «голуби», включая доброго друга Толю Слюсаря. Пометил потом для себя, что первый замминистра Корниенко сохранял на всем протяжении Мадрида достойную позицию, верно слушаясь Громыко, но давая и мне возможность пробовать альтернативные варианты, которые «до сигнала» безжалостно отметались.

В свою очередь, предупрежденный Ковалев провоцирует кризис в Мадриде, просится в Москву и окончательно обговаривает с министром финальные развязки. Мадрид избегает провальной участи, принимается решение о вышеназванной конференции, она открывается в январе 1984 г. в Стокгольме и через два года, уже в перестройку, успешно заканчивается.

Это был один из редких случаев, когда «либеральная засада» принесла успех. Внести серьезные коррективы во внешнюю политику было не под силу, оставалось пытаться минимизировать ущерб.

Не то чтобы Громыко был меньше, чем Андропов, настроен на то, чтобы не закрывать просветы в отношениях с Западом. Но разговоры в руководстве насчет «промашек» по части прав человека задевали его как главу внешнеполитического ведомства. Генсек Андропов был в этом смысле «чист». Однажды он наставлял нас, небольшую группу, писавшую проект его выступления: «С друзьями (так мы именовали союзников по Варшавскому договору. – А.) права человека не трогайте. У себя мы послаблений давать не можем, но их тащить к нашим позициям не надо».

Прочитав через тридцать лет мемуары Ковалева, узнал, что Андропов настраивал его на то, чтобы довести Мадридскую встречу до успешного завершения. Ему был нужен хоть один заметный внешнеполитический результат на фоне одной только конфронтационной перебранки. Анатолий Гаврилович так пересказывает высказывания Андропова: «Лет через пятнадцать-двадцать мы сможем себе позволить то, что позволяет себе Запад: большую свободу мнений, информированности, разнообразия в обществе, в искусстве. Но это только лет через пятнадцать-двадцать, когда удастся поднять жизненный уровень населения».

Перестройка Горбачева нацелилась на большую свободу значительно раньше и добилась, как мы увидим в последующих главах, существенных результатов. Я любил говорить, что в истории России было лишь два периода свободы. Первый, с большой натяжкой, с февраля (скорее даже с июля) по октябрь 1917 г., до тех пор, пока большевики не разогнали Временное правительство А. Керенского. И перестройка, исчисляемая несколькими годами и шедшая уже к закату, когда ее добила Беловежская пуща Ельцина.

Получив напутствие от Генсека, что во все времена было для Громыко решающим, он с легкостью отказался от жесткости.

Дух Хельсинки являлся своеобразным барометром разрядки: идет общеевропейский процесс – есть смягчение напряженности, не идет – жди плохих новостей. Нападали на него с разных сторон, в том числе и с нашей, и, в конечном счете, выхолостили.

Особо следует выделить многомесячные бомбардировки США и НАТО Югославии с целью отторгнуть ее «историческую родину» – Косово в пользу албанцев. Принцип нерушимости границ был нарушен вопиющим образом. Обвиняя нас в связи с присоединением Крыма в нарушении принципов Заключительного акта, якобы впервые со времени его принятия, представители стран НАТО раздраженно и даже агрессивно реагируют, когда им напоминаешь, что они начали первыми.

О времена, о нравы, говорили древние римляне. Как же они изменились с той поры, когда европейцы, сев за один стол, определили нормы поведения на международной арене.

Очерк третий

Пражская весна

Официальная «История внешней политики СССР (1945–1985)» под редакцией А. Громыко и Б. Пономарева одним из главных достижений периода 1964–1971 гг. считает «совместное обеспечение завоеваний социализма в Чехословакии усилиями братских стран»[6]. За этой благообразной формулой скрывается вооруженное подавление попытки реформировать неработающую социалистическую модель. В ЧССР реформы воспринимались и как стремление выйти из-под чрезмерной зависимости от СССР. Ни то, ни другое не подходило советскому руководству.

Для Брежнева настало первое серьезное испытание. Верный своему миролюбивому образу, он до последнего отказывался пойти на «крайние меры» – термин, который был тогда в ходу применительно к Чехословакии. Именно из-за этого лихорадочные поиски политического решения продлились довольно долго. Но генсеку в Политбюро и около противостояли деятели, настроенные более жестко. Не меньшее значение имело и то, что Брежнев не был еще до конца уверен в прочности своего кресла. (В Политбюро входила группа лиц: А. Шелепин, Н. Подгорный, А. Кириленко, на стопроцентную поддержку которых трудно было рассчитывать.) Кроме того, генсека подзуживали союзники по Варшавскому договору, такие как В. Гомулка, Э. Хонеккер, Т. Живков, а также некоторые деятели внутри самой Чехословакии. Апрельский и июльский пленумы ЦК КПСС были настроены решительно: «Социалистическую Чехословакию не отдадим». Проявление «слабины» в этих условиях делало положение Леонида Ильича уязвимым.

В пользу вооруженной интервенции активно выступили Громыко и Андропов, те же деятели, что в следующем десятилетии настояли вместе с Устиновым на вводе войск в Афганистан. Просматривается определенная преемственность: в 1956 г. Андропов, тогда посол в Будапеште, настойчиво предлагал применить силу в Венгрии.

На заседание Политбюро 2 июля 1968 г. были вызваны посол в Праге С. Червоненко и главный редактор «Правды» М. Зимянин, специально направленный в ЧССР для выяснения обстановки. Их «мягкотелые» соображения, как подтвердил мне много лет спустя Степан Васильевич, не встретили поддержки большинства участников, хотя Брежнев пытался сохранить осторожную позицию.

Мы много лет по роду службы близко соприкасались с Червоненко, и думаю, что подружились, взгляды наши совпадали. Врезался в память и другой его рассказ: в бытность послом в Китае он неоднократно шел на то, чтобы не выполнять «волевые» указания Центра, не боясь класть партбилет на стол. Речь шла о передаче КНР атомных и ракетных технологий.

В апреле 1981 г. Громыко направил меня как заведующего Отделом, отвечающего за Францию, в Париж, чтобы передать его выговор Степану Васильевичу (в то время послу). Вернувшись, доложил, что Червоненко поступил правильно. На этот раз выговор – за то, что не отмежевался от посла, – схлопотал и я.

«Сторонником жестких и скорых действий, – пишет на основе архивных данных Рудольф Пихоя, – был Громыко». «Теперь уже очевидно, – цитирует его Пихоя, – что нам не обойтись без вооруженного вмешательства»[7].

Громыко успокоил и насчет возможной реакции Запада: «Думаю, что сейчас международная обстановка такова, что крайние меры не могут вызвать обострения, большой войны не будет… Но если мы действительно упустим Чехословакию, то соблазн великий для других»[8]. В конце концов и Брежнев пришел к заключению: «Если мы потеряем Чехословакию, я уйду с поста Генерального секретаря».

В памяти осталась напряженная обстановка, царившая тогда в МИДе. Мой непосредственный начальник Игорь Матвеевич Ежов по-товарищески делился информацией о том, как метались от политического решения к военному и наоборот. В министерстве были отменены отпуска даже для тех, кто вроде не имел никакого отношения к ЧССР. После вторжения половина МИДа разъехалась по санаториям и домам отдыха: заговорили танки, стихла дипломатия. Зарубежные обозреватели впоследствии подметили, что это была единственная военная акция от имени Варшавского договора в целом.

Громыко оказался прав: «крайние меры» не привели к войне. Да и жесткой реакции со стороны США и НАТО не последовало. Тогда еще действовала парадигма: две великие державы «у себя» делают то, что считают нужным. (Любители империалистических заговоров могли и в этом случае увидеть происки Вашингтона: дав понять, что «проглотят» нашу акцию в Чехословакии, американцы подтолкнули нас к ней.)

На дистанции, однако, сработала бомба замедленного действия. Ввод в Чехословакию войск СССР и его союзников по Варшавскому договору стал критической точкой невозврата на целом ряде направлений. Чехи справедливо называли «оккупацией» последующее пребывание в течение 20 лет на их территории советских войск.

Был нанесен тяжелый удар по международному престижу СССР, по мировому социализму в целом. Начался отход от КПСС коммунистических и левых сил, включая такую мощную в Западной Европе силу, как итальянская компартия. Стали загоняться внутрь проблемы и противоречия в странах Восточной Европы, взорвавшиеся через два десятка лет.

Но самый большой урон понесло советское общество. Была свернута экономическая реформа Косыгина, поскольку в рыночных новшествах чехов и словаков увидели угрозу социалистическому строю. В замыслах косыгинских реформаторов предусматривался второй этап: за экономической либерализацией должны были последовать некоторые политические послабления.. И здесь «нововведения» чехословацких деятелей: отказ от цензуры, свобода печати, собраний и ассоциаций, возможность поездок на Запад – были сочтены вредоносными. Надежды на демократизацию советского общества оказались перечеркнуты, возобладали догматические методы управления, усилилось подавление инакомыслия. Прав академик Георгий Арбатов, отмечая, что застой начался с «наведения порядка» в собственном доме после сокрушения сторонников реформ и демократии в Чехословакии[9].

Советское руководство все больше загоняло себя в угол логикой холодной войны. Через десять лет случилась афганская трагедия, через двадцать от нас ушла не только Чехословакия, но и вся Восточная Европа. Пытаясь силой удержать всё, всё и потеряли.

Не хочу создавать впечатление, что в момент событий я видел, что совершается ошибка. Сомнения, разумеется, были, но еще сохранялась вера, что наверху знают, что делают, довлел авторитет министра, а главное, еще сильны во мне были стереотипы насчет борьбы с империализмом, необходимости отстаивать позиции социализма и т.д. Да и объективной информации не хватало. Прозрение не было скорым. Сегодня, вспоминая прошлое, приходит мысль: не будь событий в Чехословакии, мы начали бы перестройку на полтора-два десятилетия раньше. Тем самым, возможно, спасли бы трансформированный Союз.

Очерк четвертый

Афганистан

О вводе войск я узнал утром следующего дня из сообщений по радио. Пройдя через кованные белым металлом массивные двери МИДа, увидел по лицам, что эта новость потрясла не только меня. Но на все мои расспросы осторожный Анатолий Гаврилович Ковалев ответил одной фразой: «Я этого не понимаю». Спустя тридцать шесть лет могу повторить эти слова.

Почему два года мы говорили «нет» просьбам афганского руководства? Политбюро, не раз единогласно принимало решения, которые прямо предусматривали отказ от ввода войск. Аргументация в этом случае была убедительной, как это следует из выступления Громыко на заседании Политбюро 17 марта 1979 г.: «Наша армия, которая войдет в Афганистан, будет агрессором. Против кого же она будет воевать? Да против афганского народа прежде всего, и в него надо будет стрелять» (цитируется по архивным материалам). В декабре же 1979 г. Политбюро единодушно, если не считать Косыгина, проголосовало за противоположную позицию? Впрочем, при чем тут Политбюро? Иные его члены узнали о случившемся из газет, а постановление подписали задним числом.

Помощник двух генсеков, Анатолий Иванович Блатов, человек, к которому сохраняю благоговейное отношение, в давнишнем аккуратном разговоре со мной стал выделять троицу: Юрия Владимировича Андропова, главу КГБ, Дмитрия Федоровича Устинова, министра обороны, Андрея Андреевича Громыко, министра иностранных дел, По Блатову, в последние недели 1979 г. они несколько раз приходили к Брежневу с радикальными предложениями по Афганистану. Тот все отказывался, говорил, что это самоубийство. Еще совсем недавно генсек сказал тогдашнему афганскому руководителю Тараки, отвечая на его просьбу «помочь войсками»: «Этого делать не следует, это сыграло бы на руку врагам и вашим, и нашим». Но однажды, когда, по словам Блатова, ослабевший Брежнев особенно неважно себя чувствовал, он махнул рукой: делайте, черт с вами.

Возможно, добавлял Блатов, рассуждали так: сменим неуправляемого Амина, поставим Кармаля, припугнем моджахедов, наведем порядок и через короткое время уйдем. Заодно и кое-какое оружие опробуем. Останется разгон и для Олимпийских игр в 1980 г., и для очередного съезда КПСС, намеченного на весну 1981-го.

Главную опасность по обыкновению видели в происках США. При немолодых руководителях, видимо, посчитали, что американцы, беря реванш за поражение в Иране, могут прибрать к рукам Афганистан. Последствия такого поворота для безопасности СССР представлялись самыми серьезными. Не только это. Космодром в Байконуре был единственным. (Помечу, что средний возраст членов Политбюро немного не доходил тогда до 70 лет, причем шло по нарастающей: при Сталине этот показатель был 55 лет; Брежнев стал Генсеком в 56 лет, Андропов – в 68, Черненко – в 73 года.) Свою роль сыграл идеологический фактор. Молодые военные, свергнувшие короля Дауда, о своих планах, кстати, они нас не уведомили, провозгласили своей целью социалистические преобразования. Это сразу подняло ранг страны в наших глазах, ею начал активно заниматься Международный отдел ЦК. Подстегнуло, возможно, и то, что, по нашим подсчетам, к концу 1970-х мы не в пример кубинскому кризису более-менее сравнялись с США по военному, прежде всего ядерному арсеналу.

Коллега по МИДу Олег Гриневский считает, что алармистские настроения – мы можем потерять Афганистан, и вакуум заполнят американцы – подогревались некоторыми работниками разведывательных ведомств. Сообщений, на которые ссылается Олег, я не видел, но это утверждают другие авторы, в частности, генерал А. Ляховский и такие знающие люди, как посол А. Добрынин и первый замминистра иностранных дел Г. Корниенко[10]. Могу удостоверить, что телеграммы КГБ советское руководство рассматривало как наиболее соответствующие действительности. Мне не раз приходилось слышать: «Они знают». А вот точка зрения исследователей Горбачев-Фонда: «Амин, как и Тараки, заверял в дружбе с Советским Союзом. Но его заподозрили в том, что он готовится “перекинуться” к американцам. Так ли это или речь шла о провокации спецслужб, установить до сих пор не удалось»[11]. Из книги А. Добрынина следует, что госссекретарь США Вэнс уверял его: Амин – не американский агент.

Сегодня, после того как открылись архивы, после того как написали книги или дали интервью непосредственные участники «афганского котла», представляется, что американцы могли подпортить нам кровь, но входить в Афганистан не думали. Руководитель ЦРУ в то время адмирал С. Тернер говорил мне при встрече на одном из симпозиумов,, что они даже не рассматривали возможность вооруженного вмешательства, считая, что это неподъемно и не сулит больших выгод. Их черед пришел позднее, когда они повторили все наши ошибки в Афганистане[12].

Претензии к Амину, агенту ЦРУ или нет, были серьезные: режим, который он установил в стране, был кровавой диктатурой. В Москве не могли ему простить убийство в октябре 1979 г. предшественника и «друга» Тараки, только что вернувшегося из СССР. По восточному обычаю его задушили подушками. Это был переломный момент. Брежнев тяжело переживал случившееся, считая, что он дал Тараки личные гарантии безопасности и просил Амина не трогать его.

Были люди в наше время. Мужество тогда проявили немногие, но все-таки проявили. Один из них – начальник Генерального штаба ВС маршал Н. Огарков. По служебным делам я неоднократно встречался с ним. Он производил сильное впечатление знанием предмета, здравым умом, интеллигентностью в духе лучших традиций русского офицера. Оказалось также – об этих внутренних перипетиях я узнал позже, – что он обладал еще редким чувством ответственности. Не раз Огарков пытался предотвратить роковое решение, и Косыгин поддерживал его. Не побоялся Николай Васильевич пойти на рожон, когда его вызвали на узкое заседание Политбюро, но там ему просто заткнули рот.

А. Ляховский в своем капитальном труде «Трагедия и доблесть Афгана»[13]описывает это следующим образом: «Проблему надо решать политическим путем, не уповая на силовые методы… мы можем втянуться в боевые действия в сложной стране, не зная как следует обстановку… восстановим против себя весь восточный исламизм, – говорил Огарков, – и политически проиграем во всем мире». Но его резко оборвал Андропов: «Занимайтесь военным делом! А политикой займемся мы, партия, Леонид Ильич!» И далее: «Вас пригласили не для того, чтобы выслушивать ваше мнение, а чтобы записывали указания Политбюро и организовывали их выполнение». На сторону главы КГБ встал министр обороны Устинов, несмотря на возражения его Генерального штаба.

Огарков оказался совершенно прав: на Генеральной Ассамблее ООН, где мы обычно собирали большинство голосов, по Афганистану против нас проголосовали 104 страны и только 17 «за». Позже я вычитал, что Огарков глубоко «копал» историю, в особенности провал в 1929 г. попытки Сталина военным путем восстановить на троне дружественного нам Амманулы-хана[14].

А что Громыко? Когда мы с бывшими коллегами по МИДу возвращаемся к афганской трагедии, они в один голос утверждают, что наш министр до самого конца был против. Его первый заместитель Корниенко в своих воспоминаниях уверяет, что «не Громыко сказал “а” в пользу такого решения (о вводе войск. – А.), скорее его“ дожали” вместе Андропов и Устинов». Георгий Маркович добавляет, что он пришел к этому заключению после разговоров с самим Громыко. Иными словами, поверил ему на слово. И признается, что не раз задавался вопросом:

«Не лучше ли было в самом начале уйти в отставку, не быть причастным к выполнению решения, которое представлялось мне со всех точек зрения неправильным и просто неразумным. Однозначного ответа на этот вопрос я так и не нашел»[15].

Мог ли авторитетнейший министр иностранных дел не допустить вторжения? Не рискну ответить положительно на такой вопрос, скорее, думаю, мог. Известно, что Брежнев проявлял колебания. На протоколе о решении Политбюро по «А» – Афганистану – не стоит подпись Косыгина. Не мог не знать Андрей Андреевич и того, что возражают старшие военачальники. Из перелопаченных мною материалов не явствует, что со стороны Громыко последовали какие-либо возражения. Его подпись на протоколе в числе первых.

И здесь одно из двух: либо Громыко не просчитал последствия такой серьезной акции, как ввод войск в Афганистан. И в этом случае речь идет о профессиональной ошибке, о которой пишет Георгий Маркович Корниенко: «Определенно был допущен серьезный просчет, особенно непростительный для Громыко»[16]. Либо же министр иностранных дел, «дожав» себя, счел более важным сохранить единство правящей тройки и свое место в ней. То есть выбрал себя.

Как мы увидим дальше, не пойдет Громыко против «своих» и при ключевом обсуждении проблемы ракет средней дальности в Европе. Он отмолчится.

Не Политбюро in corpore, а три-четыре человека сочли себя вправе решать от имени огромной страны и ставить ее перед свершившимся фактом.

Серьезной экспертизы, насколько можно судить, проведено не было, об обсуждении за пределами узкого круга и говорить нечего. Один из мидовских старожилов, посол Юрий Назаркин вспоминает: «Когда эта троица (названная выше. – А.) договаривалась между собой, обговорив решение с генсеком (обычно в неофициальном порядке, скажем, на охоте), ни у кого из членов Политбюро не возникало желания идти против»[17].

«Троица» и дальше продолжила заправлять международными, да и внутренними делами Советского Союза. Положение Громыко в ней поколеблено не было, скорее, упрочилось. Иная судьба постигла Косыгина: вскоре он был довольно бесцеремонно отправлен в отставку, а в октябре 1980 г. умер.

«Побочный эффект» круговой поруки – девятилетняя война.

«Страсти» по Афганистану. Необходимо было объяснить такой неординарный шаг, как ввод войск в соседнюю, причем дружественно к нам настроенную страну. В МИДе это сделал министр на экстренном заседании коллегии вечером 28 декабря 1979 г. Созывалась она как узкая: за длинным столом человек двадцать пять, не больше. Стулья вдоль стен могут вместить еще человек тридцать, но они пусты. До этого на коллегии Афганистан вообще ни разу не обсуждался.

Здесь стоит отметить, что коллегия призвана была играть в МИДе ту роль, что совет директоров в корпорации. Разница была лишь в том, что наша, формально принимая свои постановления, фактически ничего не решала. Более того, и обсуждение-то крайне редко походило на дискуссию. Дополнительную накачку, кое-какую информацию мы получали, но не более того.

К примеру, министр подытоживает заседание от 18 декабря 1982 г., посвященное отношениям с Западной Германией: «Вопрос этот поставлен не для принятия решений, они уже приняты и доведены до вашего сведения. Но кое-что для обогащения наших знаний добавить удалось». В июле 1982 г. наш посол во Вьетнаме Б.Н. Чаплин рассказал мне: «Перед коллегией зашел к Громыко – есть серьезные вопросы, которые надо решать. Тот: ты их не поднимай, ничего мы на коллегии не решим. Ну, ладно, на коллегии действительно не решим, но ведь никто не хочет их решать». А вызвали Чаплина из Ханоя специально на коллегию по Вьетнаму.

Так вот, придвигаю к себе неказистый блокнотик из тех, что лежали на столе: делать пометки не возбранялось. Он хранится у меня до сих пор.

Министр говорит о том, что мы приветствовали апрельскую революцию 1978 года, и с тех пор дела с Афганистаном как с государством ведем очень хорошо. Беда в том, что единство в афганском руководстве, несмотря на все наши призывы, быстро стало трещать по всем швам. Что это за революция, которая поднимает топор не на врагов, а на своих?

Революцию, а вернее, дворцовый переворот (впоследствии это признал в беседе с Шеварднадзе Наджибулла) осуществили без нашего ведома молодые офицеры-марксисты. Но поскольку они объявили себя сторонниками социализма, мы оказали им полную поддержку, все больше вовлекаясь во внутренние афганские дела. От авантюрных действий «революционеров» и пошли в наши неприятности в Афганистане.

Плохо отозвавшись об Амине с его патологической настойчивостью к репрессиям, Громыко отмечает, что нашлись силы, которые произвели изменения в руководстве. Во главе него теперь Камаль Бабрак. Образовано правительство, которое стоит на позициях антиимпериализма, дружбы с СССР.

В своем стиле запрятанной иронии Андрей Андреевич добавляет: «Вы, видимо, понимаете, что не случайно определенное совпадение во внутренних коллизиях и то, что мы именно сейчас откликнулись на просьбы афганского руководства о помощи в отражении внешней агрессии». (Амин неоднократно просил нас об этом. Там легче было войти и устранить его – охраняли его наши люди.) Но тут же подчеркивает: «Перемены произвели сами афганцы, они же принимают решения о судьбе того или иного деятеля». (Читай: Амина, который уже убит нашими спецназовцами, но об этом ни слова.)

Отметив, что вошедшие в Кабул воинские части небольшие, но впечатление производят, и ничего не сказав, как долго они там задержатся, Громыко переходит к оценочной части:

– у нас есть основание выразить большое удовлетворение подобным оборотом событий;

– мы имеем дело с такими западными партнерами на международной арене, которые уважают только силу. Мягкость, даже под видом разрядки, может дать временные преимущества, но в перспективе советские позиции будут расшатываться. Это – не наша политика;

– не раз проходили через острые периоды – в 1948, 1956, 1968 гг. – они подтверждают правильность и нынешнего вывода, к которому пришел ЦК. (Какой ЦК? Ни аппарат Центрального Комитета КПСС, который часто называли ЦК, ни члены собственно Центрального Комитета партии еще ничего не знают, разъяснения им будут даны постфактум.);

– враждебная реакция на наши действия ничуть не должна умалять значения принятых решений, линия наша не оборонительная, не оправдывающаяся.

Смотрите, как выкручивают руки на юге Африки, в Латинской Америке, как шантажируют в связи с Договором ОСВ-2. Им что же, все разрешается? Как бы стремясь показать не такую уж неординарность происшедшего, Громыко добавляет пару фраз о венских переговорах по сокращению вооруженных сил в Европе, об Иране и других актуальных тогда проблемах. Обсуждения не было. Выслушали, встали и разошлись, не глядя друг другу в глаза.

Лето 1985 г., в МИДе нежданно-негаданно появляется новый шеф, Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе. Он знакомится со своей епархией, устраивая своеобразный экзамен каждому поодиночке. В одно из вечерних бдений очередь доходит до меня. Война в Афганистане в разгаре, и он спрашивает о моем отношении к ней. Горячо повествую, какой ошибкой был ввод войск, что уходить оттуда надо как можно скорее. Добавляю: это сейчас я такой красноречивый, а на коллегии в декабре 1979 г. убрал язык в одно место. «А что смогли бы сделать, Вас просто бы раздавили», – утешил меня Шеварднадзе.

Высказаться откровенно можно было с двумя-тремя верными товарищами. Чаще свои чувства доверял дневнику. Так, 1 января 1980 г. записал: «Не о Новом годе пойдет речь – за пару дней до него ввели войска в Афганистан. На редкость неудачное решение!» В отличие от Чехословакии десятью годами ранее на этот раз мне стало ясно сразу же: совершена ошибка.

О чем они думают, видимо, друг перед другом упражняются в твердости? Мол, мускулы показываем. На деле же это – акт слабости, отчаяния. Гори он синим огнем, Афганистан, на кой ввязываться в совершенно проигрышную ситуацию? Со времен Крымской войны 1856 г. не были мы в такой замазке, все кругом враги, союзники слабые и малонадежные. Если уж в афганском руководстве такие …удаки, что не могут управлять страной, то не научим мы их ничему с нашей дырявой экономикой, слабой организацией, неумением вести политические дела. Тем более, что ввязываемся мы, судя по всему, в гражданскую войну, хотя и питаемую извне».

Запись 22 марта: «Приезжал ко мне адмирал Тимур Гайдар (отец будущего премьер-министра. – А.), он просто места не находит от горя. Спросил его: как же так, воюют наши ребята в Афганистане, и ни слова об этом не пишется. А ведь гибнут люди. Отвечает: “Будет через какое-то время материал в “Правде”, но опять-таки эзоповым языком. Туго нам там приходится, местность знаем плохо, иногда даже географических карт не хватает. Если американцы всерьез начнут снабжать нужным оружием, особенно минами и ракетами против вертолетов, то совсем плохо придется. Несчастнейшее было решение входить туда. Надо бы скорее выбираться, а то хвост застрял в Афганистане, нос – в Польше, а посередине – бардак с экономикой».

Ключевой пункт закрытого письма членам КПСС гласил: «На волне патриотических настроений, охвативших довольно широкие массы афганского населения в связи с вводом советских войск, осуществленным в строгом соответствии с положениями советско-афганского договора 1978 г., оппозиционные Х. Амину силы в ночь с 27 на 28 декабря с.г. организовали вооруженное выступление, которое завершилось свержением режима Х. Амина».

Записка в ЦК, утверждающая эту информацию, была подписана той же тройкой – Андроповым, Громыко, Устиновым плюс Пономаревым, заведующим Международным отделом ЦК. Теми, кто не мог не знать, как было на самом деле. Первоначальная ложь потащила за собой последующие. Необъявленная афганская война в течение многих лет была покрыта плотной завесой. Шли жестокие бои, гибли наши ребята, а корреспонденции с фронта можно было увидеть разве что в зарубежных изданиях, подлежащих даже в МИДе специальному хранению.

Дневниковая запись 6 января 1982 г.: «Видел в “Геральд трибюн” фотографии наших ребят, 18–19 лет, взятых в плен в Афганистане. Гибнут парни, а за что, во имя чего? И ведь молчок полный на этот счет, будто ничего не происходит. Буквально плакать хочется, а старички играют в юбилеи и награждеия».

А теперь догадайтесь, кому принадлежат такие слова: «Что это за руководство в советском государстве, которое на языке обмана разговаривало с народом»? Ответ: члену Политбюро ЦК КПСС А. Громыко. Произнес он их на заседании ПБ 23 апреля 1987 г., уже при генсеке Горбачеве[18]. Говорилось это об обмане в другой области, финансовой, что вряд ли меняет суть дела.

Если сознательно дезинформировали своих, то что говорить о классовом противнике. Американский президент Картер, для которого случившееся было полной неожиданностью (даже ЦРУ не верило, что СССР решится на такие действия), запросил разъяснений по прямой линии связи Белый дом – Кремль. И получил ответ: «Совершенно неприемлемым и не отвечающим действительности является и содержащееся в Вашем послании утверждение, будто Советский Союз что-то предпринял для свержения правительства Афганистана… Должен со всей определенностью подчеркнуть, что изменения в афганском руководстве произведены самими афганцами, и только ими. Спросите об этом у афганского правительства… Должен далее ясно заявить Вам, что советские воинские контингенты не предпринимали никаких военных действий против афганской стороны, и мы, разумеется, не намерены предпринимать их». Подпись – Л. Брежнев[19].

Даже в МИДе правду надо было узнавать по частям, понимая, что очень многое не договаривается. Приходилось выкручиваться. Помню, что к новогоднему застолью я явился впритык к полуночи. Посол Франции А. Фроман-Мёрис вытряхивал из меня душу до позднего вечера, ссылаясь на «особые отношения» между нашими двумя странами (мы, в самом деле, информировали французов пусть за несколько часов до ввода войск, но все же раньше других). Он задавал вопросы, на которые у меня ответа не было. Подтекст был, в конечном счете, очевиден: как вы все-таки решились на столь безумное предприятие, и чего вы в сущности хотите. Именно эта иррациональность, кроме всего прочего, ставилась нам в строку: зачем русским входить в Афганистан, он и так был у них в кармане.

Дал я послу на свой страх и риск такое объяснение: наша акция – не экспансионистская, не агрессивная. Мы хотим защитить свои позиции в Афганистане от американских посягательств. Идти куда-то дальше, к Индийскому океану и прочее – не в наших целях. Вроде попал: министр разослал запись беседы «по большой разметке», т.е. членам Политбюро. Потом узнал, что оказался в хорошей компании: наш посол в США, многоопытный Добрынин, на прямой вопрос госсекретаря Сайруса Вэнса: «Правда ли, что вы хотите войти в Пакистан и Иран?» – твердо ответил: «Нет». У него в Вашингтоне, думаю, информации было еще меньше, чем у меня в Москве. Уже в «нулевые» Анатолий Федорович рассказал мне, что Центр и в этот раз крайне скупо информировал его. Посылать туда запросы было все равно как в черную дыру. Французский же посол мне почти поверил, добавив, однако: «Ваша главная задача была убрать Амина». Тогда это показалось мне натяжкой: зачем ради устранения одного лидера и привода к власти другого вводить войска. У нас и так было там два батальона. Спустя десяток лет Леонид Владимирович Шебаршин, глава внешней разведки КГБ, сказал мне, что таково и его представление. Войска же были нужны, чтобы нейтрализовать афганскую армию. Официально его должность называлась «начальник Первого главного управления, заместитель председателя КГБ». Мы с ним довольно близко общались как по работе, так и потом, когда оба отошли от служебной деятельности.

Французы – не зря мы их все же обхаживали – поначалу хотели нам помочь. Они пытались не допустить принятия санкций против Советского Союза, аргументируя тем, что конфликт локальный, международную, а тем более европейскую разрядку не затрагивает. Не СССР, мол, дестабилизировал обстановку, а ее дестабилизация заставила русских вмешаться. Нас же они просили ясно показать, что мы, как и декларировали, не собираемся оставаться в Афганистане навечно, просили сообщить календарь вывода «ограниченного контингента», отвести на худой конец какие-то части от Кабула.

В Первом Европейском отделе МИДа мы гордились тем, что в разгар экономической и политической блокады, объявленной Советскому Союзу за Афганистан, в Варшаве в мае 1980-го все же состоялась встреча французского президента Жискар д’Эстена и Брежнева для «сверки часов». Американцы были весьма недовольны этой французской вылазкой. Видя, однако, что ничего в нашей позиции по Афганистану не меняется, французы подравнялись под общую линию Запада. Помню, Дюфурк, высокий чиновник МИД Франции, убеждал меня так: «Надо бы вам набраться мужества де Голля и уйти из Афганистана, как он ушел из Алжира».

Из разговора с Блатовым узнал, что Гельмут Шмидт (он посетил Москву в июне 1980 г.) тоже не успокаивается, предлагает нам убрать хотя бы две дивизии ВДВ из Афганистана, тогда, мол, будет яснее, что не пойдете дальше. А у нас штатное расписание. Устинов резко против того, чтобы его нарушать. Военные и политические решения шли разными путями.

Помечу, что и в тех условиях нам все же удавалось использовать трения между США и западноевропейскими. Ныне американцы практически подмяли своих союзников под себя. Блок санкций сейчас единый.Правда, им помогают наши бывшие союзники, что лишний раз показывает, какими они были союзниками. Особенно скверно ведут себя прибалты.

Когда наши солдаты при свете дня входили в Афганистан, их, вычитал я у Варенникова, встречали цветами: до сих пор от нас видели только добро. Поначалу мы и не думали вовлекаться в боевые действия. Идея была встать гарнизонами в центрах наиболее опасных провинций и «не отвечать на провокации». Но логика войны брала верх: раз поставили своего, его надо защищать. Бабрак Кармаль со товарищи вновь и вновь требовали проведения военных операций. К осени 1980-го наши части оказались втянутыми в полномасштабные боевые действия.

Ошиблись мы и в том, что не будем воевать, и в том, что скоро уйдем, и в международной реакции. Как я упомянул, первое время думали, что удастся сохранить кое-что из многопланового сотрудничества с США, оставшегося после брежневской разрядки. Затем утешали себя тем, что Афганистан лишь предлог, а не причина для антисоветизма и вытекающих из него враждебных действий.

Первые международные последствия. Слабовольный Картер, умеющий только разглагольствовать о правах человека, из либерального «полуголубя» превратился в «ястреба». К тому же он посчитал, что русские, налгав ему, оскорбили его лично. Картер заявил тогда, что за два с половиной дня он узнал о «советских» больше, чем за все предыдущее время, и в корне изменил о них мнение. Теперь его действия определялись традиционной американской манерой – наказать. Не мог он не учитывать и близкие президентские выборы. В США полетели «разрядочные» головы, такие как «слишком интеллигентный» госсекретарь Вэнс, подавший в отставку в апреле 1980 г.

Такие головы были в США при всех президентах, формируя довольно устойчивую, скажем условно, «партию мира». Равным образом постоянно существовала и чаще брала верх «партия войны» – наиболее консервативная, шовинистическая часть правящих кругов США. Однотонная краска для характеристики сложной структуры американского истеблишмента не подходит. Сейчас, однако, добавлю в 2024 г., черный цвет покрывает почти всю палитру.

Парадом стал командовать Бжезинский, «небезызвестный враг Советского Союза», как он представился мне по-русски в Вашингтоне спустя много лет.

Когда запахло жареным, пошли разговоры – все ли, мол, МИД (sic!) рассчитал относительно Афганистана, учитывалось ли, что может не быть Олимпийских игр? 27 марта 1980 г. пометил слова моего министра: «Нет в Советском Союзе человека, который не ненавидел бы Картера. Каждый поймет, что если сорвется Олимпиада, то виноват будет он». Испанец Антонио Самаранч, ставший после того, как отслужил послом в Москве, президентом Международного Олимпийского комитета, был среди тех, кто помешал срыву. Игры, хотя и урезанные, но не забываемые всеми, кто их видел, состоялись.

Быстро появились меры пожестче: из сената был отозван Договор об ОСВ-2, который так и остался без ратификации. Правда, ряд экспертов утверждает, что Договор был обречен и без Афганистана: он не устраивал правых в США. Картер отменил любые переговоры и визиты в Союз, прекратил деятельность более десяти совместных групп. Ввел эмбарго на поставку 17 миллионов тонн зерна, в частности, кормового для скота, под которые были оборудованы новые животноводческие фермы. Помню, как на это жаловался мне министр иностранных дел Литовской ССР Виктор Михайлович Зенкявичюс.

Американская администрация, подхлестываемая республиканской оппозицией, использовала предоставленный шанс, как сейчас говорят, по полной программе.

Началась усиленная поставка оружия Пакистану, а через него моджахедам. Американцы не были бы американцами, если бы не переложили финансовые расходы на Саудовскую Аравию. США активно сколачивали антисоветский альянс из разношерстных мусульманских стран, впервые в послевоенной истории обратив против нас исламский фундаментализм и снизив давление на себя. Им удалось на какое-то время найти общий язык с Ираном. Его руководители затряслись, ведь у них был, как у Афганистана, договор с СССР.

Обхаживали американцы Китай, с которым мы и без того были почти два десятилетия на ножах. Уже в начале января 1980 г. Картер послал своего министра обороны Брауна в Пекин. Там была достигнута договоренность о координации действий, предпринимаемых каждой стороной против СССР в Афганистане. С тех пор, по выражению Громыко, «США и Китай шли локоть к локтю». Китайцы позволили США использовать Центр на северо-востоке Китая для слежения за запуском наших ракет, в лагерях на китайской территории готовились моджахеды. США стали поставлять Китаю военную технику.

Отмыться от либеральных слабостей, да еще от неудачи с освобождением американских заложников, захваченных в посольстве США в Тегеране, Картеру не удалось. Выборы в ноябре 1980 г. он проиграл с треском. А ведь при всей его эксцентричности с ним можно было поладить. Как выразился Ковалев: наплевали проповеднику в лицо, а потом при Рейгане, которому сами облегчили избрание, вспоминали добрым словом. Мое впечатление, что именно после Афганистана политикам в Вашингтоне стало окончательно ясно: с виду несокрушимый Советский Союз не столь уж неуязвим. Его руководители способны на поступки, близкие к самострелу. Администрация Рейгана приложила удвоенные усилия по изматыванию СССР всеми доступными средствами.

Поиски выхода. Осознание того, что нельзя было ввязываться в войну в Афганистане, пришло к нашим руководителям довольно скоро. В МИДе я почувствовал это по признакам скорее косвенным, но несомненным. Записал в дневнике: «Почти точно известно, что в марте 1980 г. Андропов и Устинов слетали в Афганистан и, вернувшись, доложили Политбюро, что к маю все будет окончено и можно будет возвращаться к политике разрядки».

Вхожий в высшие сферы академик Чазов свидетельствует: «Андропов, понявший свою ошибку, метался и нервничал». «Устинов же всегда оставался невозмутимым и, видимо, убежденным в своей правоте»[20]. Брежнев, по словам его помощника, упрекнул однажды инициаторов вторжения: «Ну и втянули вы меня в историю»[21].

Что же касается Громыко, то он как-то воскликнул при мне: «Это что, мы должны признать на весь мир, что совершили ошибку, а Жискар д’Эстен останется на белом коне?» Французский президент вызывал раздражение тем, что говорил с нами по афганским делам открытым текстом. Антисоветскую позицию Франции министр объяснял с классовых позиций неприятием социальных перемен в Афганистане.

Подчеркну, что хорошо повело себя наше посольство в Кабуле: оно давало реалистические оценки. Даже насчет декабрьских событий посольские ребята не стали врать. Хотя и для них была обязательной фальшивая версия, ушли за обтекаемые, но узнаваемые формулировки. Из их сообщений была видна такая революция, которую и защищать-то не стоило. Моджахеды оживились тогда, когда почувствовали слабость власти, перегибы, недовольство людей, отсутствие поддержки в массах, плачевные дела с экономикой. До марта 1979 г., до гератского мятежа, не было широких антиправительственных выступлений.

Особенно поразило меня, что до посольских доходило то, о чем говорили между собой афганские руководители: «Войну затеяли Советы, пусть они и воюют». Только вот была ли в коня корм посольская информация? А. Пузанов как-то пожаловался мне, что когда он вернулся в Москву после семи лет работы послом в Кабуле, никто из руководства с ним даже не встретился. А ведь посла фактически выставил ненавистный нам Амин.

Осенью 1981 г. по инициативе МИДа – и добавлю – к его чести (хорошо, что не ушел в отставку Корниенко) были организованы непрямые переговоры под эгидой ООН между Афганистаном и Пакистаном как главным спонсором моджахедов. Идея была также в том, чтобы в какой-то степени уменьшить негативное воздействие США. Но говорить можно было сколь угодно долго, ибо не решался центральный вопрос о сроках вывода советских войск.

С нашей стороны требовались более решительные шаги, и можно определенно сказать, что на них был готов Андропов. При первой же встрече с Кармалем в новом качестве генсека он сказал: «Через полгода мы уйдем, готовьтесь», – повергнув того в ужас. Но правление Андропова оказалось непродолжительным. Необходимо отметить, что позитивным действиям с нашей стороны препятствовала жесткая позиция США: уходите, и никаких условий. Американцев устраивало, чтобы мы завязли в Афганистане.

При Черненко оставались двое из трех инициаторов – Устинов и Громыко. Но ничего реального для прекращения Афганской войны сделано не было. Как пишет А. Ляховский, «ситуацию заморозили», хотя военные все настойчивее ставили вопрос о выводе войск[22].

По большому счету Афганистан так ничему и не научил. Важнейшие решения по-прежнему принимались «ограниченным контингентом» руководителей непрозрачно и келейно. Механизм, который помогал бы не допускать ошибок или найти пути их исправления, авторитарной системе был чужд. Практику исправления ошибок не выработали. О каком-то общественном обсуждении международных проблем можно было только мечтать. Партийно-номенклатурный порядок подчиненности остался столь же жесток по отношению к тем, кто осмеливался сказать свое слово. Потребовались годы, смерть трех генсеков и приход к власти Горбачева, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Кто знает, сколько бы еще продолжалась война, если бы не Михаил Сергеевич.

Если заняться софистикой, то единственный плюс ввода войск вАфганистан состоит в том, что не применили силу на следующий год в Польше. Больше мы «интернациональный долг», во всяком случае жизнями наших солдат, уже не платили. Думаю, что и чехословацкая травма сыграла сдерживающую роль, по крайней мере, это относится к Брежневу. Твердую позицию против силового вмешательства заняли Андропов и Устинов. Да и как было открывать второй после Афганистана фронт?

Не развивая польскую тему, приведу несколько дневниковых записей.

30 марта 1981 г.: «В Польше, кажется, дело идет к развязке, если только контра не захочет потянуть еще, чтобы не дать нам повода вмешаться. А мы вроде его ищем. Настроение такое, что вот-вот вступим в игру мы. Все понимают, насколько это трагично, но перевешивает довод: “Мы не можем терять Польшу, не можем расписаться в неудаче исторического эксперимента”. Тают последние надежды, что мы удержимся от драки. А вдруг все-таки… Как-то сказал Ковалеву, что при любых обстоятельствах нельзя влезать в Польшу, не стоит она русской крови. Он: “Попробуйте это там посоветовать (кивок глазами на прямой телефон министра), только я вам очень не рекомендую”».

Много лет спустя узнал из рассекреченных материалов, что в Вашингтоне после прихода Рейгана всерьез рассматривали планы вторжения на Кубу и искали предлоги для этого. Одним из наиболее котируемых был бы ответ на наше военное вмешательство в Польше[23].

Выручил Ярузельский. Через год радостная запись: «Наводят порядок в Польше, все мы радуемся, прежде всего, тому, что самим не пришлось. Случилось все-таки второе “чудо на Висле”: поляки сами справились. Крик на Западе колоссальный. Что плохо – коммунисты, прежде всего итальянские, расплевываются с нами: конец, мол, эпохе, начатой в 1917 г. Резкие, но, в общем-то справедливые упреки в наш адрес: отрыв партии от народа, власть принадлежит не трудящимся, а бюрократической верхушке, закостеневшие догмы вместо творческой идеологии, постоянные и существенные ограничения свобод, завал экономики, аполитичность молодежи и даже утечка мозгов интеллигенции. И еще черт его знает, чем все в Польше обернется. Ведутся же у нас разговоры насчет того, что Ярузельский – гнилой оппортунист».

Представление о том, как мы видели ситуацию в Польше, дают оценки, сделанные Громыко на коллегии МИДа в декабре 1981 г.: «Принятые в отношении “Солидарности”, ее контрреволюционного ядра крутые меры осуществляются успешнее, чем можно было ожидать. Контрреволюции в Польше основательно подрезаны крылья. Скоро может зазвучать похоронный звон по контрреволюционному крылу “Солидарности”, которое готовилось вырвать власть из рук ПОРП. (Польская объединенная рабочая партия, оппозиция в Польше называла ее «партией воров».) Отсюда такой вой на Западе, но он не свернет польское руководство. Метод, который применен, дает шанс и больше, чем шанс, сохранить социализм в Польше. Альтернатива – гибель социализма. Нам говорят: не могло ведь польское руководство предпринять эти акции без СССР. Мы отвечаем: это польское национальное решение, не советское. Никто не вправе указывать Польше, какое решение принимать. Положение в Польше с каждым днем нормализуется. Армия, МВД, ГБ показали себя блестяще. Забастовки широкой не получилось, очаги погашены за единичными случаями. Почти бескровная операция, если есть жертвы, то не по причине военных властей. Можем с большой степенью уверенности смотреть вперед, но для выправления потребуются не месяцы, а несколько лет. Экономика расстроена крайне, нам приходится оказывать помощь, наш народ это понимает. Польша в долгах, как в шелках в силу неправильной, антинародной практики бывшего руководства. Но она была и остается надежным звеном Варшавского договора».

В информации партактива ухудшение ситуации в Польше объяснялось также тем, что прежнее руководство не прислушивалось к нашим советам. Главной же причиной называлось вмешательство извне. Это долгосрочная традиция: списывать свои промахи на иностранные происки. Не то чтобы их не было. Но они не достигают успеха, если ты проводишь разумную политику и в стране мир и согласие.

Пометил потом у себя в дневнике: «Социалистическими странами, политикой в отношении них, глубинными проблемами никто не занимается и не хочет. Отсюда сверхоптимистические оценки на грани самообмана. Зато возимся с Гренадой – прекрасный повод разоблачить американский империализм».

Еврейский анекдот. Позволю себе закончить афганскую тему не на драматической ноте.

Регулярно в годовщину или близко к ней ввода наших войск в Афганистан в Первый Европейский отдел приходили западноевропейские послы с демаршами. Как-то 13 января запросились сразу двое – посол Бельгии и временный поверенный в делах Голландии. Опять жду напряженного разговора. Но с первых же слов облегчение: есть просьба, говорят они, одного яхтсмена, живущего в Голландии, но бельгийца по гражданству, поэтому пришли вдвоем. Этим летом он хотел бы совершить проплыв в Ленинград, и мы очень просим, чтобы его туда пустили. Отвечаю: «Уважаемые господа, можете быть уверены, что сделаю все возможное для удовлетворения вашей просьбы. Сегодня у нас Новый год по православному календарю. Поскольку в праздник к месту всякие истории, расскажу один анекдот. Речь идет о еврейском мальчике, у которого старый папа, больная мама, масса братиков и сестричек, но он настолько прилежный, что еще ходит в хедер. На одном из занятий учитель его спрашивает:“Рабинович, сколько ножек у таракана?” Тот печально смотрит на него: “Господин учитель, мне бы Ваши заботы”». Голландец, побыстрее на реакцию, уже под столом от смеха. Бельгиец, более официальный, спрашивает: «Господин директор, эта история имеет какое-то отношение к нашей просьбе?» – «Нет, ни малейшего, сделаю все, чтобы ее выполнить. Но просто сегодня старый Новый год, и я допустил некую вольность».

Афганистан «догнал» меня в перестройку, об этом во второй части.

Очерк пятый

Его величество паритет

Гонка вооружений, понуждавшая экономику страны работать на пределе возможностей, вызывала тревожные вопросы у многих в МИДе и за его пределами. Вот высказывание из, казалось бы, неожиданного источника. Председатель КГБ В. Крючков, полемизируя с теми, кто противился заключению с США договора об ОСВ, утверждая, будто он дает американцам двойное преимущество над СССР, заявил: «Без договора гонка стратегических вооружений будет продолжена, мы в ней все равно американцев не догоним, а лишь еще больше измотаем свою экономику». Эти слова приводит посол и давний товарищ Юрий Назаркин, вплотную работавший на разоруженческой ниве. Он же отмечает, что, начав рулить от Горбачева, Крючков изменил свою позицию, и его представители на переговорах стали тормозить их[24].

Я поддерживал постоянный контакт с коллегами того мидовского подразделения, которое занималось разоружением. Благо оно находилось на одном этаже, десятом, для точности, что и «Первая Европа». Нехитрая вроде стратегия янки, говорили мы между собой: заставить нас все время их догонять, все больше и больше тратя на оружие, а ведь загнали в колею, из которой не дают выбраться.

На первый план выходят ракеты средней дальности (РСД). Начну с цитаты: «Установка СС-20 была грубой ошибкой в нашей европейской политике»[25]. Автор – Громыко, еще член Политбюро ЦК КПСС, но уже не министр иностранных дел. Сказано на заседании Политбюро 8 октября 1986 г., в перестроечное время. (Что называется с ног на голову, но мало кто это знает.)

В самом деле, перипетии с ракетами средней дальности поставили под реальный удар безопасность страны.

Родное название ракеты СС-20 – «Пионер». Но так как длительное время само это название было засекречено, то привилась западная аббревиатура (СС означает всего-навсего surface-surface, поверхность-поверхность).

С конца 1950-х годов были у нас нацелены на Западную Европу ракеты средней дальности Р-12 и Р-14 (или СС-4, СС-5). (Кстати, того же класса, что вместе с ядерными боезарядами были завезены на Кубу. Р-14 не доплыли в силу начавшегося конфликта и морской блокады острова, но Р-12 были установлены.) Потом их увезли обратно. Пришел срок их замены. С 1977 г. началось широкое развертывание этих самых «Пионеров», но уже мобильных, т.е. менее уязвимых, чем стационарные, и о трех ядерных головах вместо одной на прежних ракетах. В Вашингтонском космическом музее я видел один образец в подлинную величину рядом с небольшим «Першингом-2», сердце радовалось.

Меняли мы ракета на ракету, т.е. зарядов прибавлялось в три раза, да еще и старые убирать не спешили. Введено было новое оружие скрытно: в ту пору сама мысль обговорить нечто подобное с Западом казалась кощунственной. Собственному народу также, разумеется, ничего не сказали. «Пионеры», по нашим расчетам, позволяли нейтрализовать угрозу со стороны американских ядерных сил передового базирования.

Когда шило вышло наружу, нас обвинили в том, что оружие это направлено не только на американские объекты, но и на крупные цели, т.е. города. Послы стран, которые курировал Первый Европейский отдел, говорили мне, что СС-20 – это главная угроза для западноевропейцев. «Нам приходится жить в постоянной опасности мгновенного уничтожения».

Подобные стенания мы бы, наверное, стерпели – судьба ядерных заложников одна у всех. Но американцы поймали нас, что называется, на противоходе. Они получили хороший предлог для установки в Западной Европе своих «Першингов-2». Это были первые высокоточные ядерные ракеты с самонаведением на конечном участке подлета и к тому же с боеголовками, способными проникать глубоко под землю для повышения разрушительного эффекта. Другими словами, они могли не только нанести первый удар по пунктам управления и пусковым установкам советских ракет, но и поразить бункер, заранее приготовленный для особо важных персон.

Еще один крайне неприятный момент: наши «Пионеры» до США не доставали, а «Першинги» били бы по Союзу практически в упор, подлетное время с западноевропейских баз сокращалось до минимума. На стороне США были те стратегические преимущества, которые им давал военный союз с Западной Европой, непотопляемым авианосцем.

Об этих грозных характеристиках, практически о ядерном пистолете, приставленном к виску, заговорили вполголоса и только между собой и только тогда, когда размещение «Першингов» стало явью. На публику подобные разговоры не распространялись.

Николай Федорович Червов, начальник Договорно-правового управления Генштаба, сказал мне как-то: «Методом обезглавливания – уничтожив гражданское и военное руководство и систему сообщений, контролирующую запуск советского ядерного оружия, США могут выиграть войну. В прицеле будет находиться не только Кремль, но и каждое здание в Кремле». Когда я рассказал об этом Ковалеву, он, редкий случай, вышел из себя из-за того, что руководству такое не докладывается. «За программу СС-20, которая мало что прибавила, получили смертельную опасность почище китайской. Но попробуйте об этом сказать».

Строго исходя из принципа равенства, американцы не были правы. Если суммировать все то, что имел Атлантический союз, т.е. не только средства передового базирования США (включая ракеты «Першинг-1», которые появились лет на десять раньше СС-20), но и ядерное оружие Франции и Англии, то преимущество было на стороне НАТО. Мы требовали зачета французских и английских ядерных вооружений, тем более что они учитывались в военных планах НАТО: не все ли равно, от чьей ракеты или бомбы умирать. Далее, американская авианосная авиация (более тысячи самолетов) многократно превосходила нашу. Прибавьте базы, которыми СССР был окружен со всех сторон. Оружие тактического класса на море и в воздухе американцы тщательно оберегали от ограничений. Правда, СССР превосходил НАТО по общему числу тактических ядерных средств, но ни одно из них не достигало США, в то время как их аналогичное оружие в значительной своей части могло поразить советскую территорию. В конечном счете, кроме арифметики, была еще экономика и политика. Существовала разница в материальных возможностях: наверстать отставание от США на море и в воздухе мы были не в состоянии. Американцы же претендовали, по сути, на то, чтобы иметь в Европе столько же ракет наземного базирования, сколько и СССР.

Правда, как это часто бывает, вышла на свет лет через десять, уже после подписания советско-американского договора по РСД. Успокаивая тех в Западной Европе, кто волновался насчет ядерного «разъединения» с США в силу уничтожения «Першингов-2» и крылатых ракет, госсекретарь США Шульц объявил о наличии 4 тысяч американских тактических ядерных зарядов (на самолетах, ракетах и в виде артиллерийских снарядов), остающихся в Европе и после выполнения договора[26].

Как бы мы ни уверяли, что ядерный потенциал французов и англичан есть своего рода бонус поверх американского, ни те ни другие не давали его трогать. Каждый раз, когда мы пытались завести с французами разговор на этот предмет, нам отвечали (цитирую президента Миттерана): «Вы можете засчитывать все что угодно или не засчитывать все что угодно, но я никогда не соглашусь на зачет французских ракет в общую сумму НАТО». И дальше: «Предположим, вы договоритесь с США о полном нуле. Франции что, придется отказаться от своих сил устрашения? Да ни в коем случае. И вообще, не трогайте нас с разоружением, пока вы, СССР и США не снизите свои уровни, в сотни раз превышающие наши». Примерно в том же духе отнекивались англичане, упирая на то, что это чисто двусторонний, советско-американский вопрос.

Действия НАТО были поданы так, что не американцы навязали западным европейцам новое оружие, а те попросили их об этом в связи с «двадцатками». Бывший итальянский посол в Москве С. Романо, служивший в то время в НАТО, убеждал меня в 2013 г., будто они буквально упрашивали Картера «не разрывать ядерную пуповину между США и Европой». Старый мой друг Серджо, возможно, не лукавит, но существовали ведь и Пентагон, и американский военно-промышленный комплекс, которых уговаривать не приходилось. Так что нажим со стороны США явно был.

Разместить на своей территории «Першинги» взялась ФРГ, единственная из западноевропейских стран. Только после этого другие «желающие» согласились принять «Томагавки» – крылатые ракеты. Тоже для нас не подарок с учетом сложностей их перехвата.

Был ли возможен компромисс? Летом 1979 г. до меня дошли смутные сведения (и я пометил их в своем дневнике), что канцлер ФРГ, социал-демократ Шмидт, предупреждал нас: остановитесь с размещением СС-20. По крайней мере, скажите, что не выйдете за рамки того количества зарядов, что было раньше. Иными словами, подсказывал некий вариант договоренности, который – кто знает? – позволил бы избежать дальнейшей раскрутки. Удостоверился я в этом много позже (такова непробиваемая даже для своих секретность!), прочитав воспоминания двух наших выдающихся дипломатов – А. Добрынина и Г. Корниенко.

Сегодня нет смысла излагать детали предложенного компромисса. Важно, что Косыгин, которому поведал свои идеи Шмидт – он специально остановился в Москве по пути в Японию, и Алексей Николаевич ездил в аэропорт беседовать с ним, – счел необходимым доложить о них на Политбюро. Закончил он полувопросом: может быть, стоит подумать над таким вариантом?

Добрынин пишет дальше: «Устинов сразу же категорически отверг возможность какой-либо корректировки осуществляемых уже планов широкого развертывания ракет СС-20. Громыко отмолчался, не желая спорить по этим вопросам с Устиновым. Он знал также, что Брежнев, как правило, не очень охотно принимал предложения Косыгина. Короче, возможность продолжения такого диалога с Западом в эти критические месяцы была упущена»[27].

Приглашенный на заседание Политбюро Корниенко, первый заместитель Громыко, взяв слово, сказал, что предложение Шмидта представляет реальный шанс найти приемлемый для нас компромисс. Брежнев снова смотрит на Громыко. Тот молчит и на этот раз. (Вспомним Афганистан!) Георгий Маркович же нарушил субординацию, потому что по дороге на заседание они поговорили с Громыко, и тот был позитивно настроен в отношении зондажа Шмидта. На Политбюро, однако, он так и ничего и не сказал, предпочтя внутреннюю дипломатию внешней. Мнение Устинова осталось решающим. В результате был открыт зеленый свет декабрьскому решению НАТО.

Характерно следующее признание: «К тому времени фактически стало правилом: что бы ни предложил Косыгин, Брежнев в итоге выступал против»[28].

Еще до этого, в мае 1978 г., когда Брежнев приезжал в Бонн, тот же канцлер Шмидт в беседе с ним с глазу на глаз настойчиво просил решить проблему СС-20. Он честно предупредил: «Если Советский Союз не устранит нависшую над Западной Европой угрозу, нам придется думать об адекватных мерах самозащиты». Шмидту явно не хотелось новых ядерных ракет у себя дома. Но от его тревожных сигналов отмахнулись[29].

Накануне визита Брежнева в Бонн в 1981 г. Рейган предложил свой знаменитый «нулевой вариант», сразу же поддержанный американскими союзниками. США готовы были отказаться от размещения ракет «Першинг-2» и крылатых ракет наземного базирования, если СССР демонтирует установленные в Европе СС-20 и старые ракеты. Мы «ноль» отклонили, но сопроводили отказ предложениями, вполне приемлемыми для рассмотрения. Американцев, однако, устраивала перспектива подвинуть свои ракеты ближе к нашим рубежам. Они ушли от делового обсуждения. Накануне же начала размещения американских ракет (ноябрь 1983 г.) была своего рода перестрелка – выдвижение предложений американцами, наш почти немедленный отказ, наши контрпредложения, шедшие в некоторых отношениях навстречу американцам, их быстрый отказ под различными предлогами.

В этих условиях от нас требовались тем большая настойчивость в поиске развязок, тем большее искусство в нахождении щелей между США и Западной Европой. Нам, к сожалению, не доставало ни того, ни другого. Но не из-за нехватки умения. Не до дипломатии было, когда первую скрипку играли МО и ВПК. На руку американцам была и наша манера представлять новые инициативы: сразу публично, чаще всего в выступлении генсека, не обговорив заранее с теми, кому они предназначались. В немалом количестве они и не были рассчитаны на серьезное обсуждение, скорее, должны были воздействовать на общественное мнение.

Борьба за души людей считалась одной из главных задач МИДа. Лучшие перья министерства месяцами отвлекались на писанину. Думаю, что американцы учитывали эту нашу практику и заранее готовили контршаги, играя, как Рейган с его «нулем», на опережение. В данном случае перед советско-западногерманскими переговорами, результаты которых США стремились заранее нейтрализовать.

Переговоры бессмысленны? Ответная реакция на «Пионеры» не заставила себя ждать. Пиар, употребляя современную терминологию, придумали хитрый: решение НАТО от 12 декабря 1979 г. считалось «двойным»: если до 1983 г. не придем к полюбовному соглашению, американские РСД в течение следующих двух лет будут установлены в Европе.

Есть, кстати, данные, что это решение было воспринято нашим руководством, как последний звонок для ввода войск в Афганистан: мешкать больше нечего, «Першинги» могут появиться и там.

По моей записи, Громыко говорил на коллегии: «Знаем цену формулы о двойном решении. С виду какой-то конструктивный элемент содержится: нет вроде безусловного, без переговоров, размещения. Но все ставится в зависимость от позиции США, а они договоренности не хотят». Вот и весь сказ. По сути, МИД прикрывал ссылками на США жесткую позицию главы Министерства обороны и Военно-промышленного комплекса..

Много времени было истрачено на попытки ультимативно повлиять на позицию НАТО: «Не сядем за переговорный стол, пока не будет отменено двойное решение». Не добившись этого, в ноябре 1981 г. в переговоры мы все же вступили, но вели их ни шатко ни валко. О чем говорить? Этот довод показался железным для Политбюро. О том, что у нас есть, а у них нет? Менять ракеты на воздух? Вот поставят, тогда поговорим.

Ставку сделали также на то, что западные европейцы не захотят иметь магнит, который притягивал бы советские ядерные заряды. Посмотрите, какую силу набирают сторонники мира! Не смогли же американцы разместить в Европе нейтронные бомбы. Антивоенное движение в Западной Европе, безусловно, тормозило наращивание здесь американского оружия. Не случайно речь о «Першингах-2» зашла только тогда, когда появились «двадцатки». Но давления общественности оказалось недостаточно, чтобы не допустить размещения американских ракет при продолжающемся развертывании советских. Сторонники мира, кстати сказать, давили и на нас, требуя демонтажа части СС-20.

Демонстрации 22–23 октября 1983 г. в странах Европы собрали миллионы людей. Это сказалось и на результатах голосования. Итальянский парламент: 351 за размещение крылатых ракет, 219 – против, а Западногерманский бундестаг: за установку «Першингов» – 286 «за», 226 – против. Будь наша политика гибче, могли бы действительно сыграть на антивоенных мотивах.

Отмечу, что разные были настроения в Западной Европе. Доходили сведения, что Франция, сама не участвуя в размещении американских ракет, отнюдь не препятствовала тому, чтобы «Першинги» появились в ФРГ. Это, по мысли Миттерана, должно было надолго поссорить нас с немцами.

В отчаянных попытках свести обрывочные данные в цельную картину я, как шолом-алейхемский мальчик Мотл, постоянно совал нос не в свои дела. Вернее, те, что не относились непосредственно к моим обязанностям. Подобная «интрузия» негласно, а иногда даже очень гласно, не поощрялась. Каждый раз, когда Юлий Квицинский приезжал с женевских переговоров по РСД в Москву, я пытался узнать у него что к чему. Отношения у нас с ним были товарищеские, и мы, разойдясь политически, их сохранили вплоть до его безвременной кончины. Но на расспросы Юлий реагировал сдержанно, хотя у меня имелся предлог: написание речей требовало информации во всех областях. Смысл скупых высказываний главы нашей делегации на переговорах был ясен: света в конце туннеля не видно. К чести Юлия надо сказать, что, действуя изобретательно, он пытался найти выход из положения.

В марте 1983 г. Рейган заявил о начале реализации так называемой стратегической оборонной инициативы (СОИ). Иными словами, полномасштабной противоракетной обороны (ПРО) с элементами космического базирования. Мы посчитали, что в случае ее создания она была бы способна перехватывать советские межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) на разгонном участке траектории полета.

На это мы заявили, что СССР будет вести переговоры по РСД только «в пакете» с космическими вооружениями. Одновременно СССР взял на себя односторонние обязательства не испытывать противоспутниковое оружие. США это проявление доброй воли проигнорировали, а на пакетные переговоры не согласились, их вполне устраивала складывающаяся ситуация.

Осенью 1983 г., как и предусматривалось решением НАТО, американцы начали устанавливать свои РСД. 25 ноября мы хлопнули в Женеве дверью: пока не уберете размещаемые ракеты, переговоры бесплодны. Это сопровождалось целым рядом других мер: был отменен мораторий на развертывание советских ядерных средств средней дальности в европейской части СССР, действовавший почти полтора года. Было объявлено также о размещении ракет «Ока» на территории ГДР и Чехословакии (их дальность действия теоретически позволяла достигать территории ФРГ). В течение следующих трех недель ушли мы также с переговоров по стратегическим вооружениям (они шли в Женеве с июня 1982 г.) и с венских переговоров по обычным вооружениям. То есть полный тупик, в общем-то, наказывавший нас самих.

Политический и престижный ущерб оказался двойным: и от потери времени на срок действия ультиматума, не имеющего шансов на успех, и от снятия его впоследствии. Американцы получили свободу рук. Они и ракеты устанавливали, и бюджет Пентагона увеличивали в разы, и кричали на всех перекрестках, что готовы возобновить переговоры в любой момент. Трудно было отделаться от мысли, что наше руководство ошиблось: бойкот переговоров ни к чему не привел.

30 ноября 1983 г. записал в дневнике: «Трудный период: Андропов (Генсек) снова болен, реформы, если их можно так назвать, приостановились, обстановка все более накаляется, “ястребы” кружат, как хотят. Проиграли борьбу за неразмещение американских ракет, хотя еще неизвестно, все ли у нас хотели ее выигрывать. Ведь так тоже можно: отвечай ударом на удар, милитаризируй политику, под этим предлогом, ничего не меняя внутри, затягивай гайки. Проблемы вновь загоняются вглубь. Ковалев в отчаянии, говорит, брошу все и уйду в отставку, внешняя политика рассыпается, сколько строили, все рушится.

Шумели мы, шумели насчет того, что размещение американских ракет в ФРГ не пройдет ей бесследно, а что вышло на деле? Экономические связи с Западной Германией растут, причем приоритетно, по заказам она идет на первом месте (как и по торговле), опережая Францию вдвое. Причем сессию совместной комиссии провели с немцами на “ура” буквально перед решением бундестага о ракетах. Другие связи, в том числе политические, также не страдают, если не считать некоторых сугубо показушных жестов, кои, однако, преподносятся “наверх” как серьезно немцев вразумляющие».

Многие в Западной Европе не горели желанием иметь у себя «Першинги» и «Томагавки», но из пяти стран – ФРГ, Великобритания, Италия, Бельгия и Нидерланды – уклониться от размещения сумели только голландцы, взявшие на пару лет тайм-аут. Об этом чуть позже.

Тем временем Рейган продолжал нагнетать давление. В США были запущены беспрецедентные военные программы. Громыко выразился следующим образом: «Никогда еще в Вашингтоне не было такого культа вооружений». Доводы американского президента отдавали демагогией, но были просты и доходчивы: воспользовавшись мягкотелостью Картера, СССР обогнал Соединенные штаты в гонке вооружений. Теперь США берутся за ум, они не допустят военного превосходства над собой. И вообще коммунизму, после того как он нанес поражение США во Вьетнаме, в Афганистане, Анголе, Эфиопии, Зимбабве, Никарагуа, объявлен «крестовый поход». Ему не будет позволено продвинуться на мировой арене ни на дюйм. (Словечко это – дюйм – любили американцы. В другом контексте, обещая непродвижение НАТО на Восток, его повторит Горбачеву госсекретарь США Бейкер.)

Американская разведка намеренно преувеличивала военный потенциал Советского Союза с тем, чтобы администрация смогла проводить через Конгресс новые ассигнования на «оборону». Нас же сознательно запугивали СОИ, в данном случае явно преувеличивая ее опасность для СССР. Дезинформация проводилась в жизнь искусно. Уверяли, что это чисто оборонительный проект, что развернут космическую оборону тогда, когда будут ликвидированы все баллистические ракеты, так что не будет возможности нанести нам под прикрытием СОИ удар, и т.п. К сожалению, поначалу мы поддались на эту «пугалку» (так ее впоследствии назвал Горбачев). Целью было втянуть в очередное состязание с США. Отрезвление пришло с приходом к власти Михаила Сергеевича.

Одновременно играли с огнем, направляя к границам СССР боевые самолеты, которые отворачивали в последний момент; стратегические бомбардировщики появлялись над Северным полюсом, проверяя советские радары; проводили военные маневры вблизи наших рубежей, вынимая из ножен ядерное оружие. В советском руководстве всерьез опасались, что США близки к тому, чтобы нанести по нам обезглавливающий первый удар. Шульц пишет, что для американцев это было невероятным[30].

В реальной жизни, как позже признался Шульц, американцы были далеки от того, чтобы создать космическую оборонительную систему, которая хотя бы как-то напоминала СОИ[31]. Уже преемник Рейгана Буш стал от нее отходить. Сейчас о СОИ и не вспоминают.

Рейган оправдывал гонку вооружений в США тем, что ее цель сделать русских более сговорчивыми. «Должны же они понимать, что в длительном соревновании американская технология возьмет верх». Так выражались на публику. Среди своих президент говорил иначе: мы их до смерти разорим.

На фоне такой ситуации у нас стали чаще задаваться вопросом, не вернуться ли к поискам какого-то общего языка с США. Необходимость этого настойчиво, хотя и «негласно» (любимое словцо Анатолия Федоровича Добрынина), проталкивали все те же «разрядочники» в ЦК, КГБ и МИДе, подчеркивая вновь возникшую угрозу. Сам слышал следующий довод: «До Москвы “Першинг” долетает за несколько минут и попасть может в форточку».

На встречу с Шульцем в Стокгольме в январе 1984 г., подгаданную под открытие там конференции по разоружению и мерам доверия (привет мадридской встрече СБСЕ!), Громыко поехал уже с несколько изменившимся настроем. Но не по евроракетам. Наш подход был прежним и абсолютно нереальным: возвращение к статус-кво анте, т.е. к положению, существовавшему до начала размещения американских ракет, и только тогда возобновление переговоров.

Отказывались от нами же созданного тупика по частям: предложили возобновить венские переговоры по обычным вооружениям.

Ненадолго пришедший к власти Черненко, думаю, хотел оставить свой мирный отпечаток в истории. Приехавшему на похороны Андропова вице-президенту Бушу (до этого он присутствовал на похоронах Брежнева и приедет в третий раз на похороны самого Черненко)[32]Константин Устинович сказал: СССР и США не являются врожденными врагами.

По старой любви к итальянцам отмечу, что они одними из первых уловили признаки потепления и откликнулись на него. Премьер Б. Кракси выступил в начале мая 1984-го с предложением: СССР возвращается на переговоры по РСД, а НАТО в ответ на это вдвое сократит размещение своих ракет. Ни с кем из союзников по НАТО итальянцы свой демарш не согласовали, и он был быстро подавлен. Я же подумал: итальянцы верны себе еще со времен Ла Пира и Фанфани.

Вылазка итальянцев, разумеется, приободрила Москву, позиция по РСД была повторена с прежней жесткостью. С чем мы торопились, это с началом переговоров по космосу. «Пугалка» СОИ, видимо, продолжала сильно тревожить. В июне 1984 г. мы предложили американцам (сразу же по нашему обыкновению дав сообщение в печать) начать переговоры по демилитаризации космического пространства. Американцы ответили быстро и в принципе положительно, но с добавлением: обсудить также наступательные вооружения, ибо, мол, стратегические ракеты летают через космос. Копируя нас, свой ответ США дали через печать. Борьба за души людей в лучшем виде.

В октябре 1984 г. вследствие импульсов, идущих сверху, МИД получил указание подготовить «реалистические предложения» по ракетам средней дальности.

Потепление, хоть не без срывов, продолжалось: было решено, что Громыко в отличие от прошлого года поедет на сессию Генассамблеи ООН. Американцы на этот раз пригласили его встретиться с Рейганом в Вашингтоне. После ввода наших войск в Афганистан встречи советского министра, приезжавшего в ООН, с президентом США (раньше они были традиционными) американцы не предусматривали.

Перемена вписывалась в параметры стратегии Рейгана в отношении СССР (закончив военные программы, наладить серьезный диалог) и лила воду на его избирательную мельницу. С нашей же стороны особой последовательности не было, ибо поначалу решили ничем не способствовать Рейгану. Согласие встретиться с ним не вписывалось в этот тактический замысел, но, имея в виду долгосрочные интересы, было, разумеется, правильным. В ноябре 1984 г. Рейган одержал внушительную победу над Мондейлом.

Сразу же после переизбрания Рейган отправил письмо Черненко и получил скорый ответ. Хорошие, должно быть, помощники были в Секретариате Константина Устиновича. Их переписка привела к договоренности о встрече Шульца с Громыко, которая состоялась в январе 1985-го в Женеве. На ней условились начать в марте переговоры по всему комплексу вопросов: космос, стратегические наступательные вооружения (СНВ), РСД. До начала переговоров Константин Устинович, начавший искать выход из тупика, не дожил. Вычитал у Шульца, что на встрече с Громыко он сказал ему о намерении администрации США пригласить Горбачева, тогда еще не генсека, в Вашингтон, в том числе для встречи с Рейганом. Громыко среагировал отрицательно, и американец прекратил разговор.

Любопытна техника «спасения лица» – постепенно изменялась формулировка позиции, которая загнала нас в угол: вернемся на переговоры, если вы осуществите возврат к прежнему положению, – до тех пор, пока она не превращалась во вполне проходимую. Мы с Ковалевым однажды проделали эту хитрость с Громыко. Он, конечно, «просек» и поставил вопрос ребром: «Вы что же, прежнюю формулу не повторяете?» Мы вынуждены были признаться: не повторяем. Он принимает нашу формулу, по смыслу диаметрально противоположную прежней, но предваряет ее словами: как мы неоднократно заявляли. Порой я искренне восторгался.

Мы начали как бы новые переговоры по РСД в одном флаконе с СНВ и космосом. Три отдельных проблемы стали обсуждаться в Женеве в трех различных группах. Но массу времени упустили без всякой пользы.

Голландцы. Тот независимый характер, которым славятся жители этой страны, они проявили и в отношении американцев. У меня за восьмилетний период службы завотделом «Первой Европы» были периодические контакты с голландцами и в Москве, и в Гааге. Как-то поинтересовался, отчего они так любят поучать. «Мы ближе к Богу», – был ответ. Дальше я не спрашивал.

Из почти полтысячи крылатых ракет на долю Голландии приходилось всего 48 штук. Но даже этого небольшого количества голландцам иметь у себя не хотелось. Соседи уже не только дали согласие, но и установили первые ракеты на своей территории, а Голландия все тянула. Действовали они по принципу «и нашим, и вашим»: окончательное «да» или «нет» отнесли решением парламента до 1988 г., но площадки для размещения ракет на всякий случай начали строить.

Видимо, определиться они хотели поскорее, и где-то в 1984 г. голландцы вышли на меня с предложением: уберите 48 ракет из своей многосотенной группировки, и мы откажемся от «Томагавков». Я за это ухватился: военного значения нет никакого, но почему бы не попробовать притормозить весь накат? Да и эвентуальные трения внутри НАТО тоже не тот предмет, которым стоит пренебречь.

Стал стучаться во все двери, благо таких, за которыми кто-то мог повлиять на решение, было немного. Тщетно. Замминистра по США Виктор Комплектов признался по-товарищески прямо: «В эти игры играть не буду». Поскольку разговор пошел откровенный, я сказал несколько неодобрительных слов о сложившейся системе. Запомнился ответ: «Это мы с тобой далеко уползем. Система не рождает негативное, но дает возможность отсидеться за корягой, что все и делают». Мне было поручено дать голландцам отрицательный ответ.

Те, однако, не успокоились: ладно, не убираете ваши 48 ракет, тогда просто снимите их с боевого дежурства, а мы попытаемся отделаться от «Томагавков». Удалось бы им настоять на своем, не могу судить, но дипломатия заключается также в испробовании шансов. Внутри себя я буквально запрыгал. Уж слишком очевидными выглядели преимущества. Мы ничем не рисковали. Не получилось бы у голландцев отказаться от ракет, мы возвращали бы свои на боевое дежурство, и все тут. Да и поди проверь, снимались ли они.

Несколько раз мучил я Георгия Марковича Корниенко, первого замминистра, уже появлявшегося на этих страницах. «ГээМ», как мы его называли, был для нас царь и бог. Дипломат высочайшего профессионализма, глубокого знания – до деталей – практически каждого вопроса, работоспособный до удивления.

Вел он дела цепко, полагался, прежде всего, на себя и был, к слову, приятным работодателем. В том смысле, что давал тебе задание, ты его выполнял, а дальше он работал самостоятельно. Что выгодно отличало его от другого распространенного типа руководителя, который, бывало, ползает по твоей бумаге, да не сам водя пером, а требуя, чтобы правил ты, перечитывая ему каждые 30 секунд все новые и новые вариации. Как сейчас слышу скрипучий голос «Г.М.»: «Спасибо, теперь поумираю в одиночку». И ты, довольный, отправлялся на мероприятия более интересные, чем чиновничья служба, впоследствии не часто узнавая первоначальную «болванку».

Восхитительно было слышать, как разговаривает Георгий Маркович с зарубежными коллегами, особенно с теми, кто не давал себе труда читать первоисточники – тексты соглашений, коммюнике, записи бесед. Все это Корниенко знал досконально, беда поверхностному собеседнику попасть под его каток.

Поскольку в отличие от позднего Громыко с ним можно было дискутировать, то именно Георгия Марковича я убеждал ухватиться за голландскую идею. Вопросы ракет средней дальности он держал под особым контролем.

В тогдашнем МИДе количество лиц, причастных к этим, да и другим вопросам ограничения вооружений, было строго регламентировано специальным распоряжением министра. Равным образом, как и освещение внешнеполитических проблем в печати. Помню, какой разнос устроил министр на коллегии в декабре 1982 г. заведующему Третьим Европейским отделом Александру Петровичу Бондаренко, отличавшемуся, кстати, жесткими взглядами, за два слова сочувствия так называемым предложениям Уорнке по РСД (мы убираем старые ракеты и сокращаем «Пионеры» в Европе и Азии до определенного количества, американцы не размещают свои ракеты в Европе).

Какое-то время мои выходки терпелись по служебной принадлежности, как-никак Нидерланды входили в ведение Первого Европейского отдела. Но однажды, когда, видимо, «достал» я его голландскими завихрениями, Корниенко сказал мне: «Анатолий Леонидович, бросьте это дело. Здесь задействованы такие интересы – экономические, военные, политические, что никто Вам ничего не позволит сделать». Теперь, почитав его мемуары, понимаю, что «Г.М.» ориентировался и на свой горький опыт. Имею в виду тот эпизод, когда он вылез, и неудачно, на Политбюро с предложением рассмотреть компромисс по РСД, предлагавшийся Шмидтом. По пальцам можно пересчитать случаи, когда о пружинах нашей политики говорилось так откровенно. Моя «непонятливость» имела то продолжение, что зашла речь и о возможных организационных выводах. Ковалев, как я позже узнал, жаловался в своем кругу: «Адамишина вынимают из обоймы, а я ничего не могу сделать». На мою удачу, оставалось недолго до Горбачева.

Пораспрашивал позже людей, которые в МИДе и других ведомствах были близки к проблеме РСД. Общий ответ: ничего не слышали о голландском предложении. Иными словами, Корниенко расценил (и справедливо) эту идею, как наверху непроходную, и никуда ее за пределы МИДа не вынес.

Ошибка, которую задним числом признал Громыко, заключалась, разумеется, не в самом факте замены старых ракет на новые. Доверия друг другу не было никакого, и каждый стремился улучшить свой потенциал. Модернизацию другая сторона проглотила бы, она делала то же самое, просто сроки не совпадали по времени и по видам вооружений. Проблема в том, что не остановились вовремя, как предлагал Шмидт. Как, кстати, и вообще в гонке вооружений. Окажись военные планы сопряженными с внешней политикой, может быть, на волне антивоенных настроений в Европе удалось бы вообще избежать размещения новых американских РСД и всего для нас негативного, что за этим последовало.

Результативными переговоры по РСД стали только в перестройку, но концовка, как мы увидим во второй части книги, не была простой. В 2019 г. американцы под надуманными предлогами вышли из договора по РСМД. Мы до самого конца пытались его сохранить, но вынуждены были последовать вслед за США.

Достичь паритета! Не лучше обстояло дело в первой половине 1980-х годов и на других направлениях военного соперничества с США. И вообще в области разоружения. Один из главных наших экспертов в этой области Виктор Левонович Исраэлян 16 января 1985 г. доложил на коллегии, что уже в течение многих лет на конференции по разоружению не разработано ни одного соглашения.

Договоры и соглашения, заключенные ранее, лишь несколько приостановили наращивание вооружений на отдельных участках. Затем застой начался и здесь. Одной из причин оказалось вроде бы логичное стремление добиться полного равенства. Но уже определить его в условиях разной конфигурации ядерных сил СССР и США было крайне сложно. Еще труднее обеспечить.

О том, что ядерное оружие неприменимо как средство ведения войны, говорили друг другу на каждой советско-американской встрече в верхах. Понятно, что в функции сдерживания его нужно было гораздо меньше, чем уже накопилось и продолжало накапливаться. Но, возвращаясь домой, недрогнувшей рукой запускали очередные военные программы.

В 1972 г. Никсон и Брежнев, с гордостью подчеркнув, что впервые в истории две сильнейшие на Земле державы согласились взаимно ограничить свои вооружения, как бы шутя поспорили, сколько раз, семь или десять, они и после ограничений могут уничтожить друг друга.

Понимаю, что для брежневского руководства было немыслимым руководствоваться принципом самоограничения, иногда говорили – разумной достаточности. Но этот принцип применялся на практике такими странами, как Франция или Великобритания. У французов он выглядел примерно так: ядерные силы должны быть в состоянии уничтожить ту часть населения страны агрессора, которая равна населению Франции. Французы открыто заявляли, что их подводные лодки с ядерными ракетами на борту могут за полчаса убить 50 миллионов человек.

У нас же с американцами господствовал его величество паритет. В итоге переговоры превращались в многолетние и изнурительные перетягивания каната. Плюс к этому продвижение сильно зависело от общего градуса напряженности. Так, в 1975 г. работа над Договором по ОСВ-2 надолго застопорилась из-за Анголы.

В марте 1977 г. Картер предложил пойти по пути ограничения стратегических наступательных вооружений дальше тех параметров, которые были согласованы на встрече Брежнева с предыдущим американским президентом Фордом во Владивостоке в ноябре 1974 г. Но уже они вызвали сопротивление военных, и Брежневу пришлось применить сильнодействующие средства, чтобы добиться их согласия. В Москве, как мне рассказали мидовские «разоруженцы», расценили инициативу Картера как подрывающую Владивостокские договоренности и дающую односторонние преимущества США и отклонили без серьезного обсуждения у нас внутри. Это подтверждает в своих мемуарах Добрынин. Он считает, что по крайней мере стоило попробовать использовать американские предложения для поисков договоренностей[33]. Работа над договором ОСВ-2 была вновь заторможена на пару лет. Но не обошлось без аллергии на права человека: картеровское «увлечение» ими явилось дополнительным фактором против.

Переговоры завершились лишь в 1979 г., спустя почти семь лет после начала. Договор предусматривал количественые ограничения (потолки) на все виды стратегических наступательных вооружений, сокращение некоторых из них, а также запрет на производство определенных видов оружия. Впервые было согласовано равное для обеих сторон суммарное число стратегических ядерных вооружений. Также впервые устанавливался детальный режим проверки. Но договор, направленный в Сенат США для ратификации, был отозван после ввода наших войск в Афганистан. Повторю: наши разоруженцы считают, что договор вряд ли был бы ратифицирован в любом случае. Сенат США долго волынил его, придираясь к качественным характеристикам советского бомбардировщика, знаменитого «Бэкфайера». Де-факто, так сказать, по умолчанию договор как будто бы соблюдался. СССР и США, осуществляя модернизацию своих стратегических сил, придерживались основных его ограничений. После заключения, вплоть до перестройки, т.е. шесть лет кряду, с американцами вообще ничего договорено не было. Тем временем гонка вооружений набирала обороты.

Другой пример «долгостроя»: венские переговоры по обычным вооружениям в Европе. Они начались в 1973 г., безрезультатно тянулись вплоть до перестройки, получили при Горбачеве новый формат, возобновились в 1989 г. и завершились в ноябре 1990-го.

«Наша незыблемая, научная, математически рассчитанная, гранитная основа – равенство», – внушали нам на коллегии. Научность сводилась к простой арифметике: иметь не меньше оружия, чем все потенциальные противники. Еще более научным был термин «стратегический паритет». Он был и наиважнейшим, ибо исходили из того, что только он может спасти нас от войны. Но вот что это означает, не разъяснялось. Оказывается, не знали. Это выявилось только в перестройку. Забегая вперед, процитирую Горбачева: «Никто на Совете обороны так и не смог мне толком объяснить, что такое стратегический паритет. Это вопрос не статистики, а военно-политический вопрос. Стратегический паритет – в том, что мы имеем надежную гарантию обороны страны. И противник не пойдет на нас, ибо получит неприемлемый ответный удар. (Французский метод! – А.) Если мы предвидим такой результат, то паритет есть. А если мы будем подсчитывать: винтовка у них – винтовка у нас, тогда надо кончать со строительством социализма. Я задаю вопрос: что, мы и дальше будем превращать страну в военный лагерь?»[34].

Корни паритета тянутся далеко. Военная доктрина, утвержденная высшей партийной инстанцией летом 1939 г., нацеливала на то, что все наши западные соседи есть вероятные противники. С ними предписывалось иметь равенство по численности вооруженных сил и превосходство в авиации, артиллерии и танках. В наше время фигурировали во главе списка США и НАТО, но был там и Китай.

Слушал я однажды, как Корниенко методично втолковывал иностранному дипломату, что мы не можем исключать ситуации, когда придется противостоять не только США и НАТО, но одновременно и Китаю. В совокупности это около 10 миллионов человек под ружьем. Следовательно, мы имеем право на соответствующую прибавку оружия. В другой беседе говорилось: мы не можем закрывать глаза на то, что есть не два, а пять ядерных потенциалов. Никто из них не давал подписки, что не будет применен. Вполне реально возникновение такой ситуации, когда советскому арсеналу пришлось бы противостоять всем четырем остальным.

Готовясь к войне по всем азимутам, мы, как пушкинский царь Додон, должны были «содержать многочисленную рать».

Шестого мая 1985 г., через два месяца после прихода Горбачева к власти, министр обороны С. Соколов объявил в интервью ТАСС: «Паритет между СССР и США, Варшавским договором и НАТО объективно существует сегодня». Про себя мы считали (наивно!), что равенства мы достигли в середине 1970-х, затем Рейган сломал его, нам пришлось восстанавливать.

В Перестройку конфронтация с США отошла как бы на второй план. Одновременно прояснилось, что одной военной составляющей (именно на оружие была направлена львиная часть ресурсов в ущерб другим направлениям) далеко не достаточно. Мы отстали фактически во всех областях соперничества, да и – если строго судить – в военной, но мы этого старались не замечать.

К счастью, никто не проверил на практике, как повел бы себя в деле наш гигантский ядерный потенциал. Проиграли гонку вооружений без единого выстрела, точнее, без единого запуска ракет.

Это, кстати, придавало аррогантности постсоветской номенклатуре – военного поражения она не потерпела. Довольно быстро стали забывать, какой чудовищной силой обладает ядерное оружие, безответственно намекая во время крымского кризиса на возможность его применения. Вновь засветились потухшие было предвестники ядерной катастрофы.

А вот американская номенклатура, тоже не познавшая, что такое война, обрела уверенность в своем всесилии, которая привела ее к бесславным Ираку и Афганистану.

Почему же доперестроечное руководство не сумело сдержать гонку вооружений? Объяснение Громыко: «При Хрущеве у нас было создано 600 ядерных бомб. Он тогда сказал: докуда же будем наращивать? И при Брежневе можно было бы занять более разумную позицию. Но мы по-прежнему оставались при принципе: они гонят, и мы гоним – как в спорте. Наука и умные люди уже сделали вывод о бессмысленности этой гонки. Но мы и они продолжали ее. Мы примитивно подходили к этому делу. А высший наш командный состав исходил из того, что мы победим, если разразится война[35]. И гнали, и гнали ядерное оружие. Это ошибочная была наша позиция, совершенно ошибочная. И политическое руководство виновато в этом полностью. Десятки миллиардов гнали на производство этих “игрушек”, ума не хватало»[36].

Так было сказано на заседании горбачевского Политбюро, то есть, опять-таки задним числом. Насчет ума наговаривает на себя Андрей Андреевич. Скорее, были в прочном плену инерции. «Классовая борьба с империализмом» шла по всему миру, и гонка вооружений была ее неотъемлемой частью. Американцы подпитывали такое мироощущение, ибо постоянно держали палец на спусковом крючке. Одновременно та же самая «классовая идеология» оберегала существующие структуры власти, прежде всего правящую верхушку и партийно-государственную номенклатуру в целом.

Высшую бюрократию устраивало сложившееся положение еще и потому, что жила она небедно, не отставая от Запада. Также и в этом отношении она отгородилась от страны: спецобеспечение продуктами и ширпотребом, свои больницы и поликлиники, квартиры и автомобили, санатории и дома отдыха, поездки за рубеж, для других закрытые. И одновременно, не моргнув глазом, проповедовала коммунистические идеалы.

У того, кто, как Андропов или Черненко, хотел по примеру раннего Брежнева выйти за статус-кво, облегчить непосильную ношу конфронтации, просто не хватило ни сил, ни времени преодолеть сопротивление сложившихся структур. Как показал последующий опыт Горбачева, это не было легким делом.

В памяти встает залитый солнцем кремлевский кабинет Андропова, 14 декабря 1982 г., Генсек за большим столом в белоснежной рубашке. Пометил потом для себя, что вид Андропова «очень больной, измученный, хрупкий. Но схватывает быстро, говорит умно, вопросы знает хорошо и ориентируется в них мгновенно». Оторвавшись от проекта своего выступления на заседании Политического консультативного комитета (ПКК) Варшавского договора, который мы ему зачитывали, Юрий Владимирович сказал: «Решается земельный вопрос». Поймав наши недоуменные взгляды (внешнеполитическая речь никак не касалась сельского хозяйства), пояснил: «Кто кого закопает». Подумалось, конечно: «Хрущев привет прислал».

Только недавно я, наконец, сообразил: у Хрущева – «мы вас закопаем», а у Андропова – «кто кого закопает». Разница! Громыко, знай он таковые слова, обвинил бы Андропова в ереси.

В 1987 г. он убеждал коллег горбачевского Политбюро: «Социализм и через тысячу лет будет нести благо народу и всему миру»; и дальше: «Общие условия общественного развития приведут к ликвидации эксплуататорского строя, к победе народов. Они будут жить в обществе, о котором мечтали Маркс и Ленин»[37].

Любопытно, что во время своей встречи с Рейганом (сентябрь 1984 г.) Громыко, по свидетельству Добрынина, отвечая на высказывания президента США, что марксистско-ленинская философия предусматривает уничтожение капиталистического строя, «отстаивал нашу концепцию о неизбежности – в силу объективного хода исторического развития… – замены капиталистической формации социалистической»[38].

Четырнадцатого марта 1948 г. Сталин задал установку, как оказалось, на следующие сорок лет: «Мир разделен на два враждебных лагеря. Их соответствующие подходы абсолютно непримиримы. Если один из лагерей не капитулирует, рано или поздно вооруженный конфликт между ними неизбежен»[39]. Андропов, глубоко веривший в превосходство социализма, тем не менее ближе к пророчеству, чем Хрущев.

Противоположная сторона своей стратегией доминирования и практическими действиями на мировой арене не раз подкрепляла подозрение, что мирное сосуществование для нее есть лишь тактический прием. Исключительная страна Америка – одно это чего стоит! В первом же послевоенном году в Вашингтоне возобладал сугубо неконструктивный подход: коль скоро политика СССР есть «сплав коммунистического доктринального рвения и старинного царского экспансионизма», переговоры с ним не имеют смысла.

Это формула Джорджа Кеннана из его знаменитой «длинной» телеграммы из американского посольства в Москве в феврале 1946 г. Впоследствии Кеннан исправился: не считал возможным изменение советского строя силой, перейдя на позиции налаживания отношений с Советским Союзом. Добавлю, что будучи в 1999-м в США, обменялся с ним, уже глубоким, но ясно мыслящим стариком, парой слов на приеме в его честь.

В реальной жизни в переговоры, разумеется, вступали, сотрудничество временами налаживали, но глубоко в мозгах сидел расчет на окончательную победу. Наш тезис «мы или они» в зеркальном варианте. В 2007 г. я буду беседовать с бывшим рейгановским советником Ричардом Пайпсом в его доме в Кембридже, близ Бостона. Он особо отметит, что был прав, когда писал во время холодной войны, что две системы разделяет непреодолимая историческая и идеологическая грань. Между ними нет и не может быть конвергенции. Кто-то должен уйти с дороги.

В конечном счете, Сталин и Пайпс оказались правы: одна из общественных систем покинула поле боя. К сожалению, наша[40].

Я согласен с таким «инсайдером», как Анатолий Сергеевич Черняев, с которым не раз беседовал, готовя эти очерки, относительно того, что Брежнев пытался как-то затормозить гонку вооружений. Понимал, что без этого невозможно улучшить жизнь людей, а он близко к сердцу принимал их нужды. (Ссылаюсь также на мидовского товарища и близкого друга Виктора Михайловича Суходрева, много лет проработавшего в непосредственной близости к руководящей верхушке. Это выгодно отличало Леонида Ильича, добавил Виктор, от иных членов Политбюро, включая Громыко.) Поначалу Леониду Ильичу удавалось сдерживать заявки военных, тем более что он хорошо знал предмет[41]. С годами, с ухудшением здоровья, такая миссия становилась все тяжелее. В конечном счете, и он, высший руководитель, остался в плену у политико-идеологической системы, со всеми ее материальными реквизитами, с такими столпами ее, как КГБ и ВПК.

За безопасность СССР отвечают военные. Не знаю, кем и когда был пущен в ход этот догмат, но действовал он в брежневскую пору безотказно. И даже в перестройку, отбиваясь от моих наскоков, Шеварднадзе поначалу повторял его как заклинание. До нас, среднего звена, не раз доходила информация о том, как ставили ультиматумы политическому руководству страны высшие военные начальники. Однажды при мне так повел себя в разговоре с Горбачевым по ракетам средней дальности начальник Генштаба ВС С. Ахромеев. Возражая против полной ликвидации СС-20, самый молодой в стране маршал без обиняков заявил, что в этом случае он снимает с себя ответственность за безопасность страны. Позже, насколько я могу судить, Сергей Федорович основательно «перестроился».

Получив карт-бланш, военные вполне логично видели обеспечение безопасности в возможно большем количестве оружия. Политические способы ее поддержания не входили в круг их прямых обязанностей. А внешняя политика в лице МИДа им подыгрывала.

Лишнее представление об этом дает Михаил Сергеевич Смиртюков. Он долгие годы занимал влиятельную должность Управляющего делами Совета Министров и в этом качестве постоянно присутствовал на заседаниях нашего высшего синклита. «При Брежневе, – рассказывал он, – крупные вопросы на Политбюро, как правило, не рассматривались, все проговаривалось и решалось до того… По большей части слушали разные оргвопросы и обсуждали международные дела. Докладывал о них практически всегда Громыко. Говорил он всегда очень ясно, не подглядывая в записи… Но любые прописные истины изрекал с видом оракула: вот если мы поступим так-то, то произойдет то-то, а если не поступим, то не произойдет. Они его слушали, открыв рты, особенно когда он говорил про американскую угрозу и про наше отставание в обороне. После этого Устинов обязательно начинал объяснять, сколько и каких видов вооружений ему не хватает, чтобы заокеанских подлецов догнать и перегнать. Тихонов (возглавлял правительство СССР при четырех генсеках: Брежневе, Андропове, Черненко и Горбачеве. – А.) несколько раз у меня на глазах пытался им возражать: мол, может быть, обойдемся без этих оружейных систем, может, с их созданием можно и подождать? Тут они на него всем скопом наваливались и проталкивали решение о выделении дополнительных средств»[42].

Один из лучших знатоков военного дела, доктор технических наук, генерал-майор Владимир Зиновьевич Дворкин объяснил мне как-то, что помимо всего прочего влияла страшная память 1941 г., когда в одночасье потеряли вооружения, накопленные в соответствии с военной доктриной. Так что брали числом: к середине 1970-х годов в СССР насчитывалось 60 тысяч танков, больше, чем у всех остальных государств мира, вместе взятых.

С самой высокой трибуны в стране – съезда КПСС ее Генеральный секретарь заявил в марте 1982 г., что мы и рубля не тратим свыше необходимого на оборону. Понимаю тех, кто вложил в уста Брежнева такие слова: таилась надежда убедить, что не должны мы перебарщивать по этой части. Но в какой мере владел говоривший и вообще кто-либо данными, во что обходится стране гонка вооружений? Кто-нибудь определил реальные размеры ВПК? В начале 1990-х, по свидетельству главы правительства новой России И. Силаева,, «точно определить военные расходы и расходы на закупку вооружений ни союзное, ни российское руководство (оно намеревалось резко сократить оборонный бюджет. – А.) не могло. Они проходили по разным бюджетным статьям, данные о них несводимы»[43]. Знали ли, как это стало известно годы спустя, что на оборону мы тратили в пересчете на душу населения больше, чем любая другая страна в мире? Что в 1980-х советский ВПК поглощал более 10 процентов ВВП (американский – 6,5 процентов), а в оборонке у нас работало 5–8 миллионов человек (в США – 2,2 миллиона)?

Советский ВПК мог гордиться высочайшими достижениями. Но уж слишком дорогой ценой они доставались. В антирыночной советской экономике оборонный комплекс пользовался еще более нерыночными преимуществами, включая существенно заниженные цены, лучшие мозги в исследовательских центрах, лучшие рабочие руки на предприятиях. Государство в государстве.

Известно, что половину всех фондов на НИОКР предоставляло в США федеральное правительство, при том, что более 2/3 разработок шло на военные цели. В заказах на войну был залог технического перевооружения промышленности. Наша «оборонка» также была двигателем технического прогресса. Дальше, однако, начинались существенные различия.

Одно из них то, что американцы были рачительнее нас, ибо их военно-промышленный комплекс контролировался Конгрессом и отчасти средствами массовой информации. У нас о какой-то открытости в вопросах обороны страшно было даже подумать. Военная политика, оборонные программы вышли из-под общественного контроля, его не существовало в помине, практически отсутствовал и контроль политический. Ни правительство в широком смысле этого слова, ни Верховный Совет, ни пленумы ЦК, а нередко и Политбюро до конкретных обсуждений не допускались.

В 1997 г. мне, тогда федеральному министру по делам СНГ, посчастливилось побывать на космодроме «Байконур». Взлет ракеты – зрелище незабываемое. Видел там гигантские фермы для запуска «Энергии», сверхмощного носителя, почти полностью пришедшие в негодность. Они потребовались всего два раза, один – для подъема «Бурана», сородича американского «Шаттла». На последних этапах – программа продолжалась двенадцать лет и стоила 14 миллиардов тогдашних рублей – было занято в общей сложности около миллиона человек. И ракета не подвела, и машина получилась удачная: в автоматическом режиме, без экипажа приземлилась, вернувшись из космоса. Американцы на беспилотную посадку своего «Шаттла» так и не решились.

Как рассказал мне Б.В. Бальмонт, несколько десятилетий отдавший оборонке, многие специалисты поначалу не были склонны ввязываться в новую гонку c США, считая, что одновременно и орбитальную станцию, и пилотируемый корабль такого класса нам не потянуть. Руководство убедил довод о возникшей смертельной угрозе: «Шаттл» может сделать нырок с орбиты над Москвой и молниеносно уничтожить ее». (Была, думаю, и другая сторона медали: конструкторские бюро, запугивая руководство, преследовали свои собственные цели: получение госзаказа, как это теперь называется.) Стремление создать такую же угрозу американцам, иметь свой аналог «Шаттла» обескровило космическую отрасль. Борис Владимирович считает, что если к «Бурану» уже не вернуться, то придет время, когда обновленная «Энергия» еще полетит. Такой ракеты требуют новые задачи, и земные, и космические.

В годы брежневского руководства – в этом отношении ему крупно повезло – были освоены богатейшие, уникальные месторождения нефти и газа, разведанные в 1950–1960-е гг. Добыча нефти выросла с 31 миллиона тонн в 1970 г. до почти 400 миллионов в 1984 г. Это был трудовой и научно-технический подвиг. Лектором ЦК я приезжал в те края, и мне рассказывали: запасы нефти такие, что на местах, боясь ошибиться, их снижают в несколько раз, и все равно выходит беспрецедентно много. Нефтяная рента продлила жизнь стареющим лидерам, появилась возможность увеличить закупки продовольствия за рубежом и тем самым избежать назревающего продовольственного кризиса. Выросли закупки оборудования и потребительских товаров. Но несмотря на форсированный рост добычи (позднее он выйдет боком), денег, особенно валюты, не хватало. Слишком велики были статьи расходов: гонка вооружений, Афганистан, участие в других региональных конфликтах, помощь соцстранам, куда шло по льготным ценам от половины до двух третей сырья, а также национально-освободительному движению, компартиям. «Молочные реки» стали иссушаться, а резервов валюты создать не удосужились. Также и по этой причине обвал нефтяных цен в 1985–1986 гг. нанес сильнейший удар по перестройке.

Под конец очерка решусь воспроизвести мысль, которая возникла у меня, когда прочел о судьбе американского летчика, сбросившего атомную бомбу на Хиросиму. Он дожил до 90 лет и ни разу в жизни не пожалел о содеянном. Президент Трумэн, отдавший роковой приказ, говорил ему: «Ни в чем не сомневайся, всю ответственность я беру на себя». Так ли уж нелепо предположить, что США могли еще раз нажать на ядерную кнопку? Известны данные: США были близки к применению ядерного оружия 17 раз, причем в пяти случаях речь шла об ошибках радаров. Была у них в почете риторика, вполне допускавшая возможность ядерной войны. Официальное лицо в Пентагоне Т.К. Джоунс считал, что для восстановления Америки после ядерной войны потребуется от двух до четырех лет, если население будет соблюдать несколько простых правил гражданской обороны[44].

Сегодня и у нас, и у «них» подобного рода заявления и словеса расцвели пышным цветом.

И все же, вряд ли мишенью могла бы стать наша страна. Американцы рассматривали возможность атомной бомбардировки СССР, но не решились на это. Ни в годы своей монополии на ядерное оружие, ни во время острейшего Кубинского кризиса, когда имели 5 тысяч ядерных боеголовок, а мы – 300 (хрущевское руководство, кстати, сразу пустилось вдогонку). Очевидно, осознавали, что с нами шутки плохи.

Но вот кого-то послабее они могли грохнуть. «Ястребов» у них хватало, войны и в Корее, и во Вьетнаме они вели долгие и напряженные. Помимо других обстоятельств, они не могли не оглядываться на нас.

Так ли уж спорна мысль, что, создав ядерный противовес, в течение десятилетий связывая руки американцам, мы, разорив себя, спасли мир от крупных неприятностей.

Решусь на такой парадокс: тоталитарный Советский Союз победой во Второй мировой войне спас свободу (а заодно и капитализм) во многих государствах, подмяв под себя ряд других. Равным образом авторитарный СССР был одним из основных двигателей процесса освобождения от колониальной зависимости. Не говорю уж о том влиянии, которое оказал сам факт строительства социализма на одной шестой части земного шара. Для других мы сделали добра чуть ли не больше, чем для себя самих.

Очерк шестой

Штрихи к портретам на фоне власти

Власть не анонимна. Деятели, о которых пойдет речь, влияли, порой решающим образом, на мою жизнь и жизнь миллионов моих соотечественников. Закономерно желание сказать по этому поводу несколько слов.

Н.С. Хрущев. С Никитой Сергеевичем я встречался всего несколько раз (однажды переводя ему), так что личных впечатлений немного. Самое главное его достижение, в моем понимании, это начало утверждения исторической истины о сталинском режиме. И не только на словах.

Именно при Хрущеве начался отток из ГУЛАГа его узников, а они, если взять все тюрьмы, лагеря, колонии и специальные поселения, исчислялись миллионами. Не умри Сталин, сидеть им еще и сидеть. Среди первых освобожденных была жена Молотова, Жемчужная, «преданнейшая мужу женщина», как рассказал мне как-то Семен Павлович Козырев. Пока незащищенная мужем (и разведенная) Полина сидела, Вячеслав Михайлович продолжал исправно выполнять свои обязанности.

Думаю, что, свергая с пьедестала Сталина, характеризуя его деяния как преступление, Хрущев рисковал головой. Он решился на первые серьезные расследования сталинских репрессий, проведенные группой Поспелова, а затем комиссией Шверника. Верно, что Никита Сергеевич не пошел на то, чтобы опубликовать доклад. Но ведь после него ни Брежнев, ни Андропов, ни Черненко не только не дали ему хода, но прекратили дальнейшее расследование. Оно было возобновлено только в перестройку комиссией А.Н. Яковлева.

Именно Хрущев по настоянию Александра Твардовского, поэта и редактора «Нового мира», разрешил публикацию повести другого Александра – Солженицына: «Один день Ивана Денисовича», первой литературной зарисовки обыденной, и от этого еще более страшной жизни в сталинских лагерях. Номера «Нового мира» зачитывали тогда до дыр.

Да, Хрущев твердо стоял на позициях большевистского правосознания, отдававшего произволом. Так, при нем была введена смертная казнь за валютные операции и расхитительство. Он искренне считал врагами всех тех, кто, по его непререкаемому суждению, вставали на пути Коммунистической партии, даже если на самом деле речь шла о стремлении к творческой самостоятельности. Не щадил он ни Андрея Вознесенского, ни Василия Аксенова, ни Эрнста Неизвестного, ставшего потом автором памятника на могиле Хрущева. Бориса Пастернака заставил отказаться от Нобелевской премии за якобы антисоветский роман «Доктор Живаго».

Но нельзя отрицать, что при хрущевской «оттепели» раскрылось дарование целого соцветия писателей и поэтов, режиссеров и драматургов. К сожалению, и это была примета времен, изменившихся после ухода Хрущева, значительное их число оказалось за рубежом, чтобы вернуться на Родину (далеко не все!) в светлый период перестройки.

В рукописи моего старого сокурсника по МГУ Джиджи Лонго я вычитал краткий, но убедительный анализ того, как после революции 1917 г. торжественно провозглашенная диктатура пролетариата в реальности была диктатурой партии. Эта последняя вылилась или, лучше сказать, выродилась в диктатуру партийного аппарата и, в конечном счете, во всевластие главы аппарата Сталина. Хрущев подорвал последнюю стадию этого процесса, вернувшись на шаг назад, к диктатуре верхушки бюрократии. Это сделало более сложным жесткое единоначалие в будущем, хотя логика заточенности на «пирамиду» брала в конце концов верх. При позднем Брежневе это обратилось в драматический водевиль: его именем правили ближайшие сподвижники, опираясь на разросшуюся и агрессивную в отстаивании своих позиций и привилегий номенклатуру. В определенном смысле Хрущев пал жертвой своего начинания: его соратники, взяв на вооружение хрущевскую филиппику против культа личности, обратили ее против автора. Выглядело это скорее как верхушечный заговор, чем открытая политическая борьба. Обошлось без репрессий, хотя моральных мучений Никита Сергеевич, видимо, испытал немало, в том числе из-за предательства ближайших товарищей.

Хрущева можно и нужно ценить, по моему мнению, за попытку хотя бы частично вывести политическое развитие России из автократической колеи, взять под контроль номенклатуру, предотвратить загнивание правящей верхушки. Его «марксистские» высказывания об общественном самоуправлении, общенародном государстве и его грядущем отмирании выдавали тягу к демократическим переменам. Алексей Иванович Аджубей в разговоре со мной 17 октября 1979 г. объяснял неудачу тестя двумя основными причинами: страна была не готова, и сама фигура Хрущева половинчатая. «Забыл, что борьба за власть есть и при социализме. Пытался ввести революционные вещи, например, сменяемость руководства. На пленуме ЦК произнес фразу, которая стоила ему карьеры: мы должны уйти». Ох, нескоро (год 2024-й).

Движение к демократии, но уже на новых основах продолжила горбачевская перестройка. Хрущев, как и Горбачев, проиграл. Аппарат оказался сильнее. Но если Россия вернется на путь сознательного построения такого политического устройства, которое, обеспечив реальную конкуренцию в сфере экономики и политики, высвободит максимум человеческих ресурсов для ускоренного развития, то и «оттепель», и перестройка окажутся знаковыми вехами на этом пути.

Из властных перемен, осуществленных Хрущевым, одна оказалась серьезной. Органы госбезопасности, тридцать лет подчинявшиеся лично Сталину, снова были поставлены под контроль партии, пусть не полный. Андропов при Брежневе почти все восстановил.

Александр Николаевич Яковлев (мы с ним подолгу разговаривали в разные годы, последний раз за несколько недель до его кончины в 2005 г.) считал, что у страны было двоевластие: КГБ и партия. Причем во многих случаях за КГБ, а не ЦК или Политбюро, оставалось последнее слово. «Не помню ни одного случая за время пребывания в Политбюро и в Секретариате ЦК, – говорил он, – чтобы возражения КГБ игнорировались по какому-либо вопросу. У всех было такое мнение, что кого-кого, а КГБ надо слушаться».

На совести Л.И. Брежнева и окружения – свертывание экономической реформы Косыгина. О том, что Алексей Николаевич, став председателем Совета Министров, запустил целую систему мер, известных как хозрасчет, теперь почти не вспоминают. Косыгин, Либерман и другие сторонники перемен ясно видели, что наша экономика страдает от чрезмерной централизации и слабой мотивации для людей, непосредственно занятых на производстве. Попытки загнать народное хозяйство в «узкое горло» Госплана разбивались об экономические закономерности, независимые от доктринерства.

Усиление материальных стимулов к труду, большая свобода, данные предприятиям реформой, сразу же дали результат. Восьмая пятилетка (1966–1970) оказалась самой эффективной за всю советскую историю. Темпы экономического развития удвоились, причем не за счет привлечения дополнительных ресурсов, а за счет интенсификации. Традиционно отстающий показатель – производительность труда – увеличился на треть. В 1,5 раза выросло промышленное производство. Было построено около двух тысяч крупных предприятий, включая автомобильный гигант в Тольятти.

Выросли реальные доходы на душу населения, увеличились объемы жилищного строительства. Такой эксперт, как профессор Леонид Маркович Григорьев, считает, что мы вплотную подошли к самым развитым странам по показателям продолжительности жизни и качеству здравоохранения, опережая большинство из них по уровню образования. Резко сократились закупки продовольствия за рубежом.

Однако, чем дольше шла реформа Косыгина, тем сильнее становилось сопротивление партийно-государственного аппарата. Партийные руководители на опыте «хозрасчета» убедились, что дать предприятиям самостоятельность – значит выпустить из рук рычаги управления. Начался последовательный саботаж реформы (как двадцать лет спустя в случае с Горбачевым).

К тому же Косыгина сильно недолюбливал и ревновал Брежнев. Это сказывалось на многих делах, где был задействован премьер, в том числе, как мы видели, на внешнеполитических. В конце концов, при негласном содействии МИДа, он был от них оттеснен[45]. Популярность премьера как автора экономической реформы и руководителя промышленности пришлась не по нутру Брежневу.

Сильнейший удар по модернизации нанесли события в Чехословакии. Упор на рыночные факторы был расценен как крайне опасный с политической точки зрения. Звучит парадоксом, но реформу добил четырехкратный рост цен на нефть в результате эмбарго, введенного в отношении Запада арабскими странами, потерпевшими поражение в войне с Израилем в 1973 г. Зачем нелегким трудом добиваться интенсификации производства, когда есть экспорт энергоносителей? Выросшие цены дали противникам реформ в советском руководстве финансовое покрытие издержек, к которым привел отказ от реформ[46].

Предпочли сесть на нефтяную иглу, она же «нефтяное проклятие», не подозревая на сколько лет продлится столь неудобное положение. Директивное планирование не отменили, рынок остался в зачаточном состоянии, возможность введения частной собственности даже не ставилась на обсуждение.

Осталась в силе губительная двойственность системы. По закону решения должны были принимать государственные органы, но они ждали указания партаппарата. Этот последний спускал директивы, но ответственность не нес. В итоге трудно было найти концы, «зато» не сложно было уйти от ответственности.

Свертывание реформ вновь и надолго снизило как темпы развития, так и его качество. Потянулась череда застойных, даром пропавших для страны лет. Они загнали экономику в столь жесткие рамки, что реформировать ее стало крайне болезненной операцией. Мы попали в заколдованный круг: плановая экономика малоэффективна, а реформировать ее себе дороже.

Если до 1970-х годов доля нашей страны в мировом ВВП росла (максимум – 12,9 процентов в 1970-м), то с отказом от реформ Косыгина она стала падать, и чем дальше, тем быстрее.

Полностью согласен, в том числе по счастливому опыту непосредственного общения с Алексеем Николаевичем, с мнением Виталия Ивановича Воротникова, много времени проработавшего на высоких должностях: «В СССР тогда не было руководителя, которого можно было бы поставить рядом с Косыгиным»[47]. Но не он, наиболее грамотный, современно мыслящий, заряженный на благо страны и, выделю, интеллигентный, вышел победителем в аппаратной борьбе.

О неудаче Косыгина стоило бы помнить тем, кто упрекает Горбачева за то, что он не пошел по китайскому пути, который, кстати, немало вобрал в себя из опыта нашего НЭПа. Помимо колоссальной разницы между почти стопроцентно крестьянским Китаем и индустриальным Советским Союзом, между социальной структурой двух стран, психологией и привычками населения существовал и такой момент, как настрой правящих элит. Китайская, действуя более чем жестко в политике, – Дэн Сяопин кровью подавил протесты на площади Тяньаньмэнь в 1989 г., – была развернута к рыночному хозяйству в экономике. Наша же питала к рынку явную антипатию, как по причине идеологических стереотипов, так и не желая поощрять самостоятельность предприятий.

Оба начинания, которые в разные годы могли бы принести стране ощутимую прибавку в развитии – ленинский НЭП и косыгинская реформа, были подавлены сверху. Первое – Сталиным, второе – «брежневцами».

С Брежневым против Косыгина, а затем все вместе «против» Брежнева. Неприглядная страница нашей недавней истории – поведение членов Политбюро, когда Леонид Ильич тяжело заболел. Оно граничило с садизмом: несчастного человека держали у руля власти несколько лет. (Кроме всего прочего, это было затратное мероприятие: Леонида Ильича поддерживала целая команда (что опять-таки вряд ли доставляло ему удовольствие) из сотни человек. Вообще, расходы на кремлевскую «обслугу» росли постоянно.)

Есть немало свидетельств, что Генсек мучился своим положением. Его верный помощник А. Александров-Агентов пишет, что Брежнев по крайней мере дважды ставил перед товарищами по Политбюро вопрос о своей отставке. «Что ты, Леня! Ты нам нужен, как знамя, за тобой идет народ. Работай гораздо меньше, мы тебе будем во всем помогать, но ты должен остаться»[48]. Таков был общий глас. Наиболее влиятельные из соратников не могли к тому же договориться о «после Брежнева».

У меня остался в памяти полный ужаса взгляд Леонида Ильича, когда он смотрел в разверзшуюся перед ним могилу, куда опускали Михаила Андреевича Суслова. Пережил он его не надолго.

…10 часов утра 10 ноября 1982 г. На даче в Серебряном Бору, где мы работали над речью Брежнева, раздается звонок по правительственной связи, по-простому «вертушке». В Москву срочно вызывают брежневского помощника Анатолия Блатова. Генсек уже полтора часа как мертв, но об этом знают только близкие, главный кремлевский лекарь Чазов и первым оповещенный им Андропов. Через какое-то время Анатолий Иванович звонит оставшемуся за старшего Александрову-Агентову: «Новости очень плохие, заканчивайте работу и съезжайте». Ничего больше конспиратор Блатов не сказал, но и так все стало ясно. Несмотря на полную ненужность, честно дописали последние абзацы, выпили бутылку водки за упокой души и разъехались по домам.

В этот день фельдъегери метались по членам Политбюро: Андропов, Черненко, Громыко и, видимо, Устинов договаривались о преемнике. Им стал, как известно, первый в этом списке. Черненко занял неформальный пост второго секретаря, косвенно подтвердив, что выбор был между ними двумя.

Пока не была достигнута договоренность о новом вожде, о смерти прежнего не объявлялось. Так что советский народ узнал о кончине Генсека на следующий день в 11 часов утра, хотя «вражеские голоса» вещали о ней с вечера. В последние месяцы в Москве шутили, что ЦРУ получило неожиданную передышку: КГБ был поглощен гаданием, уйдет ли Андропов наверх и кто его заменит.

Упомяну, что вместе с известием о смерти Брежнева было объявлено об ужесточении дисциплины, во всех подразделениях МИДа ввели дежурства. Предостережения оказались напрасными. Траурную весть народ воспринял индифферентно, настроения на улицах были далеки от грустных.

Памятный день 15 ноября 1982 г. – похороны на Красной площади Леонида Ильича. «Ну, а мы, конечно, тоже там» (цитата из песни Кима). Ноябрьская погода, не просто смилостивившаяся, но вообще редкая: тепло, сухо и даже проглядывает солнышко. Тысячи хоронят одного – и в смерти люди не равны. Наконец, появился кортеж: бронетранспортер, да еще с пулеметом, генералы, которые несут награды, рядом со мной считают: сорок два ордена. Основная речь – министра обороны, ведь хоронят маршала. Сильно заплаканная вдова, ей, безусловно, тяжелее всех. Опустили гроб в землю под впечатляющий вой сирен, начали подавать «Чайки» и «Волги» семье, и вдруг следом по пустой брусчатке перед огромной, не расходящейся толпой, доверчиво держащей сотни фотопортретов (все одинаковые) с траурной полосой, пролетели два «мерседеса» с московскими номерами деток или внуков. (В ту пору «мерседесы» были в Москве большой редкостью.)

На выходе узнал, что на днях умер Пельше – посыпалось. Боятся даже объявлять. Осталось на сегодня десять членов Политбюро, включая трех немосквичей. К себе в компанию, туда, наверх, допускают крайне неохотно, только многократно проверенных. Уж больно все переплетено и все шито-крыто. Достаточно посмотреть, как подбираются у нас в МИДе послы. Шел домой и думал: много ли останется от всех громких слов, которые сказаны и написаны в траурные дни, и надолго ли.

Затем старики наши один за другим стали уходить из жизни. В ход пошла невеселая острота: выпишите мне абонемент в Колонный зал (там проходили траурные церемонии). Как бы стараясь успеть, они отмечали бесчисленные юбилеи и взаимные награждения. «Не нравится мне нынешняя девальвация орденов, – записал я в дневнике, – Герои Советского Союза, ордена Ленина даются налево и направо. По-другому привыкли их оценивать. Л.И. кончил войну с двумя орденами, а стал четырежды Героем! Маршалам дают Героев ко дню рождения. Что приятно: Героя Соцтруда получил Корниенко, что по делу, то по делу».

В завершение «застойного» пассажа позволю себе сказать пару слов о том, как нам жилось и работалось в те годы.

Привожу две дневниковые записи.

«…Кроме всего прочего мало работают наши руководители. А управлять огромной страной вполсилы невозможно. “Секретариатские” (помощники министра) разведали, что закрытым решением Политбюро время работы его членов установлено с девяти утра до пяти вечера. Тем, кому за 65 (т.е. почти всем), полагается более продолжительный отпуск, а также один день в неделю для работы в домашних условиях. Но и при облегченном режиме берегут они себя чрезвычайно. Возможно, некоторые понимают, насколько серьезны проблемы, вставшие перед страной, но им просто не хватает физических и духовных сил на то, чтобы вывести ход событий из накатанной колеи».

«Водонепроницаемый слой стариков во власти закрыл путь наверх не одному поколению; ниже по всем правилам болота идет гниение, опускаясь до средних и даже младших чинов. Застой не только губит страну, но и растлевает людей».

Как во всякую смутную пору, увлекались историей, пытаясь найти утешение: и раньше было плохо. Поразили меня слова барона Остен-Сакена, сказанные во времена правления императора Павла I: «Единственный выход для порядочного человека – умереть». Он, правда, предпочел принять участие в убийстве самодержца. И того, и другого варианта помогла избежать среда обитания, в значительной степени нами самими созданная.

А микромирок у нас со временем подобрался на славу. Номер один – Юра Визбор, дорогой талантливый друг. Никогда не забыть встречу Нового года. Всю ночь Юра пел, импровизировал, рассказывал случаи из своей многогранной жизни. Как-то он привез Мишу, еще не Михаила Жванецкого – очередная бессонная ночь. Многие свои миниатюры он тогда мог читать только в узкой компании. Безжалостно короткой оказалась жизнь Визбора. «Только полтинник разменял», – сказал на его похоронах на Кунцевском кладбище Юлий Ким. Меня и сейчас, когда я пишу об этом спустя четверть века, душат слезы. А ведь была Юлия Хрущева, завсегдатай – а мы за ней – всех театральных премьер. Были Веня Смехов, Борис Хмельницкий, другие артисты Театра на Таганке, были Татьяна и Сергей Никитины, да мало ли было вокруг прекрасного народа, помогавшего переживать разочарования и огорчения.

При всех неприятностях, которые бдительный режим причинял интеллигенции, постоянно подрастала талантливая поросль. Московские театры, ленинградские концертные залы были отнюдь не хуже западноевропейских или американских. Больше того, наши деятели культуры впоследствии жаловались, что кроме «чернухи» мало что пошло в гору, когда было разомкнуто прокрустово ложе. А тогда, отбиваясь от притеснений, в ход пускали весь талант, который был в наличии, и достигали выдающихся результатов. Кроме того, хорошо владели эзоповым языком. Несмотря на цензуру мистификацией, интонацией, подчеркиванием проводили-таки вольнолюбивую мысль. Иногда это был, конечно, кукиш в кармане, но и он вызывал минутное удовлетворение.

Как не вспомнить Окуджаву, большого поэта-лирика, но также и публициста, некоторые песни которого били не в бровь, а в глаз. Как не вспомнить Театр на Таганке, а еще пуще, такого гиганта, как Владимир Высоцкий. Он, можно сказать, спас честь целого поколения, сумел создать энциклопедию современной ему жизни, включая запретные темы, больные проблемы трогал без издевки, скорее с сарказмом или переживанием, а главное, никого и ничего не боялся.

Билась Таганка за свои спектакли отчаянно, и вся наша братия ей сопереживала. В марте 1983-го им запретили «Бориса Годунова» (бедный Пушкин: такое случится еще раз через тридцать лет). Любимов, главный режиссер, обратился к Генсеку Андропову. Тот в ответ передал, что в области культуры он не компетентен, пусть занимаются этим, кто поставлен: Шауро, Трапезников, Зимянин и др. Примерно в то же время его приемник, глава КГБ Чебриков направлял записки в ЦК, сигнализируя, что «ряд отдельных моментов в режиссерском решении (“Бориса Годунова”. – А.) направлены на порождение у зрителей нездоровых ассоциаций с современной действительностью»[49].

С огромным удовольствием вычитал результаты опроса ВЦИОМ: среди кумиров ХХ в. В. Высоцкий и сейчас занимает в России второе место, ненамного уступая Юрию Гагарину. А ведь, казалось бы, поет о нашей тогдашней злободневности. Прочны, видимо, ее устои.

С годами посредственность торжествовала все бесцеремоннее, загоняя в тень людей неординарных. Иногда приходил к мысли, что наш доморощенный социализм просто оторгает способных. Как же обидно было смотреть, как губит таланты чиновничий аппарат, сколько даровитого народа вынуждено уезжать из страны, провожаемые выкриками «туда и дорога». И били-то больше не по диссидентам, а по талантам. Отъезд за рубеж писателя Аксенова, с которым мы были знакомы, я воспринял как личную беду. Незадолго до его смерти мы с ним вновь увиделись, в перестройку вернулся-таки Василий на Родину.

Когда кинорежиссер Элем Климов (мы дружили с ним) пытался на исторической фактуре выразить свое отношение к происходящему, его фильм «Агония» о временах Распутина семь лет пролежал на полке: «Оболгал Россию»! Не царя, не прежний строй, а Россию. Это вообще излюбленная подмена понятий: недовольство властью выдавать за русофобию.

Продолжали делать большие интеллектуальные подарки Западу, вспомним высылку Бродского, будущего нобелевского лауреата. «Надолго ли хватит?» – спрашивал я себя словами Булата Окуджавы.

По большому счету, если взять весь советский период, бездушное и жестокое разбазаривание талантов можно сравнить с чем-то похожим на избиение творческой интеллигенции.

Как-то, вернувшись из краткосрочной командировки в Москву и зайдя по привычке в секретариат министра на седьмом этаже узнать, что происходит, услышал от несшего дежурство Рудольфа Алексеева неожиданно горький ответ: «Все гниет». Примерно в тех же выражениях, а возможно, и в то же время, в конце 1984 г., охарактеризовал обстановку в стране будущий шеф Эдуард Шеварднадзе в откровенном разговоре с Михаилом Горбачевым.

В последние годы перед перестройкой ушли мы с надежными друзьями-единомышленниками в свой кухонный мир, в свои сходки, в свои байдарочные походы и теннисные баталии, разрешенные и полуподпольные вечера, где пели и читали стихи наши кумиры. Мирок наш безжалостно сжимался, кто-то эмигрировал, кто-то умирал молодым. В общем, ситуация воспринималась, как близкая к трагической. И тем не менее надежда не покидала. Точно сказал Юра Визбор: «А мы все ждем прекрасных перемен, / Каких-то разговоров в чьей-то даче, / Как будто обязательно удачи / Приходят огорчениям взамен».

Загляну сюда из своего лондонского будущего. Находясь в Англии в середине 1990-х годов в качестве российского посла, я дружил с сэром Исайей Берлином. Он считается одним из крупных западных философов. К нашей гордости, родился в Российской империи, в Риге. Так вот, он пишет: «Люди независимого образа мышления нередко чувствуют себя в России отчаянно тяжело. Тем не менее в интеллектуальном и социальном общении с ними вы явственно ощущаете неунывающий нрав, живой интерес как ко внутренним, так и международным событиям. Это сочетается к тому же с экстравагантным и тонким чувством юмора»[50]. Льщу себя надеждой, что это немного и о нас. В условиях несвободы внешней мы тем более ценили свободу внутреннюю.

В памяти сохранился эпизод, касающийся Андрея Дмитриевича Сахарова.

Позвонил мне В.В. Кузнецов, много лет прослуживший в МИДе, а тогда третий год как первый зампредседателя Верховного Совета СССР. Это был поистине благородный человек, для меня такой эпитет вбирает в себя профессионализм в деле и порядочность по отношению к людям, качества, не часто встречающиеся в подобном сочетании. Не было в МИДе человека, кто ни отзывался бы о Василии Васильевиче безоговорочно положительно. Многие повторяют пущенную им шутку: «Если на протокольных мероприятиях молча пить – это пьянство, если же произносить тосты – это политическая работа». Как сейчас вижу его высокую, слегка согбенную фигуру, скуластое лицо и слышу неизменно доброжелательную речь, даже когда он выговаривал. Меня, годившегося ему в сыновья, наедине шутливо звал «дядя Толя».

«Хочу посоветоваться, – говорит Василий Васильевич, – решается вопрос об академике Сахарове. Его поведение зашло настолько далеко, что не обойтись без вынужденных мер». Намеком Кузнецов дает понять, что неудовольствие идет от Брежнева. «В вашей “Первой Европе” ведущие западные страны. Что вызовет более отрицательную реакцию – выдворение из Союза или высылка в Горький без права покидать этот город?» – «А нельзя ни то, ни другое?» – решился я на вопрос. «Не получается», – был ответ. Каюсь, дальше я не пошел. Довлел надо мной авторитет власти, того же Кузнецова, да и о наших диссидентах знал мало. «В таком случае, безусловно, второе». Ясно, что если мои слова и имели какое-то значение, то для дополнительной аргументации Кузнецова.

Скажу в этой связи: своего места среди тех, кто пытался открыто бороться с режимом, я не видел. Чего не было, того не было. Исходил, тогда еще не зная ее, из формулы: права она или неправа, но это моя страна. Мы подтрунивали над расхожим словосочетанием – «родное советское правительство», исправляя на двоюродное, но, в конечном счете, представлялось – это власть в твоей стране. Даже если ты все чаще чувствуешь себя в ней (власти) чужим, должен добросовестно выполнять свой долг. По крайней мере, пытайся по возможности уменьшить ущерб. Сделать удается совсем мало, но время перемен непременно придет, рано или поздно.

Ю.В. Андропов и К.У. Черненко. Приход Юрия Владимировича к власти был встречен – после брежневского маразма – с облегчением. Мы в нашем кружке действительно надеялись на него. Этому способствовало и то, что мы крайне мало знали о той негативной роли, которую сыграл Юрий Владимирович в борьбе с инакомыслием. Помню, как волновалась дочь Хрущева Юлия, будет ли снят запрет с упоминания самого имени Никиты Сергеевича. Он был введен секретным постановлением почти двадцать лет назад. Переживали и мы, ее друзья. Мы дружим с 1970-х. Юлка, как мы ее зовем, дала мне прочитать первую «диссидентскую» книгу – «К суду истории. О Сталине и сталинизме» Роя Медведева. Ведь имя Хрущева связывалось с XX съездом, разоблачением культа личности, «оттепелью». К сожалению, ожидания не оправдались. Пришлось ждать перестройки.

Классная была, надо сказать, практика – наказывать не только человека, но и его имя. Безымянными становились и опальные деятели культуры, когда их лишали гражданства и отправляли в принудительную эмиграцию.

После многолетней лакировки Андропов стал говорить об отрицательных сторонах нашей жизни. На высоком партийном форуме он имел решимость заявить (цитирую по памяти): надо еще разобраться, какое общество мы построили. Мне эти слова крепко врезались в голову. Он-то, пройдя все ступени партийной карьеры, пятнадцать лет председатель КГБ, должен был лучше, чем кто-либо, знать наше королевство кривых зеркал.

А начавшаяся было чистка авгиевых конюшен? Москва была полна разговорами о разоблачении, впрочем, нет, не то слово, о негласном исправлении злоупотреблений героев прошедших восемнадцати лет. Те крали пригоршнями бриллианты, картины из запасников, музейные ценности, словом, все, что плохо лежит, а лежало плохо все. Только и слышно было: Гришин платит за незаконно построенные апартаменты, этого выселяют из роскошных хором. Бывший министр МВД Щелоков, прожженный жулик, по словам Андропова, сказанным в своем кругу, мог стать председателем Комиссии партийного контроля и членом Политбюро! Теперь он вроде под домашним арестом. Поистине не было ничего невозможного при бедном Леониде.

Вместе с тем, продолжаю и сегодня считать, что было не так уж много тогда руководящих работников, которых можно было упрекнуть в стяжательстве. И партийные нормы были суровы, и честные люди все же преобладали. Некоторые руководители так и остались скромного достатка и бедствовали, когда пришла «шоковая терапия».

Юрий Владимирович, несмотря на болезнь, говорили мы между собой, держит власть твердо. Перемены идут, будучи в «пробирке», сумел сделать невозможное – провести своих людей в Политбюро. Юра Визбор обнадеживал: «Все-таки что-то происходит, западные голоса подсчитали, что треть секретарей уже заменена».

Веня Смехов, вернувшийся из Парижа, надеется, что простят Любимова, дадут вернуться. Хочет всем театром обращаться к Громыко, как уже обратились к Андропову: дайте показать спектакль о Высоцком. Словом, Москва либеральная жила надеждами.

Послушав Венины рассказы о Париже, шестидесяти тысячах в нем русских – сегодня в несколько раз, наверное, больше! – вновь подумал, какое большое количество таланта было «выплеснуто» за рубеж, загублено! Что это за страна такая, где ни один, подчеркиваю, ни один гений не обошелся без гонений, не был признан и т.д.

Юрий Владимирович действительно начал ставить своих людей на ключевые посты: Общий отдел изъяли у Черненко, Отдел оргработы, т.е. кадры – у Капитонова. «Но, записал я в дневнике, разгребать и разгребать, ведь таких, как Щелоков или Медунов, не единицы, хватит ли сил?»

Сил не хватало, все чаще Андропов оказывался в больнице. Дела от этого лучше не шли.

У меня есть основания считать, что Андропов хотел вернуться к разрядке в той или иной форме. За это говорит и «спасение» им Мадридской встречи СБСЕ, и то, что он начал выправлять отношения с США, находившиеся в весьма напряженном состоянии. Посредством ряда закрытых шагов стала обозначаться некая «мини-оттепель». Свою роль сыграл визит министра иностранных дел ФРГ Геншера в СССР в начале июля 1983 г. Судя по американским источникам, он посоветовал госсекретарю США Шульцу съездить в Москву для разговора с Андроповым.

Этому предшествовал обмен личными письмами между руководителями двух держав (июль-август 1983 г.), что было своего рода возобновлением переписки: она началась между Рейганом и Брежневым в 1981 г., но эпистолярный жанр заглох, поскольку в посланиях было мало что неформального, тем более конфиденциального. Взаимное доверие было на нуле. Рейган, как позже его преемник Буш, почти год с нами не разговаривал всерьез. На этот раз начал завязываться предметный разговор. Следует добавить, что в этот период появились проблески на переговорах в Женеве по ракетам средней дальности. Андропов в письме Рейгану выразил готовность втрое сократить СС-20, если США не будут размещать свои «Першинги» и «Томагавки». Другими словами, мы оставляли за собой лишь эквивалент ядерных вооружений Великобритании и Франции. Весьма близко к «нулю»!

Все спутали гибель южнокорейского «Боинга», сбитого в ночь на 1 сентября на Дальнем Востоке, и начавшаяся антисоветская вакханалия. Думаю, Юрия Владимировича крепко подкосила эта история.

Воспроизведу события по дневниковым записям, т.е. так, как они мне тогда представлялись в условиях почти полной закрытости.

5 сентября 1983 г. «Наши объяснения, к сожалению, не во всем последовательны, мягко говоря. Кто знает всю правду? Неизвестно. Военные или темнят, или недоговаривают. Кто отдал приказ стрелять? А то, что стреляли, это точно, американцы вроде представили нам подробную запись переговоров наших летчиков с землей. Все слушают, сукины дети».

(ЦРУ сделало запись весьма оперативно, и в администрации США дискутировали, обнародовать ли ее, рискуя «засветить» средства, которыми была добыта информация; решили, в конечном счете, в пользу разглашения.)

«Интересные вскрываются вещи в связи с южнокорейцем. Вроде до происшествия наше политическое руководство ничего не знало, а сейчас не может найти концов».

Г. Корниенко пишет в своих воспоминаниях, что в Москве узнали об этом событии из телеграммы нашего поверенного в делах в США О. Соколова. У него американцы сразу же запросили разъяснений. Олег дал их по поручению из Москвы довольно быстро. Они были сбивчивы, и об уничтожении самолета в них ничего не говорилось, точно так же, как в первом сообщении ТАСС.

Следующая дневниковая запись: «Пленка военными не представлена, только расшифровка, т.е. то, что прошло через несколько рук. Даже самим себе не говорим, сбили или нет, что уж тут спрашивать об остальном мире. Да, выпустили ракету с тепловой наводкой, а может, он не от нее упал. Есть и такой разговор, что решили, мол, показать зубы, очень уж наглыми становятся американцы. Они, видать, действительно приложили к этому руку».

Нашел подтверждение своим тогдашним догадкам в уже упоминаемой книге Шульца. Он описывает разговор насчет самолета напрямую с людьми из ЦРУ: «Разведывательная служба вновь уходила от ответов; у меня сложилось впечатление, что они мне что-то не договаривают» (с. 364). Шульц с самого начала пустил в ход версию, что русские видели, что это пассажирский самолет, и хладнокровно сбили его. На самом деле летчик принял «Боинг» за американского разведчика. Подобная игра на опережение – генетический код американской пропаганды. Проходит время, страсти утихают, появляется признание реально произошедшего. В 2015 г.

стало известно, что американцы почти сразу же доверительно сообщили японцам, что поражение пассажирского самолета было не преднамеренным актом, а трагической ошибкой.

«Чувствуется по всему, что с военными связываться никто не хочет, говорят полуопределенно, все время боятся, что будут обвинены в потакании врагу, в слабости».

«8 сентября на встрече с Шульцем в Мадриде Громыко признал, что самолет был сбит. Раньше об этом сообщил ТАСС. Но наши предыдущие отпирательства на фоне представленной американцами записи выглядели ужасно. Потом аналогичную запись дали японцы, и она – с конечными словами пилота “цель уничтожена” – была прослушана в ООН и появилась в средствах массовой информации».

12 сентября. «Несмотря на свистопляску с южнокорейским самолетом, французы оказались на высоте – поездку в Париж министра не отменили, хотя и перенесли на после его встречи с Шульцем. Визит рабочий, но флаги они повесили, жандармов с саблями поставили. Главное, приняли Громыко и президент Миттеран, и премьер Моруа. Это, конечно, пощечина американцам. В ходе самого визита держались вполне дружественно, передали Андрею Андреевичу приглашение позднее нанести официальный визит. Для упреков насчет самолета выделили одного Шейсона, министра иностранных дел. Остальные только отмечались. В печать же они дали совсем по-иному, ледяная атмосфера, и все такое.

Шейсон мне на этот раз понравился, говорил красочно, откровенно, особенно по Чаду, со знанием предмета. Как сидит в них колониальное нутро, как прекрасно знают они, какие комбинации внутриполитические нужны, как решать проблемы. Но Бог рога не дает уже. Запомнилась мне одна его мысль: ведем себя на Ближнем Востоке пассивно, ибо нет возможности проводить политику в соответствии с нашими принципами. В Ливане попали они, конечно, как кур в ощип: не могли не влезть, а влезши, играют американскую игру. Под предлогом солидарности американцы теснят своих союзников.

Наш был в форме, терпелив, находчив, остроумен; произнес очень хороший тост. Словом, на этот раз все ОК».

15 сентября. «Тяжелый период переживаем. После этого самолета американцы пытаются подвергнуть нас, и небезуспешно, остракизму, общественное мнение резко повернулось против нас, «варваров». Насмарку, или около того, многомесячные усилия по восстановлению имиджа. Теперь американцам будет легче настоять на размещении своих “Першингов”. Наши друзья за рубежом либо отворачиваются от нас, либо встречаются с опаской. Гастроли летят, с убытками для Госконцерта, самолеты, наоборот, не летают с убытками для “Аэрофлота”. (Американцы сумели навязать ряду стран двухнедельный мораторий на полеты в СССР и из СССР.) Идет обмен крайне жесткими заявлениями, в них участвуют Рейган и Андропов. Лучшего подарка для Рона с его ярлыком “империя зла” не придумать. Андрей Андреевич теперь не едет в Нью-Йорк на сессию Генеральной Ассамблеи ООН, отсоветовал Добрынин».

Как не отсоветовать, если губернаторы штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси заявили, что они откажут в праве на посадку самолета Громыко, пусть летит рейсовым. Такова была атмосфера в США, где дошло до призывов объявить войну Советскому Союзу.

Шульц в своей книге пишет, что демарш губернаторов был контрпродуктивным. Это дало предлог Громыко не приехать на сессию, которая обещала быть некомфортной для СССР. Себе в заслугу Шульц ставит, что, несмотря на сильный нажим hardliners (сторонников жесткой линии) внутри и вне администрации, он поехал на упомянутую встречу с Громыко в Мадриде. Ее он преподнес как «полное отсутствие конструктивности со стороны советских». Шульц, разумеется, не добавляет, что сам далеко вышел за рамки приличия, устроив спектакль в угоду Рейгану.

29 сентября появилась резко критичная в адрес США статья Андропова в «Правде», которая ставила точку: договориться с американской администрацией невозможно.

Все это, вместе взятое, добавило эмоций и жесткости в нашу реакцию на начало размещения американских РСД в Европе в ноябре 1983 г. И надо сказать, встревожило американцев. Рейган стал по крайней мере на словах отрабатывать назад. В январе 1984 г., ориентируясь также на предстоящие выборы, он произнес примирительную в отношении Советского Союза речь.

Запись 11 февраля 1984 г. «Надеждам не суждено было сбыться. Позавчера, в 16.50, пока мы в Волынском дошлифовывали его речь, умер Ю.В. У всех на устах одна и та же фраза: в кои веки достался неплохой лидер, и на тебе. Как же, должно быть, радуются воры». Назавтра было объявлено о новом генсеке – Черненко. «Наша группа крови», – прокомментировал Василий Макаров, старший помощник Громыко.

Пригласили на похороны Андропова на Красной площади, проход строго по пропускам. Морозец минус десять, и часть членов Политбюро – Горбачев, Кунаев шли за гробом от Колонного зала до Красной площади. Часть же – Черненко, Тихонов, Устинов, Громыко вышли сразу из тепла на Мавзолей. В глазах стоит грузная фигура Александра Евгеньевича Бовина, тоже участника «дачных посиделок» в легком плаще-болонье, несмотря на февральский холод. Вид совершенно отчаявшийся: сливай воду. Саша не скрывал острой жалости по поводу этой смерти. Горечи прибавляла безысходность. В самом деле, старая гвардия сплотилась насмерть, закрыла путь наверх единственному молодому (и способному!) Горбачеву. Большое число социальных и возрастных групп просто-напросто не представлено в управлении страной. Среди людей, с которыми разговаривал в те дни, почти повсеместное ощущение недовольства и злости. Долго ли будет править бал эта геронтократия?

В Москве ходили слухи, что Андропов именно Горбачева хотел видеть своим преемником, но это его предсмертное желание скрыто от членов Политбюро. Так оно и было, как выяснилось из воспоминаний его помощника, Аркадия Ивановича Вольского. Долгие годы мы были друзьями с этим прекрасным человеком. В утешение, правда, шепчут, что это последний раз, старики попросили: дайте досидеть до съезда. Следующий теперь точно Горбачев (слово «точно» оказалось, как мы увидим, неточным). И вроде есть договоренность, что он будет вершить дела за спиной больного Черненко.

И какое жалкое зрелище производили попытки скрыть тяжелое состояние нового генсека. Переносили заседания Политбюро, когда нельзя было больше скрывать, давали липовые сообщения. Во время выборов сооружали «потемкинскую деревню» избирательного участка возле ложа больного.

Несложный расчет показывает, что Константин Устинович оказался самым старым генсеком в истории нашей партии. В МИДе мы вернулись к «речевкам», т.е. пишем разговорные памятки, кои и зачитываются от первого до последнего слова, как в добрые старые времена. В принципе это было неплохо: памятки-то писали умные люди. Одно неудобство: каково смотреть, особенно с противоположной стороны стола, как вне зависимости от того, что сказал визави, зачитывается свой текст.

Анатолий Иванович Блатов накануне своего отъезда послом в Нидерланды в январе 1985 г. сказал мне: «Наследство Андропова не укрепляется, а разбазаривается, не хочу при этом быть. Юрий Владимирович любил, чтобы с ним спорили, предлагали варианты решений, позволял, чтобы говорили даже мало патриотические вещи. Мог, конечно, отбрить, но организационных последствий не было. Черненко – другой стиль, полностью полагается на подготовленные бумаги. Словом, вернулись к временам Брежнева. Это реакция аппарата на “андроповщину”».

Добавлю: какой же сейсмической точностью обладает номенклатура, как чутко чувтвует она возможные потрясения!

Кое-что, впрочем, оставалось по-прежнему, как и во всю мою предыдущую службу в МИДе: любой мало-мальский важный внешнеполитический вопрос направляется запиской в ЦК. Помечаю в дневнике: «Мельчают наши бумаги, а ведь процентов 80 можно было решить в МИДе, причем оперативно. Ограничиться бы подлинно принципиальными проблемами, но с серьезным анализом, вариантами, стратегической линией. Дать большую автономию, по крайней мере, в мелочах и даже средних вещах министру. Пусть он действительно будет ответственным за внешнюю политику, пусть решает сам, информируя верхи, а не спрашивая разрешение. Не идет министр на это, ведь если на акции стоит штемпель Секретариата ЦК или тем более Политбюро, она становится недопустимой для критики и даже для обсуждения».

Раньше еще можно было рассчитывать, что Юрий Владимирович подкорректирует ортодоксов. Помню его ответ на предложение об ответных мерах в связи с массовой высылкой из Франции наших сотрудников: «Французов пока не трогать». Хорошее словечко «пока»! Никто не решился вторично обратиться к Андропову по этому поводу.

Помечаю 21 февраля: «Поглядим, во что все это выльется. Пока что Ю.В. стараются побыстрее забыть, и всюду уже поют дифирамбы Черненко. (Например, «выдающийся политический и государственный деятель ленинского типа», «самоотверженно трудится на высших руководящих постах партии и государства», «вносит огромный, неоценимый личный вклад в разработку и критическое осуществление ленинской внутренней и внешней политики КПСС» и т.д. В ту пору мы просто не замечали такие хвалебные речи, а если разобраться, то это же полный абсурд.) Его, мол, единогласно предложило Политбюро, единодушно одобрил Пленум и с одобрением встретили вся партия и весь народ. А и в самом деле могут это утверждать, ибо все молчат: и на Политбюро, и на пленуме, и в партии, и в народе. Выходит, что прав Шеварднадзе, заявивший, что Черненко возглавил ЦК “по воле партии и народа”. Любопытно, сколько в итоге человек на верхушке, принявших данное решение, выразили эту волю? А почему бы, в самом деле, не избрать генсека хотя бы на пленуме среди нескольких кандидатур? Эх, хотя бы еще несколько годков Юрию Владимировичу…»

8 апреля 1984 г. «Жизнь пошла явно менее богатая новостями. Не зря часто слышишь: не успели сделать при Ю.В., теперь поезд ушел. Заправляют делами, пожалуй, больше всего двое – Громыко и Устинов. Гоним вооружения, в каком-то смысле Рейган оказался находкой, переговоров нет, с обеих сторон “ястребы” у власти. Бедные разрядочники гнезда Ковалева (я в их числе), крутятся, как могут, украшают жесткость позиции, надеясь тем самым ее смягчить.

Меньше работы, больше раздумий, окружающая действительность давала для них богатую пищу.

Выдержка из дневника: «Власть, по Марксу, если ее не сдерживать, стремится к саморасширению и к максимальному продлению своих полномочий. Это наш случай: в Союзе нет ничего, что бы ее ограничивало, разве что расхождения внутри верхушки. В итоге всесильное государство работает само на себя. Функции у него, опять же по классикам, охранительно-репрессивные. Вот оно и подавляет общество и личность, душит прогресс. Так что все очень просто: без политических перемен, без демократизации мы не шагнем вперед экономически.

Но как, можно сказать, диаметрально изменилась ситуация. Раньше мы в нашей стране жили ради будущего, жертвовали собой во имя грядущих поколений. Сейчас же фактически проедаем это самое грядущее, плохо работая, маразматируя, пьянствуя, все безнадежнее отставая от развитых стран.

Все убыстряется развитие мира, всякие там научно-технические революции, микропроцессоры, терминалы и т.д. Не для этих замысловатых мелочей создана моя великая Родина. Тяжело ей взнуздывать себя, гнаться за этими беспощадными янки или теми же японцами. У нас свои игры: единый политдень, выборы, на которых нет выборов, и все в том же духе. А с другой стороны, как сплотить, организовать эту огромную, многомиллионную массу, как привить ей общие взгляды и привычки? Не случайно в русской традиции так сильно: просвещать, воспитывать. И церковь этим занимается, и теперь вот партия. В том беда, однако, что значительная часть “воспитателей” не мыслит иначе своего статуса, как, прежде всего, натащить себе».

Страны «Первой Европы» впереди. Время от времени министерская работа давала просветления и в эту темную ночь перед рассветом. Памятным оказался визит в Москву короля Испании Хуана Карлоса. Большого навара с точки зрения практических результатов он не дал, но политический резонанс остался. Когда мы в последний раз принимали монархов, да еще таких симпатичных? Приятно было видеть в Грановитой палате во время торжественного обеда королеву Софию. Как-никак прямая праправнучка Николая I. Но вот смотреть на бедного Константина Устиновича, когда он, задыхаясь, пропуская целые абзацы, едва добрался до конца щадяще короткой речи, было тяжко. Пометил в дневнике: наибольшая нервотрепка была, как всегда, что дарить высоким гостям. Даже такой вопрос был вынесен на Секретариат ЦК.

Подтверждалось старое правило: двусторонние отношения последними поддавались ветрам холодной войны. Западноевропейские страны не заинтересованы в ухудшении международной ситуации, ибо это лишает их всякой свободы маневра. На волну «разрядки», пусть и поневоле дозированной, они пытались настроить и американцев, и нас. Выделялись такие деятели, как французский президент Франсуа Миттеран и итальянский премьер Джулио Андреотти (хорошие были времена, не сравнить с сегодня).

Визит последнего к нам в апреле 1984 г. завершился – впервые за последний период – совместным документом с западной страной. Не бог весть что, но все же некое подобие желания договориться. Ни Громыко, ни еще больше Корниенко не верили, что с итальянцами возможно что-то позитивное. И как ясен был водораздел между теми, кто радовался даже небольшим подвижкам, и теми, кто придирался, язвил, ерничал. Нечего и говорить, что таких было больше.

Авансы Андреотти о возможных развязках, в том числе по ракетам средней дальности, были приняты Корниенко мрачно. А идея Джулио была не плоха: мораторий с обеих сторон сразу; «ноль» у американцев; у нас остается эквивалент ядерного оружия Англии и Франции. Какого-либо развития эти идеи не получили.

Немного о дипломатической технологии в трудные времена. Цитирую дневник: «Задачу завершить визит Андреотти совместным документом разыграли – пользуясь доверительными отношениями с послом Италии в Москве Джованни Мильуоло – как по нотам. Можно буквально в ковалевскую “Азбуку дипломатии”:

– придумали у себя в Отделе, что это будет моноблок, т.е. не коммюнике по всем вопросам, где неминуемо всплывут разногласия, а заявление в пользу разрядки;

– сочинив его и проведя через министра, “продали” как саму идею, так и основные контуры заявления послу;

– Мильуоло послал ее, идею, в Рим как свою (на нашу там среагировали бы хуже), и она вернулась оттуда к нам как предложение Андреотти; его привез в Москву посланник Данови – блондин, делающий губы бантиком, как достопамятный Джиджи Лонго; мы бумагу в два сеанса согласовали, быстро также потому, что я итальянцев не обманывал, руки не выкручивал: не хотите – как хотите;

– проект заявления был внесен в Инстанцию – вся игра была также для того, чтобы облегчить прохождение через ЦК; там поднялся легкий “шухер,” военные не хотели одну фразу по химическому оружию. Громыко пошел им навстречу, а я легко провел через посла поправку в уже согласованный текст.

Словом, из кожи вон лезли ради разрядки. К сожалению, у партии мира победы бумажные, а у партии войны – ракетные».

Разрядочный потенциал приезда в Москву Миттерана в июне 1984 г. также остался втуне. Старался Митя, так мы называли французского президента в своем кругу, очень, вручил даже орден Почетного легиона городу Волгограду. Но его разумные речи были восприняты как игра на публику.

К тому же в выступлении на обеде в Кремле Миттеран упомянул Сахарова и его незаконное заточение в городе Горьком. По нашей формулировке, вопрос о Сахарове «находится вне контекста международной политики». В изложении советской прессы тост Миттерана был цензурирован, причем обидным образом: «далее распространялся…». Это также снизило эффект от встречи на высшем уровне. Где ты, «разрядка» второй половины 1970-х, где ты, константа наших отношений с Францией?

«Подготовка документов, – записал я в дневнике, – далась с гораздо большим трудом, чем с итальянцами, но в общем без надрыва, несмотря на волнения Ковалева. Конечно, Коля Афанасьевский (замзавотделом по Франции. – А.) – огромная помощь. Почти все бумаги я зачитывал вслух министру, вообще имел с ним частый и в целом позитивный контакт, хотя иногда чувствовал себя начинающим укротителем, входящим в клетку со львом».

«Французы, как всегда, требовали для своего президента все новых и новых поблажек, первоначальной программой не предусмотренных, и почти все получили, хотя и вызвали законное раздражение у Громыко. Характерный пример: два раза я с его подачи отказывал им в телевизионном выступлении “Мити”, а на третий – переиграли: дали согласие, хорошо еще, что не через меня. На этот раз проявил характер Константин Устинович, который вообще вел себя более примирительно».

«Раздрай обнаружился и по более серьезным делам. Черненко обещал подумать над проблемами, которые пробрасывал Миттеран по самым трудным темам, включая зачет ядерных сил Франции. Минобороны на все сказало «нет». Беда в том, что ни мы, ни США договариваться не хотим, находясь – и те и другие – во власти военно-промышленного комплекса».

«Мы горды тем, что стоим непреклонно. Прекрасный предлог – не желаем ни в чем помогать переизбранию Рейгана. Уперлись стенка на стенку и под этим прикрытием гоним вооружения и закручиваем гайки. Вместе с тем сторонники разрядки, где могут, тянут в свою сторону, так что есть у нас и миролюбивые высказывания (чем сильно гордится Ковалев), и визиты типа испанского короля, и даже потихонечку заигрывание с Рейганом.

Жесткую линию олицетворяют, безусловно, МИД и МО. Константину Устиновичу справа их не обойти, и ,чтобы упрочить свои позиции, он пытается маневрировать; не очень ему нравится, что в международных делах везде глухо. Ком тужур, внешняя политика используется в функции внутренней. Но шансов на послабление нашей линии, по-моему, нет. Когда внутри все трещит – не до разрядки.

В условиях полной безнаказанности дело вновь поворачивается к привычному маразму и всепрощению – для своих, разумеется. Мол, народ и так трясет, хватит разных разоблачений и судов. Даже явные казнокрады вроде Щелокова и краснодарского секретаря самого страшного, кажется, избежали. Круговая порука, как и прежде, торжествует».

И дальше: «Тяжелый этап прохожу с министром. Все его мысли наверху, где никому не известный Горбач решительно выходит вперед. А.А. в постоянном напряжении. Плюс старость, перепады настроения. Не обсуждение по существу, до которого и добраться-то трудно, а жесткое выговаривание. Поскольку сейчас готовятся его визиты в Испанию и одновременно в Италию, приходится часто с ним общаться, и в отличие от подготовки приезда Миттерана не проходит случая, чтобы не нарваться на окрик. При обсуждении испанской программы пребывания имел неосторожность упомянуть дворец Эскориал. Полувзрыв: “Как можете мне, коммунисту, предлагать посещение усыпальницы королей?”»

Но задор отстоять точку зрения, которую считал правильной, брал свое. Такая запись: «Приятное ощущение от того, что вступил в бой с явно превосходящими силами – Громыко, Корниенко, Комплектов – и несмотря на ряд чувствительных уколов от министра: “ерунду говорите”, “наивно рассуждаете, не политически” и даже “Вас что, из коробки вынули, где пролежали пять лет?” – стоял до конца. Заключая, А.А. сказал: “А Адамишин-то прав”». «Ты тоже хорош, терпел от хама» (2024 г.).

Видимо, не желая уезжать из Москвы в напряженный период, когда вот-вот должен был решаться вопрос о преемнике Черненко, министр приглушал значение двусторонних визитов, столь прежде им любимых. На приглашение голландцев ответ не давали много месяцев, и так и не дали. Не согласились с датами официального визита в Париж, предложенными французами.

Незадолго до уже обговоренной с испанцами даты отъезда в Мадрид он вызвал меня: “Давайте отбой, в Испании антисоветская шумиха”, – и начал уже диктовать мне телеграмму. Выясняется: испанцы выслали одного из наших сотрудников. “Соседи”, как обычно, говорят о провокации. Чувствую, если буду настаивать, министр распалится еще больше. Цепляюсь за соломинку: давайте вызовем посла. Громыко соглашается.

Срочно прилетевший Дубинин знает свой маневр превосходно. Хорошо поставленным голосом, не давая министру возможности вставить слово (тоже прием), Юрий Владимирович вещает, как ждут Громыко в Испании, как его там любят и уважают. Не знаю, срабатывает ли посол или же дело в неизвестной нам эволюции кремлевских интриг, но визит спасен. Все плюс для “Первой Европы” и не только для нее. А то, что остается в реестре наших внешнеполитических успехов? Только что антиамериканские резолюции, которые принимают по нашей инициативе разные органы ООН. От них ни жарко ни холодно, но можно рапортовать, что США остались в изоляции: мол, было ли такое раньше?»

Ковалев в минуты отчаяния бодрился: «Я – член Союза писателей, чего мне бояться». Потом опять пробивался оптимизм. Утешает меня после возвращения Андрея Андреевича из США: «Идет борьба за нашего министра: увидите, будут подвижки». На мой вопрос, кто же подвинет на них Громыко, Анатолий Гаврилович многозначительно показывает на потолок. Но я-то вижу, что на каждый позитивный шажок есть отповедь. Дает Черненко мало-мальски разрядочное интервью «Вашингтон пост» (его помощник рассказывал мне, что наверху оно переделано с более жесткого мидовского варианта), а через два дня «Правда» в редакционной статье практически опровергает его. А что говорить о ТАСС: в одном из сообщений оно сравнило Рейгана с Гитлером.

Возможно, Константин Устинович, натыкаясь повсюду на тупики, действительно хотел уменьшить жесткость нашей внешней политики. Мы это видели на примере евроракет. Добавлю, что в октябре 1984 г. партактив получил его выступление на Политбюро. Там прямым текстом говорилось: необходимы новые инициативы, идущие навстречу Западу, на старом багаже далеко не уедешь. Но возникшие было слухи о предстоящем уходе из Афганистана быстро затихли, а нашего возвращения на разоруженческие переговоры в Женеве пришлось ждать еще полгода. До их начала, повторю, Черненко не дожил.

Пока что оставалось доверяться дневнику: «К сожалению, наша внешняя политика опирается не на реальности, а на символы – национально-освободительная борьба, прогрессивные режимы и т.д.

Характерный пример – Сирия. Недавно мы говорили на этот счет с Виктором Посувалюком, одним из лучших арабистов и товарищем по футбольным баталиям на мидовском стадионе. Фантастика что происходит. Сами не зная как, влезли со своими железками, а главное, людьми, в самое пекло. Три тысячи наших солдат с зенитными расчетами находятся в Сирии в безза-щитнейшей и опаснейшей ситуации. Могут их прихлопнуть в любой момент. В силу большой уязвимости военные считают, что надо бить первыми. Такие планы, в самом деле, вынашиваются, более того, вроде уже выпустили по израильтянам пару ракет, к счастью, не попали. А что будем делать, если по нам врежут? Можно понять главу Сирии Асада, ему нужны заложники. Но нам-то это все зачем, ради любви к соперничеству с США?

Виктор объясняет это следующим образом: “Сирийцы требуют и требуют новое оружие, а мы даем и даем, на миллионы рублей. Почему? Есть у нас целый слой людей, кому выгодно производить и продавать вооружения, а для этого надо иметь хорошие отношения с клиентами; не просчеты в политике, а своя линия, корыстная, узкогрупповая, прикрывающаяся фразами о поддержке национально-освободительного движения.

Согласились мы с Виктором, внешняя политика распылена по множеству ведомств, и в силу многочисленных согласований дело идет медленно и туго».

Хороший друг был Витя и специалист первоклассный, остро переживал его преждевременный уход из жизни. Арабисты в МИДе были сплоченным отрядом, и язык, и предмет знали превосходно.

Весна 1985 г. обещала быть не только фенологической. «В Москве опять ожидание, на этот раз ждут, как сложится со здоровьем у Черненко. Старички потихоньку умирают – последний по счету, в декабре 1984 г., Дмитрий Федорович Устинов. Перед этим успели “уйти” Огаркова. Один наш Андрюша держится молодцом. Уверяли свои “кремленологи”, что Андрей Андреевич рассматривает возможность “бросить шляпу в круг”».

«После смерти Андропова в определенный момент Устинов – в тройке он лидером не был – решил, что Громыко зарывается, и перешел на сторону Горбачева; с кончиной же Устинова претендентов только два: ваш и Горбачев», – говорил мне в феврале 1985 г. в сауне, как это водится (только потом узнал, что и бани прослушивались), журналист и славный парень Виталий Кобыш.

Мы в отделе не знали, естественно, когда и какое решение принял наш министр в раскладе сил, борющихся за «испанское наследство», но поразились произошедшей в нем в начале марта 1985 г. перемене. К Громыко вернулась его легендарная невозмутимость. Следующий, произошедший на моих глазах, случай подтвердил это.

Десятого марта прилетает в Москву Ролан Дюма, министр иностранных дел Франции, далекий потомок знаменитого писателя. Громыко, нужно отдать ему должное, сам ездил встречать тех иностранных коллег, которые были ему по душе. Едет он в Шереметьево-1 и на этот раз; как завотделом «Первой Европы» встречаю его в правительственном ВИП-зале. Самолет слегка опаздывает. Громыко выглядит абсолютно спокойным, можно сказать, умиротворенным.

Между тем ситуация, ставшая известной на следующее утро, почти шекспировская: часом раньше скончался Черненко, но знают об этом считанные персоны. В те времена утечки были практически исключены. Страна начинала о чем-то догадываться, слушая траурную музыку. Обычно она предшествовала официальному объявлению, но пока по телевидению гоняют веселое. Траур начали с утра.

Рассказывая мне лет двадцать пять спустя о событиях этого вечера, Горбачев упомянул, что первым узнал о смерти Черненко от Чазова. Михаил Сергеевич сразу же сообщил об этом Громыко, позвонив в машину: «Он ехал встречать какого-то французского гостя (Дюма! – А.). Назначив заседание Политбюро, продолжает Горбачев, попросил Громыко приехать на полчаса раньше. Потолковали перед Политбюро минут пять, не больше, договорились объединить усилия».

Прибывает Дюма, садимся в том же ВИП-зале выпить кофе перед дорогой в Москву. Заходит речь о программе визита, она Дюма нравится. Громыко замечает, что будут некоторые изменения, не уточняя какие. Мы, кто тысячу раз переделывал программу, заволновались. Только на следующий день поняли, что скрывалось за словами министра: выпал пункт о приеме Дюма у Черненко. Всего-навсего, что называется.

«Бедный Константин Устинович, – пишу я в дневнике, – никто его по-настоящему не оплакивает. Фразы по радио о глубокой скорби звучат фарисейски. Одна жена – показали по ТВ – никак не могла отойти от гроба, все гладила его седые волосы».

Следующая дневниковая запись: «Если Громыко принял решение не идти в открытый бой за пост генсека, то оно было правильным. Шансов в самом деле крайне мало. После трех смертей общественное и партийное мнение резко против стариков. Зато сейчас уверенно держится на всех публичных появлениях на третьей позиции – после нового генсека Горбачева и премьера Тихонова. Общий говор – быть ему президентом».

Политическая траектория Андрея Андреевича Громыко растягивается на две трети ХХ в. Вряд ли найдется другой деятель подобного калибра, который начинал бы свою карьеру при Сталине, а оканчивал при Горбачеве. Уже одно это долгожительство заставляет задуматься о феноменальных способностях. Равно как и такой системе власти, которая если не поощряет, то предполагает приспособленчество к меняющейся среде. Каждый деятель, приходя во власть, застает политическое и иное устройство своей страны в том, естественно, виде, в каком оно сложилось. Большинство устраивает статус-кво. Тех, кто пытается на благо страны изменить положение к лучшему, во все времена не много. Но именно здесь проходит водораздел, определяющий лицо и место в истории того или иного политика. Что касается Громыко, то вот как это видится со стороны: «На посту министра иностранных дел Андрей Андреевич оставался справным крестьянином: он не хотел перемен и сделал все возможное, чтобы законсервировать страну в том виде, в котором она досталась ему от Сталина и Молотова»[51].

С учетом исторического развития нашей страны именно из крестьянства вышла в свое время преобладающая часть номенклатуры.

К такому выводу я пришел умозрительно, но в минуту откровения поделился им с работником аппарата ЦК, с кем вместе корпели в ноябре 1982 г. над брежневской речью, той самой, произнести которую Леониду Ильичу не довелось. Он в ответ воскликнул спроста: «Как ты додул?» Потом рассказал, что знаком с личными делами и был удивлен, как много выходцев из кулаков можно вычислить среди номенклатуры. По его словам, порядка 80 процентов.

Наряду с положительными качествами, такими как трудолюбие, осторожность в суждениях («молчание – золото»), исполнительность и терпение, эти люди принесли в эшелоны власти слабое чувство служения обществу, ибо его не было в их социальной традиции. Первая заповедь: думай о себе и своих, остальное приложится.

В далекие 1960-е Громыко буквально очаровал меня: до невозмутимости уверенный в себе, щелкающий иностранных собеседников, как орешки, не чурающийся самоиронии. Приведу образчик: произносит Громыко тост, говорит по своему обыкновению без бумажки и начинает так: «Имею в виду сказать короткую речь, – держит паузу и добавляет, – если по дороге ничего путного не придет в голову».

Подкупали его отношения с женой, Лидией Дмитриевной. Чувствовалось, что это глубоко преданная друг другу пара. Такая «цитата» из 1960-х. Едем по итальянским холмам и долам, чета Громыко сзади, я, переводчик, впереди. Тогда об охране заботились меньше. Лидия Дмитриевна говорит с легким белорусским акцентом: «Посмотри, Андруша, красота какая». Ей приходится повторять фразу несколько раз, пока Андрей Андреевич не подает реплику: «Лида, вижу». Как было не очароваться!

Меня из мидовского подлеска Громыко стал выделять после следующего случая.

Май 1967 г., в Москву прилетает министр иностранных дел Италии Аминторе Фанфани. Андрей Андреевич встречает его на аэродроме и везет, как пишут в протокольных сообщениях, в отведенную резиденцию. Демонстрируя свою симпатию к Италии, которую Громыко действительно любил и хорошо знал ее историю, он начинает цитировать, как говорит, пушкинские строки: «Графиня Эмилия, белее, чем лилия…»[52]Далее, однако, не может вспомнить, как это стыкуется с Италией. Тут я прихожу на помощь: «Стройней ее талии на свете не встретится, и небо Италии в глазах ее светится». При этом, будучи уже кое-каким царедворцем, умалчиваю, что никакой это не Пушкин, а Лермонтов.

На следующее утро только вхожу в мидовский особняк на улице Алексея Толстого, ныне Спиридоновка, где обычно проходили переговоры, слышу, что меня спрашивает Громыко. Выталкивают пред светлые очи, и Андруша говорит: «Вот Адамишин, Пушкина знает», – несколько даже удивленный, что есть в его коллекции такие экземпляры. И вся публика за ним: «Пушкина знает, Пушкина знает».

Когда я помечал в дневнике этот эпизод, то закончил патетикой: «Дорогие мои дед и баба, и с того света вы помогли внуку, раз и навсегда привив любовь к изящной словесности. Не пренебрегайте ею, молодые люди».

Позже я убедился, что министр различал не много людей в центральном аппарате. По имени-отчеству обращался к первому заму и прикрепленному врачу, почти ко всем остальным – по фамилии. В министерстве его звали за глаза «Гром» и боялись панически, хотя на наказание скор не был, больше выговаривал. МИДом управлял как своей вотчиной, что относилось и к кадровым назначениям.

Переводческая моя стезя перешла затем в спичрайтерскую. Поставил меня на нее Анатолий Гаврилович Ковалев, мой неизменный куратор. Квалифицированных «писарей» в МИДе всегда недоставало, он же заметил за мной, как ему казалось, легкое перо. Несколько лет был на положении подмастерья. Потом вышел в «коренники».

Запомнились в этой связи столетие со дня рождения В.И. Ленина и торжественный доклад по случаю годовщины Октябрьской революции в 1973 г. Сделать его было поручено Громыко, только что ставшему членом Политбюро. Это скачок из числа качественных. Выступление в связи с праздником Октября в кремлевском ареопаге считалось вторым по престижности после речи на партийном съезде. Бог ты мой, сколько раз мы переделывали этот доклад, сколько месяцев, да, месяцев, корпели над каждым словом!

Как итог, четверть века без перерыва отслужил в Москве близко к верхним (в МИДе они были нижними) этажам советской дипломатии. Сейчас об этом не жалею, но тогда пару раз просился на зарубежную работу, Андрей Андреевич не отпустил. «Зато» с течением времени, мучительно освобождаясь от иллюзий комсомольской юности, начал постепенно понимать, как функционирует механизм власти, тщательно скрываемый от посторонних глаз, какие неписаные законы – причудливое сочетание партийных норм и кланово-земляческих обычаев – царят наверху. Ну и, конечно, мои представления о внешней политике серьезно менялись по ходу службы больше всего, пожалуй, благодаря многолетнему общению с министром.

Насчет иллюзий: мидовский ВЛКСМ со старта способствовал «отрезвлению». Вскоре после прихода в МИД я был направлен на месяц поработать землекопом на стройке. Я отнесся к этому спокойно, ведь рабочей силы такого рода хронически не хватало. Поразило другое: «поощрение», в открытую предложенное комсомольским секретарем министерства (помню до сих пор его фамилию, Кобяк): «Вернешься, можешь подавать заявление в партию». Отработал я «за так», а в КПСС вступил (подобные случаи отбивали охоту) через девять лет, когда стало невозможно откладывать.

Выход Громыко на дипломатическую сцену произошел в полном созвучии с тогдашней эпохой. Ученый секретарь Института экономики попал в 1939 г. на работу в Народный комиссариат по иностранным делам (НКИД) в результате набора, который многие называли «сталинским». Старая гвардия, состоявшая преимущественно из большевистской интеллигенции, была вычищена и почти полностью репрессирована.

Слово многократному послу и первому замминистра Юлию Михайловичу Воронцову: «Тогда выстригали весь верхний эшелон МИДа. Я не знаю, как Громыко себя чувствовал, он что-то не рассказывал. Но знаю от моего начальника С. Царапкина. Он мне рассказывал: “Пришел в МИД с другой работы, сразу замзавотделом поставили. На следующий день прихожу, завотделом нет. И мне говорят: ты будешь завотделом. Я даже не знаю, каков круг обязанностей и вопросов, не успел вникнуть. Я направо-налево посмотрел, тоже никого нет – всех арестовали”»[53].

В то расстрельное время тридцатилетнему экономисту-аграрнику доверили отдел американских стран внешнеполитического ведомства. Громыко двинул В. Молотов, только что сменивший М. Литвинова на посту наркома иностранных дел. Впоследствии Вячеслав Михайлович гордился этим и не раз повторял: «Громыко – мой выдвиженец».

Через полгода после прихода в НКИД Громыко направляют в посольство СССР в Вашингтоне советником по сельскому хозяйству. Литвинов (он стал там послом) большой расположенности к нему не проявил. А. Добрынин в своей книге пишет о непростительном промахе посла: «Как исторический курьез старожилы МИДа из кадрового управления рассказывали следующее. Литвинов не любил Громыко. Когда, по заведенному порядку, Литвинов прислал ежегодные характеристики своих сотрудников, то в первой характеристике Громыко было написано, что он к дипломатической службе не подходит»[54]. Пикантность в том, что посол не знал одной детали: накануне отъезда Громыко в США его принял Сталин. И уж, конечно, не догадывался, что через какое-то время получит указание из Москвы – сдайте дела Громыко.

Мемуаристы пишут, что американцы были раздражены подобной рокировкой: из советника в послы, беспрецедентной в дипломатической практике. «А у нас, – замечает Воронцов, – считалось, что Сталин сделал это намеренно. Чтобы ущемить американцев, показать свое недовольство их маневрированиями» (речь шла о затянувшемся открытии второго фронта).

Власть в лице Молотова и Сталина со старта проявила благосклонность к Андрею Андреевичу, и ее доверие не было обмануто.

В 1943 г., в разгар войны, Громыко – посол в США. Дальше карьера продолжалась столь же успешно, вплоть до двадцативосьмилетнего непрерывного пребывания (1957–1985) на посту министра иностранных дел. Не приди к власти Горбачев, Громыко перекрыл бы рекорды министерского долголетия. (Кроме, возможно, российского: граф Карл Васильевич Нессельроде служил в этой должности сорок лет.)

Необычно длительное по западным меркам нахождение Громыко во власти было притчей во языцех у иностранцев. В государствах, с которыми поддерживал отношения Советский Союз, менялись президенты, премьеры, министры. Но когда они приезжали в Москву, их ждала встреча все с тем же Громыко. Вели они себя с советским министром, по крайней мере, на встречах, где я присутствовал, с заметным пиететом, некоторые заискивали.

Нашелся один «провокатор», министр иностранных дел Нидерландов ван ден Брук.

В беседе с ним в апреле 1985 г., уже в перестройку, Громыко разоблачал США и их союзников, говорил о принципиальной политике СССР. Полной неожиданностью и для министра, и для меня, присутствовавшего при разговоре, прозвучали слова голландца: «Знаете, я на всю жизнь запомнил слова детской песенки: “Как же это грустно, что я так хорош, а мир так плох”». Не нашелся Громыко, что ответить. Он мог быть резким и саркастическим, но абсолютно не привык, чтобы кто-то мог так перечить ему. И лишь в конце беседы, когда голландец для проформы сказал: «До следующей встречи», Громыко с раздражением ответил: «В двухтысячном году!» Тот сдерзил и на сей раз: «Вы и тогда будете министром?» На что Громыко уже крикнул: «Да, буду обязательно!» Голландцу надо было приехать домой с возможно более жесткой позицией Громыко по существу вопроса (ракеты средней дальности). Для этого он и выводил Андрея Андреевича из равновесия.

Мне же вспомнился случай, произошедший во время государственного визита в Италию Подгорного в 1968 г. Ему предоставили возможность выступить на митинге рабочих ФИАТа на огромной площади перед заводом. Мол, хотите пообщаться с пролетариатом, пожалуйста. Растерялся Николай Викторович, привыкший к советским тепличным условиям, говорил больше междометиями и лозунгами, хотя принимали его – для левых он был посланцем страны победившего социализма – восторженно. Не входило в арсенал советских руководителей умение напрямую говорить с массами, да еще на открытом воздухе. Искусством цивилизованной полемики также владели единицы.

Мало-помалу (на это ушли годы) мое очарование министром стало улетучиваться. В первую очередь потому, что все чаще вставали передо мной вопросы касательно нашей политики и того, как она определялась. В предыдущих очерках мы видели настрой Громыко, его позицию по Чехословакии, Афганистану, установке СС-20, гонке вооружений, конфронтации, правам человека. Коллеги по МИДу в один голос говорят, что Громыко не был инициатором тех решений, многие из которых позже сам назовет ошибочными. Может быть, что и так. Но он не остановил их и не исправил.

Неоднозначно поведение Громыко во время кубинского кризиса 1962 года. При подготовке встречи с Кеннеди в Вене Хрущев предложил своим коллегам по Политбюро оказать нажим на молодого американского президента, что, в конечном счете, и привело к завозу ракет на Кубу. Микоян попытался возражать, оставшись в единственном числе. Громыко промолчал. Так, во всяком случае, оценивает ситуацию Добрынин[55].

Судя по мемуарам самого Громыко, в разговоре с Хрущевым один на один Андрей Андреевич предупреждал его против ракетной авантюры, говорил о неизбежном серьезном кризисе. Других свидетельств этому нет. Но пусть будет так. В любом случае Хрущева убедить не удалось, и Громыко посчитал свою миссию выполненной. Между тем страна оказалась на волоске от ядерной катастрофы. Снимая Хрущева, его соратники справедливо вспомнили ему Кубу, несправедливо забыв о себе.

Добрынин переживал, что Хрущев и Громыко сознательно дезинформировали его – и соответственно он лгал Кеннеди насчет «сугубо оборонительного оружия», завезенного на Кубу. Кстати, Хрущев использовал для своих довод, который впоследствии оправдывал другие необдуманные акции типа ввода войск в Афганистан: «Почему им можно, а нам нельзя?»

Однажды Андрей Андреевич высказал свою философию принародно. На совещании дипсостава МИДа он давал оценку событиям (дело американского пилота Пауэрса), когда кто-то из зала бросил реплику: «А Вы не возразили?» Громыко, строго взглянув на сидящих, отреагировал: «Возразить-то можно было, но возразивший потом вышел бы в боковую дверь, никем не замеченный»[56].

«Советские дипломаты, – жаловался Г. Киссинджер, – почти никогда не обсуждают вопросы концептуального характера. Их тактикой является упор на проблему, интересующую Москву в данный конкретный момент, и настоятельное упорство в достижении ее разрешения, рассчитанное не столько на то, чтобы убедить собеседников, сколько на то, чтобы их вымотать. Настойчивость и упорство, с которыми советские участники переговоров проводили в жизнь решения Политбюро, отражали железный характер дисциплины и внутренний стиль советской политической деятельности, превращая высокую политику в изнурительную мелочную торговлю. Квинтэссенцию подобного подхода олицетворял Громыко»[57].

Произошедшая в сталинские времена общая подмена нравственных понятий коснулась и манеры поведения. В моду вошли молчаливый суровый вид, безоговорочность суждений, не возбранялось при случае унизить подчиненного. (Известно, что Хрущев позволял себе непристойную грубость в отношении Громыко, в том числе в присутствии иностранцев. Ветеран мидовской службы Е.П. Рымко описывает такой случай в своей книге.) Не уважая достоинство личности, трудно было соблюдать достоинство политики. Кроме всего прочего, страдала практическая работа. Вот один из примеров.

Завершается работа над речью министра на второй спецсессии Генассамблеи ООН по разоружению. Нас трое: Громыко, его первый зам Корниенко и я, спичрайтер. Обращаю внимание, что один из пассажей, внесенных верховной рукой, надо бы снять, ибо раньше мы говорили обратное. Громыко обращается к Корниенко: «Он врет?» Георгий Маркович знает, что я прав, но он знает и то, что противоречить министру «при людях» – себе дороже. Он выходит из положения, молча делая знак, что можно продолжать. Текст как был неправильный, так и остается. Окончательная редакция за мной. Спрятав обиду в карман, вычеркиваю злосчастный абзац. В этом виде речь проходит и Корниенко, который правку, разумеется, заметил (документы, а тем более выступления министра он тщательно вычитывал), и Громыко.

Речь в Нью-Йорке прошла нормально. Но на пресс-конференции Андрей Андреевич, говоря импровизированно и без бумажки, ошибочный тезис все же озвучил. Тут же обратили его внимание на некорректность позиции. Громыко не знал, что ответить. Наш главный эксперт Виктор Карпов сильно расстроился: «Такими неосторожными заявлениями подрываются наши позиции».

Одергивания, порой оскорбительные, закрывали возможность для нормального обсуждения. В МИДе можно было по пальцам пересчитать людей, которые смели высказать министру свое мнение по деловым вопросам. Если же знали, что оно расходилось с громыкинским, то почти никто. Мне, уже члену коллегии, вроде «допущенному», он как-то сказал абсолютно серьезно: «Какое право Вы имеете судить?»

В первые годы под началом Громыко от него не приходилось выслушивать обидных слов, и чужое мнение он мог воспринять. Втайне я гордился: меня и держат потому, что я говорю, что думаю. Метаморфоза происходила по мере того, как давал знать о себе возраст, крепчал «застой» и укреплялось положение во власти.

Психологи считают, что вовремя уйти означает избавить и себя от многих неприятностей. У людей наверху, что в застойные, что в нынешние годы, подобная мысль не возникает. «Политик хочет оставаться на своем посту всегда из самых высоких побуждений» (Агата Кристи).

Нельзя не сказать, что скверную роль играло окружение: при беспрерывном поддакивании, отсутствии возражений, лести трудно было не уверовать в свою непогрешимость. Отсюда мгновенное раздражение против попыток, даже в «бархатных перчатках», сказать что-то поперек.

Андропову принадлежит фраза: не только власть портит людей, но и люди власть. Он выразил эту мысль стихами: «Сбрехнул какой-то лиходей, / Как будто портит власть людей. / О том все умники твердят / С тех пор уж много лет подряд, / Не замечая (вот напасть!), / Что чаще люди портят власть».

У итальянского государственного деятеля Джулио Андреотти своя точка зрения на сей предмет: «Власть портит людей, которые ее не имеют». Он, правда, находился во власти несколько десятилетий.

Но вот, к примеру, Алексей Николаевич Косыгин или Василий Васильевич Кузнецов, те же Степан Васильевич Червоненко или Семен Павлович Козырев, наконец, Георгий Маркович Корниенко и многие другие, обладая прекрасными профессональными качествами, еще и следовали правилу, когда-то сформулированному Лениным: «Начальство не имеет права на нервы».

Громыко и система – «близнецы-братья». Могут возразить: тогдашняя действительность жестко диктовала свои законы, а что до долгожительства, то любой политический деятель стремится как можно дольше остаться наверху. Но, спрашивается, каким путем? Тем, который обусловлен окружающей средой, в которой протекает деятельность личности, прежде всего, сложившейся политической системой.

В нашей стране она была сработана по лекалам Ленина и подправлена, по выражению британского историка Роберта Конквеста, «жутким гением» Сталина, став в конечном счете весьма близкой к монархической. Несколько модифицированная XX съездом КПСС, она, понеся потери, выдержала атаку перестройки и сейчас все больше приобретает знакомые до боли очертания.

В нее не заложены такие составляющие, как честные выборы, независимые друг от друга ветви власти – исполнительная, законодательная и судебная, а также свободная пресса. Тем самым нет места для открытой политической конкуренции, крайне затруднены периодическая смена руководства и действие принципа меритократии, требующего отбора по способностям.

«Зато» есть другие «ноу-хау» большевиков – отстранение громадного большинства населения от политической жизни, ложь, порочный социальный контракт. Он с самого начала зиждился на неадекватном обмене: государство берет на себя заботу о благосостоянии людей, точнее, поддержании их, как показала практика, невысокого жизненного уровня, а взамен отбирает свободу. Права, законность, справедливость заменяет политическая целесообразность. Что целесообразно, что нет, решает власть.

Дефекты системы настолько очевидны, что время от времени предпринимаются попытки реформировать ее. Что касается первой, то прав, наверно, Черчилль, сказавший, что России не повезло дважды: когда Ленин родился и когда он умер. Введенный Лениным НЭП (после знаменитого признания «пошли не тем путем») стал временем плюрализма в экономике, быстро восстанавливавшей свои силы, гражданского мира при умеренной роли партии (партийцы составляли только 12 процентов госслужащих, а деревня на три четверти была без партийной прослойки), временем буржуазных спецов, дискуссий, расцвета марксистской мысли и культуры. Начиная с 1929–1930 гг. сталинская «революция сверху» смела нэповскую Россию. В 1928 г. в СССР насчитывалось 30 тысяч заключенных, в 1935-м – 5 миллионов, в 1939-м – 9 миллионов. Начавший было «размягчаться» авторитарный режим выродился в сталинский террор. Но выборная ширма сохранилась. Циничный афоризм вождя: не важно, как голосуют, важно, кто подсчитывает голоса, – действовал, как и в 1930-е годы, так и в наше время.

На место посаженных и расстрелянных раз за разом приходила новая поросль, благодарная лично Сталину за то, что он их поднял наверх. Так формировался плотный слой государственной и партийной бюрократии. Можно считать, что это была третья смена верхнего слоя за какое-то десятилетие с небольшим. Годы революции и Гражданской войны уничтожили царскую элиту. Вакуум заполнили «образованные» большевики, среди которых преобладали евреи, армяне, грузины. Призывы, которые Сталин фарисейски назвал «ленинскими», а люди типа Бухарина именовали «мужицким царством», уничтожили старую большевистскую гвардию. Едва вновь пришедшие начинали разбираться что такое управлять страной, как их постигала судьба только что освободивших место.

Чтобы преуспеть в социально-политической среде подобного рода, личность должна была заботиться в первую очередь о том, как упрочить свое положение в системе. Во вторую, добившись своего, – как увековечить благоприятный для себя habitat. Сама превратная логика отодвигала интересы дела на второй план.

Андрею Андреевичу нравилось спрашивать у допущенных к нему чиновников: «Какая дипломатия важнее, внешняя или внутренняя?» Надо было отвечать – внутренняя, и министр, довольный, смеялся.

Кремлевские «игры» требовали отточенного инстинкта. Громыко ни разу не ошибся в выборе лидера. Будь то Хрущев, боровшийся с антипартийной группой, где был громыкинский ментор Молотов, или Брежнев, свергавший Хрущева. В развернувшейся еще при живом Брежневе подспудной борьбе за власть между группами Андропова и Черненко Громыко безошибочно выбрал первого.

Через год с небольшим умирает Андропов, прямо указавший на Горбачева как своего преемника. (Как говорили древние римляне, «по качествам наследника судят о предшественнике».) Однако тот успел проявить свои опасные новаторские качества. Старейшие члены Политбюро, среди них Громыко, перекрывают Горбачеву дорогу. Выбирают Черненко («нашей группы крови»), прекрасно отдавая себе отчет, что он тяжело болен и не способен управлять «сверхдержавой», как гордо называли тогда Советский Союз. Впрочем, от генсека это и не требовалось. Его миссия – погибнуть, но сохранить геронтократию у власти. Позже Е. Чазов напишет, что когда он спросил Устинова, как же Черненко пропустили на пост генсека, тот ответил: «Другого выхода не было, так как на это место претендовал Громыко, и это был бы далеко не лучший вариант»[58].

Спустя всего тринадцать месяцев умирает Черненко. Докладывая о его кончине на заседании Политбюро 11 марта 1985 г., Е. Чазов сказал: «Вы, товарищи, знаете, что Константин Устинович длительное время тяжело болел и последние месяцы находился на больничном режиме». Становится вроде невозможно более не пускать во власть Горбачева. Но расклад не столь очевиден: со смертью Устинова Михаил Сергеевич, по его собственному признанию, остается без союзников. Существовало опасение, что когда вопрос о преемнике будет решаться на Политбюро, кто-то, типа Гришина или Романова, рванет со второй позиции. Горбачев обращается к Громыко. Он не ошибается адресом. Андрей Андреевич делает точный выбор и способствует успеху победителя.

Михаил Сергеевич вспоминает: «До речи Громыко на решающем заседании Политбюро я никогда не слышал таких слов в свой адрес». «Такого панегирика в честь будущего Генерального секретаря стены Мраморного зала в Кремле еще не слышали», – так, в свою очередь, характеризует выступление Громыко на пленуме ЦК Чазов[59].

Игра стоит свеч: пребывание Громыко у власти в качестве члена Политбюро ЦК КПСС и председателя Президиума Верховного Совета продлено еще на три года. Потом Горбачев дипломатично скажет: были, мол, проблемы со сменяемостью руководителей.

Одним из приемов оберегать систему была ложь. Отсюда – очковтирательство, приписки, по сути дела, государственный обман. Отсюда же абсолютная необходимость изолировать информационное поле страны от внешних источников. (Помню, как мы, несколько студентов, стали учить польский язык: в газетном киоске Университета на Моховой продавались польские газеты, более свободные, чем наши.)

Другой императив – насаждение секретности. «Громыко, – пишет Добрынин – был просто одержим секретностью… Порой многие советские дипломаты ничего толком не знали о наших позициях, тем более, о динамике их развития»[60]. В анекдоты вошел случай, произошедший уже в перестройку: в ходе переговоров американцы стали приводить какие-то цифры о наших вооружениях. Высокий военный чин с нашей стороны не выдержал: «Замолчите, это секретные данные». Секретили зачастую не только и не столько тайны, сколько промахи и изъяны. За покровом секретности пряталась скверна.

Мы воспитывались на запретах. У известного дипломата Александра Бессмертных есть любимая история насчет одного американца в Москве, который нанял русскую няню к своему ребенку. Первое слово, которое произнес младенец, было «нельзя».

Почти все наши неурядицы, не побоялся сказать как-то Андропов, упираются в низкий уровень культуры – общей и политической, культуры ведения дел и культуры общения. И действительно, несмотря на все курсы и семинары, а может быть, как раз благодаря им, политическое сознание удерживалось на невысоком уровне. Идеологическая зашоренность носила почти религиозный характер.

Особенно «пудрило мозги», как мы тогда выражались, телевидение, что дополнялось жесткими действиями репрессивного аппарата. В острых случаях, как в Новочеркасске в июне 1962 г., не останавливались перед стрельбой по протестующим.

Во время перестройки стало известно, что это был не единственный случай. Глава КГБ В. Чебриков на заседании Политбюро привел такие данные: «С 1961 по 1967 год были десять случаев выхода людей на улицу, и против них применялось оружие»[61]. После 1968 г. таких эксцессов больше не наблюдалось: власть научилась купировать недовольство другими методами. Добавлю, что причиной манифестации стало повышение цен. Это может быть дополнительным объяснением, почему в перестройку М. Горбачев и Н. Рыжков, опасаясь социального взрыва, так долго оттягивали решение вопроса о ценах. В конце концов, цены на ряд продовольственных товаров были повышены (реформы Павлова), но, как довольно быстро выяснилось, неудачно.

…Красноречивый эпизод: на заседании Политбюро 12 июля 1984 г. генсек Черненко предлагает обсудить за пределами повестки дня вопрос о восстановлении в партии Маленкова и Кагановича, как они того просят. Чуть раньше аналогичное решение было принято закрытым порядком по Молотову. Гришин без лишней огласки уже вручил ему партбилет. Но насчет этих деятелей Тихонов и Чебриков высказывают сомнения, к этому же склоняется Черненко. Но тут слово берет Устинов, сразу же поддержанный Громыко. Они за то, чтобы «восстановить в партии эту двойку».

Далее все хором ругают Хрущева за разоблачение сталинских деяний. Устинов подчеркивает: «Ни один враг не принес столько бед, сколько принес нам Хрущев своей политикой в отношении прошлого нашей партии и государства, а также и в отношении Сталина». Ему вторит Андрей Андреевич: «По положительному образу Советского Союза в глазах внешнего мира он (Хрущев. – А.) нанес непоправимый удар»[62].

Знали ли защитники Молотова, Маленкова и Кагановича, что те лично в 1937–1938 гг. санкционировали 38 679 смертных приговоров, т.е. 3167 в один день? Должны были бы знать, поскольку эти данные были обнародованы в июне 1957 г., когда Хрущев разоблачал «антипартийную группу», все тех же Молотова, Маленкова и Кагановича[63].

Как отмечает Анатолий Федорович Добрынин, «Сталин в целом благоволил к Громыко и считался с его мнением. Громыко, отличавшийся крайней сдержанностью, уже после смерти Сталина в редких частных беседах говорил о нем с заметным восхищением»[64]. Это подтверждает и Юлий Воронцов: «Громыко относился к Сталину, как и все сталинские выдвиженцы, с большим почтением. Не сомневался в его несказанной мудрости»[65].

Но сталинистом он показал себя гибким. Когда в период перестройки потребовалось, по крайней мере на словах, сменить ориентацию, высказывания Громыко были весьма критичными в адрес того самого руководства, в составе которого он находился много лет.

Заслуги Андрея Андреевича Громыко несомненны и хорошо известны. О другой, основательно нагруженной чаше весов, предпочитают не вспоминать. Промахи как бы не имели касательства к Громыко, списываются на «то» время, на «те» порядки. Но это были такие порядки, которые полностью отвечали интересам достаточно узкого сектора нашего политического устройства – высокой номенклатуры; служить системе означало в конечном итоге служить себе.

Последний раз я видел Громыко, Председателя Президиума Верховного Совета СССР, 20 мая 1986 г. Мне позвонили из его секретариата и попросили прийти на встречу с испанским премьером Гонсалесом, хотя в новые мои обязанности (я был только что назначен заместителем министра и «переброшен» на Африку) это не входило.

Ларчик открылся просто. Задержав меня после официальной беседы с испанцем в Екатерининском зале и впервые назвав по имени-отчеству, Андрей Андреевич попросил меня передать его просьбу Ковалеву (тот стал при новой власти первым замминистра), чтобы он замолвил слово перед Шеварднадзе: пусть «не прижимают» его, Громыко. Он говорил, что не раз спасал Ковалева, а если что и делал не так, то потому, что была воля сверху или по ошибке. Меня же он уверял, что мое повышение вызревало еще при нем, и он не довел его до конца лишь потому, что знал о своем уходе. (Ну-ну, сказал я про себя, в МИДе-то знали, сколько и каких людей повысил Громыко по службе в последние дни пребывания министром.)

Ковалеву, естественно, я громыкинскую просьбу передал. Тот на минуту задрожал: «Как я скажу об этом Шеварднадзе, что имеет в виду Андрей Андреевич, его ведь никто не обижает».

Гадал, почему Громыко обратился ко мне с такой просьбой. Разгадка пришла через двадцать с лишним лет, когда прочел у Юлия Воронцова: «Громыко постоянно опасался, что кто-то его там, в верхах, будет подрубать»[66]. Понял я и скрытое извинение перед Ковалевым – за вычеркивание из партийного списка.

Яснее стала мне незавидная участь тех, кто, подобно Громыко, был порождением, героем и хранителем сталинской системы. В их генах надолго поселились тревога и страх.

Если верить историкам, первые не поротые дворяне вышли декабристами на Сенатскую площадь. Сталинские порки искоренили декабристскую смелость. А защитить личность, даже номенклатурную, судьба которой зачастую зависела от воли одного человека, было некому. В стране отсутствовали демократические институты, призванные выполнять эти функции. Парадокс в том, что они казались и до сих пор кажутся правящей верхушке наиболее опасными.

Власть М. Горбачев получил «на серебряном блюдце». По крайней мере, так показалось неплохому знатоку нашей действительности, бывшему послу Италии в Москве Серджо Романо. Он имел в виду, очевидно, тот факт, что Горбачев, как и все его предшественники, не прошел через жернова политической конкуренции, характерной для стран Запада. Но ему пришлось выдержать партийный отбор, вряд ли более приятный. А вот насчет того, что «завершилось самое длительное на земле в двадцатом столетии правление старцев», Романо прав. И, судя по состоянию страны, которую они передали Горбачеву, завершилось плачевно.

Как это делалось в годы Горбачева и Шеварднадзе

Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые!

Ф.И. Тютчев

Очерк седьмой

Рывок в историю

Март 1985 г. Мне пятьдесят, уже восьмой год я заведую Первым Европейским отделом МИДа. Только что посмотрел по телевидению, как восторженно встретил пленум ЦК избрание генсеком Михаила Сергеевича Горбачева. А ведь хорошо помнилось, какими подавленными выходили люди с прошлого пленума, где был «избран» Черненко. Даже искушенное телевидение не могло тогда скрыть их разочарования.

Наконец-то молодое, приятное, можно сказать, вдохновенное лицо. Да и выпускник МГУ, «моего» вуза, что тоже привлекает. Проснулась почти уже исчезнувшая надежда, что страна выйдет из «пьяного застоя», как стали называть впоследствии брежневское время.

Курс меняется. Перестройка, точнее, ее первые годы, была, пожалуй, единственным временем в моей сорокалетней мидовской службе, когда не возникал люфт между тем, что делал, и тем, во что верил. Эйфория поначалу была всеобщей. Кто был на седьмом небе, так это закоренелый «разрядочник» Анатолий Гаврилович Ковалев. Меня он настроил еще раньше, сказав на заснеженных тропинках у кунцевской больницы, куда залег, пережидая смену: «Если придет Горбачев, Вам хуже не будет».

Обычно крайне осторожный Ковалев проявил твердость на грани фола, когда во времена Черненко решался вопрос, сопровождать ему или нет Горбачева, тогда секретаря ЦК, в поездку в Англию. Громыко определенно был против, Ковалев ослушался. Это была та памятная встреча с Тэтчер, после которой глава британского кабинета особо выделила Михаила Сергеевича и, надо признать, была на его стороне до конца. Только в 2013 г. узнал, что Ковалеву ослушание даром не прошло: Громыко предложил ему уйти на пенсию. Анатолий Гаврилович с присущим ему искусством «замотал» это предложение, чтобы после ухода Громыко стать первым замом у Шеварднадзе.

Внешняя политика, доставшаяся Горбачеву весной 1985 г., по своей идеологии мало чем отличалась от той, что Брежнев унаследовал от Хрущева, а тот, в свою очередь, от Сталина. Ее альфой и омегой была борьба двух общественных систем. При желании можно было бы обратиться к истокам: «Первая заповедь нашей политики… это помнить, что мы окружены людьми, классами, правительствами, которые открыто выражают величайшую ненависть к нам»[67].

Более тридцати лет оставалась в силе сталинская директива: «Наш враг номер один – Америка». Холодная война время от времени прерывалась краткими периодами разрядки, но сути дилеммы: «кто кого закопает» – это не меняло.

Четверть века спустя первого издания наш враг номер один все та же Америка. Вот где константа, что непреложно показал исторический опыт, говорю я себе, всю жизнь боровшемуся за разрядку и кое-чего добившемуся. Квадратура круга проста: США были, есть и неопределенное время будет сильнее нас. Многие десятилетия это не устраивало нас с идеологической точки зрения. В итоге социализм, а вместе с ним Советский Союз потерпел поражение. С ослабевшей державой не церемонились, и жажда реванша постоянно давала о себе знать. Наконец, мы военным путем пытаемся разомкнуть круг. Вот та канва, на большее не претендую, которую стоит иметь в виду, продолжая чтение.

Идею коренного переустройства Горбачев вынашивал давно. Придя к власти, он не стал медлить. Но с первых же дней столкнулся с сопротивлением.

«Как только коснулись внешней политики, – сказал он как-то, – сразу попытка наложить табу, тут все, что делалось и происходило, было, оказывается, правильным. А между тем непомерно большая часть национального дохода шла на вооружения. Разорили страну, держали народ впроголодь, запороли сельское хозяйство. Зато сидели верхом на ракетах. Это называлось классовым подходом. Какой это, к чёрту, социализм!»[68]. А вот социализму Горбачев оставался верен до конца.

Позже на Политбюро будет названа цифра: на оборону мы тратили в расчете на душу населения в два с половиной раза больше, чем в США.

Менял Горбачев внешнюю политику по нескольким стратегическим направлениям сразу (что, кстати, говорит о предварительном продумывании действий): снижение напряженности по линии СССР–США, Восток–Запад; торможение гонки вооружений; полная нормализация отношений с Китаем – об этой заслуге Горбачева иногда забывают; принципиально иной подход к отношениям с «братскими странами».

Руководителям государств Варшавского договора, приехавшим на похороны Черненко, Горбачев сказал определенно: времена доктрины Брежнева миновали. Той самой, что допускала и на практике осуществила вооруженное вмешательство «ради спасения социализма». «Хочу вам прямо заявить как Генеральный секретарь ЦК КПСС, что мы полностью вам доверяем, что у нас отныне не будет претензий контролировать, командовать. Вы проводите политику, продиктованную национальными интересами, и несете за нее полную ответственность перед своими народами и партиями»[69]. В этих, казалось бы, само собой разумеющихся словах был смысл, не всеми, наверное, сразу понятый: мы снимаем с себя многолетнее бремя ответственности за выживание восточноевропейских режимов.

Начались, наконец, поиски выхода из афганской драмы. Уже в апреле 1985 г. Михаил Сергеевич поговорил решительным языком с Кармалем, заявив: мы уйдем. До него это уже было сказано Андроповым, но дальше слов дело не пошло. Горбачев же вскоре добился единодушия Политбюро в вопросе принципиальной важности – уходить. Сколько лет оттягивало этот шаг прежнее руководство, подступая к нему и опять откатываясь назад, не признавая ошибку или просто не обладая достаточной решимостью.

Был пересмотрен подход к конфликтам так называемой «малой интенсивности», за кулисами которых почти всегда стояли СССР и США. К тому времени мы завязли в целом ряде из них: в Анголе, Эфиопии, Мозамбике, Никарагуа. Значительные силы и средства расходовались за тысячи километров вдали от наших границ, не принося ощутимой пользы.

Обжегшись в свое время на афганских офицерах, объявивших себя сторонниками социализма и втащивших нас защищать их «революцию», мы тем не менее вплоть до перестройки продолжали разбазаривать средства на поддержку «социалистических и прогрессивных режимов». По большей части в них было мало что социалистического или прогрессивного. Успехом считалось перетащить на свою сторону, желательно к очередному съезду КПСС, ту или иную страну из другого лагеря. При Горбачеве от сложившейся десятилетиями практики стали отходить.

Любопытно, что поддержка революционных сил за рубежом была существенно сокращена в предвоенные годы, за что Троцкий обвинял Сталина в предательстве. Когда он писал о «преданной революции», то имел в виду не только Октябрьскую, но и мировую. На волне победы в войне и несомненного ослабления капиталистической системы советское руководство вернулось, условно скажем, к малому экспорту революции.

Но перестроечный подход не был под одну гребенку, интернационализм оставался лозунгом дня. Советский Союз не отказался от морально обоснованной поддержки Африканского национального конгресса в ЮАР, продолжил оказание щедрой помощи Кубе – несмотря на настойчивые настояния американцев – и Вьетнаму.

В итоге перестройка дала мощный импульс национально-освободительному движению, ибо записала в свой актив такие результаты, как обретение независимости Намибией, последней колонией в Африке, и конец апартеида в ЮАР.

Но отношения все более вводились в русло государственных интересов. Так, мы не дрогнули ограничить роль Кубы как глашатая и спонсора (в основном за наш счет) мировой революции.

Ободренный происходящими переменами, беру слово 20 апреля 1985 г. на коллегии, которую ведет первый зам Корниенко. Обсуждаем план работы, и я предлагаю расширить тематику, ставить на обсуждение действительно важные аспекты нашей политики, такие как Афганистан, переговоры по ограничению вооружений и т.д. Максимум, говорю, до чего мы доходим, это Южный Йемен или Шри-Ланка. Молчание, никто не высказывается в поддержку, даже Ковалев, но он хотя бы согласно кивает. Георгий Маркович вроде не возражает, но в те месяцы, когда министром оставался Громыко, ничего в МИДе не изменилось.

Запись в моем дневнике 25 мая: «На ланче для итальянской парламентской делегации ни капли спиртного: приняты решения об искоренении пьянства. Ребята, ведающие отношениями с Болгарией, рассказывают, что плачут болгары: у них перестали закупать вино, не знают, что делать с виноградниками, которые создали по договоренности о специализации с СССР. Ближе к обыденной жизни: страдали и посетители пивного ларька на железнодорожной станции подмосковного Быково. Было это единственное место, где люди встречались. Стали поговаривать, не перебарщиваем ли?

Но когда прочел цифры, преданные гласности в перестройку, ахнул:

– душевое потребление чистого алкоголя в 1984 г. – 8,3 литра, что в 4 раза превышает уровень сороковых и пятидесятых годов и в 2,2 раза – уровень дореволюционной России (это без самогона и домашних вин);

– затраты на спиртные напитки на душу населения сопоставимы с расходами на мясо, молоко, хлеб, вместе взятыми;

– 4,3 миллиона алкоголиков на учете, 9,3 миллиона подобрано на улице. По продолжительности жизни мужчин СССР на последнем месте не только среди развитых капиталистических государств, но и социалистических стран;

– в 1914 г. в России торговля спиртными напитками была запрещена повсеместно; в 1919 г. запрет на производство и продажу спиртных напитков был узаконен. Вплоть до 1928 г. (до Сталина! – А.) страна была одной из самых малопьющих в мире – 1,6 литра на душу населения в год.

Скрывать такие вопли отчаяния – близко к должностному преступлению».

С точки зрения некоторого оздоровления нации антиалкогольная кампания, возможно, дала результаты. Но в целом, особенно учитывая перегибы на местах, она была ошибочной. В октябре 1986 г. записал: в результате антиалкогольного указа бюджет недополучил 8 миллиардов рублей (тогдашних!).

Стал известен еще один пример честного подхода к делу – выкладки и прогнозы академика Н.Н. Иноземцева, также доложенные прежнему руководству. На конкретных цифрах он показал истинное положение дел в мировой экономике, а именно тот факт, что в результате научно-технической революции и растущего международного разделения труда капитализм не только сохраняет, но и увеличивает свой отрыв от нас. Николай Николаевич ранней кончиной поплатился за свою принципиальность, разделив судьбу многих либералов. Одно утешение: мало кто помнит тех, кто травил Иноземцева, а его имя осталось в советской истории.

30 мая: «Видел Горбачева в деле: четыре часа переговоров с Беттино Кракси (итальянским премьером) в Екатерининском зале. Конечно, это совсем не то, что прежде: уверенная речь, не заглядывая в бумажку, быстрая реакция, шутки. Говорит ему Кракси, что русские хорошо умеют вести переговоры. Он, иронически: “О, да! У нас есть мастера поговорить”. Невольно увиделось и другое: легко заводится. Некоторые фразы покоробили, например: “Такого легкомысленного руководителя партия, советский народ не держал бы и неделю”. Возможно, играл на “публику” – Тихонова (премьера) и Громыко (все еще глава МИД), к которым относился подчеркнуто предупредительно, давая высказываться. Этим Андрюша пользовался для протаскивания жестких позиций: “Ни один советский человек не понял бы, если бы мы восстановили дипотношения с Израилем”. Многое излагал М.С. с позиций политграмоты, хотя опять-таки не исключаю, что хитрил перед стариками. В любом случае, далеко не все может сделать, не поменяв “ястребов”. Сможет ли? Это не совсем то, чего хотелось бы, но явно лучшее, что может выдать на-гора КПСС, учитывая все сита, которые приходится пройти».

В записи первых впечатлений о Горбачеве не изменено ни слова. В этих же выражениях я рассказал о них, приехав из Кремля, товарищам по работе. Руководители КПСС обрели достаточно грустную славу, чтобы не вызывать первоначальной настороженности. Но в январе 1987 г. записал в дневнике: «Горбач наш – чудо, уникум, наконец, повезло. Это без натяжки».

Сам визит Кракси, которого сопровождал министр иностранных дел Джулио Андреотти, оказался не просто взаимной прицелкой. Итальянцы, известные своей проницательностью, раньше других поняли, какие перемены может принести смена лидера в СССР. С московской встречи они взяли курс на поддержку перестройки. Это выделяло Италию в глазах Горбачева. Среди итальянских руководителей он особенно ценил Андреотти.

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать итальянский журнал «Панорама». Подводя итоги переговоров в Москве, он написал: «О лучшем режиссере для своего визита в СССР Кракси и Андреотти не могли и мечтать. Заведующий Первым Европейским отделом МИДа продемонстрировал свои способности и в том, что касается активации масс-медиа. Итальянский бриз всколыхнул московскую весну»[70]. Дело не во мне, атмосфера приема западных (и не только западных) гостей при Горбачеве была «небо и земля» по сравнению с прежним временем, даже если их не потчевали спиртным.

Торжествующая запись 2 июля 1985 г.: «Свершилось! Громыко убрали из МИДа, путем чисто нашим – наверх, в Председатели Верховного Совета СССР. Одобрил новое назначение пленум ЦК, длившийся, по разговорам, полчаса. Номинально – глава государства, реально – отодвинут на периферию политики. Говорят, что идею такого выдвижения рассматривал еще Андропов, но поскольку на это место в последний момент стал претендовать Устинов, Юрию Владимировичу, чтобы никого из двух товарищей не обидеть, пришлось взять функции Председателя на себя.

Андрей Андреевич покинул здание на Смоленской площади, не попрощавшись, как говорится, с коллективом. Гудбай сказал лишь секретариатским, тем, кто был в это время на работе. Рудольф Алексеев поведал мне, как на прощание сказал Андрею Андреевичу, что он думает о его некрасивой манере обращения с подчиненными. А вот реакция Вити Комплектова (замминистра) на уход Громыко отрицательная».

Когда московская интеллигенция взволнованно обсуждала в первые месяцы перестройки ее перспективы, недоумевали, почему остаются на высоких постах такие «антиперестроечные» деятели, как Щербицкий, Громыко, Талызин.

И дальше в моем дневнике: «Молодец М.С.! Честно сказать, думал, что не хватит у него пороху отказаться от президентства, делить – даже в этом небольшом смысле – власть. (Имеется в виду, что генсек Горбачев мог последовать примеру его предшественников и стать одновременно Председателем Президиума Верховного Совета.) Поступил он вновь “по-игроцки”. Громыко “ушли” всего через три с небольшим месяца после мартовского пленума (лучше – апрельского, провозгласившего перестройку) но сделано это элегантно, с уважением. Руки для проведения своей внешней политики развязаны, человек поставлен вроде самостоятельный и новатор. К тому же не из Москвы, т.е. иммунный к сложившимся связям. Условия для перетряски идеальные. Если бы Горбачев выбрал кого-либо из мидовских старожилов, то он так или иначе смотрел бы во дворец Верховного Совета. Умно, ничего не скажешь. Вообще, пока что Михаил Сергеевич не сделал, на мой взгляд, ни одной ошибки и не затягивает – не в пример Андропову».

Спустя несколько дней состоялось первое знакомство с Шеварднадзе. Став министром, он был одновременно переведен пленумом ЦК из кандидатов в полнокровные члены Политбюро. Очередь моя дошла в восемь вечера, час проговорили с глазу на глаз. В основном говорил я, быстро, временами возбужденно, и, может быть, с излишней откровенностью. Прошлись по странам Отдела, главное – предстоящий визит Горбачева во Францию. Вышел с ощущением, что контакт не установился. Мне он показался холодным и не работающим на одной волне, хотя мнения часто совпадали. Плюс сильно смущал акцент, весьма заметный. Сказал на прощанье: “Рассчитываю, что Вы будете говорить мне все, что думаете”.

“Что происходит на свете? А просто зима”, – слова, запомнившиеся благодаря песне Сережи Никитина (хотя пишу летом). Что происходит в стране и в ее причудливой частице – МИДе? Идет, как я понимаю, попытка сверху обуздать бюрократию, вернее, обломать ее разросшиеся остеофиты. Задача благороднейшая, но трудно осуществимая. Аппарат многоголов и хамелеонист, приспосабливается прекрасно ко всем превратностям, включая новые установки и лозунги. Уже краснобайствуют против краснобайства. Мао, тот натравил хунвейбинов, и то не смог. Дефект где-то в системе».

Убеждаюсь, что перестроечные настроения вызревали давно. Запомнился красочный рассказ одного из секретарей обкома: «Приезжаем при Брежневе в Москву на пленум – лафа! Работы практически никакой, знай слушай, что-нибудь интересное узнаешь. Поведут в 200-ю секцию ГУМа прикупить заграничного. Вечерами сам понимаешь что. Горбачев в наших пьянках никогда не участвовал, больше уединялся с кем-то из близких ему людей и говорили за страну».

Первое испытание для нашего отдела: визит Горбачева во Францию (2–5 октября 1985 г.). Миттеран передал приглашение сразу же после смены в Кремле, и Михаил Сергеевич быстро ответил согласием. Подготовка давалась тяжело. Никогда, наверное, так много не работал, включая вечера и субботы, а в воскресенье, забрав бумаги, на даче. Плюс еще нервничанье. Ковалев переживает, пожилой Александров-Агентов ( в то время внешнеполитический помощник Горбачева), в очередной раз сменивший шефа, тоже. А наши чубы трещат.

Отмечу отдельно двурушничество французской Компартии: на словах они за визит, даже приняли специальное постановление, а в закрытом порядке советуют не приезжать, чтобы не поощрять антисоветизм. Хорошо Юлий Михайлович Воронцов, наш посол во Франции, занял грамотную позицию: Гремеца, представителя ФКП, принесшего ему этот «подарок», выводил на чистую воду. Они, как обычно, выше всего ставят свои внутриполитические интересы: успех Миттерана мешал бы их планам размежеваться с социалистами, ослабить их, завоевать главенствующие позиции в лагере левых сил. Планы малореалистичные, а мы должны в угоду им жертвовать своими государственными интересами. Не на того напали.

Почувствовал Горбачев, что у Миттерана есть своя специфика, которую можно использовать и в чисто двустороннем плане, и под углом зрения будущей встречи с Рейганом. Настроен на то, чтобы визит в Париж показал Западной Европе, что мы дорожим сотрудничеством с нею.

А теперь результаты, как они отражены в дневниковых записях: «Ну, что ж, визит за плечами. Сброшена громада работы, оказавшейся, как обычно, во многих отношениях лишней. Прошел Париж – без дураков – превосходно. Наш – найкращий. С “Митей” (Миттераном) и другими деятелями разбирался шутя. Экспансивен, энергичен, бьет ключом жизнь. Французы его окрестили: Хрущев, но на более высоком уровне. Хотя и заводился, но грань нигде не переходил, выруливал постоянно на конструктив. Великолепная речь перед французскими парламентариями, лучшее, пожалуй, что пришлось слушать за многие годы. Прекрасное проведение пресс-конференции. И идея общеевропейского дома, сразу же нашедшая восторженный отклик».

«А какие слова перед дипсоставом, и в посольство ведь не поленился заехать! Четко видит наши проблемы, говорит о них примерно тем же языком, что мы в быковской бане. Милая жена, “тайное оружие Горбачева”, как выразилась о себе самой. По-моему, честолюбива и хочет играть собственную роль. Эдуард Амвросиевич, пока не очень находящий свое место. По возвращении из Нью-Йорка Альберт Чернышев, оставшийся от Громыко помощником у Шеварднадзе, сказал мне о нем: не владеет материалом, хотя беседу с Рейганом провел хорошо. Надо ему помогать, иначе в Политбюро не будут с ним считаться. (И о Шеварднадзе записываю первые впечатления, какими они возникли тогда.)

Словом, зашевелился СССР, разворачивается, дай Бог ему успеха. Еще раз повторю, политик и дипломат Горбачев превосходный. Смотри, как обломал Марше (генсек Коммунистической партии Франции), пришедшего с истерикой: “Западная Европа выступает как верная союзница Рейгана, Миттеран хочет поставить ядерные силы Франции на службу интересам Западной Германии”. Привыкли французские коммунисты к тому, что мы некритически подходили к их сентенциям, особенно если они сдобрены классовым соусом.

Не вешая лапшу на уши, говорил Горбачев французскому президенту и о наших внутренних делах. Выход из трудностей он видит в том, чтобы раскрыть, наконец, потенциал, который заложен в социализме. И здесь М.С., как мне показалось, не лукавит, всерьез верит в возможности нашего строя».

Ох, дорого это нам обошлось.

Что еще было мне по душе, так это призыв Горбачева использовать позитивный опыт прошлого. Он упирал на то, что программные документы разрядки, где СССР и Франция часто выступали соавторами, никто не отменял. А мы ведь эти крупицы собирали годами. И атмосфера к концу сложилась превосходная. На прощальном обеде Миттеран сымпровизировал: «Завтра Вы улетите, и я не знаю, как буду без Вас». Пришел праздник на советско-французскую улицу.

Как два старых заговорщика-единомышленника, порадовались мы успеху со Степаном Васильевичем Червоненко. Он долгие годы служил послом в Париже, пока я заведовал «Первой Европой», где была Франция. По его словам, и по ракетам средней дальности никакого движения не было бы, если бы не генсек. «Опасность видели и раньше, – говорил Степан, – и даже предлагали Брежневу что-то сделать, он вроде соглашался. Затем на него наседали Устинов и Ко, и он уступал. Хотел договориться и Андропов, не хватило времени. О Черненко и говорить нечего».

Работа по-новому. «Я вам вот что скажу», – так начинал разговор Алексей Николаевич Косыгин, когда я переводил ему или, подросши по службе, представлял МИД на его беседах. Так вот, никто из кремлинологов, ни наших, ни зарубежных, не угадал имя нового министра.

С приходом Шеварднадзе обстановка у нас изменилась кардинально. Затряслись барахольщики и демагоги. Подобранный Громыко руководящий состав обновился на три четверти. Позже Эдуард Амвросиевич рассказал, что такова была директива генсека: МИДу, чтобы он имел возможность раскрыть свой потенциал, нужно серьезное обновление, вплоть до замов. Не говоря уже о смене руководителя.

Подчеркну здесь: о Шеварднадзе-министре Горбачев неизменно – и справедливо – высказывался положительно, в том числе спустя годы после перестройки. «По большому счету Шеварднадзе был человеком-патриотом, с широким взглядом, много сделавшим для того, чтобы мы с Западом смогли понять друг друга. Я его ценю»[71](1998). Многое поменялось с тех пор в моих представлениях, и не в лучшую сторону. Добавлю, что, по моим наблюдениям, оба искренне верили в социализм.

С новым министром, поощрявшим дискуссии, языки развязались. В МИДе почувствовали свободу отстаивать свою точку зрения, привлекать экспертов, предлагать варианты. Сколько у нас появилось консультантов и научных советов! К сожалению, интеллектуальные силы сильно ослабли за годы невостребованности.

Главное же, крепло ощущение, что делаем дело действительно полезное для страны, то, о чем мечталось годами.

Работали, не щадя себя. Шеварднадзе засиживался допоздна, не давая себе передышки ни в субботу, ни в воскресенье. Как было не вспомнить добрые застойные времена: Громыко рано уезжал на дачу, за всех оставался один Корниенко, многих завотделов и их замов словно сдувало ветром. Суббота и воскресенье были святыми днями. Времени хватало на все: на спорт и на охоту, на баню и на разговоры о том, как же у нас все плохо. Теперь каждый должен был показать, на что способен.

Приведу один пример. «15 октября, – это пометка в дневнике, – что-то вроде мини-рекорда. Накануне вечером Корниенко дал нам переработать, как он выразился, от первого до последнего слова проект выступления Горбачева на Политическом консультативном комитете государств Варшавского договора в Софии.

Когда подбирали «писарей» для этого выступления, мой несменяемый начальник Ковалев сказал, что хочет предложить мою кандидатуру. Но к этому времени я уже двадцать лет безвыездно отработал в МИДе, написал кучу как нужных, так и бесполезных бумаг, объездил многие закрытые дачи, так что в этот бой не рвусь. С учетом личности собеседника прибегаю к сюрреализму: «Знаете, Анатолий Гаврилович, я был в той группе, что писала речь Брежневу для ПКК, и в это время он скончался. Позже меня привлекли к работе над выступлением Андропова, заметьте, тоже на ПКК, и Юрий Владимирович умер, так и не успев выступить.

Может, не стоит искушать судьбу?» Ковалев согласился мгновенно. Но речь все же меня достала.

Режим авральный. And we did it! Первым мучился Сергей Тарасенко, один из тех толковейших людей в МИДе, что пошли в гору при новой власти. Он сидел до четырех ночи и сделал полностью другой материал. Георгий Маркович жутко обрадовался: есть отличная основа, можно работать дальше. Тут настала моя очередь, и за три часа работы на благодатной тарасенковской почве проект, скажу без ложной скромности, еще раз преобразился. Вложил я в него многое из того, что копил годами. Правка Корниенко была далее косметической, он оставил не только все стилистические находки, но и политически важные места. Шеварднадзе проект понравился тоже, с его небольшими вставками документ направили Горбачеву. Г.М. был заметно рад, против обыкновения даже потеплел со мной и говорил о вдохновении».

С легким сердцем уехал на дачу, а там всегдашнее подмосковное утешение: свежий, ядреный воздух, три дружные елочки высотой ровно с забор, а на густой хвое желтые листья, как елочные украшения. В воскресенье – прекрасное осеннее утро. Туман рассеялся, и из-за высоких облаков пробивается круглое белое солнце. Пробежка на совершенно пустом стадионе, один старик подметает листву, и вовсю орет радио: «Нам ли стоять на месте?» Жаль, что долго стояли.

Очередная кадровая сенсация – выгнали Н.Лебедева, ректора МГИМО, кавалера ордена Ленина. Схема такая: пришедшая на него анонимка докладывается, несмотря на все новые веяния, Горбачеву. Тот пишет резолюцию: «Разобраться». Коля вынимает блокнотик: я ни при чем, вот те, кто давал мне указания. (Он как-то рассказывал мне о звонке ему Подгорного, тогда номинально главы государства. Тот снизошел сам набрать номер, чтобы сказать Лебедеву: «У меня внук к тебе поступает, так ты с ним построже, построже».) Пошли разматывать вплоть до очных ставок. В итоге Лебедев написал заявление об уходе по собственному желанию. Шеварднадзе не позволил даже этого, настоял на увольнении в резерв МИДа. При этом сказал Стукалину, заму по кадрам (вскоре его заменили): «И Вы ничего не знали? Я в Тбилиси знал». Удар одновременно по Гришину, чей сын через год после окончания МГИМО стал кандидатом, а через два – доктором. Да и Эмилия, дочь Громыко, там работает, на кого замахнулись, антихристы?!

Встреча с Рейганом. Послав Буша и Шульца на похороны Черненко и на встречу с новым генсеком, Рейган передал с ними предложение Горбачеву встретиться «как можно раньше».

Итак, ноябрь 1985 г., советско-американский саммит в Женеве, первый за последние шесть с лишним лет. Швейцария входит в Первый Европейский отдел, так что сподобился и я посмотреть на большое событие вблизи.

Запись по горячим следам: «К серьезному внешнеполитическому испытанию генсек подготовился блестяще: а) нашу памятку, которую мы считали продвинутой, он в некоторых немаловажных моментах еще улучшил;

б) прекратил в одностороннем порядке все ядерные взрывы, в июле подтвердил приостановку размещения СС-20, некоторое количество ракет даже снял с боевого дежурства, несмотря на сильное сопротивление военных (привет голландцам, но об этом впереди), ослабил оговорки насчет военного использования космоса (имеется в виду разрешение на некоторые виды лабораторных работ); в) очень сильно поднаторел в теме, вник до деталей; г) направил в Женеву накануне встречи наши лучшие мозги, в том числе из упомянутых выше “аппаратчиков-диссидентов”: Велихова, Сагдеева, Червова, Арбатова, Бурлацкого, Кобыша, Шишлина, Власова, Грачева. Они здорово взрыхлили почву, ломая привычные о нас представления, рвались в бой, как свора, спущенная, наконец, с поводка и получившая разрешение кусать. Американцы выкатывали глаза.

Саму встречу Михаил Сергеевич и его команда – Шеварднадзе, Яковлев, Корниенко, Добрынин, Александров-Агентов – провели образцово: не задираясь, достойно и аргументированно. Вроде потом Рейган сказал о Горбачеве: “Отменный парень”. Сами же американцы выглядели явно слабее, иногда наподобие Брежнева в его худшие времена. “Пускай теперь походят в нашей шкуре”, – пустил я шутку. Словом, если у американцев возобладает желание искать с нами общий язык, они знают, что могут это сделать на разумной основе. Мы их буквально закидываем предложениями: не вести гонку вооружений в космосе, сократить на одну четверть СНВ, запретить химическое оружие и ликвидировать его запасы, сократить численность войск в Европе.

Общественное мнение начинает понемногу поворачиваться в нашу сторону. Свой миролюбивый “имидж” мы восстанавливаем. Внутренняя ситуация действительно требует мира и разрядки, и мы их добиваемся всерьез. Характерно, что впервые на моей памяти газета “Правда” напечатала речь Рейгана в Конгрессе США без обычных комментариев. Заявление двух лидеров: “Ядерная война никогда не должна быть развязана, в ней не может быть победителей”, хотя и похожа на риторику, но сильно действующую».

«Теперь некоторые зарисовки из Женевы. Погода промозгло-холодная, тучи, ветер, снег. Танкетки, снайперы и прочие прелести на аэродроме, масса полиции в местах встреч, рука на спусковом крючке, швейцарцы не шутят. Широкий размах с нашей стороны – три бронированных автомобиля, продукты из Москвы. Меньше чем за сутки пожал руки трем великим мира сего: Горбачеву, Рейгану на приеме у швейцарцев и Миттерану в его кабинете в Елисейском дворце. (М.С. послал Корниенко и меня прямо из Женевы в Париж информировать французского президента.)

Наш лидер и Раиса были действительно великолепны. Рейган – симпатичный старик, временами отрешенный, скорее понравился, жена его Нэнси, точно нет». Все рукопожатие продолжалось секунд пять, но и за это время Рейган внимательно вглядывался в лицо каждому подходившему к нему. Мне он живо напомнил этим секретаря обкома, как и спокойно-уверенным видом. Недаром когда-то я записал в дневнике: «Он устраивает среднего американца, т.е. подавляющее большинство. При нем они чувствуют себя без комплексов, без вины и ущербности».

Итоги Женевы были сразу же вынесены на коллегию МИДа. При Шеварднадзе она стала заниматься действительно важными делами. С непривычки было даже как-то не по себе обсуждать, например, кандидатуры будущих послов.

Референт – всегда референт: делаю подробные заметки, кои воспроизвожу здесь непричесанными.

Сообщение Шеварднадзе: «Апрельский пленум ЦК дал установку на активную, наступательную внешнеполитическую работу. С пленума началась подготовка и к женевской встрече с Рейганом. Готовились основательно по разным направлениям. Посоветовались с друзьями – софийское заседание ПКК дало своеобразный мандат. Осуществили визит во Францию, встретились с руководителями целого ряда других стран, включая Индию. В подготовке приняли непосредственное участие почти все члены Политбюро.

Переговоры заняли в общей сложности 15–16 часов, в том числе встречи с глазу на глаз 5–6 часов. Михаил Сергеевич отдельно принял госсекретаря Шульца (это оказалось очень грамотным шагом, «папа» Шульц сыграл в советско-американских отношениях конструктивную роль. – А.). В центр внимания поставили вопросы безопасности: прекращение конфронтации и гонки вооружений, недопустимость ядерной войны, нераспространение ядерного оружия. Но кое-что собрали и в двусторонних связях. Не так уж мало, учитывая длительный застой. Было подписано Соглашение об обменах и контактах в области науки, образования, культуры; договорились о возобновлении с апреля 1986 г. прямого авиационного сообщения и об открытии Генконсульств соответственно в Нью-Йорке и Киеве (сейчас там посольство США, весьма комфортно себя чувствующее). Особенно важно, что удалось согласовать итоговый документ с большими заделами на будущее, в том числе продолжение советско-американского диалога, включая встречи на высшем уровне.

Генсек продемонстрировал умение вести острейшую политическую борьбу. Разоблачал, где надо, демагогический характер позиций США и в то же время проявлял гибкость, уважительное отношение к старшему по возрасту человеку. Вернулись окрыленные, что у нас такой лидер. Рейган приехал в Женеву с настроем, с одной стороны, успокоить либеральное общественное мнение в США, а с другой – показать “ястребам”, что администрация способна не уступать.

США остались на прежних позициях, да и вряд ли мы надеялись их остановить: нынешняя администрация от военных программ так просто не откажется. Это – самая правая, самая реакционная администрация в США, но работать необходимо и с ней.

Сразу же проинформировали друзей на многосторонней встрече в Праге: они довольны, что с ними говорили и до Женевы, и после нее. (Горбачев вылетел в столицу ЧССР напрямую из Женевы. Подобное отношение к друзьям также было нововведением перестройки. До нее советами с ними не очень себя утруждали. – А.). Все дали высокую оценку, причем в выражениях, вряд ли подготовленных заранее. На фоне быстро растущего авторитета Генерального секретаря ЦК КПСС возрастает популярность социализма. Без этого невозможно.

Пропагандистский механизм выглядел хорошо, уверенно переиграли соперника. Огромная работа проделана на американском направлении товарищами Бессмертных и Комплектовым. Отмечу переговорщиков, секретариат, помощников, сотрудников на европейском, латиноамериканском и других направлениях, в международных организациях. Возглавлял работу Георгий Маркович Корниенко. Предшествовали Женеве мощные акции у нас внутри с Генштабом, отделами ЦК, не все было беспроблемно». (Эти слова были ясны только для посвященных, как мы увидим на примере ракет средней дальности. – А.)

Первым в прениях выступил Корниенко: «Это моя седьмая советско-американская встреча на высшем уровне, наиболее впечатляющая с точки зрения того, как вел себя наш руководитель. И в том, что касается существа вопросов, и с точки зрения тактики. В полном смысле слова блестяще сделано – аргументированно, логично. На самого Рейгана, однако, это вряд ли могло оказать воздействие в силу его мировоззрения. Но и он понял главное: СССР в коренных вопросах безопасности не уступит, его вокруг пальца не обвести. Определенно поняло это и его окружение. Возможно, на дистанции появятся какие-то конкретные результаты. Принятый совместный документ две стороны подписали не с одинаковой искренностью. Американцы и дальше будут стремиться к военному превосходству. Сам факт, что встреча состоялась, что договорились продолжить диалог, безусловно, позитивный. Не будь этого, напряженность продолжала бы нарастать до точки, когда любая искра могла бы привести к катастрофе. Вместе с тем со стороны США остается откровенная, оголтелая враждебность. Не следует забывать, что сказал Михаил Сергеевич: решения вопросов найти не удалось, разногласия остаются. Для первой встречи это простительно, на других – надо добиваться конкретных решений. Так что впереди задачи не менее сложные».

Вышел с заседания коллегии окрыленным: наконец, она начинает оправдывать свое предназначение.

И последнее о Женеве. Мало кто обратил внимание, что в совместном документе лидеры СССР и США записали: права человека, политические, социальные и личные, могут быть предметом двустороннего обмена мнениями в духе сотрудничества. Вроде не Бог весть что, но за этим скрывалось крутое изменение в нашем подходе к гуманитарным проблемам. Их цивилизованное обсуждение помогло впоследствии решению как их самих, так и кардинальных для отношений с США вопросов разоружения и урегулирования региональных конфликтов.

«Новое, однако (следующая дневниковая запись. – А.), пробивает себе дорогу с трудом. Чувствуется это и в МИДе. Идейный центр консерватизма – Корниенко. Держится он твердо и в открытую. Министр дает указание Петровскому, завотделом международных организаций, написать записку в ЦК, вносящую позитивные подвижки в нашу позицию по ООН. Георгий Маркович проект не визирует, все откладывается. В общем-то это неплохо, ибо пошла, наконец, борьба мнений, но Элефант (так я называл про себя Ковалева) твердит, что наверху это вызывает раздражение, что вот-вот Г.М. погорит».

Партийная жизнь. Преображалась и она. Перечитываю выступление Шеварднадзе на мидовской партконференции в ноябре 1985 г. – ничего общего с прежней жвачкой. Можно ли было раньше услышать публичное признание того, что три пятилетки подряд – девятая, десятая и одиннадцатая – не выполнены? Или правду о демографической ситуации, приближающейся к катастрофической, ибо уже с 1982 г. смертность превышает рождаемость? Или: что каждый третий рождающийся страдает от каких-то деформаций вследствие загрязнения среды, пьянства, употребления негодных лекарств? Или никогда не раздававшийся призыв к чиновникам знать культуру и искусство, не уступать эту важную идеологическую область без боя? Или сильные выражения насчет протекции, которая наносит непоправимый ущерб? «Баста внутренней дипломатии, пустословию послов (при этом деликатный Эдуард Амвросиевич делает оговорку, что сие не относится к послам, здесь присутствующим), заговорам молчания в МИДе вокруг некоторых проблем». Но наряду с этим дежурная признательность Громыко, при котором «МИД превратился в академию». Наверное, сам Андрей Андреевич среагировал бы любимой фразой: «Так далеко я бы не заходил». В другом месте того же выступления Шеварднадзе крепко проехался по этой самой академии, где «мало квалифицированных людей, отсутствует эффективная система подготовки и переподготовки кадров».

Прошелся и по зарубежному аппарату: «Во многих посольствах и представительствах хромает исполнительская культура и дисциплина, не все товарищи соответствуют занимаемой должности».

Отмечу здесь, что не дошли в перестройку руки (а после нее и подавно) сформировать новую дипслужбу. В частности, не были реализованы такие идеи, оправдавшие себя на практике в ряде стран, как ротация высших и средневысоких чиновников МИДа: из министерства в ведущие научные центры и обратно; более тесное сотрудничество ведомств, занимающихся внешней политикой в том числе в кадровом плане; четкое определение роли МИДа как главного во внешнеполитических делах. Так, британскому Форин-офису подчиняются службы, которые отвечают за культурные, торговые и иные зарубежные связи и даже за разведку.

Вскоре после партконференции произошел конфуз с секретарем парткома МИДа Анатолием Ивановичем Грищенко. За партийное рвение полагался ему пост посла в непыльной стране, и вот на коллегии рассматривается его кандидатура в Швейцарию. Мина, видимо, заложена заранее, ибо выясняется, что у партайгеноссе личная дача, что по тогдашним идиотским понятиям недопустимо. Андропов запрещал иметь собственные дачи даже членам Политбюро: пусть живут в государственных. Толю начинают пробирать, причем Шеварднадзе ввел в обычай поголовный опрос, высказаться обязан каждый (за образец он взял практику Горбачева на Политбюро). Доходит очередь до меня. Говорю: был я на этой даче, она практически построена руками самого Грищенко, не перебор ли такое разбирательство. Э.А. сразу же реагирует на эти слова отрицательно, так что мое вяканье остается без поддержки. Более того, скрипучим голосом реплику подает Корниенко: «У Вас, Анатолий Леонидович, кажется, тоже есть дача»? Не отрицаю, и взгляды обращаются к министру. Тот молчит, и дальше укола Г.М. дело со мной не идет. А вот Грищенко из партии исключили и с работы сняли. Подозреваю, правда, что дача была в данном случае предлогом.

А как у нас тогда следили за тем, кто чей родственник! До седьмого колена докапывались, особую картотеку на этот счет вел замминистра по кадрам Никифоров, сменивший Стукалина. МИД недосчитался некоторых вполне грамотных работников, единственной виной которых стала пресловутая семейственность. А толковых людей и без того был дефицит.

Не удержались на благих намерениях в кадровых делах. На конкретном примере А. Каспарова, в будущем посла России, увидел я, что прежние порядки все еще в силе. На него поступает анонимка в Отдел загранкадров ЦК. Хотя провозглашено, что анонимкам веры нет, она пересылается в МИД, замминистру по кадрам. Тот запрашивает Брюссель, куда должен ехать Каспаров. Реакция тамошнего посла: задержать выезд до окончания разбирательства. Парня снимают с поезда. Через какое-то время посол сообщает, что большая часть претензий не подтвердилась, пусть приезжает. Никифоров, замминистра, решает по-другому – за границу не направлять, но в МИДе пока оставить. Из разговора с ним становится ясно, что решил он на основе беседы с «ближними соседями», хотя сам признает, что никаких доказательств нет. Каспарову ничего не говорится, вернее, говорят неправду. Опять, строго говоря, нарушение законности.

Но, в общем, это были кляксы, хотя и не мелкие, на все более светлеющем фоне. Добавлю: немало я потрудился для того, чтобы с Саши Каспарова были сняты подозрения.

Запись от 25 февраля 1986 г.: «День открытия XXVII съезда КПСС. Начало прошлого партийного форума мы смотрели по телевидению в доме отдыха на Валдае. Скажи тогда, что на следующем, через пять лет, будет четвертый генсек, расстреляли бы. Сегодня тоже включил телевизор, но на работе. Более того, завтра (впервые!) приглашен на высший партийный форум в Кремлевский дворец съездов».

«Доклад Горбачева продолжался весь день. Много смелого, подлинно новаторского. Один тезис о разумной достаточности в оборонной политике дорогого стоит. Но немало и фразеологии, общих рассуждений, философии.

Может, так и нужно – требуются иные идеологические рамки, но уж чересчур пафосно. Критика обращена исключительно в адрес прежнего руководства. Нет ни слова, которое расходилось бы с нынешней линией, разве что Лигачев одергивал Ельцина. Это что, дань традициям или политическому уровню контингента? Во всяком случае, совсем не то, что говорит генсек в беседах.

Но куда ему деваться? И так честь и хвала ему, немного таких, как он, проповедников, почти фанатиков в своем стремлении сделать благо народу. Слава Богу, всегда Россия рождала таких людей, другое дело, доходили ли они до верха. Сумеют ли расшевелить страну, огромную, замшелую, пьяную, отвыкшую работать, ворующую, заставить ее трудиться? И это без гражданской войны, мирными средствами, ликвидируя кричащие противоречия с партией, которая не желает расставаться с властью, с нациями и народностями, армией, КГБ». Если нет, хана. Это – последняя попытка».

«И вот ведь какая история – почти во всех странах, если что-то делается не так, приходят не только другие деятели, но и другая партия. У нас этого нет. Хрущев танцевал гопак по приказу Сталина, сам рассказывал об этом, плача, на ХХ съезде. Он же должен был разоблачать культ. Сейчас Горбачев поправляет брежневский маразм, но поскольку он вышел из той же среды, это висит на нем тяжелыми гирями. Как в этих условиях сказать всю правду о камарилье, которая при Брежневе вела себя примерно как Маркос на Филиппинах?

Отобрав у трудящихся водку, а у номенклатуры привилегии, на чью поддержку рассчитывать?

Вынуждены и новые крутиться, чтобы не оторваться от “масс”. Они-то хорошо помнят, во что это обошлось Хрущеву. Да, одна партия – это плохо. Невозможно без конкуренции жить не только в экономике, но и в политике. Помню, как, беседуя с главой одной из крупнейших итальянских монополий, Косыгин все допытывался, чем можно заменить конкуренцию. Ответ был быстрым и неутешительным: ничем».

6 марта: «Закончился ХХVII съезд, только что М.С. зачитал состав руководящих органов партии. Там перемены есть, особенно в секретариате, и неплохие. А вот ЦК обновлен слабо, вроде, процентов на 30, в отличие от того, что новых делегатов на съезде было почти 80 процентов. От МИДа в ЦК остались, к моему удивлению, Ильичев и Луньков. Вошли Логинов и Никифоров плюс Ковалев, что восстанавливает, наконец, справедливость».

«Не захотел Горбачев сжигать мосты, тем более, что на съезде ряд секретарей обкомов сделали ему серьезные предупреждения. (Мы шутили: тридцать лет выписывали газету, где нечего было читать. И добились своего: «Правда» стала интересной. Написала ведь она, что между ЦК и рабочим классом болтается слой партработников, давно переставших быть партийцами. За эту статью и обрушились на Горбачева.) Нельзя “младотуркам” (так в публицистике нередко называли реформаторов. – Примеч. ред.) усугублять недовольство той элиты, которая не видит своего интереса в нововведениях; для нее, скорее, увеличивается физическая и моральная нагрузка, уменьшаются удобства. Но такое “деликатничанье” позволяет партийному аппарату и дальше сохранять власть над экономическими процессами. А ведь и это довело страну до ручки. Может, прав тот острослов, что сказал: любая партия – нехорошо, а наша тем более».

«Громыко сидит в президиуме, как последний из могикан. Съезд буйно ему аплодировал. Кто бы объяснил восторженным делегатам, что благодаря также и ему умирают наши ребята в Афганистане. Все упирается в удивительно стойкую политическую малограмотность. Народ не воспитывается правдой, так как считают, что он не созрел до нее. А не созрел потому, что не воспитывается правдой. Как говорил Писарев 150 лет назад, бедность наша от глупости, а глупость от бедности. Замкнутый круг! Часто сама номенклатура плохо знает истинное положение вещей, находясь в плену собственной пропаганды».

В начальный период перестройки наша рука, протянутая Западу, оставалась нередко повисшей в воздухе. Одни нам не верили, другие выжидали, кто с надеждой, кто с опаской. К тому же произошло несовпадение по фазе: либералы Картера попали на наших «ястребов», а разумный курс Горбачева только начал «воспитывать» Рейгана. Отсутствие немедленного результата вело к глухому аппаратному ворчанию, и Горбачев реагировал на это, более тщательно отбирая предложения, которые выдвигались западным партнерам, меняя язык публичных выступлений. Забыл ты тогда, Толенька, что с США нас разделяют гораздо более серьезные противоречия.

В апреле 1986 г. Анатолий Сергеевич Черняев, помощник М.С., присылает мне первый проект речи генерального в Тольятти, с его же слов и записанный. Мне он представляется жестковатым, переделываю в более спокойном духе, приглушая риторику. В окончательном варианте жесткость чуть ослаблена, но, на мой вкус, ее все же многовато. Когда говорю об этом Черняеву, он объясняет: это для внутреннего потребления, перед рабочим классом требуется крутость.

Но есть и другая сторона дела: мы стали яснее видеть конфигурацию различных групп в правящем классе США. Активная, во многом новая внешняя политика СССР заставляла реагировать, усиливала дифференциацию. На поверхность выходил факт, менее видимый в годы конфронтации: значительная часть американского истеблишмента считает, что разрядка в принципе не отвечает интересам США, затрудняет мировое доминирование. То-то.

В апреле 1986 г. беспрецедентное явление: мы в МИДе лишились сразу двух первых заместителей министра, Корниенко и Мальцева, и получили двух новых, Воронцова и Ковалева. Георгий Маркович ушел в первые замы к Добрынину, тот стал заведующим Международным отделом (МО) и секретарем ЦК, вернувшись, наконец, из своего двадцатичетырехлетнего вашингтонского одиночества. Столько Анатолий Федорович просидел послом в США, еще один пример того, как обращались с кадрами в брежневские времена: такая сильная фигура в Центре была не нужна. Как итог: то, что в русском языке называется «заедать век». Можно было бы, наверно, несколько человек за четверть столетия «пропустить» через Вашингтон, готовя компетентные кадры. Сколько таких осталось невостребованными, сколько переварилось в собственном соку. Зато старики взяли свое сполна.

В МО официально выделено внешнеполитическое направление (его и возглавил Г.М.) плюс военно-политическая группа. Для дела это, конечно хорошо. Надо иметь при генеральном такого рода хлыст. Но для МИДа это хуже, не будем ли мы поставлены в положение госдепа США по сравнению с Советом национальной безопасности, не превратимся ли в подносчиков патронов? Поживем – увидим.

Наибольшую сенсацию вызвал уход Корниенко. Шеварднадзе после годичного размышления стал целеустремленно подбирать собственную команду. В кулуарах шептались, что к этому подтолкнул Чернобыль: наверху окончательно убедились, что прежней гвардии доверять просто опасно, много лжи и взаимного покрывательства.

К Корниенко это не относится. Он отстаивал свои взгляды открыто, возражая новому министру, в союзники брал партийную совесть. МИД остался без крупнейшего специалиста, знатока практически всех основных проблем. У меня возникла мысль, нельзя ли этого первоклассного специалиста «переналадить» на новое мышление. Шеварднадзе не поддержал, кроме всего прочего, не мог простить ему сговор с военными, что едва не погубил, как мы увидим, договоренность по РСД. Но прощание на коллегии устроил, сказав много хороших слов в адрес Корниенко. Правда, тут же вставил, что незаменимых людей нет. В ответ Г.М. тонко провел мысль, что он оказался не нужен в МИДе. Предметный урок византийства.

Зашел к Корниенко попрощаться, целый пласт жизни связан с ним. «Вы понимаете, что ухожу без всякой радости», – сказал он, и я подумал: Корниенко, корни-то здесь.

Встретились мы вновь с Георгием Марковичем лет через пятнадцать, оба уже на пенсии. Делить нам больше было нечего, и контакт получился теплый. Свою книгу, здесь цитированную, подарил с дружеской надписью. Пытались с женой помочь ему в бытовых делах, поскольку он к концу жизни, пришедшемуся на ельцинские годы, почти бедствовал. Вместе выступили на ТВ у Третьякова, я посоветовал Виталию пригласить на передачу и Георгия Марковича. Будучи в мае 2006 г. в США, узнал о его кончине в возрасте 81 года, погоревал искренне. Американские влиятельные газеты отозвались уважительными некрологами. «Вашингтон пост» даже охарактеризовала его как либерала.

…Конец апреля 1986 г.: «Продолжаются треволнения с Чернобылем. С точки зрения пропаганды Горбачев выступил ловко. Обошел “дыры” в наших сообщениях о взрыве реактора, перенес акцент на предложения, сделанные Западу: о продлении моратория на ядерные испытания, о сотрудничестве в области атомной энергетики, о большей открытости. Беду преобразовываем в выигрыш. Но остается фактура, без преувеличения, страшная[72].

Произошла авария в половину второго утра 26 апреля, а известили страну 28-го вечером. Что делали двое с половиной суток? Не многовато ли времени потеряли? Твердим о заботе о людях, а начали их эвакуировать из опасной зоны с большим опозданием. Почему бросали незащищенных людей на радиоактивность? Да и информация шла сугубо успокоительная. В Киеве люди полного представления не имели о произошедшем. Это я знаю точно от беженцев, которые живут сейчас у нас на даче. Не оказались готовыми! А к войне?

М.С. ведет себя грамотно и зрело: бить публично себя в грудь у нас не принято. Но выводы ему предстоит сделать серьезные. Это сейчас главный вопрос».

Чернобыльская трагедия стала во многих отношениях переломным пунктом. С потрясающей силой раскрыла она положение в стране. Иначе, чем полная неразбериха, назвать это было трудно. Шутка ли, руководство страны фактически не знало, что творилось в «атомке», ибо слишком тесно она была связана с оборонкой. Такие «белые пятна» стали выявляться одно за другим.

Кроме всех прочих трудностей, лидерам перестройки пришлось, набивая синяки и шишки, заниматься тем, к чему однажды призвал Андропов: «Разобраться в обществе, которое мы построили». Недаром Шеварднадзе при каждом удобном случае твердил нам: «Говорите всю правду, когда знаем болячки, сумеем найти их решения».

Завершаю очерк записью от 22 мая 1986 г.: «Во дела, стал я замминистра. За несколько недель до этого Шеварднадзе объявил мне, что направил записку в ЦК. Он даже не спросил моего согласия, для него оно было очевидно. В общем, у меня “билось ретивое”, рад я был возможности всерьез включиться в перестроечную работу».

Тогда я никому не рассказал о вопросе, заданном мне как-то вечером министром: «Скажите, Анатолий Леонидович, только честно, Вы еврей»? Сам не знаю, как сообразил, но ответил вроде достойно: «Если бы я был евреем, то гордился бы этим». Шеварднадзе: «Почему же все говорят, что Вы еврей?» – «Наверное, потому, что слишком умный», – дал я себе волю. Должно быть, Э.А. «успокоил» кого-то наверху, ибо вскоре после этого разговора вышло долгожданное решение ЦК. (К «национальному вопросу» он подходил весьма щепетильно: грузин в МИД не брал ни под каким предлогом).

Очерк восьмой

Разжать тиски гонки вооружений

Принятое еще в ходе войны решение создать собственное ядерное оружие оказалось безошибочным. Даже один из его творцов, ставший убежденным пацифистом Андрей Дмитриевич Сахаров придерживался этого мнения. Правильными также было его усовершенствование и вооружение армии необходимым количеством. Но верная линия, выходящая за разумные рамки, превращается в ошибочную. Это-то и произошло в брежневский период. Насыщение вооруженных сил ядерным (и обычным!) оружием стало неконтролируемым. На штабеля ракет, на полчища танков тратились огромные деньги. В то же время многие насущные проблемы армии зачастую не решались.

В столь важном секторе государственной политики, как оборонный, решало мнение военных. Не раз мы в МИДе, на своем, так сказать, рабочем уровне сетовали: США втянули нас в наращивание оружия и теперь потирают руки: для них выгодно держать нас зажатыми, ибо мы проигрываем гонку вооружений и в военном, и в технологическом, и в экономическом отношениях.

Тем не менее состязание с США по части накопления оружия продолжалось,что было, видимо, самым крупным стратегическим просчетом во времена Брежнева и несколько лет после него.

Среди тысячи проблем, свалившихся на Горбачева, исправление перекосов – и стратегических, и политических, и организационных, – сложившихся в оборонной области, стало одной из важнейших задач. Этим Михаил Сергеевич и его команда занялись с первых же дней. Договоренность о советско-американских переговоров по ядерным и космическим вооружениям в новом формате была достигнута, как мы видели, еще при Черненко. Символично, однако, что их первый раунд начался в Женеве 12 марта 1985 г., на следующий день после внеочередного пленума ЦК КПСС, на котором был избран новый Генсек.

Надо признать, однако, что какое-то время расходы на оборону (вплоть до начала 1989 г.) росли, а военные программы продолжались без особых помех, в том числе те, весьма дорогостоящие, которые были запущены в качестве нашего ответа на СОИ. При всех сомнениях насчет ее осуществления, было опасно надеяться, что у американцев ничего не получится. Горбачев, всячески демонстрируя, что он не боится СОИ, действовал тем не менее предусмотрительно. В 2024-м, с высоты лет, приходится признать, что во многом мы все же поддались на провокации США. Одновременно мы были релительны в поисках договоренностей. Это хорошо прослеживается на финале эпопеи с СС-20.

Физическое уничтожение целого класса оружия. Переговоры с США по ракетам средней и меньшей дальности Горбачев сразу же поставил под свой контроль. Более того, уже в апреле 1985 г. он ввел временный мораторий на развертывание советских РСД (до ноября того же года), призвав к аналогичным действиям США. Рейган с ходу назвал этот шаг «пропагандистским». В июле мы ввели односторонний мораторий на ядерные взрывы; американцы и здесь отказались следовать за нами, хотя мы периодически продлевали его вплоть до 1 января 1987 г.

Действовать стали, исходя из того неоспоримого факта, что размещенные в Западной Европе американские «Першинги» и «Томагавки» резко увеличили угрозу безопасности страны. Но немалую угрозу таил и саботаж внутри.

В марте 1985 г. Громыко принимает Тиндеманса, министра иностранных дел Бельгии, приехавшего на похороны Черненко. Андрей Андреевич ведет беседу крайне жестко. Бельгиец ловок: будучи сторонником размещения ракет, он в такой форме задает три вопроса, в том числе, не предвидятся ли перемены в нашей позиции, что получает три безоговорочных ответа «нет». Ему это как раз и надо: он может привезти из Москвы лишний аргумент против оппозиции, выступающей против размещения американских крылатых ракет.

Будучи на беседе, вижу, что наша с Ковалевым памятка, в которой мы старательно прописали уже изменившуюся к лучшему позицию, либо не прочитана, либо проигнорирована.

Между тем то, что говорит Громыко, служит ориентиром как для членов руководства, так и для чиновников: запись-то беседы широко рассылается.

История повторяется в апреле, когда приезжает министр иностранных дел Голландии ван ден Брук и ведет с Громыко ту беседу, о которой упоминается в первой части. Опять нами тщательно готовится памятка, опять Андрей Андреевич обходится без нее. Его жесткий подход оказывает услугу Ван ден Бруку, стороннику размещения и медвежью услугу голландской оппозиции, которая выступает резко против того, чтобы принять «Томагавки». А ведь к этому времени Горбачев настоял на введении моратория на дальнейшее размещение «Пионеров».

Адвокаты ВПК в МИДе были по-прежнему сильны. Иногда складывалось впечатление, что ВПК, чувствуя неминуемое сокращение притока денег из бюджета страны, старался урвать побольше. Утешение из другой сферы: Михаил Сергеевич распустил те комиссии Политбюро, которые возглавлял Громыко.

Достучались мы до Генерального, есть его поручение насчет ответа на зондаж голландцев по ракетам (см. первую часть!), готовим положительные подвижки. Тем не менее Корниенко (он работал в МИДе до апреля 1986 г.), вторя Громыко, заявляет голландскому послу, что нет оснований ожидать перемен в нашей позиции. Может быть, формально он прав, решение еще готовится, но фактически он предвосхищает его, подталкивая голландцев во вполне определенном направлении.

Когда посол уходит, завожу легкую дискуссию с Корниенко. Он говорит, что мыслить нужно военными категориями: у нас должно быть столько же вооружений, сколько на той стороне. Политические же плюсы в расчет брать не следует ввиду их неосязаемости.

Пытаюсь возразить: если считать ракету за ракету, баланс не сойдется никогда. К тому же постоянно будет сомнение, точно ли подсчитали. Да не у одних только США, а у НАТО в целом с ядерными Англией и Францией. Плюс еще Китай. Кто же это нам позволит быть сильнее или на равных с остальными ядерными державами? А слабее, по нашей концепции, мы быть не можем.

Корниенко ограничивается фразой о том, что если договариваться, то только напрямую с американцами. Беда, если поддадимся на пение западноевропейских сирен. На этом разговор заканчивает, так что мой довод, что американцы нами же возводятся в абсолютные арбитры, а Западная Европа, которую СС-20 волнуют в наибольшей степени, оттесняется на задний план, остается невысказанным.

Добавлю к теме: американоцентризм проявился и в том, что на десятилетие подписания в Хельсинки Заключительного акта поехал в начале августа 1985 г. наш замминистра, отвечающий за отношения с США. Лозунг дня – активизация европейского направления – с практическими делами стыкуется явно недостаточно. Те немногие позитивные крохи, что появляются, отдаются американцам. Они кладут их в карман и не шевелятся, чем, в свою очередь, оправдывают нашу жесткую позицию.

Но не дремлет и Горбачев. В июне мы развязываем пакет: вносим проект отдельного (не связанного с проблемами космоса и СНВ) соглашения о полной ликвидации РСД СССР и США в Европе. Высказана также готовность не увеличивать число своих РСД в Азии.

Так и идет, как на качелях. Пометил второго августа 1985 г.: «Черный день в отношениях с Георгием Марковичем: отбил все предложенные мною поправки к двум крупным бумагам по ракетам средней дальности – об английских и французских ядерных силах и о зондаже голландцев насчет снятия с боевого дежурства 48 наших ракет в обмен на их обещание не размещать 48 “Томагавков”».

Михаил Сергеевич, обеспокоенный тем, что военные программы продолжаются, назначает Секретарем ЦК по оборонным делам Л. Зайкова (вместо Гришина). Он возглавил так называемую «большую пятерку»: кроме него, там были авторитетные представители Министерства обороны, МИДа, КГБ, Совмина. Опираясь на межведомственную рабочую группу («малую пятерку»), большая стала готовить предложения по всем проблемам ограничения вооружений.

Тем самым начался демонтаж монополии военных на вопросы оборонной политики. Механизм для принятия коллективных решений стал действовать по принципу консенсуса. Участники совещаний рассказывали мне о царившей в рабочей группе атмосфере раскрепощенности, возможности высказывать свое мнение. Право голоса получили специалисты. Как итог, военные и директора предприятий, которые больше всех сопротивлялись сокращениям, стали занимать более конструктивную позицию. Горбачев и в этом отношении был верен себе: старался убедить, а «не ломать через колено». Отрицательной стороной являлась неизбежная потеря времени.

Первого ноября 1985 г. Нидерланды должны будут принять решение о размещении американских крылатых ракет. Голландцы явно не хотят этого и просят какими-то шагами с нашей стороны помочь им. Меня вызывает Шеварднадзе, который должен поставить вторую подпись под запиской в ЦК, уже подписанной в Международном отделе. В МИДе она завизирована Корниенко, что должно предопределить позицию нашего министра. Но он хочет выслушать и мое мнение. Ладно, говорю ему, не можем идти навстречу голландцам, так хотя бы не будем сейчас давать отрицательный ответ. Время до ноября еще есть, вдруг что-нибудь выгорит в более широком плане. Шеварднадзе слушает меня с кислой миной. Говорит вещи типа: «В вопросах безопасности последнее слово за военными, Георгий Маркович эти вопросы знает, он с ними в хорошем контакте и т.п.». Возможно, хитрил и со мной, ибо в конце разговора, когда я уже думал, что ничего не выйдет, Шеварднадзе сам предложил компромисс, причем даже лучше, чем мой. Но хотя удалось таким образом сделать записку менее жесткой, на тот момент возобладала линия Минобороны (и Г.М.): голландцам пошел очередной отказ.

«Историческая» запись 22 сентября 1985 г.: «Участвовал в обсуждении на самом верху. Созывая совещание, Горбачев назвал Александрову-Агентову несколько фамилий и добавил: “Ну, и кого там еще”. Андрей Михайлович внес в эту неопределенную категорию меня: “Зная Ваш вклад…” Полтора часа сильных впечатлений в кабинете Генсека, где был всего однажды, когда поразил нас с Блатовым Андропов своим “кто кого закопает”».

Снова дневниковая запись: «Хитер М.С., как бес. Политик, лидер прирожденный. Самородок. Знает много, схватывает быстро, говорит со вкусом и любуясь собой. Даже старый анекдот насчет “уклончивого ответа” – все, естественно, сказали, что не слышали его раньше, – рассказал действительно смешно. Реально видит вещи и у нас в стране, и в соцлагере, и на Западе. Похоже, представляет, какое тяжелое наследство ему досталось. Но рвется в бой с удовольствием и, по крайней мере, внешне без страха и сомнения. Показался даже слегка фанатичным, типа Петра I или Владимира Ильича. Несколько раз в общую беседу встревал и я, однажды по прямому знаку Анатолия Гавриловича: надо было поддержать его и Загладина против Ахромеева и Червова (Генштаб). Ковалев очень гордится своим положением человека, знающего повадки Генерального».

А обсуждался у Горбачева ключевой вопрос: сокращать или не сокращать «двадцатки», и если сокращать, то в каких объемах. Спор с Корниенко, начавшийся пару лет назад с направленной ему моей non-paper («небумага», так назывались соображения неформального порядка; руководство могло их вернуть, как если бы они не существовали), дискуссий и постоянных моих поражений, решился в кабинете Генерального в пользу такого сокращения наших ракет, которое далеко перекрыло и то, что я предлагал!

Сначала Михаил Сергеевич встретился со всей делегацией, уезжающей в Женеву на очередной раунд переговоров с американцами. Ахромеев, подстрекаемый Г.М., высказался с жестких позиций. Горбачев не стал ввязываться в дискуссию в таком широком составе, а, оставив нас шестерых, вновь поднял вопрос. Вернее, он поднялся сам собой и чуть ли не я его начал – с меня взятки гладки. Ахромеев еще раз горячо выступил против сокращения “Пионеров” под тем предлогом, что это показало бы нашу слабость. Но М.С. исключительно грамотно повернул дело, дав подходящее политическое обоснование и точное организационное оформление – записка за тремя подписями, Минобороны, МИДа и КГБ, т.е. наиболее заинтересованных ведомств. Прямо душа радовалась!

На следующий же день Политбюро приняло положительное решение по сокращению ракет. Один только Громыко начал было возражать, но быстро примкнул к общему фронту. Горбачев силен как политик тем, что и линию свою проводит, и внутреннее единство (пока) сохраняет. Гнет свое, но так, чтобы не было особенно обидно тем, кто раньше делал по-иному и фактически создал всю проблему. Комплектов пытался в последнюю минуту звонить Червову: “Что вы там келейно решаете”, но поезд уже ушел. Это при том, что раньше все действительно решалось келейно, в первую очередь, в вопросах вооружений.

Невидимая постороннему взгляду коллизия разыгралась в начале 1986 г. Страшно не хотелось Генштабу и ВПК пускать под нож современные «Пионеры», да и кому было их не жалко? Но как выходить из тупика? За грубые ошибки одних приходилось расплачиваться другим. Борьба, однако, шла до самого конца.

В дневнике 8 января записал: «На утро вчерашнего дня вроде удалось договориться с военными по основным параметрам предстоящего грандиозного шага по ракетам средней дальности. И вдруг неожиданный поворот. Вечером мидовских представителей опять вызывают в Генштаб – не наоборот, кстати, – и достают совершенно новый вариант: ликвидация всего ядерного оружия к новому тысячелетию и снятие всей конкретики. С этим, мол, вариантом Червов летал к Генсеку к месту его краткого отпуска и получил добро, а до этого год якобы работали. Дальше-больше: не дадим повторения 1960 г., не позволим себя раздевать, до сих пор не можем расхлебать одностороннего разоружения при Хрущеве. Ежели что, военные устроят драку наверху – за безопасность страны отвечают они».

Военные придумали отличный ход (думаю, авторство принадлежит Корниенко[73]) – программу «полной и повсеместной» ликвидации ядерного оружия к 2000 г. при том понимании, что будет достигнута договоренность о запрете на создание и размещение ударных космических вооружений. Предусматривались также прекращение любых ядерных испытаний и уничтожение других видов оружия массового уничтожения. Попробуй договориться обо всем этом, да еще с широким кругом участников. И пятнадцати лет не хватит.

Горбачеву идея понравилась, она была в духе его эффектных шагов на публику. Кроме того, его убедили – это было чистой правдой – что нам выгодна не только пропагандистская сторона: если дело дойдет до реализации, СССР с его мощным арсеналом обычных вооружений в накладе не останется.

Как же поменялась обстановка к сегодняшнему дню! Теперь мы уповаем именно на ядерное оружие, сильно отставая от американцев в современных видах обычных вооружений.

Горбачев тут же направил послание Рейгану. Американцы не знали, как реагировать: все как один высокие руководители считали рейгановскую идею безъядерного мира полной утопией, но не могли переубедить своего президента. А тут еще Горбачев подливает масла в огонь. В конце концов, они (как и мы) сделали упор на решение практических проблем.

Но в чем, выражаясь современным языком, была фишка? В том, что не к чему спешить с ракетами средней дальности, вырывать их из общего контекста. В программу было заложено, что они будут полностью уничтожены на первом этапе, т.е. в течение 5–8 лет. Вместе с сокращением вдвое ядерных вооружений СССР и США, достигающих территории друг друга.

Авторы программы неплохо знали историю советской дипломатии: мы долго выдвигали на передний план всеобщее и полное разоружение, предложение заведомо нереальное, но для широкой общественности привлекательное.

Еще процитирую дневник: «Ужесточение по всем линиям, включая готовившиеся предложения, общее ликование в стане ВПК. Маятник качнулся в другую сторону, недаром Корниенко провел воскресный день в Генштабе. (Мне о новой диспозиции объявил давний мидовский товарищ Олег Гриневский. Я ему ответил: Грин, не плачь, это не последний кач.) Старый прием: кастрировать и выдавать за прогресс. И как ведь сделали – послали сразу гонца к Генеральному. Но вроде Горбачев разгадал диверсию: его резолюция позволяет и в рамках этой туфты побороться за РСД. Кто будет бороться? Наш? Зайков? Ясно, что голыми руками ВПК не возьмешь. За свой карман каждый будет драться, особенно внушая себе и другим, что это общее благо. Во всяком случае, Шеварднадзе отложил зарубежный вояж. (Понятны теперь его слова на коллегии – не все было просто?) Возможно, Михаил Сергеевич переоценил свои силы, хвастался ведь почти прилюдно – скручу».

В длившемся почти месяц противоборстве победил все-таки Горбачев, хотя не без компромиссов. Остались и план – благое пожелание, и конкретные детали на первом этапе, включая СС-20. Последние дались с огромным трудом и только на самом финише и только благодаря лично Генеральному. Что творилось в МИДе! Сколько раз переделывали, сколько раз менялось то в ту, то в другую сторону. Привлекался и я с разных сторон, вызываемый то министром, то Корниенко, внеся-таки свою лепту.

Главное – результат. Это ликвидация РСД, как и было первоначально предложено Горбачевым. Компромисс привел к тому, что возникло некое чудище, сочетание миража с реальностью. Общественным мнением на Западе встречено, однако, хорошо.

В разговоре с Шеварднадзе по дурацкой привычке сказал то, что думаю: грандиозный план придуман для того, чтобы утопить РСД, серьезные люди будут улыбаться. Он: «Вы сказали об этом Корниенко?» – «Нет». «Значит, Ваши личные отношения с ним поставили выше, чем интересы дела». И это после того, как Корниенко открыто говорил: за идеи, которые проповедует Адамишин, надо увольнять из МИДа. Сегодня я бы, наверное, улыбнулся этому уроку морали, но тогда сильно переживал.

«Мои» голландцы тем временем подвели: приняли все-таки решение разместить на своей территории 48 крылатых ракет. Немало выслушал я едких слов за то, что предлагал сыграть на их долгом нежелании взять на себя эти обязательства. И как было не сыграть, если 4 миллиона голландцев поставили подписи под петициями, требующими не размещать ядерное оружие? А мы абсолютно ничего для них не сделали, хотя они предлагали различные варианты. Голландцы, однако, остались верны себе: полевое размещение американских ракет они отнесли на 1988 г. Эта затяжка дала им возможность выкрутиться, ибо наша договоренность с американцами о полной ликвидации ракет была достигнута на год раньше.

Несмотря на нажимно-прорывной настрой Генсека переговоры в Женеве по РСД никак не могли прийти к завершению. «Втянулись в варианты, – жаловался Горбачев, – безопасность считают арифметикой». Иногда мне казалось, что ведем переговоры не с американцами, а с самими собой: следовавшие от нас одно предложение за другим объяснялись главным образом тем, что удавалось в очередной раз убедить военных. Для внешнего же мира это могло выглядеть как цепь уступок.

При обсуждении на Политбюро 8 октября 1986 г. наших позиций к встрече с Рейганом в Рейкьявике (том самом заседании ПБ, где Громыко признал, что установка СС-20 была грубой ошибкой в нашей европейской политике) Горбачев настоял на нулевом варианте для Европы[74]. Это была единственная возможность убрать «Першинги» и крылатые ракеты, нацеленные на Союз прямой наводкой. Ради этого пошли на компромисс: не стали учитывать (записали пока, хотя было ясно, что это фактически навсегда) английские и французские ядерные силы (те, что упомянуты в «черном дне» отношений с Корниенко. Он не хотел выводить их из-под зачета), а также ядерные средства передового базирования США.

Инициатива по РСД воспроизводила в Европе нулевой вариант Рейгана. В США блефовали, будучи уверены, что СССР на это никогда не пойдет. Они стали отрабатывать назад от своего собственного нуля. Американский президент предложил промежуточную опцию, оставлявшую часть РСД обеих стран в Европе. Горбачев отбил: убирайте все американские ракеты средней дальности с европейской территории, оставляйте, так и быть, по 100 боеголовок на ракетах этого типа у себя в США (американцы имели в виду Аляску), а мы оставим у себя в азиатской части. На это американцы соглашались.

Глава советской делегации в Женеве, мой старый товарищ Виктор Карпов, раскритиковал этот вариант: мы что, хотим и в Азии двойного решения НАТО? В итоге ошибку брежневцев, предложенную сгоряча Горбачевым, мы не повторили.

Выведенные на чистую воду американцы никак не хотели отказываться от преимуществ, которые давали им «Першинги». Они предлагали оставить хотя бы по 33 ракеты, каждый на своей территории, хотели не уничтожать ракеты, а переоборудовать и т.д. В конечном счете удалось настоять на двух нулях: и в Европе, и в Азии.

Запись в дневнике от 26 ноября 1987 г.: «Нежданно-негаданно попал на исторический момент, ту встречу Шеварднадзе и Шульца в Женеве, когда были устранены последние проблемы по РСД. Оба министра впечатляют. “Папа” Шульц умен, образован, четко определяет проблему и четко излагает свою точку зрения. Наш тоже хорош – доброжелателен, раскован, хотя чуть меньше близок к существу, много, как мне показалось, “гарнира”. Но тоже есть свои плюсы – обволакивает, вынуждает в какой-то степени терять терпение, oriental style. Удивительно, как владеет предметом – по всем линиям.

Сравнение между двумя делегациями не в нашу пользу. Единственный плюс – мы малочисленнее, хотя нас тоже много. Американцы более целеустремленные, знают, чего хотят, и жестко добиваются. Нашим мешают ведомственные перегородки, военные неохотно делятся данными, хотя текстом, согласованным между МО и МИДом, по секретности нанесен сокрушительный удар.

Шеварднадзе взял с собой Ахромеева: патетично смотреть, как он искал решения, в некоторых случаях открыто страдая. Последнюю развязку они вдвоем вообще взяли на себя.

В конце Шульц предложил спуститься вниз и объявить журналистам, постоянно дежурившим у входа (на этот раз в американскую миссию), что the job has been done. Сделать это он благородно предложил нашему министру, тот высказался в своей слегка высокопарной манере. Шульц добавил деловитости, сказав: “Символично, что мы поднимаемся наверх и продолжаем работу над договором по СНВ”.

Был я в Женеве с интересной миссией: встретился негласно с саудовским принцем Бендером. Саудовцы запросили встречу на предмет повышения уровня отношений с СССР, мы имели с ними дипломатические отношения, но без обмена посольствами. Теперь они у нас есть.

Молодец Горбачев, что решил добивать РСД с Рейганом, ждать вновь избранного Буша – как многие советовали – была бы потеря и времени, и эффективности.

Подписание договора Рейганом[75]в декабре 1987 г., возможно, спасло его. Предположить это заставляет, как мы увидим, последующая политика Буша в отношении СССР.

Теперь ратифицируют ли американцы? Держу пари, что да. Еще один вопрос: могли бы мы добиться лучшего договора? Думаю, нет. Он как бы апогей компромисса».

Вступление договора в силу дало мощный реверс гонке вооружений. Впервые в истории предусматривалось не сокращение, а ликвидация целого вида ракетного оружия – советского и американского. Стороны обязались не только ликвидировать все свои развернутые и не развернутые ракеты средней и меньшей дальности (в общем диапазоне от 500 до 5500 км), но и не иметь таких ракет в будущем. Кроме самих ракет, ликвидации подлежали их пусковые установки, вспомогательные сооружения, объекты и оборудование, ракетные операционные базы. Стороны полностью и в установленные сроки выполнили свои обязательства. Советская сторона ликвидировала 1846 ракетных комплексов (889 ракет средней дальности: 654 РСД-10 «Пионер», 149 Р-12 и 6 Р-14, а также 80 крылатых ракет РК-55 «Рельеф» и для них – 587 ПУ; 957 ракет меньшей дальности: 718 ОТР-22 «Темп-С» и 239 ОТР-23 «Ока». Кроме того, были уничтожены 422 учебные ракеты и 49 учебных ПУ). Ракеты уничтожались взрывом на специальных полигонах или методом пуска. Последним способом были ликвидированы 74 «Пионера», причем все пуски прошли успешно, что лишний раз доказывало высокий уровень отечественных ракетных технологий. Американская сторона уничтожила 846 ракет. В СССР ракеты размещались на 117 объектах, у США – на 31 объекте. На ликвидацию ракет средней дальности отводилось три года, меньшей дальности – полтора года.

По договору уничтожались и ракеты меньшей дальности, так называемые оперативно-тактические. По мнению специалистов, наиболее «рисковые», так как предназначались для поля боя. Вероятность их применения была высока: во-первых, не существовало той многоступенчатой системы контроля за возможным пуском, которая действовала в случае со стратегическими ракетами; во-вторых, блокирующие устройства снимались с началом крупномасштабных военных действий. Приказ применить ракеты отдавался бы командирами на месте, и был риск, что они могли поспешить, чтобы опередить неприятеля. Иными словами, полевой командир мог начать атомную войну.

У нас внутри была дискуссия, каким образом под уничтожение попала ракета «Ока». Вроде по дальности полета она не подпадала под параметры договора. Потеряли, мол, хорошую ракету. Но ее ликвидация способствовала тому, что американцы не развернули свои «Лансы». Впоследствии у нас появился «Искандер», который точно не подпадает под запрет. Так что, говорят некоторые (не все) наши специалисты, имея в виду «Оку», ничего не пропало.

Мало кому известно, что на протяжении всей работы над договором «ястребы» в США постоянно совали палки в колеса. Шульц пишет, что он имел «больше проблем с американской делегацией в Женеве, чем с советской». Когда договор был готов, Рейгана отговаривали от его подписания. Американскую (как и советскую) сторону, атаковали и слева, и справа. Один из руководителей Пентагона даже подал в отставку. В числе противников договора были Никсон с Киссинджером. Американский президент, назвавший этот договор эталонным, не поддался. Отказ от «нуля» означал дезавуировать самого себя.

Сколько ругали лидеров перестройки за такой договор: это что же, мы должны сократить на тысячу ракет больше? Подобный упрек не удивителен: общественного мнения, которому была бы известна фактура, в стране не существовало (как и сейчас не существует). Очень немногие отдавали себе отчет в истинном соотношении сил между СССР и Западом, не говоря уже о том бедственном положении, в котором находился Союз. И уж совсем мало тех, кто был в курсе конкретных переговоров, кто помнил лейтмотив: «О чем говорить, менять ракеты на воздух?» Кто бы посчитал, какое время было упущено, сколько сил и средств потрачено впустую.

Один из тех, кто знал, – Андрей Михайлович Александров-Агентов, внешнеполитический помощник Брежнева в те годы, когда развертывались СС-20. Он подробно описывает эти события в своей книге и заключает: «Громыко оказался не на высоте…» и дальше: «до сих пор не могу простить этого (упущенной возможности договориться. – А.) Андрею Андреевичу»[76].

Все предыдущие годы абсолютный приоритет в вопросах контроля за договорами об ограничении вооружений советская сторона отдавала национальным техническим средствам. Заявлялось, что контроль не должен служить инструментом вмешательства во внутренние дела суверенных государств. Доступ на объекты контроля инспекторов считался абсолютно неприемлемым. На заключительном этапе выработки Договора РСМД в этом вопросе произошел прорыв: советская сторона признала возможность использования для контроля широкого спектра инспекций на местах, они действительно необходимы.

Опыт преодоления политических и военно-технических трудностей, возникших на пути сведения к нулю ядерных систем двух классов, весьма пригодился в будущем. Он продвинул вперед и подготовку Договора СНВ-1 (реальное сокращение ядерных арсеналов!), и заключение конвенции о запрещении химического оружия, и венские переговоры по обычным вооружениям. Договор сильно способствовал тому, что не был открыт (тогда!) новый этап в гонке вооружений, в том числе в космосе. Он ощутимо улучшил атмосферу в наших отношениях с американцами и с западными европейцами, особенно ФРГ: «Першинги»-то убирались с ее территории. Было ликвидировано опасное, лоб в лоб, противостояние. Для тесной Европы это имело особое значение.

На примере «Пионеров» прослеживается ряд принципиально новых установок, которые возобладали в перестройку:

– Советский Союз воевать не собирается, он против избыточных вооружений и готов сокращать их, в том числе в одностороннем порядке;

– безопасность страны должна обеспечиваться прежде всего политическими средствами при поддержании надлежащего оборонного потенциала;

– если и добиваться стратегического паритета, то именно стратегического, а не арифметического;

– главное не равенство, а разумная достаточность, чей подвид есть асимметричный ответ.

Это касалось и рейгановской СОИ. Горбачев потом признавался, что «задуманный нами ответ был страшный, просто ужасный. И потому все было уничтожено»[77].

Еще раз скажу: Договор по РСМД не только вывел из- под смертельногой угрозы наши центры управления ядерным оружием. Он открыл целую эпоху в процессе двустороннего контроля над ядерными вооружениями.

Для меня неподъемна задача проследить перипетии его дальнейшей печальной судьбы. В 2019 г. администрация Дональда Трампа, обвинив нас в нарушении Договора, в одностороннем порядке вышла из него. Россия, в том числе на уровне президента В.В. Путина, приложила большие усилия для того, чтобы сохранить Договор. Тщетно, его судьба, как и ряда других соглашений, печальна. Каток гонки вооружений стал набирать ход.

Очерк девятый

Афганистан: конец эпопеи

То, что с войной надо кончать, было ясно не только Михаилу Сергеевичу, но почти всему советскому руководству. Его засыпали, особенно с началом перестройки, письмами, главным вопросом в которых было: зачем это нам нужно и когда это кончится. Один генерал не побоялся своим именем подписать письмо, в котором признал: я не в состоянии объяснить бойцам, что такое «интернациональный долг» и кому мы должны его платить.

Семнадцатого октября 1985 г. Горбачев заявил на заседании Политбюро с полной определенностью и не встретив возражений: «С Кармалем или без Кармаля мы будем твердо проводить линию, которая должна в предельно короткий срок привести нас к уходу из Афганистана». Через месяц в ходе встречи в Женеве Горбачев сказал Рейгану: «Мы не собираемся оставаться в Афганистане». Не стоял вопрос, уходить или нет. Проблема была: как уходить.

В этом, наверное, причина того, что ушли мы окончательно только в 1989-м. Поясню некоторые обстоятельства, как я их вижу.

С 1983 г. была избрана новая стратегия: акцентированые военные действия. Они продолжались весь следующий год, и, придя к власти, Горбачев застал операцию в полном разгаре. Была задействована даже дальняя бомбардировочная авиация, базировавшаяся на аэродромах Советского Союза. На этом поприще, кстати, отличился Дудаев.

Возможно, на Михаила Сергеевича подействовали уговоры военных: дайте еще времени, и мы их дожмем.

Горбачев сделал мудрый ход: поставил командовать всеми боевыми действиями в Афганистане генерала армии В. Варенникова. В августе 1991 г. он примкнет к путчистам, но в 1979 г. Варенников поддерживал Огаркова, энергичного противника ввода войск. С его прибытием в Афганистан совпало и начало политики национального примирения, провозглашенной Наджибуллой.

Вскоре окончательно убедились, что на военную победу шансов нет никаких. Количество боевиков не уменьшалось, а росло. Набираясь опыта, они воевали все с большим умением, в то время как у нас постоянно менялся офицерский и рядовой состав. (Всего через Афганистан, по разным оценкам, прошло от 600 тысяч до миллиона наших людей.) Моджахеды объединили все афганские этносы, в том числе частично таджиков и узбеков, обосновавшихся в Афганистане; они сбежали туда в 1920-е годы, спасаясь от карательных отрядов Тухачевского. Моджахеды контролировали практически всю сельскую местность и многие города. Афганская армия, несмотря на все наши усилия, оставалась мало боеспособной. Записал в дневнике 14 апреля 1985 г.: «Воюют против нас 150 тысяч повстанцев и еще 150 тысяч проходят переподготовку и обучение (всего 11 групп мятежников, на одну из них приходится 40 процентов войск). Живая сила у них есть – 3 миллиона беженцев, есть и деньги, 0,5 миллиарда долларов дают одни США. А у нас – 110 тысяч наших и 40 тысяч афганская армия, которая дезертирует, бежит, уклоняется от призыва. Вот уж поистине капкан».

В апреле 1986 г. Рейган принял решение поставить моджахедам – в дополнение к уже имевшимся у них средствам борьбы с авиацией – оружие, гибельное для вертолетов и низко летящих самолетов, – «Стингеры». Пентагон возражал против поставок «Стингеров», опасаясь, что они могут попасть в руки террористов и задействованы против США (что и произошло впоследствии). «Продавило» ЦРУ, которое было главным американским ведомством, «курировавшим» войну. В сентябре они были применены впервые: пятью выстрелами сбили четыре наших вертолета. Отмечу, что американцы продолжали усиливать моджахедов, хотя Рейган уже знал от Горбачева, что мы не собираемся оставаться в Афганистане.

Не меньшую роль играли соображения невоенного порядка.

– Как объяснить советскому народу, что была совершена ошибка? Почему мы так долго оставались в Афганистане, а теперь уходим, ничего не добившись? За что боролись, во имя чего принесли такие жертвы?

– Нельзя сверхдержаве, да еще в условиях конфронтации, признать поражение (про себя-то мы это признавали), кто будет нам верить в «третьем мире»; наши союзники и подопечные в зонах региональных конфликтов откачнутся от СССР, считая, что он может оставить их, как «предал революцию» в Афганистане.

Была также распространена точка зрения, приверженцем которой являлся и Шеварднадзе, что мы не можем уйти, не укрепив режим в Кабуле, а на это требовалось время. Вернувшись после очередной поездки туда, министр уверял членов Политбюро, что «налицо стабилизация».

Наконец, мы вели переговоры с американцами на предмет прекращения ими помощи моджахедам. В конечном счете, добились скорее морально-политического результата: США вместе с СССР были гарантами афгано-пакистанских Женевских мирных соглашений, подписанных в апреле 1988 г. Вели они себя в афганском вопросе и после подписания весьма недружественно по отношению к СССР, за что впоследствии поплатились. Мало чего стоила подпись пакистанцев, они загодя знали, что будут лгать насчет своей поддержки моджахедов, как лгали все предыдущие годы. Но определенное сдерживающее воздействие соглашения все же оказали.

Ключевой вопрос, о который разбились догорбачевские попытки достичь урегулирования, – сроки вывода наших войск. Первое время и при Горбачеве они были завязаны на условия, заимствованные из прошлого. Это явствует из Политического доклада ЦК КПСС XXVII съезду КПСС 25 февраля 1986 г. Намерение было выражено там четко: «Мы хотели бы уже в самом близком будущем вернуть на родину советские войска, находящиеся в Афганистане по просьбе его правительства». Вместе с тем сроки поэтапного вывода были обусловлены достижением такого политического урегулирования, «которое обеспечит реальное прекращение и надежно гарантирует невозобновление вооруженного вмешательства извне во внутренние дела Демократической Республики Афганистан»[78]. Реально прекратить и надежно гарантировать было и нереально, и ненадежно. Ясно, что эта формула предназначалась для внешнего пользования.

Вывод войск по частям решением, естественно, не стал.

Со сроками Политбюро определилось только 13 ноября 1986 г. По стечению обстоятельств я в качестве замминистра докладывал на этом заседании Политбюро другой вопрос – о конфликте в Анголе. Ни один член Политбюро не возражал против предложения Горбачева «в один, максимум два года убраться оттуда, выводя войска по 50 процентов в год». Со своей стороны, Громыко признал, что был «допущен недоучет условий и всех других обстоятельств, когда дали согласие на военную поддержку Кармаля». В другой раз он высказался еще более решительно: «Это не наша война»[79]. Не один раз Громыко признавал ошибки, которые дорого обошлись стране, продолжая занимать высокие посты в руководстве.

Маршал Ахромеев, как бы в перекличку с событиями семилетней давности, заверил членов Политбюро, что после нашего ухода американские войска в Афганистан не войдут. А ведь именно опасения такого рода подтолкнули к решению в декабре 1979-го.

По Женевским соглашениям мы должны были начать вывод 15 мая 1988 г. Стотысячная армия покинула Афганистан в девятимесячный срок. Наши потери, по официальным данным, составили 14 500 убитыми и 53 700 ранеными.

Моджахеды, в общем, не препятствовали нашему уходу. Последний советский солдат – им был генерал Борис Громов – покинул Афганистан в феврале 1989 г. СССР прекратил свое существование в декабре 1991 г. Близость двух дат не только хронологическая.

Официальная оценка афганских событий была дана только на Втором съезде народных депутатов СССР в 1989 г. В его постановлении говорится, что решение о вводе советских войск в Афганистан заслуживает морального и политического осуждения. На съезде были названы имена тех, кто в нарушение Конституции приняли это решение: Брежнев, Устинов, Андропов и Громыко. Суслова незаслуженно забыли. Никто из них, включая Андрея Андреевича, последнего из четверых ушедшего в мир иной, об этом постановлении не узнал. Комитет по международным делам Верховного Совета СССР, которому было поручено проанализировать все имеющиеся данные, доложил съезду, что Верховный Совет и его Президиум вопрос о вводе войск в Афганистан не рассматривали. Политбюро даже не собиралось в полном составе для обсуждения этого вопроса и принятия по нему решения. Добавлю, что пленум ЦК и тот проштемпелевал постановление Политбюро лишь через шесть месяцев после его принятия. Иными словами, было проявлено полное пренебрежение и основополагающими советскими законами, и партийными нормами.

На этом вся ответственность тех, кто втянул страну в бессмысленную и тяжелую войну, окончилась. Да и кто помнит сейчас решение Съезда народных депутатов?

В качестве заместителя Шеварднадзе я некоторое время возглавлял рабочую группу по афганским делам, ведшую переговоры с американцами. Забыв о том содействии, которое мы оказали во времена их бегства из Вьетнама, они не спешили вернуть должок, настаивая на том, чтобы мы покинули Афганистан без всяких условий. Подтекст был таков: коль скоро вы хотите сохранить в Кабуле посаженное вами правительство, США продолжат оказывать поддержку моджахедам, «борцам за свободу». Открыто добавлялось – через Пакистан. Тем самым они выводили, кстати, на чистую воду своих пакистанских союзников. Рейган с Горбачевым договорились: мы уходим из Афганистана, они прекращают поддержку моджахедов. Рейган взял назад свое слово: «Пока Советы помогают Наджибулле, мы будем поддерживать его врагов».

Много спорил я с ними, показывая, что ими движет лишь идеологическое упрямство, ибо никакие их интересы не затронуты, мы твердо отстаивали наше право оказывать экономическую и военную помощь правительству Афганистана. (Она была прекращена только 1 января 1992 г. уже при Ельцине.)

Наджибулле оставили большое количество оружия из арсенала 40-й армии. Советская помощь и грамотная политика продлили жизнь его правительству. К общему удивлению, оставшись один на один с моджахедами, он продержался не три-четыре месяца, как предрекали ему не только враги, но и друзья, а три года.

ЦРУ, пишет Шульц, докладывало, что «Наджибулла падет, как только Советы назовут дату своего ухода». Добавлю, что Шульц вообще довольно негативно отзывается о работе ЦРУ: в том, что происходило в СССР, они ничего не поняли[80].

Особенно настаивал на продлении нашей поддержки Шеварднадзе, мотивируя и тем, что мы, он лично, дали слово Наджибулле. На меня произвел впечатление рассказ одного из близких к Э.А. людей, как они летали скрытно в Кабул, чтобы быть вместе с Наджибуллой в день его рождения. Вояж рискованный, ибо наших войск в Афганистане уже не было.

Впоследствии я не раз говорил американским коллегам: будь вы более настроены на сотрудничество с нами в афганском вопросе в конце 1980-х годов, возможно, Афганистан не попал бы в руки талибов, «Аль-Каида» не смогла бы укрепиться там настолько, чтобы устроить вам Nine eleven, 11 сентября 2001 г. Вооружая моджахедов, вы через десять лет получили Усаму бен Ладена. Того самого, через которого к афганцам поступила первая партия «Стингеров», бивших по нашим вертолетам. Вы вынуждены были выкупать это смертоносное оружие, чтобы оно не било по вам.

Ну, в холодную войну вы тоже нам подбрасывали «дохлых собак», обычно отвечали, не споря, американцы.

Как же тяжело даются уроки истории, и какие фортели она выкидывает. США и НАТО больше двенадцати лет воевали в Афганистане, терпя, как и мы, поражение. Россия им помогала: на этот раз интересы совпадали. А порожденный американцами Бен Ладен ими же и был убит.

Очерк десятый

Война на Юго-Западе Африки

Не один только Афганистан обескровливал страну. На март 1985 г. целый ряд других конфликтов подтачивали, кто больше, кто меньше, слабеющие силы Союза. Если иметь в виду масштаб вовлеченности, то во главе списка стояла Ангола.

Казалось бы, что мы забыли в саванне далекого Юго-Запада Африки? Между тем СССР уже десять лет по факту воевал в этих краях. Хорошо еще, что не участвуя непосредственно в боевых действиях, хотя случалось и такое. В наши обязанности входило поставлять боевую технику, перевозить за тысячи километров по морю и воздуху оружие и живую силу кубинцев, обучать регулярные войска и бойцов национально-освободительных движений, содержать военных советников. Людские потери не были значительными, по данным ветеранов ангольской войны, около 100 человек за почти двадцать лет. Урон мы несли финансовый, и немалый, так до конца не подсчитанный. Мы и на ангольской площадке, как теперь выражаются, «бодались» с американцами, что вряд ли шло нам на пользу. Договоренность с ними, как показали последующие события, оказалась более продуктивной.

Парадокс, вернее, несуразность, но попали мы в переплет вроде как не по своей воле.

Застарелый конфликт. Расскажу о развязывании анголо-намибийского узла подробнее, надеясь предметно показать, как менялась в перестройку наша политика. К тому же эта война, как жаловались мне ветераны, практически никогда не была освещена в советской печати, а сейчас и вовсе забыта.

А шла она в этом регионе много лет. Да не одна, а несколько войн, к тому же переплетенных между собой. В Анголе друг с другом воевали ангольцы, плюс к этому ангольцы и кубинцы с юаровцами, в Мозамбике – мозамбикцы. В ЮАР продолжались вооруженные выступления против апартеида. Шла борьба за независимость Намибии, последней колонии на Африканском континенте.

Империей зла – в данном случае подобное обличение вполне адекватно – выступала расистская ЮАР. Она сурово расправлялась с намибийскими повстанцами СВАПО, Народной организации Юго-Западной Африки. Ее основные базы находились в Анголе, и рейдовые войска ЮАР встречали отряды СВАПО далеко в глубине ангольской территории. Южноафриканцы открыто помогали мятежной ангольской группировке УНИТА, что позволяло ей выстоять в войне с войсками законного правительства Анголы.

ЮАР жестоко подавляла выступления Африканского национального конгресса (АНК), главной антиапартеидной силы. Его лагеря по большей части находились также в Анголе, но частично и в других государствах. По ним юаровцы периодически наносили болезненные удары, широко используя террористические методы.

На крайнем юге континента была сконцентрирована промышленная, финансовая и иная мощь, далеко превосходившая возможности всех остальных стран. Юаровцы имели собственную военную промышленность и даже негласно работали над созданием ядерного оружия. Ближе к концу апартеида режим признался, что имел шесть ядерных зарядов. Они были уничтожены в связи с присоединением ЮАР под нашим активным воздействием к Договору о нераспространении ядерного оружия, но тянули они с этим до последнего.

Кто привлек кого. На Западе до сих пор бытует версия, будто СССР распространил на Юг Африки глобальную конфронтацию, используя Кубу в качестве ударной силы. Вместе мы якобы заполнили вакуум, образовавшийся вследствие поспешного – в силу революции годом раньше – ухода Португалии. Португальцы первыми из европейцев пришли сюда, находились почти пятьсот лет, организовав, помимо прочего, прибыльную работорговлю, и последними покинули африканские колонии.

Покидая в январе 1975 г. Анголу, португальцы договорились о создании переходного правительства с тремя основными протагонистами. Это: МПЛА (Народное движение за освобождение Анголы), возглавляемое политиком и поэтом Агостиньо Нето и поддерживаемое Кубой и СССР; УНИТА (Национальный союз за полную независимость Анголы) во главе с Жонасом Савимби, опиравшийся на США и ЮАР; ФНЛА (Национальный фронт за освобождение Анголы), находившийся под покровительством Заира. Так что о вакууме говорить не приходится.

Советский Союз однозначно высказался в поддержку соглашений. Сорваны они были администрацией США, опасавшейся «марксистской» МПЛА и, как было впоследствии обнаружено комиссией Конгресса, сделавшей в своих тайных операциях ставку на УНИТА и ФНЛА.

Началась гражданская война. Вскоре в нее исподтишка вмешались – раньше нас! – США и подталкиваемая ими ЮАР. С севера в поход на Луанду пошел ФНЛА, в середине октября 1975 г. с юга в Анголу тихой сапой вторглась ЮАР. Ее целью было поставить у власти своего и американского «клиента» – Савимби. Находясь меж двух огней, МПЛА позвала на помощь кубинцев, с которыми давно дружила. Сначала это были военные инструкторы, потом регулярный кубинский контингент. Он появился в Анголе без нашего ведома, а тем более благословления. Известнейшие наши дипломаты Г. Корниенко и А. Добрынин в своих мемуарах рассказывают, что о переброске кубинских частей в Анголу, начавшейся в ноябре 1975 г., в МИДе, равно как и в Министерстве обороны и КГБ, узнали случайно. Много лет спустя Ф. Кастро признался, что он откликнулся на срочную просьбу А. Нето, не советуясь с советскими товарищами, ибо опасался, что его отговорят от направления войск в Анголу.

Поначалу Политбюро одобрило предложения МИДа СССР ни в коем случае не вовлекаться в военном отношении в гражданскую войну в Анголе. Но буквально через несколько дней в МИД пришла записка Международного отдела ЦК, заранее заручившегося подписями Гречко (МО) и Андропова (КГБ), в которой предлагалось удовлетворить просьбу МПЛА и поставить ей «небольшую» партию оружия. Не единичный пример параллелизма и несогласованности в работе.

Георгий Маркович Корниенко пишет в своей книге, что он пытался отговорить Громыко от подписания, но тот, «не желая конфликтовать со своими коллегами», подпись поставил[81]. Сказавши «а», сложно было этим ограничиться: скоро пошли в ход массированные поставки кубинцам и ангольцам советского оружия, потребовались корабли и самолеты (ИЛ-62 совершили более сотни рейсов) для переброски десятков тысяч полностью экипированных кубинских солдат. Валентин Варенников – он успел побывать и на этом театре военных действий – подтверждает в своих воспоминаниях, что материальное снабжение кубинских войск в Анголе, в том числе продовольствием, была наша забота. Все это в порядке исполнения «интернационального долга», т.е. бесплатно.

Впоследствии все больший вес приобретали резоны, диктуемые идеологической и геополитической конфронтацией с США. Отсюда стремление заполучить плацдармы также и в южной части Атлантического океана. Мы освоили заходы и базирование в Анголе за тысячи миль от наших берегов военных кораблей и подводных лодок. В Луанде размещался штаб оперативной эскадры ВМФ из 11 кораблей, часть из них охраняла наши рыболовецкие суда. Мало того, там приземлялись самолеты-разведчики, совершавшие облет Атлантики (Североморск– Гавана–Луанда и обратно).

Уже в октябре 1976 г. мы подписали с Анголой довольно обязывающий Договор о дружбе и сотрудничестве. Наша вовлеченность, а с ней и миллиардные затраты, росли.

Операция «Карлотта», как окрестили ее в Гаване, завершилась в пользу «пролетарского интернационализма»: верх одержала «наша» МПЛА при решающем вкладе кубинцев и советского оружия, включая ракетные установки. ЮАР и Савимби были остановлены в 150 милях к югу от столицы и повернуты вспять. К северу же от нее сравнительно легко были разгромлены заирцы и их ставленник ФНЛА, поначалу продвинувшиеся до предместий Луанды. Видя такой оборот, американский Конгресс заблокировал финансирование секретных операций по помощи ФНЛА и УНИТА, а президент Картер публично отрекся от ЮАР. Слишком свежи были в памяти джунгли Вьетнама, чтобы увязнуть в Анголе. Но правительство МПЛА американцы в отличие от других западных государств не признали. К марту 1976 г. 36 тысяч хорошо вооруженных кубинцев практически без боя вытеснили юаровцев.

Десять лет спустя, когда Фидель Кастро на месте устроил смотр своим все еще находящимся в Анголе войскам, их боевая мощь была впечатляющей: больше тысячи танков, плюс 200 бронемашин, 5 тысяч артиллерийских орудий, 70 зенитно-ракетных установок и 44 боевых самолета[82]. Кубинцы занимали укрепленную линию протяженностью в 700 километров в 250–300 км севернее границы с Намибией. Этот рубеж юаровцы не пересекали. Южнее линии «барражировали» немногочисленные ангольские бригады , юаровцы их «терзали» постоянно. Кубинцы имели указание вступать в военные действия только в случае прямого нападения. Их контингент ротировался, так что в общем счете через Анголу прошло более 300 тысяч человек. Ангольцы постоянно просили кубинцев помочь им в войне с УНИТА, но неизменно получали отказ: «Мы здесь для того, чтобы сдерживать ЮАР на юге и Заир на севере». Потери кубинцев за 15 лет «боевых» действий – практически их не было вплоть до финальной развязки – составили чуть больше двух тысяч человек. Кубинские советники находились на многих ключевых постах и в гражданских областях. Фидель увлеченно играл роль революционного деятеля мирового масштаба. Мы за всё платили, но не заказывали музыку, чему никак не могли поверить американцы.

Квинтэссенцией политики США была пресловутая увязка: выполнение Резолюции Совета Безопасности ООН № 435 о независимости Намибии, принятой еще в 1978 г., ставилось в зависимость от вывода из Анголы кубинских войск. Они там с самого начала были для американцев бельмом в глазу. В январе 1976 г., будучи в Москве, Киссинджер поднял вопрос об Анголе. Брежнев ответил: «Мы не имеем ничего общего с этой страной, не называйте при мне это слово». На прямой упрек в перевозке кубинских войск нашими самолетами Громыко ушел от ответа. Киссинджер предложил разменять уход юаровцев на эвакуацию кубинцев, на что Громыко сказал, что если ЮАР уйдет, мы среагируем. На том дело и кончилось. Киссинджер предупредил «со всей серьезностью», что «США никогда не согласятся на пребывание в Анголе кубинских войск»[83].

Американская находка оказалась удачной и для ЮАР: теперь вроде не режим апартеида нес ответственность за тупик с Намибией, а кубинцы. Западные страны получили предлог не вводить санкции против ЮАР.

Американцы постарались «приучить» к увязке сперва Анголу, а потом и Кубу. Действовали они в привычной для себя манере кнута и пряника. В Анголе даже в отсутствие официальных отношений успешно работали десятки американских компаний, включая такой гигант, как «Шеврон» в лице его «дочки» «Галф ойл». Нефтеносный район охраняли кубинцы.

Ангола повторяла путь многих стран, вышедших из-под колониального господства. Наша помощь была решающей в борьбе за независимость, но с ее обретением внимание переключалось на Запад с его экономикой и технологиями.

Если можно говорить о победе в Анголе, где поддержанный нами еще с 1960-х годов отряд национально-освободительного движения пришел к власти, то дальнейшее развитие победоносным назвать трудно. Ни национальный вопрос, ни социально-экономические проблемы МПЛА, с ее «марксистско-ленинской» программой, не разрешила. Страна страдала от коррупции и неумелого управления. Война с УНИТА шла беспрерывно. УНИТА опиралась на народность овимбунду, составляющую до 40 процентов 6,5-миллионного (тогда) населения Анголы. Две другие крупные народности – мбунду (1,3 миллиона человек), где наибольшим влиянием пользовалась МПЛА, и баконго (400 тысяч), служившая опорой ФНЛА (Заир).. Не будет преувеличением считать, что война носила во многом племенной характер, но Савимби уверял, что он борется с коммунизмом, а у наших союзников в чести были антиимпериалистические лозунги. Когда Савимби приходилось туго, вступалась ЮАР, до поры до времени тщательно маскируя свое вмешательство.

Контакты с американцами у ангольцев происходили регулярно (как и с юаровцами), но нас в их содержание не особенно посвящали. Не всегда мы были и в курсе того, о чем договаривались ангольцы с кубинцами. Из песни слов не выкинешь: отношения с некоторыми деятелями временами походили на двойную игру. В ходу была манера принимать решения, не советуясь с нами, а информируя задним числом.

Кстати, тут требовалась недюжинная выдержка, ибо американцы, стремясь поссорить нас с Кубой и Анголой, не раз подбрасывали «свежатину» типа того, что ангольцы просят их меньше информировать «Советы» о своих беседах с США. Помню, что пару раз я просто не докладывал руководству информацию о не совсем корректном поведении наших друзей: соответствующим образом раздутая, она сыграла бы на руку американцам. Но в целом взаимная лояльность в треугольнике СССР–Ангола–Куба соблюдалась.

Со времен Брежнева «третий мир» как своего рода резервный отряд социализма был в основном в ведении различных отделов ЦК КПСС, а также Министерства обороны и Генштаба, ответственных за поставки оружия и работу военных советников. МИД и не покушался на эту вотчину. Такой пример: делегация АНК впервые посетила наше внешнеполитическое ведомство в 1984 г. К этому времени анковцы уже два десятилетия ездили на Старую площадь, где размещался аппарат ЦК.

Громыко за двадцать восемь лет во главе министерства ни разу не посетил ни одну африканскую страну южнее Сахары.

Если из Луанды надо было срочно связаться с Москвой (за два года я побывал в ангольской столице раз десять), приходилось ехать в расположение военных. Посольство телефонной кодированной связи не имело.

Африкой я начал заниматься в мае 1986 г. после назначения замминистра и почти ее не знал. На счастье, африканисты в МИДе оказались увлеченными своим делом плюс помогали опытные ребята из ЦК. Континент этот, как и до сих пор, не входил в число наших внешнеполитических приоритетов[84]. В сочетании с общим кредитом доверия у лидеров перестройки это дало мне уникальную возможность всерьез повлиять на нашу политику на Юге Африки, как в плане ее разработки, так и применения на практике.

Первым делом оперативно сформированная ангольская «бригада» составила реестр советских интересов на Юге Африки.

1. Обретение независимости Намибией, конец апартеида в ЮАР есть благородные цели, которые стоят наших усилий, но не любой ценой.

2. Необходимо такое решение, которое привело бы к тройному результату: независимость Намибии; демонтаж апартеида в ЮАР мирными средствами; обеспечение законных интересов «нашего» правительства в Луанде.

3. Если удастся добиться ухода ЮАР из Анголы, а затем и из Намибии, отпадет необходимость в кубинском военном присутствии.

Даже в МИДе пришлось повозиться, чтобы коллегия одобрила такую схему, поскольку она сильно отличалась от той, по сути дела, идеологической концепции, что практиковалась много лет. Еще сложнее было получить добро ЦК. Идеологическая конфронтация все еще окрашивала внешнюю политику, особенно на тех участках, куда не скоро добирались перестроечные руки.

Теоретический посыл справедливо исходил из того, что корень зла на Юге Африки – режим апартеида. Дальше делался вывод, что, не покончив с ним, обстановку здесь капитальным образом не оздоровить, что тоже было в принципе правильно. Однако была у тезиса изнанка: сперва надо было уничтожить апартеид, после чего только и появлялась возможность решить все остальные проблемы, включая намибийскую. Кубинцы утверждали, что пока в ЮАР властвуют расисты и фашисты, они готовы защищать Анголу (и находиться там!) до полной победы над апартеидом.

Мы сместили акценты: требуется вычленить анголо-намибийский узел из клубка проблем на Юге Африки и именно на нем сосредоточить главные усилия.

Первые международные контакты произвели ошеломляющее впечатление: надежды на урегулирование никакой. Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Перес де Куэльяр: план ООН по Намибии, сформулированный до деталей, ЮАР не приняла и не примет. Хотя формально она согласна с Резолюцией № 435, но укрывается за американской увязкой насчет вывода кубинских войск, а ее нельзя даже обсуждать, ибо она отвергается ООН.

Тео-Бен Гурираб (в будущем намибийский министр иностранных дел): слишком большие интересы ЮАР завязаны на Намибию, чтобы ее отдать. Это передовой рубеж вооруженной защиты апартеида, здесь целая сеть военных баз, богатые минеральные ресурсы, включая уран, которые разрабатывают южноафриканские и западные компании. Белое население состоит в основном из африканеров, голосующих за правящую в ЮАР партию.

Первый раз в Луанду я приехал не откладывая, в июне 1986 г.

Сэм Нуйома, лидер СВАПО, будущий президент Намибии, при встрече с ним прочел мне краткую лекцию насчет того, что агрессивная политика Претории имеет целью приостановить революционный процесс, охвативший ЮАР и Намибию. Он долго не хотел называть возможные сроки обретения независимости своей страной. Затем на мое допытывание ответил так: «Четверть века мы уже боремся, половину пути, наверное, прошли». Намибия – так и хочется сказать, когда СССР взялся за гуж, – получила независимость через четыре года после этого разговора.

Главное, разумеется, встреча с президентом Анголы Жозе Эдуардо душ Сантушем, молодым, энергичным, подтянутым. «Уход кубинских войск из Анголы, говорит он мне, для руководства МПЛА совершенно неприемлем». Ничего себе, думаю, нам-то американцы говорят другое. Идея национального примирения – «американская выдумка». Эта тема тоже будет предметом будущих дискуссий. Но основное, что хотел услышать душ Сантуш от советского посланца, он услышал: полное удовлетворение ангольских просьб о поставках оружия, главным образом за счет кредитов, на моей памяти так и не возвращенных. Даже когда была договоренность об оплате наличными, наши контракты удовлетворялись в последнюю очередь, сначала платили капстранам, СССР-то – бескорыстный друг. И еще о военных поставках: бывало, что кубинцы говорили, что если мы их не увеличим, им придется покинуть Анголу[85].

Позже я навел справки в МИДе: все ангольские долги (речь шла о 6 миллиардах долларов) были в несколько приемов списаны. В 2006 г. вопрос был закрыт. Коллеги подмаргивали: кто-то сильно нагрел на этом руки.

Продолжаю обзор первых встреч.

Президент Замбии К.Д. Каунда: бессмысленно вступать в открытый бой с беспощадной военной махиной ЮАР, поэтому мирный путь, безусловно, предпочтительней. Но так просто американцы ЮАР не отдадут. Помимо прочего ей отводится важная роль в плане слежения за советским военным флотом. Непонятна упорная поддержка ими Савимби. «Иногда приходит в голову, что американцы хотят разделить Анголу на две части, как в свое время Корею». «Вооруженные акции АНК внутри ЮАР – булавочные уколы: из двух-трех тысяч бойцов, которые может наскрести АНК, лишь 500 действуют в стране». Несколько неожиданный, но, как я потом убедился, традиционный вывод: Советский Союз должен увеличить помощь прифронтовым государствам.

Министр иностранных дел Кубы Родриго Мальмиерка: отряды СВАПО – сила по африканским меркам немалая, 10 тысяч человек. Но вооруженная борьба к власти в Намибии СВАПО не приведет. Столь же трезво оценивал он соотношение сил между правительственными войсками и отрядами УНИТА во главе с Жонасом Савимби, «личностью, безусловно, незаурядной, хотя и со знаком минус».

Президент Зимбабве Роберт Мугабе: возможность достижения мирного решения невелика. Я задал ему свой любимый вопрос, когда можно рассчитывать на падение апартеида. Он ответил: «Не в ближайшие несколько лет». Мугабе президент до сих пор, намного пережив апартеид.

Анализ и прогнозы эти исходили из той международной обстановки, что имела место быть сорок последних лет. Перестройка в Советском Союзе кардинально меняла картину.

Были, разумеется, и ободряющие высказывания. Оливер Тамбо, президент Африканского национального конгресса: АНК не стремится разрушить экономику ЮАР, и у него нет планов строить в ЮАР социализм, это было бы утопией.

В июле того же 1986 г. министр направил меня в Вашингтон с группой мидовских экспертов для обмена мнениями по практически всем региональным проблемам – от Ближнего Востока до Афганистана и Азиатско-Тихоокеанской зоны. Первый мой контакт с госдепом США свелся к потоку взаимных обвинений, хотя и не без поиска точек соприкосновения. Здесь я затрагиваю только рассматриваемую тему.

Мой собеседник – заместитель госсекретаря США по политическим вопросам Майкл Армакост высказывался за вывод из Анголы и Намибии всех иностранных войск, т.е. и Кубы, и Южной Африки. Он уверял, что Ангола согласилась с такой постановкой вопроса.

Мы в ответ подчеркивали законность пребывания в Анголе кубинцев и незаконность юаровцев. Они должны были прекратить оккупацию Намибии еще до того, как кубинские войска появились в Анголе, и даже до того, как сама Ангола стала независимой.

Над госдеповцами довлела провозглашенная Рейганом доктрина борьбы с «советским империализмом». Она означала поддержку оружием моджахедов в Афганистане, унитовцев в Анголе, контрас в Никарагуа, мятежников в Эфиопии и т.д. В 1986–1987 гг. Савимби получил оружия на десятки миллионов долларов, включая знаменитые «Стингеры».

Играя роль посредника на переговорах, США одновременно являлись фактически участником гражданской войны в Анголе.

Мы выполнили просьбу душ Сантуша поспособствовать нормализации связей США с Анголой, ссылались на мнение экс-госсекретаря С. Вэнса, что отказ установить дипотношения есть ошибка; но, как говорится, no way. Предлог: МПЛА пришла к власти не путем выборов. На самом деле американцы не хотели просто так лишаться рычага давления на Луанду. Недавно они демонстративно приняли в Вашингтоне Савимби на уровне главы государства. Это мы тоже «воткнули» Армакосту.

Договорились практически только о том, чтобы не выпячивать конфликт на Юго-Западе Африки как предмет конфронтации между Востоком и Западом и не подливать масла в огонь. Не готовы пока американцы к серьезному разговору, решили мы, думают, что справятся без нас.

Опасался, что американцы будут для меня, европеиста, terra incognita, неизведанная страна. Оказалось, что разговаривать с ними сравнительно просто: они не утруждали себя дипломатическими ухищрениями, говорили прямым языком. Арсенал аргументов тоже не был велик. Какого бы региона мы ни касались, везде находились «жизненные интересы США». В конце концов, я попросил дать мне полный список американских интересов в мире, коего, разумеется, не получил.

Работа на тормозах. В ноябре 1986 г. Политбюро одобрило предложенную МИДом линию на политическое урегулирование. (То самое заседание, которое я упомянул, говоря об Афганистане.) Докладывая, опасался, честно скажу, что Горбачев может ее не поддержать. А он поддержал и в очень определенных выражениях. И тогда Ахромеев[86](что было, то было), которого мне убедить не удалось и он закончил тем, что даст бой на Политбюро, вскакивал и кричал: «Правильно!»

Через пару дней Горбачев подвел нас: беседуя с президентом АНК Тамбо, он с гордостью отметил, что мы не реагируем на то, как стучатся в наши двери юаровцы. Каждый шаг в этом направлении, сказал он, мы будем делать только после консультаций с АНК. Подобное «благородство» сильно осложняло повседневную работу. Мы не могли встречаться с юаровскими деятелями, тогда как сам Тамбо контактировал с американцами, включая Шульца. Кроме нас, все другие друзья АНК имели свободный доступ к юаровцам. Случай с ЮАР не единственный. Мы долго не шли на установление дипломатических отношений с Испанией, дожидаясь, пока умрет Франко. Такова была воля испанских коммунистов и, соответственно, Международного отдела ЦК.

Запомнилась первая встреча с Честером Крокером, замом госсекретаря США по африканским делам. Чет, как все его звали, был опытный волк. Он всю жизнь занимался Африкой, сперва по научной части, теперь по дипломатической, (вот она, рокировка!) плотно вел пять лет кряду анголо-намибийский конфликт.

Начал он лихо: потребовал, чтобы мы нажали на Кубу («она же у вас в кармане») на предмет представления ею графика вывода своих войск из Анголы. Подобная разведка боем, разумеется, не прошла. Как бы в зеркальном отражении я требовал того же от ЮАР. Получил небольшой плюсик: заверение Крокера, что ЮАР уйдет и из Анголы, и из Намибии, если кубинцы покинут Анголу. Выдвинуть другие условия ей позволено не будет. Но мы должны верить американцу на слово, а МИДу прямой разговор с ЮАР запрещен. Чет ехидствовал по этому поводу: пора бы вам встретиться с расистами. И еще мы с Владилленом Михайловичем Васевым, моим главным учителем и советчиком по Африке, заметили, что американцы, выражаясь по-современному, «разводят» кубинцев и ангольцев.

Вскоре это подтвердилось в беседе Шеварднадзе с Кастро. Кубинский лидер откровенно признавал, что ангольцам не терпится поскорее договориться с американцами. Больше всего он опасался, что они столкуются за его спиной.

Требовалось поломать сложившуюся схему, когда американцы единолично посредничают между Анголой и ЮАР, подключить к этим переговорам кубинцев. Американцы кочевряжились, требуя взамен каких-то уступок, но в несколько заходов Шеварднадзе удалось убедить Шульца. Уговаривали американцев и ангольцы, которых прессинговали кубинцы. Важным был, как увидим, и военный фактор.

Шульц придерживается другой версии: за место за переговорным столом кубинцы заплатили американцам согласием на вывод всех своих войск в согласованные сроки. Эта версия не стыкуется с фактами и их хронологией, но показывает стремление американцев (как и по многим другим направлениям) приписать исключительно себе заслугу в урегулировании конфликта на Юго-Западе Африки.

В итоге: первый успех – расплывчатые обмены мнениями получили четкий четырехсторонний формат – Ангола, Куба, ЮАР, США. Роль последних перестала быть руководящей. С мая 1988 г., по сути дела, началась настоящая переговорная работа, причем, подчеркиваю, при полноценном советском участии. Скажу, забегая вперед, что меньше чем через восемь месяцев были подготовлены и подписаны соглашения, положившие конец острому международному конфликту.

Сочетание политических и военных факторов. В сухой сезон 1987 г. душ Сантуш решил взять реванш за неудачу двумя годами раньше, позволившую Савимби серьезно увеличить контролируемую им территорию. Наступление на Мавингу, опорный пункт УНИТА, повели свыше 10 тысяч солдат правительственных войск (ФАПЛА) при поддержке 300–400 танков и БМП (мы строили ангольскую армию по своему образцу). Как свидетельствует наш главный военный советник генерал Гусев, он убедил душ Сантуша, сославшись на мнение советского Генштаба, что операция будет успешной.

Поначалу успех нам действительно сопутствовал, но Савимби вновь спасла ЮАР. Она бросила в бой, на этот раз открыто («отражая советскую агрессию»), беспрецедентные до той поры силы. Одна из ангольских бригад была разгромлена, остальные стали отступать к Куито-Куанавале. Этот небольшой городок, осажденный с декабря 1987 г. юаровцами и унитовцами, стал средоточием дальнейших событий. В первые недели до подхода кубинцев он держался усилиями ангольцев и наших военных советников: с недавних пор по приказу министра обороны СССР они были обязаны действовать в боевых порядках своих подопечных.

Савимби, приписывая победу себе, распространялся об эффективности поставленной ему американской техники, президент ЮАР Бота и с ним четыре министра принимали парад своих войск в глубине ангольской территории. Но, погнавшись за побитой ФАПЛА, юаровская армия ушла в саванну за сотни километров от своих баз, растянула коммуникации и оголила фланги. Возможно, слишком соблазнительным было намерение создать огромный, до четверти всей ангольской территории, «Савимбистан». Неспроста Каунда говорил о возможности разделения страны.

В беседе Горбачева с Кастро, приехавшим на празднование 70-й годовщины Октября, кубинский лидер просил Михаила Сергеевича передать Рейгану при встрече с ним, что при определенных условиях возможно такое решение, которое будет включать в себя вывод кубинских войск. Вернувшись на родину, Кастро пока что решил иное: дополнительно направить в Анголу свои лучшие военные части. Нас, как и в 1975 г., поставили перед свершившимся фактом, Луанду информировали еще позже, чем Москву. Тем не менее, выразив свое недовольство, мы выполнили «интернациональный (и финансовый) долг»: помогли в транспортировке, перебросили на Кубу вооружение, компенсирующее современные виды оружия, взятые с собой кубинцами в Анголу.

Как выразился Кастро, «наконец-то мы начнем здесь воевать»[87]. Кубинцы начали выходить из «туннелей», вырытых для защиты от авиации ЮАР вдоль той укреплинии, которую ранее не покидали.

Юаровцы и унитовцы оказались под угрозой обхода с фланга. Правда, они еще четыре месяца провели под Куито-Куанавале, время от времени совершая вылазки. В марте 1988 г. кубинцы крупными силами решительно пошли на юго-запад. Их подразделения, 40 тысяч человек плюс отряды ангольцев (7 тысяч бойцов) и СВАПО (2 тысячи бойцов), были оснащены нашим новейшим оружием, в том числе несколькими десятками МИГ-23с и СУ-22, штурмовыми вертолетами, сотнями танков. Решающим стало то, что кубинцы смогли подтянуть базы своей авиации, была налажена ПВО, также на основе советской ракетной техники. В итоге впервые «Миражи» утратили превосходство в воздухе, что всегда было козырной картой южноафриканцев.

Упомяну, что общая численность кубинского военного контингента в Анголе к августу 1988 г. составила 55 тысяч человек, в разы больше того, чем располагали юаровцы. Практически не встречая сопротивления, кубинцы вышли на оперативный простор и заняли позиции невдалеке от границы с Намибией. Никто из их противников не знал, где они остановятся.

Еще до этого по инициативе Советского Союза была единогласно принята Резолюция Совета Безопасности № 602, которая требовала немедленного, до середины декабря, ухода юаровских войск из Анголы. Даже американцы не решились проголосовать против, уж слишком вызывающим было поведение юаровцев в чужой стране. Невозможно было больше цепляться за заявления Савимби, что ЮАР не принимает участие в войне.

Под нашим воздействием (к этому приложил руку наш новый посол в Луанде Владимир Николаевич Казимиров) зазвучали совсем иные нотки в заявлениях душ Сантуша: военным путем внутренних проблем Анголы не решить, необходимо искать политическое урегулирование при реинтеграции унитовцев в общенациональный процесс.

Так и произошло, но только через пятнадцать лет. Ответственность за многолетнюю мучительную задержку полностью лежит на США, упорно и безрезультатно пытавшихся привести к власти Савимби.

ЮАР уходит из Анголы. Неизвестно, сколько бы еще упирались юаровские ультра, если бы не военное давление. Страх потерять жизни белых солдат постоянно висел над ними. Под конец стычка между юаровцами и кубинцами все-таки произошла. Потери с обеих сторон оказались минимальными, но на «большую войну» с учетом нарастающего обострения обстановки внутри страны и упрочения позиций АНК (войска могли потребоваться дома) ЮАР не решилась. Их страшило, что кубинцы получили, как представлялось юаровцам, «неограниченный доступ к софистицированному советскому оружию»[88]. Новый рубеж «обороны» ЮАР заняла с той стороны границы Намибии. Первоочередная цель была достигнута – из Анголы юаровцев к концу августа 1988 г. выдавили, а кубинцы остались.

В ходе военных операций или, скорее, их имитации мы вели себя осмотрительно. Кубинцы просили о поддержке самолетами с советскими экипажами. Москва на это не пошла.

Имелась давняя договоренность с Фиделем Кастро, что границу с Намибией кубинские части переходить не будут. В этом случае ЮАР была бы просто вынуждена реагировать, и так уже их Генштаб объявил о мобилизации 140 тысяч резервистов. Естественно, было условлено, что разглашать свои договоренности мы не станем. И американцы, и юаровцы, будучи в неведении, сильно нервничали. Временами я слегка издевался над Крокером, заявляя, что ангольцы в пределах своих национальных границ вольны делать все, что угодно. Что же касается кубинского продвижения, то оно осуществляется не для удобства ЮАР.

Возникает вопрос: почему США не предприняли никаких шагов, видя, что юаровцы терпят поражение? Выделю две причины. Сложность в открытую поддержать одиозный режим в ЮАР, особенно с учетом позиции так называемого «черного лобби» в Соединенных Штатах. И новый подход к проблеме Советского Союза, который позволял надеяться на политическое решение, включающее уход кубинцев после получения Намибии независимости. Тут они рассчитали верно. А вот на выручку Савимби, как мы увидим, США пришли без колебания. Они делали на него ставку и после того, как ни в Анголе, ни в независимой Намибии уже не было больше ни юаровцев, ни кубинцев. В этом отношении янки явно просчитались.

…Теперь требовалось конвертировать успех на поле боя в политические дивиденды. На этой стадии в бой вступил Шеварднадзе, ставший уделять больше внимания нашей работе «в поле». Он регулярно встречался с Шульцем, и с начала 1988 г. тематика Юга Африки стала в их обсуждениях постоянной. Уже через несколько месяцев были достигнуты основные составляющие компромисса.

Что касается нас, то мы пошли на то, чтобы принять за данность американскую увязку: независимость Намибии за вывод кубинских войск из Анголы. Такая связь не поддавалась международно-правовой логике, но ее принимали Ангола и Куба. Вопрос о сроках своего пребывания кубинцы с ангольцами обсуждали задолго до нас. Был момент, когда кубинские войска начали уходить, но довольно скоро вернулись, и последовало их наращивание.

В феврале 1982 г. Ангола и Куба в совместном заявлении допускали в случае предоставления независимости Намибии постепенный вывод кубинских войск, тем самым увязав между собой эти два действа. Добавлю, что за два месяца до этого мы довольно деликатно спросили у кубинцев, не признают ли они в какой-то форме увязку, и получили резкий отрицательный ответ (переговоры в Москве Х. Рискета с А. Громыко)[89].

Так что мы не подводили своих союзников. Вместе с тем согласие на увязку, которую не принимала ООН как организация и практически все ее участники, включая, по крайней мере на словах, западные государства, означало, что мы всерьез идем против течения. Не говорю уже о том, что в мае 1986 г. на высшем уровне (душ Сантуш и Горбачев) было подписано совместное советско-ангольское заявление, где отмечалось, что обе стороны «решительно отвергли попытку Претории увязать предоставление независимости Намибии с выводом из Анголы кубинских интернационалистов». Но мы руководствовались здравым смыслом. Без такой уступки дело не сдвинулось бы с мертвой точки.

Американцы же далеко отошли от своей первоначальной схемы урегулирования. Она предполагала на первом этапе полный вывод кубинских войск. На втором – переговоры ангольского правительства с Савимби. В случае их «положительного результата» (читай: приход последнего к власти или ее дележ) ЮАР должна была бы прекратить военную помощь УНИТА и «более серьезно отнестись к своим обязательствам по части независимости Намибии».

Понятно, что ни очередность этапов, ни расплывчатость формулировок, ни молчок насчет обязательств США не устраивали ни Анголу с Кубой, ни нас. Подчеркну важный момент: с самого начала мы заявили нашим друзьям – то, что будет приемлемо для вас, получит и наше согласие, дополнительных бонусов для себя мы не потребуем. Разумеется, в закрытых дву-и трехсторонних встречах свое мнение мы высказывали, но не давили на союзников, хотя один лишь вопрос о поставках оружия давал такую возможность. Нашу этичность друзья признали и устно, и письменно в последующих заявлениях и публикациях. То же и американцы. Но было высказано по крайней мере одно противоположное мнение (о нем ниже). Перед американцами же мы не отходили от той позиции, которую на данный момент занимали Ангола и Куба, что сильно раздражало Крокера.

После нескольких раундов довольно тяжелых переговоров, моих – с Крокером и Шеварднадзе – с Шульцем, американцы согласились с нашим планом. Основные блоки в нем были те же, что и в американской схеме, но последовательность их осуществления принципиально иная. А именно: сначала уход ЮАР из Анголы, затем начало выполнения Резолюции № 435 о независимости Намибии и только после этого вывод кубинских войск. (В конечном счете срок вывода был определен в 27 месяцев, ушли они даже раньше.) Все это должно было облегчить работу по прекращению гражданской войны в Анголе.

Рональд Рейган. Одна из важных встреч с американцами по анголо-намибийским делам состоялась в марте 1988 г. в Вашингтоне. Мне она запомнилась еще по одной причине: Рейган устроил ланч для Шеварднадзе, на который пригласили и меня.

Госдеповский чиновник вручил мне приглашение в последний момент, и от неожиданности я брякнул: «В это время у меня теннис». Протокольщик сухо среагировал: «Вам придется решать, куда идти». Через пару дней я пришел к нему же за разрешением выехать в Балтимор, откуда кружным путем добирался до Кубы. «Нельзя, – сказал госдеповец (еще действовала 25-мильная зона, ограничивавшая передвижение советских дипломатов), – но человеку, который колебался, сыграть ли ему в теннис или пойти на ланч к президенту Соединенных Штатов, отказать не могу».

До этого я видел американского президента мельком на переговорах с Горбачевым в Женеве, а в Белом доме рассмотрел как следует. И скажу без натяжки: обаятельная личность. Что характерно, совершенно не хотел говорить о делах. Предпочитал рассказывать анекдоты, причем блестяще. Скажем, спрашивает у своих – Джорджа Буша-старшего, в те годы вице-президента, Джорджа Шульца и других: «Историю с госпожой Миттеран я вам никогда не рассказывал?» – «Нет, сэр», – отвечают те, пряча глаза.

И идет остроумный рассказ, как стоял Рейган с женой французского президента, попивая аперитив перед обедом, как приглашали их к столу, а она все не шла, говоря что-то снизу вверх по-французски. Как, наконец, подскочил переводчик и объяснил, что г-жа Миттеран не может сдвинуться с места, ибо президентский ботинок пригвоздил к полу подол ее платья.

«Нехороший» Шеварднадзе все время переводил разговор на деловые темы. Когда стало невозможно уклоняться от настойчивых заходов, Шульц, крякнув, сказал: «Господин президент, в соответствии с Вашими указаниями мы заявили русским…» и дальше уже сам вел беседу. Рейгана это не смущало. Он временами удачно вставлял слово.

Фидель Кастро. После Вашингтона Шеварднадзе направил меня на Кубу и в Анголу информировать друзей о переговорах с американцами. В Гаване 28 марта 1988 г. меня принял Фидель Кастро. Встреча эта стала одной из самых впечатляющих в моей дипломатической жизни. Свои заметки привожу в том виде, в каком сделал по горячим следам, летя через полсвета из Кубы в Анголу. («Штатная» запись беседы с Кастро была направлена нашим посольством в Москву, и для меня, как и другие архивные материалы, закрыта.)

«Начал он меня слушать довольно рассеянно. Причина оказалось простой: не отошел от сиесты и временами позевывал. В зеленом костюме и каскетке, которую так и не снял, хотя потел под ней. Записывал, однако, постоянно то, что я ему “декламировал”, демонстративно не доставая из моей папки ни одной бумажки. Видит Бог, они там были в немалом количестве. Вопросы задавал вяло, но квалифицированно. Сразу по окончании моей информации заговорил об Анголе, и этот монолог продолжался четыре часа.

Впечатление, конечно, производит сильное: огромный, магнетические глаза, коричневые, как кофе, логичная, убеждающая речь с частыми апелляциями к здравому смыслу. Делал рот буквой “о”, оставляя его пару секунд в таком положении, как итальянцы или Громыко.

Вел себя Фидель удивительно живо: жестикулировал, вскакивал и ходил кругами (в первый раз я тоже пытался привстать, он сказал “сидите”), чертил схемы на бумаге и на карте. В конце я эту карту у него выпросил, а он на ней по собственной инициативе расписался (это сделал потом в Луанде и ангольский президент).

Не осталось сомнений: Ангола, а вернее, схватка с апартеидом – это дело его жизни. На этом он хочет войти в историю, кубинцы побили расистов.

(И вошел ведь!) Знает ангольские дела досконально, увлечен крайне, сам руководит даже сравнительно небольшими военными операциями. После долгих часов беседы – в конце он извинился, что не предложил кофе, сославшись на то, что время пролетело незаметно, – Фидель отправился еще на оперативное совещание по ангольским же делам. Как сказал мне наш посол А. Капто, оно длится долго и проходит каждый день, а то и дважды в сутки.

При всем моем пиетете к Кастро благоговейного трепета я не испытывал. Мне не нужно было оправдывать политику моей страны на Юго-Западе Африки, я не сомневался в ее правильности.

В одном месте:

Он: Юаровские военные обманывают президента Боту.

Я: А ваши всю правду говорят?

Фидель кинулся за шифровками, оперативными донесениями с надписями muy segreto, весьма подробно зачитывал.

Что в минусе? Чрезмерная уверенность в себе – юаровцы паникуют, не посмеют, блефуют и т.д. На это я пытался задавать наводящие вопросы: не оголяются ли север Анголы и центр, не выберет ли противник сам место для ответного удара, и прочее. Кастро: рассчитываем каждый шаг, заготовили варианты.

Особо гордится операцией в Куито-Куанавале. “У нас там неприступная оборона, ЮАР обломает себе зубы. Какие они дураки, атаковали нас еще 23 марта, когда мы уже с 17-го идем на юг, заходя к ним в тыл”».

В заключение рассказа о Кастро одна врезка. В советском МИДе существовала прекрасная практика взаимных поездок на отдых в братские страны. В 1984 г. мы побывали благодаря этому на Кубе. Страна-жемчужина, с богатой культурой, не зря испанцы старались триста лет. Кубинцы, если не считать общей для всех «латиносов» необязательности, произвели очень хорошее впечатление. Удивляло, что Фиделю Кастро удалось вырвать Кубу из цепких лап янки. Можно только представить себе, как они бесились.

Кроме великолепных пляжей Варадеро, добычливой подводной охоты, исторического Залива свиней, помнящего позорную американскую высадку, коктейлей «Мохито» и «Дайкири» в гаванских тавернах, любимых Хемингуэем, меня интересовало, насколько глубоко мы туда влезли. Порасспрашивал кучу местных жителей, наших и кубинцев, почитал материалы и попробовал прикинуть размеры нашей помощи. Точные цифры вряд ли кто подсчитывал, мне, во всяком случае, они не назывались. Получилось у меня что-то около 15 миллиардов рублей (тогдашних) за пятилетку, 3 миллиарда в год, или 300 рублей на каждого кубинца. Плюс кубинцы в Анголе, во многом на нашем содержании. Да и Никарагуа с Сальвадором, где кубинцы также активно действуют, тоже во что-то нам обходятся. Добавьте к этому несколько десятков тысяч военных и гражданских специалистов в Алжире, Ливии, Мозамбике, на Островах Зеленого Мыса, в Гвинее-Бисау, Гвинее, Сан-Томе и Принсипи, Танзании, Конго (Браззавиль), Буркина-Фасо, Бенине. За пределами Африки:

в Никарагуа, Ираке, Южном Йемене, во Вьетнаме, в Лаосе, Камбодже, Северной Корее. За годы холодной войны Куба отправила за рубеж войск больше, чем СССР.

В своем тогдашнем дневнике нашел запись: «За Фиделем придет Рауль, дальше неизвестно». Не пометил я, кто сделал этот сбывшийся прогноз, грамотный, должно быть, человек.

Вернувшись в Москву, поделился своими наблюдениями со Степаном Васильевичем Червоненко, который после посольских должностей заведовал отделом ЦК. Выслушал он меня внимательно, что-то помечая себе, потом вздохнул: «Мало что тут сделаешь. Но Андрею Андреевичу не рассказывайте, нарветесь на неприятности».

В декабре 2013 г. прочел сообщение телеграфных агентств: Россия списала 31,7 миллиарда долларов, или 90 процентов долга, который образовался у Кубы перед СССР. Кубе осталось оплатить 3,5 миллиарда долларов, она должна будет сделать это в течение десяти лет.

Сложности последних раундов. На волне военных успехов кубинцев, на фоне явно улучшающейся международной обстановки (подписаны Женевские соглашения по Афганистану!), веселее пошли переговоры Ангола– Куба–ЮАР при посредничестве США. Американцы уже семь лет (сначала самозванно) осуществляли эту функцию, ангольцы и кубинцы против нее не возражали, так что нам не было резона ее оспаривать. Себе мы уготовили скромную роль наблюдателя, позволявшую, однако, постоянно находиться на переговорах и в их кулуарах, иногда как бы над схваткой.

Несмотря на, казалось бы, достигнутое взаимопонимание на уровне министров, Крокер постоянно возвращался к теме, как он выражался, «гражданского согласия» в Анголе. Сама формула вопросов не вызывала, но в американской трактовке она означала продвижение на политическую авансцену Савимби. За независимость Намибии американцы фактически хотели получить двойную цену: уход кубинцев и власть в Луанде, что маскировалось как ее раздел. Мы думали (потом эти догадки подтвердились), что США были связаны с юаровцами обязательствами насчет Савимби. Для ЮАР иметь его первым номером в Луанде означало, помимо всего прочего, что из игры будет выведена СВАПО, а это позволит юаровцам согласиться на «честные» выборы в Намибии, на чем настаивали американцы. Не менее важно, что для американских правых террорист Савимби, живьем сжигавший, как стало потом известно, несогласных, являлся борцом за свободу и демократию, любимцем Рейгана.

Мы же исходили из того, что платформа национального примирения в Анголе должна быть выдвинута ангольским правительством, а не навязана ему нами или тем более американцами. Душ Сантуш не спешил, у него были свои резоны. Деликатно поторапливая его, мы главную задачу видели в том, чтобы отрегулировать внешние аспекты конфликта – добиться независимости Намибии, обеспечить вывод из Анголы всех иностранных войск, а уж это должно подвести к решению внутренних проблем самими ангольцами.

Кубинцы по-прежнему опасались, что Ангола и ЮАР напрямую договорятся между собой. И до кубинцев, и до нас доходили сведения, что в ЮАР не отказались от намерения обговорить с ангольцами некий статус-кво: кубинские войска оставались бы в Анголе, а ЮАР продолжала бы поддерживать УНИТА на ангольской территории и не уходила бы из Намибии. Был момент, когда кубинцы, опасаясь сепаратной договоренности между Преторией и Луандой, пригрозили, что они сами, причем быстро, выведут свои войска. Можно было понять и ангольцев: американцы добывали 90 процентов ангольской нефти, Крокер грозил санкциями, которых добивается Конгресс США, экономика находилась в кризисе, а войне с УНИТА не видно конца.

Требовалось отслеживать все компоненты в переговорном процессе, напоминающем слоеный пирог. В определенный момент южноафриканский министр обороны публично заявил: «Пусть договорятся напрямую между собой СССР и ЮАР». Мы, конечно, увидели провокационный характер такого заявления, направленного на то, чтобы остановить удачно шедшие многосторонние переговоры, и тут же ответили отказом.

После многочисленных проволочек вышло, наконец, решение ЦК, которое разрешало политические контакты с юаровцами. Вместе с тем на МИД накладывались серьезные ограничения: встречи должны быть негласные, инициатива может исходить только от ЮАР, каждый раз (!) требовалось согласование с друзьями, прежде всего с АНК.

Иначе как абсурдом это не назовешь. Американцы воздействовали на всех участников переговоров, те точно так же общались друг с другом. У нас же выпадало исключительно важное звено – ЮАР. Между тем необходимо было из первых рук узнать, пойдет ли она на урегулирование или в последний момент «соскочит с подножки». С другой стороны, нас уверяли, что без прямого разговора с «Советами» юаровцы на соглашение не согласятся. Позже в книге Крокера High Noon in Southern Africa я нашел документальное подтверждение этому. Не зря американцы просили нас встретиться с юаровцами. Они со своей бурской подозрительностью будут опасаться, что где-нибудь их обманут. Скажем, уйдут они из Намибии, а кубинцы под тем или иным предлогом останутся в Анголе.

Разговор с юаровцами. Контакт между советскими и юаровскими официальными представителями после 32-летнего перерыва возобновился 3 декабря 1988 г. в Браззавиле, столице Республики Конго, где проходил один из завершающих раундов переговоров.

Как и требовало цековское решение, попросили о встрече юаровцы (после того, как им был послан сигнал). Опять-таки в соответствии с резолюцией ЦК мы запросили у Центра разрешение на данную конкретную встречу и получили его вместе с директивами. Равным образом заранее договорились, что она будет негласной. «Мы не из трепливых», – ответили юаровцы на это наше пожелание. Но новость о встрече была слишком лакомой, чтобы не произошла юаровская утечка.

ЮАР представляли министр иностранных дел Рулоф Бота, «голубь» по тамошним понятиям (хотя «Пик», как чаще его называли, шло от прозвища «пингвин»), и министр обороны М. Малан – «ястреб». Нас тоже было двое – я и мой помощник и советчик Сергей Крылов, оба «голубя», но не без ястребиных наклонностей.

Общее впечатление от беседы, которое я доложил в Москву: политике ЮАР свойственно стремление выйти из тягостного для крупной, развитой страны положения изоляции и международного остракизма. Передал слова Бота: «Все в ЮАР, кроме крайне правых, понимают, что с апартеидом мы далеко не уйдем, и он уже совсем не тот, каким вы себе его представляете».

В ходе беседы мы пришли к общему выводу, что договоренность, контуры которой к этому времени вырисовались достаточно определенно, устраивает и Советский Союз, и ЮАР. Заглядывали и дальше: южноафриканцы сказали, что в комиссии по наблюдению за будущим соглашением хотели бы видеть не только США, но и СССР. Это был хороший ход с их стороны. Юаровцы позитивно реагировали на мой призыв не препятствовать СВАПО прийти к власти в Намибии мирным путем. Мы оба высказались за национальное примирение в Анголе и за мирный демонтаж апартеида в ЮАР. Не сошлись, разумеется, во взглядах насчет нашей помощи АНК.

Позже, когда контакты стали постоянными, юаровцы говорили мне, что, теряясь в догадках, зачем СССР тратит огромные деньги на Анголу и Мозамбик, они иногда приходили к выводу: эти две страны нужны СССР как форпосты для того, чтобы затем – с помощью АНК – захватить богатую ресурсами ЮАР.

Прояснение позиций между СССР и ЮАР способствовало тому, что на браззавильском раунде переговоров был достигнут прорыв: участники договорились, что с 1 апреля 1989 г. начнется выполнение Резолюции ООН № 435 (от 1978 г.!) о предоставлении независимости Намибии. Эта дата была выдержана. Условились также, что Ангола, Куба и ЮАР подпишут соглашение об урегулировании конфликта между ними, а Ангола и Куба – соглашение о полном выводе кубинских войск и его графике.

Президент Республики Конго Дени Сассу-Нгессо подчеркнул в беседе со мной: несмотря на все «контактные группы», несмотря на все многолетние усилия, американцам так и не удалось решить намибийский вопрос. Очень многим в Африке и не только в ней конфликт казался неразрешимым. «Так что мы всецело обязаны вам, внешне не заметной, но решающей роли Советского Союза». Это не было только дипломатической вежливостью.

В самом деле, тупиковая ситуация на Юго-Западе в условиях холодной войны не поддавалась, как показала десятилетняя практика, решению. За непосредственно воюющими сторонами там стояли – по разные стороны – США и СССР.

Если бы не перестройка, прекратившая конфронтацию с США (на какой-то момент, не будем забывать!) и давшая возможность совместно искать решение, устраивающее все стороны, Крокер мог еще долго биться над общим знаменателем позиций ЮАР, Анголы и Кубы; Нуйома годами ждать завершения второй половины пути к независимости, а Мандела и Клерк – присуждения Нобелевской премии мира; Кастро и дальше двигал бы революционный процесс, который никак не хотел двигаться, а Ангола продолжала бы страдать.

Джордж Шульц, говоря об урегулировании на Среднем Востоке, Юго-Западе Африки, в Юго-Восточной Азии и Центральной Америке, был прав, когда подчеркнул: «Ничего не было бы достигнуто, если бы не коренные перемены в отношениях между Соединенными Штатами и Советским Союзом»[90].

Последний барьер. После Браззавиля казалось, что дело сделано. Сложности, однако, не прекращались до самого последнего дня, вернее, ночи. В ноябре 1988 г. был избран с большим перевесом голосов новый американский президент Буш (на второй день он «дисквалифицировал» Шульца, назвав имя будущего госсекретаря, Бейкера), и в нашем лагере появились сомнения – не повременить ли с соглашениями. Было решено, и справедливо, ковать железо, пока горячо.

Подписание соглашений было назначено на 22 декабря 1988 г. в штаб-квартире ООН. Тем самым подчеркивалась роль Организации в урегулировании конфликта. Прилетаю в Нью-Йорк вечером 21-го. Сотрудники советского представительства передают просьбу кубинцев немедленно связаться с ними. Звоню, они мне говорят: «Компаньеро Адамишин, не могли бы Вы срочно приехать к нам, вопрос неотложный и не для телефонного разговора». Едем вместе с нашим представителем при ООН Александром Михайловичем Белоноговым. Нас встречают у входа в кубинское представительство при ООН, ведут в помещение без окон, наглухо закрытое, чтобы исключить подслушивание. За столом сидят почти все знакомые по многотрудной работе. Мальмиерка берет быка за рога: «Мы хотим через Вас предупредить советских товарищей, что завтра Куба не подпишет ни трехстороннее соглашение с Анголой и ЮАР, ни двустороннее соглашение с Анголой о выводе кубинских войск. В том виде, как они есть сейчас, договоренности неприемлемы для Кубы. Они содержат слишком большие уступки ЮАР и США». И дальше в том же духе.

С первой же произнесенной кубинцем фразы напряженно думаю, что делать. Отговориться, что передам сказанное в Москву? Серьезность предмета вроде бы это оправдывает. Но что это даст практически, ведь до подписания остается несколько часов. Министр уже в воздухе, летит сюда. Поглядываю на кубинских членов делегации. Выражение лиц соответствует моменту – мрачное и сосредоточенное. И лишь в глазах молодого парня, с которым установились почти дружеские отношения, промелькнул почти неуловимый сигнал – спокойнее.

Это подтверждает мои догадки, и я говорю: подписывать или не подписывать соглашения – суверенное право Кубы. В ходе переговоров мы постоянно исходили из того, что вы сами определяете, что вам подходит, что нет. Если считаете, что договоренности не отвечают кубинским интересам, не подписывайте. Уверен, что и в этом случае Советский Союз поддержит Кубу.

Мы, в самом деле, никогда не давили на кубинцев, я не знаю ни одного случая. Подход был всегда такой: что устроит Анголу с Кубой, устроит и нас. Тем более неприятно мне было прочитать несколько лет спустя высказывания Кастро: «Советские, озабоченные возможной реакцией США, оказывали на нас сильное давление с целью быстрого ухода (из Анголы. – А.). Высказав сильные возражения, мы были вынуждены уступить, по крайней мере частично, советским требованиям» (Гранма. 2 декабря 2005 г.).

Выдерживаю для пущей важности паузу и продолжаю: единственно, давайте прикинем, какие последствия будут от того, что Куба в последний момент откажется от подписания. И далее разворачиваю, насколько мне хватает красноречия, картину того, что произойдет завтра. После того как перечисляю все возможные отрицательные моменты и для кубинцев, и для нас – они видны невооруженным глазом – заканчиваю: сами решайте, что будете делать. Еще раз повторю: убежден, что Советский Союз, как всегда, будет на вашей стороне.

На этом разговор закончился. В машине по дороге к себе Саша Белоногов только и сказал: «Ну, ты даешь». По приезде в гостиницу советского представительства я все же заставил себя лечь спать, попросив разбудить, если проявятся кубинцы. Но ничего больше не случилось. Наутро первым делом спросил, поехал ли кубинский министр иностранных дел на подписание. Следившие за этим люди ответили: поехал.

То, что были среди кубинцев деятели, которые не хотели уходить из Анголы, очевидно. Но к вечеру накануне подписания принципиальное решение на этот счет не могло не быть принято. Так что вряд ли речь шла о намерении сорвать договоренности. Расчет, вероятно, делался на то, чтобы втянуть нас в ночной бой с американцами, попробовать получить какую-то уступку. Думали, что я начну уговаривать, втянусь в существо требований, предложу свои услуги для разговора с американцами и юаровцами. Когда эта затея не удалась, соглашения подписали, как и было запланировано. И тогда, и после я пытался осторожно выяснить, что это была за ночная мистификация. Кубинцы упорно воздерживались от разговора на данную тему.

Соглашения подписаны, что дальше? За два с половиной года, считая с того момента, когда Советский Союз всерьез, а главное, с перестроечных позиций занялся ситуацией на Юго-Западе Африки, конфликт был урегулирован. Выработаны международно-правовые документы, закрепившие достигнутые соглашения. СССР и США, как и другие постоянные члены Совета Безопасности ООН, стали их гарантами. Были созданы более благоприятные условия для решения внутренних проблем Анголы, Намибии и ЮАР.

Но договоренности, как бы хороши они ни были, существовали только на бумаге. Предстояла не менее сложная задача – обеспечить их выполнение.

Начали считать, во сколько обойдется Организации Объединенных Наций мирный переход к независимости Намибии. Сумма получалась значительная. Мы пытались по мере сил облегчить наше финансовое бремя. За нежелание нести неоправданные расходы нас обвинили в том, что в решающий момент СССР «поворачивается спиной к борцам за национальное освобождение, ко всему движению неприсоединения». Помню, что легко ранимый Шеварднадзе тяжело переживал эти упреки.

Доходило до того, что нас винили в несовершенстве Резолюции № 435, забывая, что Советский Союз в 1978 г. собирался наложить на нее вето и не стал делать этого только по просьбе африканцев. Когда же через десять лет ее стали применять на практике, нам же пеняли за перекосы. На той стороне в открытую кричали о предательстве: правые в ЮАР ставили в вину правительству уход из Намибии, фактически своей пятой провинции.

С января 1989 г. руководство АНК вынуждено было сворачивать свои базы и уходить из Анголы. В этом тоже обвинили нас, якобы пошедших на сговор с американцами. (Мне приводили африканскую поговорку: «Траве одинаково плохо, дерутся ли на ней слоны или занимаются любовью».) Но если и был сговор, то между Луандой и Преторией. Последняя в обмен за уход «анковцев» отделалась обещанием не помогать УНИТе. Мы предостерегали ангольцев, но своя рубашка оказалась им ближе.

Но самое неожиданное испытание нас ожидало в апреле 1989 г. За день до того, как должно было начаться выполнение решений о независимости Намибии, отряды СВАПО вошли из Анголы в северную часть страны.

Новость эта застала нас в Хараре, столице Зимбабве, откуда мы с Крыловым добрались на перекладных до Луанды. Узнаем, что для президента душ Сантуша это тоже полная неожиданность. Границу пересекло примерно полторы тысячи вооруженных бойцов. Видимо, СВАПО попыталось создать в Намибии свой полностью контролируемый плацдарм, кроме того, продемонстрировать, что именно вооруженная борьба привела страну к независимости. Части ЮАР, сосредоточенные было по условиям соглашения на военных базах, покинули их с прямого разрешения М. Ахтисаари, главного ответственного по линии ООН за Намибию (Генсек ООН его поддержал), и жестоко расправились со «сваповцами».

Как же так, спрашивали мы друг друга, ведь несколько дней назад мы говорили с Сэмом Нуйома. Он ни слова не обмолвился о готовящейся акции. Так ли поступают с союзником по общей борьбе, со страной, которая оказывала и оказывает не только политическую поддержку, но и немалую материальную помощь? Больше встречаться с Нуйома не довелось, так что наши вопросы остались при нас.

Не ожидаешь, какие сюрпризы преподнесет жизнь: в мае 2013 г. на приеме в итальянском посольстве в Москве я познакомился с послом Намибии. Стали вспоминать прошлое, посол был тогда в военных структурах СВАПО. Он прекрасно помнил эту вылазку – юаровцы положили более 300 лучших «сваповских» бойцов – и рассказал, что решение совершить ее принял лично Нуйома. Военное командование пыталось отговорить его, тогда он обратился напрямую к войскам. «А он для намибийцев был почти что бог». Я вспомнил: когда встречался с Нуйома, поражала его харизма. Было в ней что-то шаманское.

В драматических обстоятельствах оправдала себя предусмотрительность создания такого инструмента, как совместная комиссия по Юго-Западу Африки, участником которой являлся и Советский Союз. Срочно созвали ее внеочередное заседание, причем на территории Намибии, где бои быстро закончились, в том числе благодаря согласию Нуйома отвести своих бойцов обратно в Анголу.

В итоге двухдневных бдений соглашения были спасены, процесс урегулирования вернулся в нормальное русло. Было наглядно показано: если договоренности отвечают коренным интересам сторон, если есть подходящие механизмы для разрешения неизбежных конфликтных ситуаций, то испытание на прочность выдерживается. К настоящему времени – уже больше тридцати лет.

Африканский национальный конгресс (АНК). МИД подключился к плотной работе с АНК лишь с началом перестройки. До этого монополистом являлся Международный отдел ЦК. Но на основе моих трехлетних контактов с деятелями АНК могу засвидетельствовать: за годы сотрудничества сложились отношения подлинного товарищества. Их суть выразил О. Тамбо, когда публично охарактеризовал СССР как «искреннего, подлинного союзника АНК, не имеющего эгоистического интереса или желания установить сферу влияния».

Не могу не привести точку зрения потомственного африканиста, Геннадия Шубина: Оливер Тамбо был тем человеком, который больше всех сделал для того, чтобы рухнул апартеид. Он самоотверженно работал многие годы для достижения этой цели. Но случилось так, что все лавры достались Нельсону Манделе. С ним, личностью, безусловно, незаурядной, мы столкнемся на этих страницах. Тамбо умер в 1993 г.

Мы всегда шли навстречу друзьям. Иногда даже с перебором, если иметь в виду их фактический запрет на политические контакты с кем-либо в ЮАР, кроме них самих.

У нас была своя точка зрения на обстановку в ЮАР, но мы ее друзьям не навязывали, исходя из того, что Конгресс лучше нас знает ее и несет полную ответственность за свою политику. Так, лидеры перестройки были скептически настроены относительно того, что вооруженная борьба может привести к ликвидации апартеида в ЮАР. Тем не менее поставки оружия не прекращались до того момента, пока сам Конгресс не объявил о прекращении огня. При этом поставлялось так называемое «неразрушительное» оружие: то, которое наносило бы наименьший ущерб гражданскому населению.

На определенном этапе МИД логично предложил, чтобы СССР выступил посредником между Конгрессом и властями ЮАР: ведь никто из зарубежных партнеров, кроме, пожалуй, шведов, не был связан с АНК теснее, чем мы. Одновременно у нас складывались рабочие отношения с либеральной частью юаровской правящей верхушки. Но когда «аэнковцы» сказали, что юаровцы не хотят такого посредничества, мы больше не заговаривали об этом.

Подчеркну, что, по моим наблюдениям, советская помощь АНК строго использовалась по прямому назначению, к рукам ничего не прилипало.

Могу представить, как трудно было товарищам воспринять свертывание ельцинским правительством политической и материальной поддержки АНК. Или лишь в последний момент узнать о восстановлении Россией в феврале 1992 г. дипломатических отношений с ЮАР не без нарушения действовавших решений ООН. Нельсону Манделе, тогда еще лидеру АНК, сказал об этом, как о свершившемся факте, министр иностранных дел России А. Козырев, приехавший с визитом в Преторию. А уже четыре месяца спустя тогдашний президент ЮАР де Клерк был принят в Москве с государственным визитом. Такая спешка (мы сильно рассчитывали на крупные дивиденды от сотрудничества с властями ЮАР, особенно в алмазной области, но мало что получили) вряд ли могла понравиться друзьям.

Добавлю выдержку из моего дневника о встрече с Манделой в июле 1996 г. в бытность мою послом России в Лондоне.

«Был на мероприятиях в связи с визитом сюда президента ЮАР. Смотрел, как восторженно принимают его англичане, с каким почетом и блеском. А язвительные газеты опубликовали подборку высказываний, сделанных каких-то десять лет назад. Тэтчер тогда говорила: тот, кто думает, что АНК будет править страной, живет в бредовом мире, другие кричали, что Манделу надо повесить. Очень быстро англичане переквалифицировались. Видимо, помня о моем африканском прошлом, посадили меня напротив Манделы. И хотя беседа в присутствии англичан была по необходимости скорее светской, Мандела произвел на меня очень благоприятное впечатление».

А до России Мандела добрался только в 1999 г., к концу своего президентства: то российское правительство откладывало визит, то не ехал обиженный Мандела. Капитал, накопленный за десятилетия отношений с АНК, был за несколько месяцев пущен по ветру. Потом пришлось восстанавливать.

Эфиопия. В африканской политике СССР в период перестройки была нетолько успешная развязка в Анголе, но и неудачная в Эфиопии.

По возвращении в апреле 1988 г. из поездки по трем враждующим африканским государствам – Эфиопии, Судану и Сомали – я с полной откровенностью рассказал Шеварднадзе, насколько плоха ситуация у эфиопского лидера Менгисту и насколько бесперспективна там наша политика. Министр спросил: «Сможете повторить это на комиссии Политбюро по Эфиопии»? На заседании комиссии я еще сгустил краски. Председательствовавший Александр Николаевич Яковлев и некоторые другие члены комиссии поддержали предложения, изложенные мною с одобрения министра. К Эфиопии предлагалось применить ангольский вариант: не уповать на то, что правительство Менгисту одержит военную победу, подвигнуть его, если понадобится, решительными мерами, на мирное урегулирование, включая, возможно, широкую автономию Эритрее. От этого Менгисту упорно отказывался, уверяя, что вот-вот побьет своих внутренних и внешних врагов, дайте лишь еще кредитов на закупку оружия и сделайте так, чтобы Судан и Сомали сепаратистам не помогали. Мне он говорил со слезами на глазах: «Мы продадим последнюю рубашку, но то, что вы нам дали, вернем». Как бы не так. Военные, присутствовавшие на комиссии, слово не взяли, но выражали неодобрение возгласами с мест, типа: продаем эфиопскую революцию. Открыто против выступил только Корниенко, в то время уже работавший на высокой должности в ЦК. На этот раз его, однако, не послушали. Вечером того же дня Яковлев позвонил мне: «Хорошо, что не говорил обтекаемыми словами, резал правду-матку, иначе нам из этой дыры не вылезти».

Самое смешное, что ни к чему это не привело. Записка в ЦК, которую МИД подготовил по указанию комиссии, пролежав там какое-то время, была возвращена обратно. Недаром Корниенко был против. Коррективы в нашу политику на Африканском Роге так и не внесли. Никто не объяснил, почему решение не вышло. Попытки выяснить к успеху не привели. Кончилось все это в мае 1991 г. нашим тяжелым фиаско. Менгисту потерпел сокрушительное поражение. Бросив всех, он спасся бегством на самолете к своему другу Мугабе, где живет теперь в укрепленном особняке, окруженный усиленной охраной – на себя деньги нашлись. Спешно должны были эвакуироваться и сотни наших людей, военных и гражданских. Пропали все деньги, вложенные в Эфиопию, что-то около 6 миллиардов долларов. Не знаю, было ли с кого-либо спрошено за такой провал.

Наш посол в Эфиопии Валерий Иванович Уткин, который служил тогда в качестве второго секретаря, рассказал мне некоторые подробности.

Эритрейцы вошли в Аддис-Абебу через неделю после позорного бегства Менгисту. К этому времени почти все наши граждане были эвакуированы, сначала рейсами Аэрофлота, потом военными самолетами. Три последних не смогли взлететь, ибо повстанцы, приблизившиеся к городу, предупредили, что будут их сбивать. Вылет они разрешили уже в своем присутствии, после долгих и унизительных проверок. Но других неприятностей не было. Эритрейцы, вообще, вели себя прилично, по периметру здания посольства поставили охрану. Советских геологов, которых не успели привезти в Аддис-Абебу, пришлось потом выкупать.

Добавлю от себя, что американцы тоже не предвидели столь стремительный коллапс «социалистического» режима. Они пытались достигнуть того, чего должны были бы добиваться мы, – политического урегулирования. На май 1991 г. американцы наметили в Лондоне первую встречу враждующих сторон. В те же дни пала Аддис-Абеба.

А вот предусмотрительные кубинцы годом раньше ушли из Эфиопии.

Эволюция событий на Юге Африки. Можно смело утверждать, что в отличие от многих других международных договоренностей соглашения, подписанные в декабре 1988 г. в Нью-Йорке, на длинной дистанции уцелели. Но их воздействие на основных действующих лиц было, разумеется, разным.

Что касается СССР, то мы еще около трех лет поставляли правительству Анголы боевое оружие. Затем по взаимной договоренности Россия и США перестали снабжать вооружением «свои» враждующие стороны. После некоторого перерыва мы с санкции ООН возобновили военные поставки, но уже на коммерческой основе. Не стало «черной дыры», в которую вбухивались миллионы, включая патрулирование ВМФ у берегов Анголы и базирование самолетов. Это стало ненужным после окончания конфронтации с США. (Точнее, ослабление конфронтации либо некий перерыв.) Правда, военные жаловались мне, что не стало полигона для обкатки наших советников, их через Анголу прошло около одиннадцати тысяч.

Приведу тезис, противоположный моему: правильно сделали, что влезли вслед за кубинцами в ангольскую войну. Это предотвратило приход к власти ставленника расистской ЮАР, поставило барьер ее гегемонии в регионе. Но, отвечаю я, принимая решение о нашей вовлеченности, мы вряд ли планировали такой результат, как затяжную войну за 7 тысяч километров от границ СССР. Расчет на скорую победу или хотя бы успех в обозримом будущем был не реален. В МИДе это видели, предложив и получив согласие ЦК не втягиваться в военном отношении. К сожалению, Громыко позволил переиграть эту позицию. Выход из десятилетнего тупика вплоть до смены власти в Кремле, как и в случае с Афганистаном, не нашли. Потребовалась крутая смена политики, чтобы выправить положение, добиться отступления ЮАР из Анголы и Намибии и ускорения ухода со сцены апартеида. В первую очередь, это актив перестройки.

США, в общем-то, достигли цели, которую поставил Рейган: размен независимости Намибии на уход кубинцев. Промахнулись они в попытках сменить правительство в Луанде, дружественное Советскому Союзу и Кубе. Мы не позволили этого. Крупным просчетом американцев была их безответственная и догматическая поддержка Савимби.

Кубе, думаю, возвращение в национальные границы принесло в долгосрочном плане больше плюсов, чем минусов. Но судить об этом, конечно, самим кубинцам.

Наибольший позитив прекращение войны дало Намибии.

Там после кровопролитной стычки весной 1989 г. обстановка успокоилась. К выборам в Учредительное собрание, состоявшимся в ноябре того же года, в страну вернулось около 40 тысяч беженцев, в подавляющей массе сторонников СВАПО. Мы помогали их транспортировке. На выборах СВАПО добилась убедительной победы. Юаровцы сдержали слово, данное мне в Браззавиле: насильственно мешать приходу СВАПО к власти они не стали. Знали, что в конечном счете найдут с ними общий языке.

Двадцать первого марта 1990 г. в столице страны Виндхуке был поднят намибийский флаг, а не красный, чем многие годы пугали юаровцы. Сэм Нуйома был единогласно избран парламентом первым президентом молодой страны.

На торжественную церемонию провозглашения независимости Намибии Шеварднадзе поехал без меня, я был переброшен на германские дела. Так что в отличие от практически всех основных участников заключительный триумф я не увидел. В перестройку, кстати сказать, не было принято раздавать чины и награды. Все, чего мы удостоились, это слова министра: «Всю операцию провели тонко и достойно». Сильно меня подбодрил уже в Лондоне в 1996 г. английский журналист Тони Робинсон, с которым мы подружились в Африке: «Вы были одним из тех, кто способствовал переменам в этом районе мира, а это такие перемены, которые затронули судьбы миллионов людей».

Следствием развязывания анголо-намибийского узла явился довольно быстрый мирный переход ЮАР на «антиапартеидные рельсы». Уже в 1990 г. правительство буров сняло запрет с АНК (и компартии), освободило их лидеров, начались переговоры о политическом урегулировании. Не взорвалась страна, не была отброшена назад, как это случилось со многими другими на Африканском континенте. АНК с 1994 г. находится у власти, победив на первых в истории страны демократических выборах.

Довелось мне слышать от людей, переживающих из-за сложной и напряженной обстановки в ЮАР сегодня: рано допустили АНК к власти, не созрели они для управления страной, что периодически и доказывают. А Россия этому помогла. Отвечаю в таком случае: Россия, вместе с другими государствами, обеспечила несиловое решение смены режима в ЮАР. Первоочередной задачей было не допустить там гражданской войны, в которую могли быть вовлечены другие государства. Эту задачу решили. То, что произошло дальше, не на нашей совести. Виноваты по большей части те, кто насаждал и поддерживал апартеид долгие годы.

Меньше других повезло Анголе. Не случайно Крокер наотрез отказывался вести разговор с ангольцами насчет прекращения помощи УНИТА. С нами он эту тему обходить не мог, но наши доводы на него не действовали. Президент США Джордж Буш, едва придя к власти, публично заявил в январе 1989 г., что Савимби будут давать по 50–60 миллионов долларов в год, столько, сколько УНИТА получала от Рейгана.

Под давлением американцев правительство Анголы наладило контакты с Савимби, и в июне 1989 г. в небольшом заирском городке Гбадолите произошла его «историческая встреча» с душ Сантушем. В присутствии лидеров двадцати африканских государств и главного посредника, президента Заира Мобуту Сесе Секо они пожали друг другу руку и объявили о прекращении огня. Уже через несколько дней Савимби нарушил перемирие.

На предательство Савимби Луанда отвечает новым, как было объявлено, последним наступлением. Из Куито-Куанавале войска вновь идут на юго-восток знакомым маршрутом. Вооружение и советники все еще советские, в том числе взятые на службу душ Сантушем. Хотя ЮАР, уходя, оставила унитовцам большие запасы оружия и снаряжения, непосредственной боевой поддержки она уже не оказывает. В феврале 1990 г. пала, наконец, Мавинга, чего ангольское руководство и наши военные советники добивались несколько лет. Положение Савимби становится отчаянным. На помощь приходят США, организовывая воздушный мост для переброски оружия и даже топлива. Верный своей повстанческой тактике, Савимби переносит огонь по тылам, включая столицу. Через тройку месяцев ситуация опять в кровавом тупике.

Мы не переставали подталкивать политическое урегулирование. К декабрю 1990-го относится договоренность Шеварднадзе и госсекретаря США Бейкера о «перекрестных» встречах: первого – с Савимби, второго – с душ Сантушем.

Вскоре начинается новый раунд переговоров между правительством и УНИТА, на этот раз при более серьезном посреднике – португальце Жозе Мануэл Баррозу, моим давним знакомым по ангольским делам. (С 2004 по 2014 г. – председатель Исполнительной комиссии Европейского союза.) Они проходят под неусыпным вниманием СССР и США и успешно завершаются в мае 1991 г. Теперь уже мир должен быть прочным. В сентябре Савимби «победно» возвращается в Луанду. Осуществляется давняя идея-фикс американцев: через год должны состояться выборы.

За год, однако, Савимби теряет многое из своего ореола. На выборах он получает 40 процентов голосов против почти 50 процентов душ Сантуша. ООН и американцы считают результаты, в общем, справедливыми. Мы тем более. Но Савимби, не признав поражения, возобновляет враждебные действия. Не раздел власти его интересовал, как уверяли нас американцы, а вся власть. (Любопытно, как надувал ловкий Савимби американцев. В июле 1988 г. он говорил им, что является единственным человеком, который может сделать душ Сантуша «настоящим президентом». Последний обошелся без этих услуг: он президент Анголы с 1979-го (после смерти в Москве А. Нето) по настоящее время, т.е. до 2024 г.!) Душ Сантуш заявляет, что больше никогда не поверит Савимби. Но уже в 1994 г. его вновь склонят к компромиссу с ним, и вновь унитовский лидер его предаст.

В США тем временем происходит смена хозяина Белого дома. Демократ Клинтон менее снисходителен к Савимби, чем республиканцы Рейган и Буш. Устанавливаются, наконец, дипломатические отношения между Луандой и Вашингтоном. Через какое-то время США меняют политику на 180 градусов, что подчеркивает полную абсурдность и безрезультативность предыдущей, стоившей много горя ангольцам. Американцы прекращают поддерживать Савимби, помогают, в том числе разведданными, ставшему после выборов «легитимным» душ Сантушу. Гражданская война в Анголе, то затухая, то разгораясь, продолжается до 2002 г. Она заканчивается лишь со смертью Савимби – он был убит в перестрелке с правительственными войсками – и сдачей в плен солдат УНИТА. Через несколько дней президент США принимает в Белом доме душ Сантуша.

Акция на Юго-Западе Африки оказалась одним из последних дипломатических успехов Советского Союза. (Раз уж нас втянули, надо было его добиваться.) Радикальное оздоровление обстановки в этом регионе можно поставить в один ряд с аналогичными событиями в Афганистане, Кампучии, Никарагуа, с прекращением войны между Ираном и Ираком. Плодотворными были годы перестройки для урегулирования региональных конфликтов. И всего-то потребовалось – прислушаться к здравому смыслу, а главное, к подлинным интересам страны. Вряд ли они в том, чтобы распространять социализм по белу свету и зацикливаться на глобальном соперничестве с США.

В 2024 г., отрезанный от закрытых источников информации, не решаюсь говорить о том, как выглядит ситуация в регионе, о котором шла речь выше. Желающих что-то прояснить с полным основанием приглашаю ознакомиться с публикациями Института Африки РАН. Там, как и в мое время, трудятся хорошие специалисты, в том числе прекрасный знаток Юга и не только Юга Африки Владимир Георгиевич Шубин, которого я не раз здесь цитировал.

Очерк одиннадцатый

Права человека – от камня преткновения к сотрудничеству

Лидеры перестройки поначалу настороженно относились к международным повесткам дня, где затрагивались права человека. Очень уж негативная аура образовалась вокруг них в прошлом. Подходы, канонический советский и западный в его пропагандистском измерении, почти не имели точек соприкосновения.

Считалось само собой разумеющимся, что по части прав человека СССР на голову выше буржуазных стран в силу самого социалистического строя. Экономические и социальные права трудящихся считались обеспеченными раз и навсегда. По ряду параметров социальной сферы, прежде всего, образованию, здравоохранению, праву на труд и отдых мы, наверное, были действительно впереди, хотя серьезных сопоставлений не делалось. Иногда нас упрекали в том, что мы нарушаем и экономические права трудящихся: мол, советские профсоюзы недостаточно защищают их.

На этом проблематика прав человека для нас заканчивалась. Буржуазная же только начиналась. Мы считали упор на личные и политические права и свободы выдумкой западной пропаганды, имеющей целью очернить социализм и получить предлог для вмешательства во внутренние дела СССР. Подписав Заключительный акт Общеевропейского совещания, советское руководство, как было показано выше, и не думало выполнять его «третью», гуманитарную корзину.

Какие-то практические вопросы спорадически все же обсуждались. В основном речь шла о послаблениях для еврейской эмиграции. Велась довольно неприличная торговля: людей выпускали из страны в обмен на американские льготы в экономической области. По крупному мы мало что получали и, соответственно, из СССР отпускали в год по чайной ложке. Торг осуществлялся, естественно, приемами «тихой дипломатии», на поверхность его старались не выпускать.

Под давлением общественного мнения, прежде всего еврейского лобби, власти США время от времени поощряли компании в печати, пикетирование советских представительств и т.д. В этих случаях двери СССР моментально захлопывались.

Прибегали и к экономическому давлению. Так, правительство США, пытаясь повлиять на наше поведение в области эмиграции, заблокировало строительство Фордом автомобильного завода в СССР. Крупнейший заказ ушел итальянскому «Фиату», а советская эмиграционная политика не изменилась.

Когда по-деловому вела себя администрация, ее тормозил Конгресс. В 1968 г. он не позволил президенту Джонсону предоставить коммерческие кредиты СССР; в 1972-м сделал невозможным одобрение ряда важных торговых и финансовых соглашений, уже подписанных президентом Никсоном. В обоих случаях подоплекой был выезд из СССР евреев. Принятие под тем же предлогом в 1974 г. поправки Джексона–Вэника надолго отбросило назад советско-американскую торговлю. Поправка касалась не только СССР и не только эмиграции евреев, но на практике речь шла именно об этом.

В 1973 г. на заре разрядки Никсон сделал еще одну попытку преодолеть сопротивление Конгресса, возражавшего против предоставления СССР принципа наибольшего благоприятствования в торговле. Он запросил и получил от брежневского руководства данные, которые показывали, что за последние годы были удовлетворены 97 процентов просьб об эмиграции в Израиль. Джексону и поддерживавшим его сенаторам эти цифры показались лукавыми. Были выдвинуты новые требования – установить постоянную и значительную квоту на выезд. В Кремле, разумеется, на это не пошли. В результате пострадали и советские евреи, желавшие покинуть страну, и торговое сотрудничество.

Президент Форд сделал поправку Джексона–Вэника законом. В ответ правительство СССР немедленно отказалось от ряда взятых по соглашению с Никсоном обязательств. Выплата долга по ленд-лизу, которая уже началась, повисла в воздухе. По этому соглашению мы обязались к 2001 г. заплатить 772 миллиона долларов, включая проценты. Выплатили 48 миллионов, потом из-за поправки Джексона–Вэника платеж прекратили. Переговоры о погашении долга возобновились только в 1990 г. и на новых условиях.

С Картером же советские руководители, раздраженные как самим президентом, так и предыдущим опытом, вообще отказались разговаривать об облегчении наших эмиграционных правил, хотя его просьбы были весьма умеренными.

В 2006 г. Анатолий Федорович Добрынин, часто появляющийся, как и полагается колоссу дипломатии, на этих страницах, рассказал мне, что и Джексон, и Вэник в беседах с ним признали, что увязывание еврейской эмиграции с торговлей оказалось контрпродуктивным. (С этой оценкой, кстати, были согласны такие политики, как академик Сахаров и президент США Рейган.) Вместе с тем, сказал он, догматическая политика советского руководства в области прав человека не позволила использовать в полной мере возможности, которые существовали в советско-американских отношениях.

Ситуация с правами человека меняется. Придя к власти, Горбачев застал гуманитарное поле сильно заминированным устоявшимися стереотипами с нашей стороны, тяжелым послужным списком со стороны американцев.

Новый генсек с самого начала сделал ставку на «человеческий фактор». Гласность была провозглашена основой будущей жизни. Горбачев не побоялся допустить – впервые за шестьдесят лет – публичную критику властей. Он решился наполнить реальным содержанием политические права граждан. Средства массовой информации получили неслыханную до сих пор свободу. Избирательные законы, по которым были избраны Съезд народных депутатов и Верховный Совет, отличала невиданная по сравнению с прежним периодом демократичность. Хотя и отставая от общего подъема, менялись нормы партийной жизни. Проснулся интерес к политике, телевизионные трансляции заседаний представительных органов собирали многотысячные аудитории. Постепенно преодолевалось вековое отчуждение человека от власти.

Нам в МИДе, естественно, стало легче говорить с западными представителями. В основу был положен тезис Горбачева: мы меняемся не для того, чтобы понравиться Западу, а потому, что это нужно нам самим. Нам жизненно необходимо верховенство закона, мы стремимся расширить гамму прав человека, закрепив их в правовом порядке. Нам, наконец, нужна свобода, которая – мы были уверены в этом – лучше, чем несвобода. Внутренняя потребность была, безусловно, определяющей.

Необходимость прорыва в области прав человека диктовалась и весомыми соображениями международного порядка. Доперестроечный СССР приобрел устойчивую репутацию государства, где людей преследуют за убеждения, установлена жесткая цензура, СМИ и суды действуют по указаниям партийных органов, до предела ограничены выезды из страны, глушат радиопередачи, исключена деятельность оппозиционных партий. Иначе говоря, где власть неподконтрольна обществу, и правительство решает все за граждан. С такой репутацией трудно было рассчитывать на уважение и доверие, решать накопившиеся проблемы на других направлениях.

На гуманитарной проблематике сильнее всего сказался призыв Горбачева вернуться к истокам. Разве защита человека, говорили мы западным собеседникам (и своим ортодоксам), не была написана на марксистских знаменах? Разве первые же декреты Советской власти не были проникнуты гуманизмом? Сегодня это может показаться отжившей риторикой, но многие из нас вслед за Горбачевым верили, что, опираясь на «подлинного Ленина», мы возродим наши идеалы, даже если они поблекли за долгий период забвения. Мы покажем всему миру, что права человека не есть «ахиллесова пята» социализма.

Но давайте, уважаемые джентльмены, говорить не только о политических свободах, с которыми никак не совместимы, например, люстрации и запреты на профессии, распространенные в вашем мире, но и об экономических и социальных правах. О безработных и бездомных, о расовой дискриминации, о социальном гнете. Мы останемся верны своим идеалам, вы своим. Начнем искать выход на то, что может нас сближать, а это – общечеловеческие ценности. Они были подняты на щит перестройкой в противовес классовым, скорее, даже сектантским понятиям, которые неминуемо вели к конфронтации.

Такой с виду простенький подход был хорош тем, что уменьшал желание читать нам нотации. И Рейган, и его госсекретарь Шульц соглашались с Горбачевым, что права человека – это улица с двусторонним движением. Вместе с тем там то и дело сбивались на полемику. «В этих вопросах вы далеки от идеала, чтобы с вас брать пример», – любил в ответ говаривать Михаил Сергеевич, вываливая целый ворох претензий – от положения индейцев в США до осквернения еврейских могил во Франции.

Шеварднадзе, в свою очередь, подкрепленный нашими памятками, не упускал случая напомнить Шульцу, что США не присоединились к ряду международно-правовых документов, призывал к уменьшению наказаний, которым подвергались время от времени участники антивоенных демонстраций, стыдил, что в некоторых штатах все еще существует смертная казнь для несовершеннолетних.

В практической же работе, по крайней мере с американцами, поучений не было, хотя вначале мы опасались этого и загодя готовили свои контрдоводы. Гандикап был в другом. Получив гуманитарную «шляпу» замминистра, я был не очень осведомлен, как обстоят дела в моей собственной стране. От американцев впервые услышал о лагере «Пермь-36», печально известном тяжелыми условиями, в которых содержались политические заключенные. Не раз и не два вспоминал я слова Андропова: «Надо еще разобраться, какое общество мы построили».

Плохо знали положение и наши лидеры. Министр иностранных дел ФРГ Геншер как-то сказал Горбачеву, что хотят эмигрировать 300 тысяч советских немцев. Оставшись со своими, Михаил Сергеевич сокрушался: на Западе знают больше, чем мы. После долгих десятилетий тотальной лжи накопилось немало и белых пятен, и потемкинских деревень. Правами человека никто всерьез не занимался. Даже банка данных не было, если не считать весьма специфических досье КГБ.

МИД в авангарде. В министерстве впервые за всю его советскую историю было образовано Управление по гуманитарному сотрудничеству и правам человека (УГПЧ). Теперь была по крайней мере «точка», куда сходились материалы, касающиеся этой обширной темы. Шеварднадзе, как член Политбюро, должен был плотно заниматься также и внутренними делами. Новое управление он сделал своим подспорьем и в этом отношении.

Не так просто было найти человека, который бы его возглавил. Однажды Шеварднадзе читал при мне телеграмму нашего посольства во Франции, где затрагивались права человека. «Подписал, разумеется, посол, – сказал министр, – но кто готовил»? – «Алексей Ильич Глухов, советник-посланник», – ответил я. «Вызывайте его на Управление». Включившись в команду, Алексей прекрасно справился с новой должностью, хотя и жалел, что для этого ему пришлось уехать из Парижа.

Затрону технологию работы по правам человека, ибо в ней отразились некоторые общие и, на мой взгляд, не всегда позитивные черты перестройки.

В большинстве случаев мы сами поднимали назревшую проблему и предлагали варианты ее решения. Первую обкатку бумага проходила на седьмом этаже, у министра. Шеварднадзе обычно пропускал наши радикальные пассажи, смягчая их только тогда, когда считал, что не стоит дразнить гусей – ортодоксальную часть аппарата. Как правило, он заранее выяснял мнение Горбачева. Затем документ пускался в долгий путь по инстанциям. То, что оставалось в конце маршрута и облекалось в форму решения Секретариата ЦК КПСС или Политбюро, было практически всегда урезано, а часто выхолощено. Как сказал мне однажды министр, Политбюро настроено на осторожное движение вперед, и через верх проходит меньше, чем хотелось бы.

Проблемы прав человека, политические по сути своей, более всего задевали основы сложившейся системы власти. Здесь особенно чувствовалось стремление генсека и его товарищей избежать разрывов и травм, втянуть в новую жизнь весь партийный обоз. Перспектива раскола казалась катастрофической. Между тем уже к началу перестройки в партии сложились де-факто различные течения. По мере обострения политической жизни очертания «партий в партии» проступали все заметнее. Жаль, что у наших лидеров не хватило решимости на такой шаг, который если не узаконивал, то оформлял бы разделение партии на социал-демократическую и консервативную части. Вероятно, удалось бы сделать больше для зарождения в стране демократии, труднее было бы повернуть ее назад. У нас, по существу, была проведена не столько демократизация, сколько либерализация, а ее плоды отобрать значительно легче.

Как и в экономике, Горбачев не пошел против «своих» парторганов, чье сопротивление нарастало по мере того, как от них уходила власть. Поздно понял, что не очень они свои.

Отмечу здесь: ни одно государственное устройство из созданных на Земле не может претендовать на совершенное. Речь может пойти о более или менее эффективном. Думаю, что семидесятилетнее послевоенное развитие на первые места выдвинуло страны, управляемые в тех или иных коалициях социал-демократами. Прежде всего, это скандинавы. Но и в ФРГ канцлеры – социал-демократы (Брандт, Шмидт, Шрёдер) оставили после себя хорошую память. В России, однако, социал-демократическая тенденция практически неразвита. Это одна из наших структурных бед. Приведу слова Шеварднадзе, сказанные мне в марте 1991 г.: «Не дал Горбачев образовать оппозиционную партию, вторую КПСС, когда люди нам верили, не дал отделиться от консерваторов, это была главнейшая ошибка».

Выезд из страны. Это была первая из ключевых проблем, за которую мы взялись. Мы – это горстка единомышленников в различных ведомствах, включая КГБ и отделы ЦК, прежде всего, Международный. Не могу не вспомнить таких единомышленников в аппарате ЦК, как Андрей Грачев и Александр Горковлюк.

Заглавная роль оставалась за МИДом. Та же тема стала первым предметом советско-американского гуманитарного диалога, начавшегося весной 1987 г. То есть тогда, когда наша собственная работа была уже в разгаре. Также и в этом случае главным посылом была внутренняя потребность, а не чьи-либо настояния.

Нам казалось, что с учетом настроений наверху, да и просто здравого смысла дело быстро пойдет на лад. Ничего подобного. Попытки закрепить в законодательном порядке возможность выехать из страны встретили сопротивление значительной части аппарата, включая руководящую. Номенклатура не хотела и слышать о сломе многолетней практики, когда для выезда из СССР даже на короткий срок требуются многочисленные характеристики, разрешения КГБ и партийных органов, собеседования, инструкции. Мощный и унизительный был инструмент воздействия на людей.

Бессмертный Высоцкий: «Перед выездом в загранку заполняешь кучу бланков – это еще не беда. Но в составе делегаций с вами едет личность в штатском, завсегда». Или об инструкторе, наставляющем перед загранпоездкой: «Он мне дал прочесть брошюру, как наказ, чтоб не вздумал жить там сдуру, как у нас».

На стороне старорежимников была также давняя традиция: Россия оставалась закрытой страной задолго до октября 1917 г. В середине XIX в. о выезде надо было просить царя. Разрешая это немногочисленным подданным, Николай I требовал за иностранный паспорт на полгода 500 рублей. (Корова тогда стоила несколько рублей.)

Эмиграция в 1920-х годах касалась более всего интеллигенции и была во многом вынужденной. В 1930 г. «окно в Европу» окончательно захлопнулось. Даю слово еще одному классику, Венедикту Ерофееву: «Окно в Европу было открыто Петром в 1703 году и 214 лет не закрывалось»[91]. Первые щелки появились только со смертью Сталина и касались почти исключительно евреев. После Шестидневной войны 1967 г. и разрыва дипотношений с Израилем закрылись и они. В хрущевско-брежневские времена эмиграция слегка увеличилась, в среднем в год выезжало 15 тысяч лиц еврейской национальности. В последние четыре года перед перестройкой цифры резко пошли вниз: от 21 тысячи в 1980 г. до 896 человек в 1984-м.

Начали мы путь на Голгофу с бумаги министру:

1. Люди, которые хотят уехать из страны, вправе сделать это. Речь идет не только об императиве морального порядка, но и об юридическом обязательстве по статье 12 Пакта о гражданских и политических правах, ратифицированного Советским Союзом еще в 1976 г.

2. Измененные в перестройку правила несколько расширяют возможности поездок граждан, но все еще не соответствуют Пакту. Выезд регулируется не законом, его просто не существует, а так называемыми «подзаконными актами». В лучшем случае это решения ЦК, в худшем – ведомственные инструкции, по большей части секретные. (К концу брежневского периода насчитывалось 600 тысяч нормативных актов в различных областях, заменяющих закон. Понятно, какие просторы открывались для произвола. Скажем, родителям давалась возможность не разрешать эмиграцию своим детям, даже если они были взрослыми людьми, обзаведшимися собственным потомством.)

3. Требуется закон, единый для всех советских граждан вне зависимости от национальности.

4. На данном этапе следует, не теряя времени, разработать указ Верховного Совета о въезде и выезде. Он должен четко обговаривать ограничения на эмиграцию, предусмотренные Пактом (государственная безопасность, общественный порядок, охрана здоровья и т.п.). Затем предстоит трансформировать указ в полноценный закон.

5. Наряду с этим предлагается, не дожидаясь указа, снять ограничения с кратковременных выездов за границу по линии туризма, бизнеса, профессиональных и личных контактов.

6. Также немедленно следует образовать комиссию Верховного Совета для рассмотрения отказов на просьбы о выезде за рубеж.

Шеварднадзе не надо было долго убеждать, но вот на Политбюро в апреле 1987 г. предложения МИДа были встречены прохладно. Разрешил ситуацию, как обычно, Горбачев: «Пусть люди ездят так, как это принято во всем мире». Но до этого было еще далеко. Через несколько месяцев проблему эмиграции вновь рассмотрели на Политбюро. Констатировали, что четверть из уехавших за последнее время – пенсионеры, причем покидали страну главным образом немцы, евреи, армяне.

Согласовывать новые правовые нормы требовалось с большим количеством ведомств. И практически везде мы встречали жесткое сопротивление. Довод был один: государство не должно выпускать из своих рук контроль в столь чувствительной сфере. С какой стати советский гражданин может сам решать, ехать ему или не ехать? Нельзя ломать порядок, который десятилетиями защищал интересы государства. Начнется утечка мозгов, государственных секретов. Наконец, это влетит в копеечку, ибо рубль не конвертируем, и государство должно будет тратить на отъезжающих ценную валюту. Пугали нелепыми последствиями: чтобы удовлетворить просьбы эмигрантов, «Аэрофлот» должен будет закупить несколько сот самолетов, а Минтранс – тысячу новых вагонов.

Тяжело давалась проблема секретности. Это была реальная проблема, но каждое ведомство решало ее по-своему, принимая собственные закрытые инструкции. В итоге людям иногда не разрешали выезд за границу спустя десятилетия после того, как они оставили режимную работу. Предстояло ввести единые правовые нормы, с которыми требовалось заблаговременно знакомить работников.

У некоторых наших оппонентов забота об интересах страны, как они их понимали, была подлинной. У других – скрывала опасения, что без работы останется масса людей, чья единственная обязанность была давать или не давать разрешения. Третьи сознательно отдавали предпочтение власти чиновника перед властью закона.

Особенно трудно шло продвижение бумаг через такие отделы ЦК, как административных органов – по всем гуманитарным вопросам и оборонной промышленности – по «режимникам». Помню бесчисленные обсуждения в цековских комфортабельных кабинетах. Один из их хозяев встречал меня обычно: «Здравствуй, мой хороший». Это означало, что далее последует разнос предлагаемых новшеств. Представители других ведомств, даже если до этого соглашались с МИДом, предпочитали не конфликтовать с ЦК, и дело сводилось к нашей с ним дуэли. Мы тогда дословно воспринимали постоянный призыв Шеварднадзе к мидовцам: «Не бояться обострений с ведомствами!»

Подготовка Указа Верховного Совета, а затем закона затянулась не на месяцы, а на годы, и если бы не поддержка сверху, ничего у нас не вышло бы.

По все еще существовавшей практике отделы аппарата ЦК, а также КГБ как ведомство могли напрямую обращаться в Инстанцию (т.е. ЦК) со своими предложениями. Нередко они сговаривались, ставя нас в МИДе перед свершившимся фактом. В июне 1988 г. была предпринята аппаратная атака на уже принятое решение Политбюро по вопросу въезда и выезда. Она была отбита стараниями Горбачева и Шеварднадзе. Но и спустя два года после начала работы указ Верховного Совета был все еще не готов. В этих обстоятельствах акцент был перенесен на практическое решение конкретных вопросов выезда. В результате отказы составили менее одного процента от числа ходатайств. В 1989 г. из СССР на постоянное жительство за границей выехало 235 тысяч человек. То, что среди них было немало евреев, способствовало улучшению наших отношений с Израилем, весьма напряженных до этих перемен.

Перетягивание каната завершилось лишь в мае 1991 г., за семь месяцев до кончины Советского Союза: Верховный Совет СССР преобразовал указ о въезде и выезде в полнокровный закон. Еще через пять лет Российская Федерация приняла закон об эмиграции, который соответствует международным нормам и близок к его советскому прародителю. Работа, начатая при Горбачеве, принесла плоды после того, как перестройку «сошли» со сцены.

Была ли польза общения с западными странами на гуманитарном направлении и конкретно по вопросам эмиграции? Судя по нашему опыту, определенно была.

Во-первых, как это ни парадоксально, мы узнавали о неприглядных действиях некоторых наших властей, тщательно ими скрываемых. А откуда знали американцы? От наших же правозащитных организаций. В период перестройки их, как и других элементов гражданского общества, появилось множество. Позднее мы наладили с некоторыми из них контакт напрямую.

Расширялись возможности исправлять произвол, выигрывал международный престиж Советского Союза.

Трансформация началась при Ельцине, когда многие неправительственные организации были поглощены коммерческими интересами, а за ТВ-каналами и крупными изданиями стояла та или иная олигархическая группа. Затем в ход пошли запретительные меры: спешно принятые законы, предвзятые судебные решения. Так демонтировалось гражданское общество: политическими или социальными вопросами, которые не нравятся власти, оно заниматься не может.

Во-вторых, обсуждение вопросов эмиграции носило объемный характер, не ограничивалось рассмотрением отдельных случаев. Так, мы настаивали, чтобы страны, принявшие советских людей, помогали им, и строго следили за каждой жалобой наших эмигрантов. Западным немцам было позволено в тот период открыто оказывать содействие своим «соотечественникам» в СССР, главным образом в Казахстане, куда они были сосланы Сталиным. Тем самым уменьшалось число желавших эмигрировать, что устраивало и немцев, и нас.

В-третьих, росло доверие к советской политике. Права человека оставались тем индикатором, по которому определялось, насколько дела соответствуют словам.

Вот характерный пример как бы из двух эпох. Рейган в свое время попросил нашего посла в Вашингтоне отпустить семь человек из числа религиозных «пятидесятников», уже несколько лет укрывавшихся в посольстве США в Москве. Он обещал, что при положительном исходе США не используют нашу добрую волю в пропагандистских целях, не будут, как он выразился, «кудахтать». Добрынин доложил просьбу Брежневу, тот вынес ее на Политбюро. (Наверно, многие, как и я, были поражены, какими только делами не занимался высший орган власти, имея, что называется, хлопот полон рот.) Президенту США пошли навстречу, и он обещание сдержал. Вспоминая в своих мемуарах этот, казалось бы, незначительный, случай, госсекретарь Шульц пишет, что он придал ему и Рейгану уверенности в том, что стоит поработать ради улучшения отношений между двумя сверхдержавами. Повешенное на стену ружье выстрелило через несколько лет при Горбачеве– Рейгане.

Конец психушек. Психиатрия, как инструмент подавления политического инакомыслия, служила советской власти с первых ее дней: в психушку большевики заточили в 1919 г. одну из руководителей партии левых эсеров Марию Спиридонову, ту самую, которую Джон Рид называл «самой популярной и влиятельной женщиной России».

Первый Уголовный кодекс Российской Федерации 1926 г. предусматривал не только тюремное заключение, но и принудительное лечение. Берия потому торжественно открыл в 1939 г. психиатрическую больницу тюремного типа, что заведения подобного рода находились в его ведении как шефа НКВД.

В «хрущевскую оттепель» специальная комиссия расследовала злоупотребления, связанные с психиатрией, но результаты ее работы остались засекреченными. При Брежневе помещение здоровых людей в больницу, часто вместе с действительно умалишенными, приняло размах. Диагноз «вялотекущая шизофрения» мог быть поставлен практически любому человеку.

В апреле 1988 г. была сформирована советско-американская рабочая группа по правам человека. Ранее аналогичные группы были задействованы по ограничению вооружений, региональным конфликтам, двусторонним отношениям и другим проблемам, всего около десятка.

На одной из встреч гуманитарной группы мой американский визави, заместитель госсекретаря США по правам человека Ричард Шифтер, привлек внимание к проблеме «психушек». К этому времени мы в УГПЧ уже знали, что в отечественной психиатрии далеко не все в порядке. Более того, МИД неоднократно обращался в ЦК, информируя высокий партийный орган о содержании в психиатрических лечебницах политических и религиозных диссидентов, «националистов».

Как результат наших обращений, в 1988 г. были приняты кардинально обновленные правила оказания психиатрической помощи. В их разработке принимали участие не только медики, но и юристы. Правила эти резко сокращали перечень оснований для принудительного лечения психически нездоровых людей и их помещения в больницу «в интересах охраны общества». К больным обеспечивался доступ адвоката, чего не было ранее. Из больниц были освобождены люди, обвиняемые в антисоветской деятельности. (Расхожей была фраза: только сумасшедшие могут критиковать лучшее в мире государство.) Госпитали с особым режимом, так называемые «спецпсихбольницы», либо закрыли, либо передали из Министерства внутренних дел органам здравоохранения. С психиатрического учета было снято несколько десятков тысяч человек.

Уже в сентябре того же года я довел до сведения Шифтера, что с практикой помещения в психлечебницы по политическим мотивам покончено. Он ответил, что это сходится с их наблюдениями. В стране в полном расцвете была гласность, так что укрывать, как прежде, постыдные дела становилось непросто.

Но не обошлось без сопротивления и на этом направлении. Многие психиатры, особенно связанные с КГБ, отрицали злоупотребления. Главный психиатр Минздрава публично заявил, что он не знает ни одного случая, чтобы психически здоровый человек был по соображениям правительственной политики намеренно признан докторами больным. Это сопровождалось обвинениями в адрес западной пропаганды, клевещущей на советскую психиатрию.

Читая впоследствии материалы из архива ЦК КПСС, проданные на Запад в начальный период правления Ельцина, убедился, что лгали сознательно. Вряд ли могли не знать, например, что преследование Буковского было начато с судебно-психиатрической экспертизы, признавшей его невменяемым за распространение книги М. Джиласа «Новый класс». Суд направил его на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа. Через два года Буковский вышел из «психушки», а в скором времени был осужден на три года обычного лагеря (должно быть, стал вменяемым). Основание: «Организовал провокационное сборище на площади им. Пушкина в защиту привлеченных к уголовной ответственности Гинзбурга, Галанскова и других».

Шеварднадзе внес предложение пригласить врачей из США. Эту идею удалось реализовать, хотя палки в колеса вставлялись постоянно. Опять-таки потребовалось вмешательство на самом высоком уровне.

В 1989 г. Союз посетила команда из 27 американских психиатров, включая тех наших врачей, которые эмигрировали в Америку. Они не только общались со своими советскими коллегами, но и посещали психбольницы. Там они беседовали с пациентами наедине, причем не по выбору больничной администрации, а с теми, кого назвали правозащитники. Без тени сомнения было доказано, что здоровых людей помещали в «психушки» за политическое несогласие. Иногда это были члены религиозных общин, не признаваемых официально. Обычной практикой являлась принудительная госпитализация безо всякого судебного решения, которое полагалось даже по старым законам, и без адвокатской защиты. Некоторых к тому же лишали права свидания и переписки.

Визит американцев стал хорошим примером использования международного сотрудничества в интересах реформ. Ускорился процесс замены подзаконных норм, в большинстве своем не подлежащих публикации, на четко сформулированный закон об оказании психиатрической помощи. Он был разработан Министерством здравоохранения и Академией наук при участии МИДа и в отличие от закона об эмиграции оперативно вступил в силу. Тем самым злоупотреблениям была поставлена правовая защита.

Открою один прием, которым мы тогда пользовались. В решения международных форумов мы продвигали (или поддерживали) такие позиции, которые особенно были нужны для внутренних дел. Так, Венская встреча стран – участниц Общеевропейского совещания указала на обязательство государств «защищать людей от любой психиатрической или другой медицинской практики, которая нарушает права и свободы человека». СССР подписался под решениями Венской встречи, и этот пункт был еще одной гирькой на весах справедливости.

Строго держась нормы: права человека – улица с двусторонним движением, мы требовали и получали разрешение нашим врачам посетить в американской психбольнице пациентов с тем, чтобы убедиться, что это не политзаключенные.

Польза от визита американцев была обоюдной: они учли проблемы, с которыми сталкивались мы, и отразили их в своем законодательстве. В свою очередь, российские психиатры многое почерпнули из американского опыта, когда в 1992 г. принимали закон о психическом здоровье. То, что мы начали в перестройку, продолжилось и после того, как Советский Союз был упразднен.

Чтобы оценить сделанное перестройкой в отношении политзаключенных, стоит хотя бы кратко вспомнить историю. С 1918-го по 1953-й, год смерти Сталина, террор в отношении собственного населения не прекращался в стране ни на один день. Точные цифры подвергшихся репрессиям до сих пор не установлены.

В декабре 1934 г., после убийства Кирова, президиум ЦИК СССР принял закрытое постановление. В соответствии с ним дела о подготовке или совершении «террористических актов» должны были расследоваться в ускоренном порядке, без права обжалования, а смертные приговоры приводиться в исполнение немедленно. Изощренная изобретательность: подвести под терроризм политическое несогласие (есть оно на самом деле или нет) при том, что террором занималась сама власть.

Судьбу обвиняемых, всегда в их отсутствие, стали решать «тройки» НКВД. Приговоры выносились пачками. По данным архивов КГБ, за 1921–1953 гг. было казнено около 1 миллиона человек. В 1937–1938 гг. к смерти приговаривался каждый второй арестованный. Как свидетельствует доклад комиссии Поспелова, за восемнадцать месяцев этих зловещих лет расстреляли не менее 700 тысяч человек, т.е. в среднем по полторы тысячи человек в день. Это было настоящее избиение, за которое никто так и не понес наказания, если не считать палачей, расстрелянных своими же во время «чистки» органов НКВД в 1939–1940 гг.

Сталин создал образцовую карательную машину. «Большой террор» вошел в историю как «ежовщина», но по справедливости он должен был бы именоваться «сталинщина». Как, когда и кем был демонтирован этот чудовищный агрегат, куда делась армия «вертухаев»? А она должна была быть немалая, если охраняла в тюрьмах, лагерях и колониях многомиллионную армию заключенных.

Наша литература полна человеческими трагедиями. Убежать было некуда, границы закрыты, но, даже смутно зная происходящее, люди не верили, что их могут отправить в ГУЛАГ ни за что ни про что. А это, цитируя Солженицына, был действительно архипелаг. В одной только Пермской области, кроме «Пермь-36», насчитывалось 150 лагерей и поселений. По свидетельству журналистов, север Пермской области местные жители и сегодня называют «зоной»[92].

Сколько в общей сложности узников (по-тогдашнему «зека») прошло через ГУЛАГ? Цифры расходятся, но если считать только «политических», то это не менее 5 миллионов (Данные общества «Мемориал», признанного организацией, выполняющей функции иностранного агента. Организация ликвидирована решением Верховного Суда РФ 28.02.2022 – Примеч. ред.). Ко всему прочему, гигантская трудовая армия постоянного пополнения. Что называется, убивали двух зайцев.

Николай Ежов был смещен в ноябре 1938 г. и впоследствии расстрелян. Его сменил Л. Берия. Вслед за этим из лагерей и тюрем вышли на свободу 120–130 тысяч человек, в том числе нужные государству военные и технические специалисты. По сравнению с масштабами репрессий не так уж много. Но пропагандистский эффект был отчасти достигнут: справедливость торжествует.

В 2010 г. мы съездили с женой на Соловецкие острова. Там хранят память о леденящих душу эпизодах произвола, унижения, издевательств над заключенными. Правда, стараниями тех, кто отрицает или даже оправдывает сталинские деяния, включая и некоторых священнослужителей, память об этом потихоньку стирается: некоторые музейные помещения закрываются, в других предпочитают говорить об исторических страницах древних Соловков, не связанных с последующим изуверством.

Не расквитались мы с тем нашим прошлым, которое переполнено преступлениями, оттого оно так или иначе дает о себе знать.

Власть не любит копаться в темных сторонах нашей истории, по некоторым направлениям она просто фальсифицируется. Но дело не только в этом. В сознании людей сталинское прошлое – это социалистическое прошлое, его достижения не вычеркнешь. Немцы потратили немало лет, чтобы выкорчевать (и то не до конца!) нацистское прошлое: законодательством, судебными процессами, воспитанием общества, соответствующей международной деятельностью. Причем делали это, что называется, под дулом пистолета: вооруженные силы США после 1945 г. так и не ушли из Германии. Наша страна одержала действительно великую победу, но есть тенденция списать на нее многие беды и просчеты.

Китайцы директивно определили, насколько Мао Цзэдун был прав и насколько неправ. У нас все вперемежку. В то же время целая политическая партия восхваляет Сталина, хотя никто другой не нанес большевикам такого вреда, как он.

Надо подчеркнуть, что серьезную работу провел Хрущев. Уже в конце марта 1953 г. (Сталин умер 5-го) был принят Указ Президиума Верховного Совета об амнистии, по которому на волю вышли 1 миллион 200 тысяч человек, однако без политзаключенных. В лагерях начались восстания, и в течение следующих двух лет было освобождено две трети из почти миллиона «политических».

К сожалению, и при Хрущеве активно действовала статья Уголовного кодекса РСФСР (70-я, переформатированная из знаменитой 58-й), наказывающая за антисоветскую пропаганду и агитацию. При Хрущеве «за политику» сажали в среднем по тысяче человек в год.

Под Новый 1980 год Андропов докладывал Политбюро, что под эту статью подпадают «преступления» Сахарова. Одновременно он объяснил, что нецелесообразно привлекать академика к судебной ответственности, ибо это может повлечь серьезные политические издержки: для предварительного расследования дела и рассмотрения его в суде потребуется минимум 2–3 месяца, в течение которых Запад непременно организует шумные антисоветские компании. Сахаров был сослан «внесудебным» путем – Указом Президиума Верховного Совета СССР.

При Брежневе в Уголовный кодекс была внесена статья 190-1 о наказании за клевету на советскую власть, сформулированная в еще более расплывчатых выражениях, чем 70-я. По ней две трети людей было осуждено за устное выражение недовольства или несогласия. Фактически в жизнь претворялась установка Берии: «Враг народа – это не только диверсант и вредитель, но и тот, кто сомневается в правильности линии партии».

Хотя диссидентское движение не представляло серьезной угрозы режиму, оно было целенаправленно подавлено, включая общественные группы, ратовавшие за соблюдение Заключительного акта СБСЕ, комиссию по расследованию использования психиатрии в политических целях и созданный Сахаровым «Комитет прав человека»..

Разгребать наслоения тяжелого прошлого Горбачев начал сразу. На одном из заседаний Политбюро он сказал Чебрикову: «Надо выпустить из тюрем политзаключенных. Они там находятся за такие высказывания, которые я, генсек, делаю сегодня».

Вопрос о возвращении Сахарова Горбачев вынес осенью 1986 г. на Политбюро и получил всеобщую поддержку, включая тех, кто шесть лет назад голосовал за ссылку. Громыко даже воскликнул: «Это хорошо, принципиально». А шеф КГБ В. Чебриков подчеркнул, что «у нас не было повода привлечь Сахарова за разглашение тайны».

Здесь Чебриков явно разошелся со своим предшественником, который утверждал, что Сахаров (записка в ЦК от 26 декабря 1979 г.) «выдает представителям капиталистических государств секреты, имеющие отношение (хороша формулировка! – А.) к важнейшим проблемам обороны страны. Запад щедро оплачивает враждебную деятельность Сахарова, перечисляя на его счета в зарубежных банках десятки тысяч долларов».

Вслед за Сахаровым, вернувшимся в Москву 23 декабря 1986 г., начали выходить на свободу люди, арестованные по статьям 70 и 190-1. Выдающееся достижение Верховного Совета: действие «антисоветских» статей было приостановлено, а через некоторое время они были отменены вообще.

В феврале 1988 г. Шульц, будучи с визитом в Москве, передал Шеварднадзе список из 300 политзаключенных. Наш министр посмеялся над ним и над американским посольством в Москве, представившим ему «мертвых душ». Тем не менее госсекретарь пошел перепроверять и посетил Сахаровых в их, как он пишет, скромной квартире. Тот подтвердил, что в американском списке много больше людей, чем было на самом деле: большинство уже освободили.

В мае того же года мне было поручено заявить на заседании Комиссии ООН по правам человека, что в тюрьмах нет ни одного человека, осужденного за политические взгляды или религиозные убеждения. Мы верили, что это раз и навсегда. Мы ошиблись.

Горбачевское Политбюро положило начало юридическому процессу, который отменил приговоры, вынесенные в 1930-е годы «двойками», «тройками» и другими внесудебными органами.

Новая действительность – новые законы. В перестройку МИД был вовлечен в обширную работу по правовому обеспечению основных свобод. Большую часть из них советские люди практически никогда не имели. Почти каждый закон должен был быть переписан или написан заново, причем так, чтобы приблизить правовые нормы к высоким международным стандартам с нашей, естественно, спецификой.

В последующие времена некоторые из них переписали еще раз, вернувшись к «добрым» старым, почти советским образцам.

Впервые в российской истории руководство страны заботилось о том, чтобы законами защитить граждан от правительства, т.е. от себя самого. Разумеется, это одобрялось далеко не всеми. Равная обязательность закона для всех с трудом переходила из лозунга в реальность.

Страна была испещрена родимыми пятнами царского и сталинского режимов, в том числе в чисто организационном смысле. Катастрофически не хватало судей: несколько десятков тысяч на огромную страну. Анатолий Иванович Лукьянов сказал мне в ноябре 1987 г., что в СССР адвокатов столько, сколько было в царской России и, вообще, крайне низок уровень юридической науки и правового сознания: только 2 процента населения выступает за отмену смертной казни.

С Лукьяновым, тогда главой отдела ЦК КПСС, мы довольно обстоятельно обговорили актуальные на тот момент вопросы правовых реформ. Он был достаточно сдержан насчет нововведений, резко выступил против наведения порядка в психбольницах. Это меня насторожило: он считался близким сподвижником Михаила Сергеевича. Но в голову не могло прийти, что он предаст Горбачева.

Предстояло радикально поменять сложившийся судебный порядок. Уже в 1988 г. глава Верховного Суда СССР Владимир Михайлович Теребилов смог заявить, что мы близки к подлинной независимости судей. Благодаря гласности стало известно то, о чем многие знали или догадывались: в доперестроечный период судьи зачитывали решения, которые вменялись им партийными органами или госбезопасностью. Зачастую по телефону – так называемое «позвоночное право». Дающий указания безличен: «Есть мнение».

Из архивных материалов видно, как в прежние времена на Политбюро подробно обсуждались вопросы, когда и в каком месте провести суд, как «подготовить соответствующую аудиторию», как быть с прессой, какой срок наказания вынести. Таков был советский суд, по словам одного из членов Политбюро, «очень демократичный». Он не шутил.

В период перестройки в стране был «легализован», другими словами, вошел в концепцию судебной реформы суд присяжных (введен в 1993 г.) Вновь получила права гражданства презумпция невиновности, почти забытая прежней судебной практикой. Ныне «реставрация» в области правосудия зашла далеко.

Два других важных закона, в разработке которых МИД принял активное участие, это: о свободе совести; работа над ним началась в год тысячелетия христианства на Руси (1988) и закончилась лишь через два года. Они ушли на на то, чтобы преодолеть сопротивление консервативного крыла партии, стремившегося сохранить контроль над православной церковью и не допустить религиозного плюрализма; о свободе печати; здесь борьба внутри партийного руководства была особенно острой. Ортодоксы не могли допустить мысли о том, что средства массовой информации могут выйти из-под контроля партии. Они опирались на «революционную практику»: большевики установили жесткий контроль над печатью на третий день после захвата власти. Декрет, вводивший запреты, содержал обещание, что они будут отменены, когда «новый порядок наберет силу». Этого пришлось ждать семьдесят три года. Закон о печати оказался удачным, но, к сожалению, недолговечным.

Борьба за свободу творчества. Октябрь 1986 г., райское местечко Лидзава на Черноморском побережье, тогда до турецкой границы советском. (Сегодня Лидзава – абхазская.) Разговор с кинорежиссером Отаром Иоселиани, рафинированным грузинским интеллектуалом. Зная, что я в МИДе занимаюсь культурными связями, он говорит мне: «Толя, сделай так, чтобы мы (деятели культуры. – А.) могли свободно ездить за рубеж, кончайте, наконец, с этой унизительной системой проверок, характеристик и разрешений».

Процедура была действительно из тех, что не щадила человеческое достоинство.

Вот один из многочисленных примеров. Цитирую записку в ЦК замминистра культуры СССР Кухарского (все из того партийного архива, что был продан за рубеж): «В 1980 г. решением ЦК было дано согласие на выезд народного артиста СССР, лауреата Ленинской премии, члена КПСС Когана Л.Б. на зарубежные гастроли. Ему разрешают выезд вместе с ним супруге Гилельс Е.Г., а также в случае необходимости дочери Коган Н.Л. в качестве аккомпаниатора». Одновременно, говорится в записке, «признаны нецелесообразными его совместные или одновременные выезды за границу с сыном, скрипачом Коганом П.Л.».

Обращаясь через три года в ЦК, Минкульт подчеркивает, что «предыдущее решение точно выполнялось, Л. Коган и члены его семьи в 1980, 1981 и 1982 гг. неоднократно выступали во многих странах, замечаний по поездкам не имели». «В беседе у руководства Министерства культуры Л.Б. Коган твердо заявил, что он и члены его семьи никогда не намеревались и не вынашивали планы не вернуться в СССР». Столь законопослушная основа позволяет замминистра просить согласия ЦК на то, чтобы и сын Когана мог сопровождать отца на гастролях. На этот раз ЦК милостиво разрешает.

Добавлю для курьеза, что справки-объективки на всех членов семейства Коган подписывает Инструктор Отдела Культуры (все с большой буквы) ЦК КПСС Горбачев. Но не М., а В.

Слово, данное Отару, я сдержал, к сожалению, лишь наполовину. В МИДе подготовили предложения, серьезно облегчающие поездки за границу представителям творческой и научной интеллигенции. В конце долгого и нелегкого пути по номенклатурным кабинетам докладываю мидовские предложения по реорганизации культурных связей с зарубежными странами на заседании секретариата ЦК, которое ведет Лигачев. Симпатии они там не встретили, но, в конце концов, были – или мне так показалось – одобрены.

Пометил потом в дневнике: «Обсуждение довольно оживленное, хотя почти все отправляется на доработку. Но поглядел на заведующих отделами ЦК, министров – есть, конечно, неглупые люди, но в основном это все та же старая гвардия, даже если вновь назначенные. Управляют огромной страной, пытаясь вникать во все детали. Выхватываются отдельные камушки из общей мозаики, причем критерий выхвата тоже во многом случаен».

Получаю через два-три дня решение и не верю своим глазам: оно сильно отличается от того, что было принято сразу после заседания, причем не в лучшую сторону. После препирательств с работниками секретариата ЦК выясняю, что ведущий заседание имеет право уже после его завершения вносить свои поправки. Иду к Шеварднадзе. Он «утешает»: «За Егором водится, не будем поднимать шум. В целом-то решение неплохое, даст бог, потом улучшим». Бог не дал.

Отмечу, что Егор Кузьмич, организовав настоящее гонение на людей типа драматурга Шатрова или журналиста Коротича, устраивал постоянные разносы МИДу, в том числе и мне, за то, что мы им способствуем, предоставляем наш пресс-центр и т.п.

На третьем году перестройки, в марте 1987-го четыре отдела ЦК попросили и получили согласие на некоторое смягчение разрешительного порядка выезда за рубеж деятелей искусства и науки. Беда была, однако, в том, что сам этот унизительный порядок остался. Партийные органы в связке с КГБ по-прежнему уполномочивались «вести целенаправленную работу по подбору деятелей культуры и исполнителей, изучению и оценке (sic!) их профессиональных и морально-политических качеств», отстранять от поездок «лиц, чье пребывание за рубежом может нанести ущерб нашей стране». За пять последних лет, докладывалось в записке, отделами ЦК и местными партийными органами были отстранены от поездок около 600 творческих работников по мотивам политического и морально-бытового характера. Это мотивировалось «сложной международной обстановкой, в том числе активизацией подрывной работы спецслужб противника, склоняющих советских людей к невозвращению на Родину».

Читая решение, вышедшее по этой записке, увидел, что с КГБ (т. Бобков Ф.Д.) она согласована, а вот с МИДом – нет. Помню, что впервые в жизни поссорился или, как мы выражались, «поговорил на басах» с Червоненко, заведующим Отдела ЦК по работе с загранкадрами и одним из авторов записки, но поезд уже ушел.

Ситуация с деятелями культуры изменилась лишь с вступлением в силу общего закона о въезде и выезде из СССР.

Но светлых дней в перестройку было все же больше. Она, можно сказать, кардинально изменила климат интеллектуальной жизни. Об ослаблении цензуры стали говорить с января 1986 г. Одной из первых ласточек стала повесть Виктора Астафьева «Печальный детектив», напечатанная в журнале «Октябрь». На конец года приходятся первые демонстрации кинофильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние».

Появились новые издательства, сами решавшие, что им публиковать. Как выразился талантливейший критик Лакшин, с которым мы дружили, ждали своей очереди «улицы неизданных книг». Когда в конце 1970-х годов главный идеолог Суслов прочел выдержки из книги Гроссмана «Жизнь и судьба», он, как уверяют, сказал, что эта книга не будет опубликована в СССР в ближайшие триста лет. Книга увидела свет в 1988 г., увы, через четверть века после смерти автора.

Любимов и его Театр на Таганке были лучом света в брежневский «застой». Не выдержав изнурительной борьбы с системой, Любимов в 1984 г., несколько месяцев не дождавшись перестройки, уехал из СССР. Он был немедленно лишен советского гражданства. Чтобы позволить ему вернуться на Родину, потребовались многомесячная борьба и специальное решение Политбюро, тем более, что въездную визу в СССР надо было ставить на израильский паспорт Любимова. Знаю эти перипетии, ибо писал записку в ЦК на этот счет. Одним из приятных воспоминаний стало то, что первым из официальных лиц сказал я Юрию Петровичу 15 мая 1988 г. на квартире Николая Губенко: «Добро пожаловать домой, в Советский Союз».

Из-за границы вернулись и другие громкие имена. Среди них, как я упоминал, Василий Аксенов, автор романов «Остров Крым», «Ожог» и еще нескольких произведений, которыми мы зачитывались в 1970-е, передавая друг другу тайком привезенные из-за рубежа книги.

Одной из моих обязанностей было председательствование в комиссии СССР по делам ЮНЕСКО. Организация эта, созданная в рамках ООН для международного культурного и научного сотрудничества, как и другие форумы крепко впитала дух холодной войны. Пропагандистская война велась и на этой площадке. Здравый смысл требовал восстановить первоначальное предназначение ЮНЕСКО, и мы в МИДе разработали конкретные предложения. Докладываю их на заседании Политбюро, в ответ глубокое молчание, видимо, тема не очень знакома. Положение спасает Громыко: «Сперва мы думали, что ЮНЕСКО – это румынская графиня». Дальнейшее обсуждение длилось недолго, наша инициатива получила одобрение.

ЮНЕСКО переживала тогда не лучшие времена. Первым делом требовалось сменить руководство, это всегда болезненная операция. Началось с моей оплошности: я ушел в отпуск, упустив из виду, что должны состояться выборы Генерального директора ЮНЕСКО. Срочно вернувшись в Москву, узнаю, что в МИДе уже подготовили записку для Политбюро, в которой мы поддерживаем нынешнего директора, сенегальца М’Боу. Это может стать концом организации: США и Великобритания уже приостановили выплату своих взносов. Близки к этому и другие страны, включая Японию, крупнейшего донора ЮНЕСКО. Причины – из рук вон плохое управление и коррупция.

Провести своего кандидата – профессора Тодорова из Болгарии – соцстраны не в состоянии, их в ЮНЕСКО слишком мало, а «третий мир» сплотился вокруг М’Боу. Остается испанец Фредерик Майор, выдвигаемый западными государствами. Иду к Шеварднадзе, давлю на его перестроечную психику. Сначала он ни в какую: предпочесть натовца кандидатуре из развивающихся стран – это уже слишком. Но, в конце концов, разумные доводы на министра действуют. Помог предусмотрительный Майор: в свое время как ученый он вступил в Международный фонд выживания, основанный Горбачевым. Политбюро, не без скрипа, меняет решение.

Чтобы честный испанец одолел не блиставшего репутацией сенегальца, потребовалась сложная дипломатическая игра. Соцстраны несколько туров голосовали за болгарина, выжидая, когда у испанца будет достаточное число «за». Затем неожиданно и дружно поддержали Майора, обеспечив его избрание. Такого подвоха не ожидали, думали, что мы никогда не проголосуем за «натовца». При Майоре, а он прослужил два срока, ЮНЕСКО на фоне общего улучшения обстановки в мире вернулась к конструктивному сотрудничеству, принося реальную пользу нашей стране.

Это был наглядный, но не единственный пример отказа от абстрактной политграмоты в пользу государственных интересов.

Комиссию СССР по делам ЮНЕСКО мы подобрали отличную: академик Александр Шейндлин, писатель Алесь Адамович, поэт Андрей Вознесенский, художник Таир Салахов, наконец, академик Дмитрий Лихачев, позже названный совестью нации. На одну из сессий мы «вывезли» митрополита Ювеналия: ЮНЕСКО активно включилась в празднование тысячелетия христианства на Руси в 1988 г.

Близкий случай произошел на сессии в Женеве Комиссии ООН по правам человека (КПЧ) в марте 1989 г. Венгры пожаловались на правительство Румынии за дискриминацию венгерского меньшинства. Румыны заслуживали осуждения, но поскольку речь шла о двух социалистических странах, все еще не очень хотелось выносить сор из избы.

Предложил румынам компромисс: пригласить к себе наблюдателей бюро КПЧ с тем, чтобы они на месте ознакомились с ситуацией. Это снимало проблему, подобно тому, как было с Кубой в прошлом году. Румыны согласились, что устроило и венгров. Появилась возможность консенсусом снять антирумынскую резолюцию, хотя она была абсолютно закономерна. Предполагая, что Чаушеску захочет дезавуировать свою делегацию, предупредил о такой возможности Москву и загодя получил ее добро на то, как действовать в случае осечки. Румыны уже на следующий день взяли свое слово назад. На этих молодых и вполне приятных ребят (Долги и Антинои) жалко было смотреть. На голосование была поставлена резолюция, осуждающая Румынию. Мы, не приняв участие в голосовании, пропустили ее. В первый раз за историю Варшавского договора советская делегация не наложила вето на осуждение одной социалистической (скорее только по названию) страны другой.

Отмечу попутно, что ярые сторонники прав человек – американцы предоставляли различные льготы диктаторскому режиму Чаушеску, поощряя его «независимость» от СССР.

Протезы для афганцев. Советско-американский диалог по правам человека на ранних стадиях касался небольшого количества тем: эмиграция, психиатрия, политзаключенные. Вскоре он вышел за рамки того, что именовалось «старой» повесткой дня. Новая поднималась на ступеньку выше, распространяя сотрудничество на широкий круг областей. Ее формировали обе стороны, на практике чаще мы. Фигурировали такие темы, как обмен делегациями между Верховным Советом и Конгрессом США; взаимные поездки юристов, журналистов, экспертов; совместная борьба с терроризмом, организованной преступностью и распространением наркотиков. На этот счет Шеварднадзе и Шульц подписали специальные «антитеррористические» соглашения. Мы гордились, что в контексте гуманитарного сотрудничества в США было налажено изготовление таких протезов для советских инвалидов войны в Афганистане, которые у нас тогда не делали.

Шел предметный обмен опытом по проблемам безопасности в шахтах, положения пожилых людей и пенсионеров и по многим другим аспектам. То был золотой и, увы, короткий век для сотрудничества СССР и США в областях, непосредственно затрагивающих нужды людей.

Как всегда, свою роль сыграли личностные моменты. Ричард Шифтер, главный американский переговорщик по правам человека, был одним из двух руководящих работников госдепа, которым сменивший Шульца Бейкер предложил остаться в новой администрации Буша-старшего. Дик искренне верил в необходимость найти общий язык между США и СССР. Он грамотно подходил к гуманитарному сотрудничеству с нами: не ставил таких вопросов, которые задевали бы наше достоинство, понимал, что мы будем идти навстречу США только там, где это отвечает нашим интересам или по крайней мере не противоречит им. Думаю, что именно по его настоянию Вашингтон согласился на новую повестку, выйдя за рамки наших (и американских) прежних грехов.

Правила игры подразумевали, что она не будет вестись в одни ворота. Когда американцы передавали нам списки лиц, которые не могли выехать из СССР, мы вручали перечень заключенных, сидящих, по нашим данным, в американских тюрьмах за политические преступления. Вместе с Шифтером мы сопоставляли фактические данные наших ведомств со списками, которые представлялись нам с Запада. В ряде случаев они сильно расходились, и Дик соглашался со мной, что с их стороны имеет место пропагандистская передержка. Однажды Шифтер запросил через меня информацию о случаях, в отношении которых имеются сомнения, не примешаны ли к обвинениям политические мотивы. Ответил, что смогу обратиться в прокуратуру только в том случае, если американская сторона предоставит нам аналогичный материал по тем осужденным, которых мы считали политическими. Дик собрал соответствующее досье, которое я передал нашим прокурорам. В ответ, надо признать, получили крохи.

Мы не чинили препятствий Шифтеру, когда он просил о встречах с руководителями различных советских ведомств, отделов ЦК КПСС, поощряя прямые контакты наших организаций с американскими и западноевропейскими. Это давало возможность многим советским представителям ощутить непосредственную пользу от сотрудничества. Так, по разрешению ЦК мы наладили связи между Генеральными прокурорами и Верховными судами СССР и США. Взаимную правовую помощь они начали оказывать напрямую.

В стэнфордском архиве я нашел копию записки в ЦК с этим и другими предложениями: «О наших дальнейших шагах в гуманитарной области». Она приурочивалась к выступлению Горбачева в ООН в 1988 г. Увидел на записке три знакомые подписи – Шеварднадзе, Ковалева и свою. Окончательно убедился – это наши документы, переданные при Ельцине американцам.

Контакт с Шифтером приходил на помощь, когда трудности возникали на других направлениях. Как-то я приехал с Шеварднадзе в США в качестве члена делегации, ведшего южноафриканские и гуманитарные дела. Мои вопросы было велено отложить и принять участие в переговорах по Афганистану. Они закончились неважно, и Шеварднадзе сразу же уехал из Вашингтона. Когда я занялся «своим» предметом, то, прежде всего, рассказал Дику об этой коллизии. Тот доложил Шульцу, после чего меня попросили передать Шеварднадзе, что США заинтересованы в продолжении обмена мнениями с Советским Союзом по афганской тематике, предлагают конкретные формы возобновления разговора. «Заусенцы» сняли, а еще после нескольких раундов была достигнута договоренность.

Скажу в заключение, что работа на гуманитарном направлении дала практический выигрыш для нашей страны. То, о чем мы мечтали при подготовке Заключительного акта Обще-европейского совещания воплотилось в жизнь с перестройкой.

Главный прогресс можно измерить тем, что за короткий период перестройки объем политических прав и свобод в стране вырос больше, чем за все предыдущие годы советской власти. Не будет преувеличением говорить о подлинном прорыве в расширении прав личности.

«Побочный» результат – Советский Союз открылся окружающему миру и прежде всего той его наиболее развитой части, с которой у нас во многом общая цивилизация. Из необходимости уважать права человека исходят три основных философских – и прагматических – течения современности: либерализм, социализм, христианская религия.

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе. После десятилетней «паузы» мы стали выполнять Заключительный акт в полном объеме, т.е. и гуманитарную «третью корзину». На горбачевский период вообще приходится пик общеевропейской активности, Но и здесь далеко не все шло гладко. Достаточно сказать, что третья, Венская встреча СБСЕ (ноябрь 1986 г. – январь 1989 г.) затянулась на три года уже в пору нового мышления. В конце ее пришлось спасать, как и предыдущую Мадридскую. Но губили ее уже не наши, а американские «ястребы». Так переменились декорации в перестройку.

В ноябре 1988 г. мы в МИДе считали, что дела в Вене наконец-то идут к успешному завершению. Внезапно неприятный сюрприз: сообщение американского посла в Москве, что США не готовы подписать содержательный заключительный документ. Они предпочитают ограничиться, как ранее было в Белграде, чисто формальной бумагой. Что-то поменялось в Вашингтоне. Мы догадывались, что за этим стоит опасение, как бы предложения по военной разрядке, содержащиеся в уже согласованном документе, не бросили тень на пребывание американских войск на западноевропейской территории.

Пока мы размышляем, как среагировать, приходит депеша от нашего посольства в Вашингтоне: замгоссекретаря США Ричард Шифтер, который летит в Москву по гуманитарным делам, привозит новые инструкции своего шефа, Шульца, и по Венской встрече. Первым с Шифтером переговорил я. Затем повел его к Ковалеву и Шеварднадзе. Американец привез действительно улучшенную позицию.

О том, что происходило тогда в Вашигтоне, я доподлинно узнал от того же Шифтера через двадцать лет. Внутригосдеповские споры касались не только военных аспектов, но и, вообще, характера отношений с Советским Союзом. Госсекретарю Шульцу пришлось сдерживать консервативно настроенных чиновников, которые готовились к смене администрации. Волю они себе дали при Буше. Боюсь, что мы, и я в том числе, не придали тогда большое значение первому тревожному звонку.

В Москве было заключено своего рода джентльменское соглашение. Американцы дали обещание одобрить венский документ в том виде, который нас устраивал, и подписать его еще при Рейгане-президенте. Мы обязались выполнить некоторые их просьбы гуманитарного порядка, не представлявшие для нас труда. Им это было нужно скорее для проформы, мол, мы не идем навстречу «советам» за просто так. Обе стороны свое слово сдержали.

Американская делегация в Вене 17 января 1989 г. согласилась (вспомним принцип консенсуса!) с полнокровным заключительным документом. Шульц специально прилетал в австрийскую столицу из Вашингтона. А уже через три дня к власти в США пришла администрация Буша-старшего. При ней, как показала последующая политика в отношении СССР, успешное завершение Венской встречи было бы весьма проблематично. Вместе с тем решения, за которые проголосовали в Вене 35 государств, она пересматривать не стала.

Особенно важно для нас было то, что венский документ предусматривал Москву как место проведения конференции (так она официально называлась) по человеческому измерению. Мы долго боролись за этот проект. А ведь когда выступили с этой инициативой, некоторые западные дипломаты отвечали, кривя губы, что обсуждать права человека в Москве все равно, что провести совещание по свинине в семитской стране. Подписав документ в Вене, США поддержали нашу инициативу. Перед этим Шульц посоветовался с Сахаровым. Тот дал положительный ответ[93]. Конференция была разделена на этапы. Завершающий состоялся в советской столице в сентябре 1991 г. На ее открытие в Москву приехал госсекретарь США Бейкер, хотя больше его интересовала ситуация в Союзе после провала августовского путча и успешного контрпутча Ельцина.

Подчеркну, что в Вене удалось прийти к согласию насчет общей и для Востока, и для Запада концепции прав человека. Вспомним, какие различия разделяли нас еще несколько лет тому назад. Теперь же Запад согласился, что защита прав личности не является его исключительной прерогативой. Обе стороны имеют и свои достижения, и свои недостатки, так что усилия по исправлению дефектов должны быть универсальными. В Вене западные делегации согласились и с тем, что един и равнозначен весь комплекс прав человека – гражданских, политических, социальных, экономических, культурных[94].

Таким образом, и в концептуальном плане за короткие годы был пройден большой путь.

На закате перестройки была принята так называемая Хартия для новой Европы. Она была подписана 21 ноября 1990 г. на встрече в верхах СБСЕ в Париже. К ней было приурочено торжественное завершение венских переговоров об обычных вооруженных силах в Европе: подписан Договор ДОВСЕ.

В Хартии была заложена идея общего европейского дома, что должно означать окончательное примирение между Востоком и Западом континента. Реализовать идею не удалось. Много тому причин, но одна из основных – кончина Советского Союза (трудно сказать, что естественная) и последующая политика США. Теперь-то я вижу, что идея эта из числа близких к иллюзорным.

Боюсь, что общеевропейский процесс теряет свой смысл. Идея Хельсинки по сути своей служила договоренностям между Востоком и Западом. Мы понимали под этим две общественные системы, социалистическую и капиталистическую. Когда их противостояние завершилось, первоначальный замысел повис в воздухе.

Даже очень хорошие международные договоренности не живут вечно. Не гербовая бумага, а соотношение сил определяет ситуацию. Мало помогло превращение общеевропейского процесса в институт – с 1 января 1995 г. существует Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе, ОБСЕ. Ее расширение за счет принятия бывших советских республик также не оказалось обнадеживающим.

Если смотреть на вещи трезво, почти за двадцать с лишним лет, пока существует ОБСЕ, реальной пользы России она принесла мало, а в последнее время – одну полемику. Фактически она превратилась в инструмент слежения за нарушениями прав человека, причем только в определенной группе стран – России и некоторых других республиках бывшего СССР. Иными словами, многоформатный Заключительный акт сужен до гуманитарной (и то не всей) части. Дальнейшая негативная эволюция ОБСЕ привела к тому, что мы фактически утратили интерес к этой организации.

С одной стороны, жаль уникальный евроазиатский форум, включающий ныне 56 государств. Жаль принцип консенсуса. С другой стороны, Европа и мир изменились радикально. А к выходу в свет второго издания этой книги еще основательнее. Если поставить вопрос, через какие международные организации Россия реализует свои национальные интересы, то ОБСЕ окажется где-то в конце списка. Во всяком случае, много ниже Европейского союза или НАТО, отношения с которыми пусть и нелегкие, но регулярные и приносящие свои плоды. И это уже не так. Сегодня нет сотрудничества, его заменила открытая вражда.

Какова перспектива? Вариантов, на мой взгляд, два. Первый: ОБСЕ, отработав тридцать пять лет, остается в прошлом. Славы у нее больше, чем недостатков. Это школа беспрецедентной совместной работы, имеющая заслуги в продвижении разрядки и сотрудничества, приобщении к большой политике значительного числа государств, в том числе нейтральных.

Второй вариант: ОБСЕ трансформируется в специализированную организацию по выполнению действительно важной задачи – защите прав человека, но на всем пространстве составляющих ее государств. Если мы, конечно, вновь не наделим эту организацию поиском взаимопонимания между конфликтующими Востоком и Западом. И здесь опять же много иллюзий, скорее, несбыточных надежд.

Штурм неба – прекрасное время для жизни и работы, но на то оно и небо, чтобы штурм – дав свои результаты – завершился в конечном счете пусть горечью и разочарованием, но и прекрасной памятью.

Очерк двенадцатый

Холодная война после холодной войны

Перешагнув через национальную границу, перестройка вызвала прилив уверенности в том, что новой войны удастся избежать. Образно говоря, люди вышли из бомбоубежищ. Демократизация внутренней жизни, отход от воинственности и аррогантности во внешней политике, конструктивное ведение дел в международных организациях чем дальше, тем больше стали менять отношение реалистических кругов Запада к Советскому Союзу.

Может показаться неправдоподобным, но первыми в наши перемены поверили американцы, точнее, Шульц, а за ним Рейган. В силу самой логики двух сверхдержав они и в годы холодной войны, включая периоды разрядки, а затем и в перестройку были в наибольшем соприкосновении с нами. Они давали команду, как западным странам следует вести себя с СССР.

Горбачев и Рейган. Тектонический сдвиг в международных отношениях, который пришелся на конец 80-х – начало 90-х годов прошлого столетия, проявился, прежде всего, прекращением сорокалетней военной конфронтации между Востоком и Западом. Нет, дорогой автор, скорее существенным сходом на нет одних форм и латентным достоянием других. Весьма скоро она даст о себе знать.

Забрезжила надежда на примирение бывших противников и переход к сотрудничеству. Спусковым крючком явилось перестроечное новое мышление. На этот счет сомнений нет.

Горбачев, как в свое время Хрущев и Брежнев, сделал упор на прорыв в отношениях с Соединенными Штатами. Это все еще была ось, на которой балансировала международная стабильность.

В советско-американских отношениях времен перестройки довольно четко видны два этапа: при Рейгане – от крайне низкой точки вверх, при Буше, скорее, по нисходящей.

«Советский» баланс администрации Рональда Рейгана к концу ее пребывания у власти (январь 1989 г.) выглядел впечатляюще:

– заключен договор о ликвидации целого класса вооружений – американских и советских ракет средней дальности. Помимо самостоятельной ценности он расчищал дорогу к СНВ-1, соглашению, которое остановило – после беспрерывной многолетней гонки – наращивание стратегических вооружений. Началось физическое уничтожение ядерных зарядов;

– Соединенные Штаты Америки были среди тех, кто подписал Женевские соглашения по Афганистану, закрепившие выход СССР из девятилетней войны;

– заключены соглашения об урегулировании конфликта на Юго-Западе Африки, что стало возможным лишь благодаря сотрудничеству между СССР и США; сбито пламя с других региональных конфликтов:

– в повестку дня советско-американского диалога включена и дает первые результаты тема прав человека, что сразу же позитивно сказалось на других направлениях, в первую очередь, на разоружении;

– успешно завершена Венская встреча участников Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Все это плюс заметное потепление в двусторонних отношениях было достигнуто за неполных четыре года.

Словом, когда к власти в США приходит администрация Джорджа Буша-старшего, который был у Рейгана вице-президентом, она принимает неплохой задел по части отношений с СССР.

Горбачев и Буш. Неожиданно тональность заявлений Белого дома резко меняется. В открытую зазвучали предостережения насчет того, что советские намерения далеко не однозначны. США должны быть настороже и не только сохранить, но и нарастить военную мощь. Что же касается закрытых дискуссий, то из обнародованных теперь материалов явствует, что в оценках не стесняются. Отношение к политике Рейгана и Шульца, которые «слишком впечатлены Горбачевым и Шеварднадзе», варьируется от скепсиса до полного отрицания. Превалирует тезис: Горбачев просто выигрывает время; как только Советский Союз наберется сил, он начнет второй раунд конфронтации. А что я говорил.

Почти полностью сменилась внешнеполитическая команда, как будто к власти пришла другая партия, а не осталась все та же республиканская. Народ подобрался профессиональный, но, как на подбор, мало симпатизирующий Советскому Союзу (по старой фразеологии – антисоветчики). Это: бывший генерал Брент Скоукрофт в качестве ключевой фигуры советника президента по национальной безопасности; его главный помощник Роберт Гейтс, бывший замдиректора ЦРУ[95]; Ричард Чейни в качестве министра обороны, «ястреб», не скрывающий этого; наконец, Джеймс Бейкер – госсекретарь по иностранным делам, возможно, более сдержанный в выражениях, но тоже отнюдь не «голубь». Да и сам Буш, техасский миллионер, имел в своем послужном списке такие «заслуги», как организация в никсоновские времена союза с Китаем против СССР или курирование в качестве шефа ЦРУ Анголы, где длительное время противостояли СССР и США.

Едва заступив в должность, Чейни в интервью СNN предсказал Горбачеву провал. Бейкер, будучи против публичных заявлений подобного рода, был, по его собственному признанию, согласен с Чейни. Отсюда тянутся корни настороженного отношения к Горбачеву, перешедшего затем в скрытую враждебность и ставку на Ельцина. С ним легче иметь дело.

В администрации Буша с самого начала прослеживается страх перед политикой нового советского лидера. Из книги Бейкера, написанной шесть лет спустя, следует, что его возмущала популярность Горбачева в мире, тревожило, что тот в состоянии расколоть западный альянс, ибо стала испаряться советская угроза[96].

СССР не останавливается на полпути. На сессии Генеральной Ассамблеи ООН в декабре 1988 г. Горбачев выступает с развернутой программой дальнейших действий. Объявлено о крупных односторонних шагах, предпринимаемых впервые за тридцать лет. Советский Союз сократит свои вооруженные силы на 500 тысяч человек, 10 тысяч танков, 8500 единиц артиллерийского оружия, 800 боевых самолетов. Из стран Варшавского договора в Советский Союз выводится значительный воинский контингент. Сам Варшавский договор приобретает параметры сугубо оборонительного союза. Сокращение армии имеет первоочередной целью облегчить непосильное для страны бремя расходов на вооружения, но – в качестве дополнительного бонуса – вызывает большой международный резонанс.

Идеология одностороннего сокращения базируется на простой посылке: Советский Союз ни на кого нападать не собирается, а для отражения агрессии у него сил хватит. Наверно, и раньше понимали, что производим гораздо больше вооружений, чем нужно для обеспечения безопасности, но только в перестройку из этой очевидности сделали практические выводы и набрались решимости провести их в жизнь.

Выступая на ХI съезде Социалистической единой партии Германии (СЕПГ) в Берлине, Горбачев сделал очень сильное заявление: «Никогда, ни при каких обстоятельствах наша страна не начнет военных действий против Западной Европы, если мы и наши союзники не станут объектами нападения со стороны НАТО»[97]. Не комментирую 36 лет спустя. Рефрен: «мы не собираемся воевать с Европой или в Европе» звучит постоянно.

У европейцев не может не возникнуть мысль: если СССР выводит свои воинские подразделения из стран – участниц Варшавского договора, то зачем такое количество американских войск на западе континента? Под вопрос может быть поставлено влияние США на своих союзников по НАТО (во всяком случае, мы на это надеялись), а на это завязаны и чисто экономические интересы в конкурентной борьбе с Западной Европой. Словом, для кого разрядка мать родная, а для кого мачеха.

Свою роль в смене настроений играл внутриполитический фактор. Рейгана трудно было обойти с правого фланга. Буш подобный запас прочности не чувствовал. Впоследствии американские коллеги рассказывали мне, что правые республиканцы никогда до конца не доверяли Бушу. Ему все время приходилось учитывать необходимость угодить консервативным критикам.

Едва придя к власти, администрация берет паузу на пересмотр («с ног до головы») политики в отношении СССР. Это неприятный сюрприз для Кремля, где были довольны победой Буша, ибо заранее получили обнадеживающие сигналы и завуалированные просьбы о поддержке. Тот же Рейган, прощаясь с Горбачевым, сказал: «Я молюсь, чтобы президентом стал Буш».

В беседе с Горбачевым в декабре 1988 г. Буш, уже избранный президентом, но еще не вступивший в должность, заявил: «Я лично хочу на основе достигнутого строить дальше наши отношения». Обнадежил Горбачева и Киссинджер, присланный Бушем в Москву после своей инаугурации.

Разговаривая 18 апреля 1989 г. в моем присутствии с Маргарет Тэтчер, глава советского правительства Николай Иванович Рыжков выразился насчет паузы вполне определенно: «Все остановилось». Английский премьер успокаивала его, уверяя, что «повлияет на Джорджа». Мидовские американисты утешают: Буш вернется на круги своя. Не тут-то было.

Встреча проходила у англичан, и Тэтчер сразу сказала: «Я наливаю себе виски, не знаю, как вам, слышала, русские бросили пить». Рыжков гордо отказался, я гордо согласился, иначе не смог бы глядеть в глаза своим соотечественникам. Сейчас это кажется бравадой, но тогда за нарушение антиалкогольного указа наказывали вплоть до увольнения с работы. Упомяну, что Маргарет в своей прямолинейной манере указывала на наши ошибки: «Вы хотите, чтобы люди у вас работали по-новому. Одновременно вы дали им свободу высказываться. Имейте в виду, они будут не работать, а кричать». Но перестройку в целом она приветствовала, назвав ее «самой глубокой революцией».

Позже узнал, что близкие к тэтчеровским мысли высказывал Рыжкову и госсекретарь США, весьма часто наведывавшийся в Москву: «Вас погубит медлительность в налаживании новой экономической системы. Нужна одна система, та или иная. Обе вместе будут сталкиваться друг с другом».

Не знаю, после этой ли беседы, но обращение Тэтчер к Бушу было выдержано в сильных выражениях: «История не простит нам, если мы сообща не поддержим его (Горбачева. – А.)».

Михаил Сергеевич, не теряя темпа, переключается на другие азимуты. В мае 1989 г. Горбачев в Пекине – высший советский руководитель приезжает туда впервые за тридцать лет (диалог пытался завязать Андропов, но ему не хватило времени преодолеть отчужденность китайцев). Визиту генсека предшествовала встреча, опять-таки после долгого перерыва, министров иностранных дел двух стран (июнь 1988 г.) и соглашение (февраль 1989 г.) о сокращении войск на советско-китайской границе и о выводе советских войск из Монголии. Китайские руководители панически боятся «заразиться» от Москвы, первые годы они не спешат откликнуться на наши авансы. Но чем дальше, тем больше практические резоны побуждают Дэна к встрече на высшем уровне, где между двумя странами достигается перемирие. Историческое событие, которое впоследствии забывчивые политики, особенно проельцинского толка, не очень связывают с именем Горбачева.

Он начал нововведения в экономике и первые, порой противоречивые шаги вызвали сопротивление номенклатуры, не желавшей выпускать из рук рычаги управления народным хозяйством. В Кремле убедились, что без политической реформы изменить что-либо в советской экономической системе крайне сложно.

Молодого Генсека восторженно встречают в Европе, Восточной и Западной. Любопытен идеологический срез: Горбачеву аплодировала либеральная часть западной элиты, консервативная же принимала с опаской. Михаил Сергеевич считал Западную Европу «нашим основным партнером», уделял этому региону особое внимание: «Нигде мы без Европы по-настоящему дело не сдвинем»[98]. Правда, как бы по инерции поначалу говорилось о «вытеснении США из Европы», задача явно нереальная. Затем об этом потихоньку забыли. Добавлю, что на европейском фронте было восстановлено взаимопонимание с Югославией.

В наших руках инициатива на различных разоруженческих форумах, прежде всего, на венских переговорах 23 стран о сокращении обычных войск и вооружений от Атлантики до Урала, мандат на проведение которых на новой основе как раз и выдала Венская встреча ОБСЕ. Параллельно и сопряженно с ними шли другие переговоры: 35 стран договаривались о мерах доверия в военной области. Характерно, что западная сторона нередко заматывает в Вене или берет назад свои собственные предложения, как только государства Варшавского договора соглашаются с ними. Пропагандистская составляющая постепенно уступает место серьезному отношению.

На советском направлении объявленная Бушем переоценка отношений (соответствующую работу возглавляло ЦРУ) продлится несколько месяцев. Министры иностранных дел двух стран по-настоящему встретятся в конце сентября в поместье Бейкера в Вайоминге. (До этого был визит Бейкера в Москву в мае, но он носил скорее разведовательный характер.) Президенты же встретились только в декабре на Мальте; от более ранней встречи Буш уклонился. За это время будут сданы и по большей части разыграны основные карты в германских делах, вокруг которых концентрировалась тогда большая европейская политика. Достаточно сказать, что уже не будет Берлинской стены.

Замечу, что на Мальте американская сторона в очередной раз обещала отменить поправку Джексона–Вэника. Об этом заявил президент лично! No way! И еще «деталь»: Буш советовал Горбачеву отдать Японии Курилы. Впоследствии он повторил это Ельцину, и вопрос рассматривался всерьез. Настаивали американцы и на том, чтобы Ельцин «отпустил» прибалтов. Довольно умело, надо признать, сдерживали американцы наш порыв.

Можно увидеть связь и с положением в советско-западногерманских контактах на высшем уровне. Последняя встреча Брежнева с канцлером ФРГ состоялась в 1981 г. После этого – перерыв на семь лет, до октября 1988 г. – визита Коля в Москву. Тут, правда, свою роль сыграла быстрая смена трех генсеков и крайне неудачные высказывания Коля в адрес Горбачева. В дальнейшем канцлер не позволял себе ничего подобного.

В Вашингтоне ревизуют подход предыдущей администрации к, казалось бы, академическому вопросу: закончилась ли холодная война? Маргарет Тэтчер публично ответила на него положительно уже в ноябре 1988 г. («We’re not in Cold war now»). В том, что конфронтация на сей раз преодолена, не сомневался Рейган, публично снявший с СССР клеймо «империи зла» в самом «ее центре» – Кремле. Джордж Шульц, покидая пост главы внешнеполитического ведомства, был весьма обеспокоен, что сменившие его люди «не понимают того, что холодная война завершилась, либо же отказываются признать это»[99].

Его беспокойство не было напрасным. В мае 1989 г. американский президент озвучивает свои условия конца холодной войны: она окончится только тогда, когда Восточная Европа «станет единой и свободной». Чуть позже к этой формуле – чтобы уж не оставалось никаких сомнений – добавляется: «на основе западных ценностей»[100]. Официальная линия: восточноевропейским государствам должно быть предоставлено «право на самоопределение». Генерал Скоукрофт дает вводную пожестче: «попытаться снять военный сапог Кремля с шеи восточноевропейцев».

Вновь вышла на поверхность многолетняя стратегия США, идущая еще от плана Маршалла: разрушить советские позиции в Восточной Европе. Держава-гегемон не могла терпеть чью-то еще гегемонию.

До этого столь определенных заявок на пересмотр обстановки в Европе западные руководители не делали. Инициатива Киссинджера попытаться упорядочить в духе «реальполитик» перемены в восточноевропейских странах путем переговоров с Советским Союзом после некоторых колебаний отвергнута. (Киссинджера можно было понять так, что США и СССР будут работать на началах кондоминиума[101].) Уже начали выходить на поверхность те трудности, с которыми столкнулся советский лидер внутри страны и, что еще хуже, в своем собственном лагере. Это облегчало задачу Вашингтона связать руки Горбачеву. Как водится, американцы «навесили» к бушевскому еще одно условие. Джеймс Бейкер пишет в своих воспоминаниях, что холодная война «испустила последний вздох» 3 августа 1990 г., когда он достиг в Москве согласия о совместном осуждении агрессии Ирака против Кувейта.

Германская Демократическая Республика (ГДР). С точки зрения геополитики Восточная Европа – это, прежде всего, ГДР. Если вы призываете восточных европейцев к свободе (читай, к освобождению от Советского Союза), то не может не возникнуть вопрос: что будет с существованием двух германских государств? До сих пор суть ответа на него, если освободить от риторического обрамления, была одинакова на Востоке и на Западе: сохранится статус-кво. Как долго? 20 марта 1989 г. Скоукрофт в докладной записке Бушу пишет: «Фактически никто в Западной Германии не надеется, что объединение произойдет в этом веке»[102].

Ломая подобный настрой, в Белом доме в центр действий по отторжению Восточной Европы от Советского Союза ставят воссоединение Германии. На мой взгляд, именно США сыграли в этом существенную, а на первых этапах заглавную роль. Весной 1989 г. начальный толчок движению дали американцы. После этого оно стало стремительно набирать темп. Сигнал западным немцам: «Вперед, мы вас поддержим» последовал из-за океана вместе с четким обозначением условий: объединенная Германия должна остаться в НАТО, вооруженные силы США будут и впредь находиться на ее территории.

Американские политологи, в том числе бывшие дипломаты, на которых я проверял свое предположение, горячо опровергают, что первое слово насчет объединения двух Германий прозвучало из Вашингтона. Один из них, близкий к Демократической партии, привел оригинальный довод: у тогдашней администрации не хватило бы сообразительности.

Ход, конечно, был рискованный, если иметь в виду наличие крупных контингентов советских войск в ГДР и других странах Варшавского договора. Но перспектива перехватить инициативу у СССР и направить назревающие перемены в нужное американцам русло должна была перевешивать опасения. От объединения Германии на указанных выше условиях американцы мало что теряли, скорее, выигрывали. А вот западноевропейские государства – неизвестно. Хлопот бы у них, во всяком случае, прибавлялось. Да и ФРГ надолго отвлекалась на внутригерманские дела, что и подтвердил дальнейший ход событий. При желании линию США на то, чтобы не особенно считаться с интересами Западной Европы, можно проследить в последующем. Это и продвижение НАТО на Восток, и бомбардировки Югославии в 1999 г., и способствование принятию Европейским союзом «новых европейцев» с Востока, некоторые из которых были быстро причислены к «троянскому коню» США.

Спешили американцы также и потому, что над ними висел призрак Рапалло. (Советско-германский договор о восстановлении дипломатических отношений, взаимном отказе от претензий, торгово-экономических связях был подписан 16 апреля 1922 г. в итальянском городке Рапалло в период проведения Генуэзской мирной конференции.) Зеликов и Райс признают: опасение, что «Горбачев может ухватиться за германскую проблему первым, присутствовало в администрации Буша»[103]. Операцию американцы назвали весьма откровенно: «Выход за статус-кво». Это оказалось не для нас; остался один путь – глубокая защита.

Тем временем Горбачев, преодолевая сопротивление, осуществляет беспрецедентную демократизацию советского общества. Вот когда перестройка нуждается в понимании и поддержке, если, конечно, на первое место ставить заботу о демократии. Но американцам не до нее: именно в этот момент Буш резко форсирует процессы воссоединения Германии и болезненного вытеснения СССР из Европы. На войне как на войне, даже если она холодная. Тем более, что для администрации США она не кончилась. Тэтчер, возможно упустив время, все же предупреждает Буша: поспешное воссоединение Германии есть конец Горбачева. А с ним и демократии в СССР. В таком же духе докладывал в Вашингтон посол США в Москве[104]. Буша это не смутило, скорее, раззадорило.

В мае 1989 г., отвечая на вопрос, заранее, видимо, обговоренный, он публично вводит тему объединения Германии: «Если воссоединения удастся достигнуть на подходящих условиях, это будет прекрасно». Какие это условия, пока умалчивается, но скоро и они будут озвучены.

Бушу советуют также выступить с публичной мирной инициативой a la Горбачев. Вот она – с виду смелые предложения в области обычных вооружений. Они бьют в уязвимое место Советского Союза – превосходство в данных видах оружия в Европе. К тому же прежние советские руководители много лет заявляли заниженные показатели. В горбачевском Политбюро долго спорили, прежде чем обнародовали подлинные цифры. Американские предложения отвлекают от акцента на ядерные вооружения, где США и НАТО сильнее. Приурочено все к Атлантическому совету на высшем уровне. Там довольны, что США возвращают себе роль лидера. Однако в декларации Совета от 30 мая 1989 г. формулировка по германскому вопросу все еще традиционно осторожная: «Мы стремимся к такому миру в Европе, который позволит немецкому народу вновь обрести посредством свободного самоопределения свое единство»[105].

В документах того периода можно найти ссылку на то, что в своих контактах с высокими западногерманскими представителями первыми тему воссоединения поднимают американцы. Что примечательно, они встречают сдержанную реакцию. Это следует, в частности из беседы Буша с Генеральным секретарем НАТО немцем Манфредом фон Вернером, запись которой рассекречена.

К сожалению, доступны не все материалы. В 2014 г. американские друзья выудили из архивов запись беседы Коля с Бушем 30 мая 1989 г. в Бонне. Она рассекречена частично, и судя по всему, основное содержание осталось закрытым. На переговорах присутствовал в качестве записывающего со стороны США Роберт Блэквилл. При одной из наших встреч я и на нем проверил свою гипотезу об авангардной роли американцев. Он попросил прислать ему материал, где говорилось об этом: «Мол, откомментирую». Разумеется, я отправил, после чего молчок.

В те бурные времена многое происходило в первый раз. Мне выпало быть первым официальным советским представителем, нанесшим визит Вернеру в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. Готовился приезд туда Шеварднадзе. В июле 1990-го Вернер посетил с официальным визитом Москву.

Как несколько лет спустя признался Хорст Тельчик, основной внешнеполитический секундант Коля в процессе объединения, «в начальный его период США были далеко впереди немцев»[106].

Воду на мельницу моей гипотезы об инициативной роли США льют и такие обстоятельства: а) только США из основных атлантических союзников западных немцев двигали в последующем процесс германского объединения. Остальные пытались тормозить; б) сами американцы в ряде случаев (визит Бейкера в Москву в феврале 1990 г. накануне приезда туда Коля) давали нам понять, что именно они играют главную скрипку в процессе объединения; в) на полное согласие с американцами постоянно ссылался Коль.

Хотя в Бонне быстро понимают новую диспозицию, правительство ФРГ медлит. Если Буш заговорил об актуальности германского вопроса в мае 1989 г., то ключевое заявление Коля насчет того, что вопрос встал в международную повестку дня, относится к концу августа, а прямой призыв к объединению – только в конце ноября.

Да, дорогой автор, американцы в этом ключевом вопросе оказались сноровистее и умелее нас. Мы увидим дальше, что наша позиция долгое время оставалась сугубо оборонительной и косной.

Почему Коль и его команда не сразу поверили в свое счастье? Боялись спугнуть преждевременными вылазками и без того удачно складывавшуюся для них обстановку? Считали более надежным сперва до конца «размягчить» ГДР? С ней уже с середины 1970-х годов, причем по инициативе руководства ГДР, были налажены контакты, близкие к доверительным. А с 1982 г. западные немцы оказывали ГДР немалую экономическую помощь, тесно увязываемую с политической либерализацией. Помощь, кстати, была прекращена, как только в ГДР пошла митинговая волна, стало резко ухудшаться экономическое положение. Кнутом и пряником играли, надо признать, ловко.

Рискну предположить также, что иные умы в правящей коалиции прикидывали, столь ли выгодна сделка с американцами, навечно оставлявшая обретавшую единство Германию в НАТО. Нельзя ли получить большую свободу рук?

Насколько можно судить, не был чужд таким настроениям и канцлер Коль. Во всяком случае он поначалу не входил в полемику с министром иностранных дел в своем правительстве, Геншером, когда тот говорил о «коротком сроке» пребывания объединенной Германии в НАТО и даже о политическом, но не военном участии по типу французского. Со своей стороны, социал-демократы Эгона Бара вообще считали, что «единство Германии и НАТО взаимно исключают друг друга»[107].

Вернувшись в феврале 1990 г. из Москвы, Коль предложил Бушу обсудить судьбу НАТО и Варшавского договора, что встретило резко отрицательную реакцию президента США. На последующей их встрече в Кэмп-Дэвиде Буш, как бульдозер, настаивал на полнокровном участии объединенной Германии в НАТО («не нужна вторая Франция») и пребывании американских войск без каких-либо ограничений. Они-то знали, что делали!

Мы же, позволили себе благодушие, ошиблись с расчетом по времени. Считалось, что оно у нас есть – победа в войне, права одной из четырех держав – дают нам возможность оставаться хозяевами положения. Сидела в голове знаменитая фраза президента США Джона Кеннеди, приведшая в бешенство канцлера Конрада Аденауэра: «СССР не позволяет объединения, Германия не будет объединенной». Затем воссоединение отошло на второй план вследствие «восточной политики» Брандта, Договора 1972 г. между двумя германскими государствами, договоров ФРГ с социалистическими странами, включая основополагающий Московский договор с Советским Союзом. Был к тому же хельсинкский Заключительный акт, который провозглашал, что границы в Европе можно менять только на основе полюбовной договоренности между государствами. Все это откладывало в наших глазах германский вопрос до тех смутных пор, пока им не распорядится история.

Успокаивало и то, что старая Европа в бой отнюдь не рвалась. Но оттянуть воссоединение она, и более всего, Франция, хотела нашими руками, обратив против нас неизбежную реакцию немцев, другими словами, поссорить их с нами.

Самое же существенное, ошиблись в оценке партийно-бюрократического режима в ГДР, его подлинной, а не бумажной прочности, градуса недовольства людей. Руководитель страны Эрих Хонеккер «достал» многих, и не со вчерашнего дня. Он заводил страну в тупик, и наши руководители застойных лет получали красноречивые сигналы на этот счет, в том числе от дипломатов, но на действенные шаги не решились.

Когда в октябре 1989 г. за считанные недели до того, как рухнула Берлинская стена, его сменил, наконец, Эгон Кренц, было уже поздно. В беседе с ним 1 ноября Горбачев так выразился о Хонеккере: «…в последнее время он оказался как бы слепым… он перестал видеть реальные процессы в мире и в собственной стране»[108]. Как иначе можно было сказать о деятеле, заявлявшим, что стена простоит еще сто лет? Но не слишком ли поздно пришло понимание этого? Даже Коль, не скажу от чистого ли сердца, призывал Горбачева подтолкнуть Хонеккера к реформам «как у вас».

Во что Хонеккер – подобно Милошевичу в Югославии – верил, должно быть, до конца, так это в то, что Советский Союз спасет социалистическую ГДР, как «спас» в 1968 г. Чехословакию. Так на практике проявилась еще одна негативная сторона советского вторжения в ЧССР: упование на спасительную военную мощь СССР, которая покроет прошлые грехи. Но в новых условиях ее уже невозможно было, даже при желании, пустить в ход.

Нельзя не признать, что вносили сумятицу постоянно звучавшие с нашей стороны заявления типа: «ГДР в обиду не дадим!» Вполне возможно, что Хонеккер именно их посчитал нашей подлинной политикой, а не то, что доводилось до сведения руководства братских партий в закрытом порядке: ответственность несете вы, вмешиваться мы не будем. Не понял, что это говорилось не для красного словца.

Называя вещи своими именами, проспало ГДР брежневское руководство, да частично и горбачевская команда. У нее, правда, слишком много было забот.

Подбадриваемый американцами, а еще больше стотысячными и полумиллионными митингами в ГДР, откуда люди бежали толпами, Коль решительно взял роль ключевого игрока на себя. После слома Берлинской стены в ФРГ из ГДР каждый месяц уходили десятки тысяч человек и возвращались далеко не все. До слома бежали через Австрию и «союзную» нам Венгрию, небескорыстно для Будапешта. За 1989 г., так во всяком случае уверял Горбачева Коль, в ФРГ перешло 380 тысяч человек, преимущественно молодежь. Бегство продолжалось и при Модрове: 55 тысяч за январь 1990 г.

ФРГ не считалась с расходами. Нелегко было гэдээровским немцам оставаться патриотами после того, как магазины ГДР начали заполняться товарами из ФРГ, в пожарном порядке шли двусторонние переговоры об экономическом союзе, западногерманские советники стали завсегдатаями в министерствах и ведомствах ГДР.

Республика помимо всего прочего быстро приближалась к банкротству. Модров признался в этом и Колю, и Горбачеву. Положение сильно ухудшил поток негативной информации о коррупции и неправовых действиях руководителей ГДР на различных уровнях, а там как раз начали с этим активно бороться, а следовательно, в открытую разоблачать. Если верить Колю – он привел эти цифры Бушу в Кэмп-Дэвиде – из 15 наиболее влиятельных в 1989 г. деятелей ГДР через год 10 сидели в тюрьме.

Двадцать восьмого ноября 1989 г. под предлогом обострения внутриполитической ситуации в ГДР канцлер ФРГ Коль выступил в бундестаге с зажигательной речью. Он поставил перед свершившимся фактом не только зарубежных деятелей, но даже своего партнера по правительственной коалиции Геншера. В пресловутых десяти пунктах был представлен поэтапный план достижения германского единства, выдвинуты требования к ГДР изменить как экономическую, так и политическую системы, провести свободные выборы. Это стало полной неожиданностью для Горбачева и вызвало его резкую реакцию. Он жестко отчитал руководителя ФРГ, но тем дело и кончилось.

Не знал тогда Михаил Сергеевич о миссии посланца из Москвы, который дал определенно понять Тельчику: если речь пойдет о конфедерации двух германских государств, и если они не будут слишком торопиться, все станет возможным. Коль, естественно, воспринял «намек» как дающий согласие Кремля на воссоединение на определенных условиях. Некоторые наши историки считают, что именно после «зондажа» Коль решился на десять пунктов. Этого же мнения придерживается Тельчик. Канцлеру и в голову не могло прийти, что такое делается без ведома Горбачева. Автором инициативы называют В. Фалина, в то время завотдела по международным делам и секретаря ЦК. Если объединение двух Германий пошло бы по этому пути, нас бы это, думаю, устроило. Бурно развивающиеся события позволили Колю довольно быстро отказаться от такого сценария.

Западноевропейские деятели, включая Тэтчер и Миттерана, были возмущены речью Коля. На это он отвечал, что идея конфедерации, договорного сообщества двух германских государств согласована с Бушем. О «зондаже» Москвы канцлер умалчивал, он больше стращал Кремлем: «Если бы я промедлил с выдвижением десяти пунктов (любопытно, что Коль «забыл» упомянуть в них НАТО. – А.), Советы могли бы предложить объединение Германии в увязке с ее нейтрализацией подобно тому, как это сделал Сталин в 1952 г. Такой шаг витал в воздухе»[109]. (Желал бы я знать, где это он витал. Поздно подсказал нам его Коль.)

Советники говорили Бушу, что Коль забежал вперед. Американский президент, уверяя Горбачева в том, что США не будут поторапливать процесс объединения, в разговоре с Колем поддержал его: «Я ценю Ваши десять пунктов и Ваше видение будущего Германии»[110].

На короткое время я был непосредственно вовлечен в германские дела. Принял участие в первых заседаниях группы 2+4 (ГДР и ФРГ плюс СССР, США, Англия и Франция) на рабочем уровне. Затем ее деятельность была перенесена на уровень министров.

Создали этот механизм в феврале 1990 г. с тем, чтобы обговорить внешние аспекты будущего объединения. (В том, что оно будет, сомнений уже не было, поезд уже ушел.) Это: окончательное закрепление германских границ, права и обязанности четырех держав, военно-политические вопросы, Берлин. Практически все эти проблемы были в конечном счете решены на вполне приемлемых для нас основах.

От внутренних же аспектов стараниями связки США–ФРГ группу отстранили, как мы тому ни сопротивлялись. Да и начало ее работы американцы оттягивали до тех пор, пока процесс сближения между двумя Германиями, вернее, поглощения Восточной Германией ФРГ не вышел на финишную прямую.

Пришел я на новое поприще воодушевленный тем, что удалось сделать за годы перестройки на африканском и гуманитарном участках. Должен признаться, однако, что от нескольких месяцев работы на германском направлении до сих пор осталось тягостное чувство: сколько-нибудь повлиять на ход событий не получилось. И не только по объективным моментам – после зияющих брешей в Берлинской стене игра была уже во многом сыграна, – но и по нашим внутренним.

Совещание 26 января 1990 г. по германскому вопросу у Горбачева, которое он сам назвал в мемуарах решающим. Говоря о воссоединении Германии, определеннее всех выразился Рыжков: ГДР нам не сохранить. Речь может теперь идти о тактике, назывались варианты конфедерации как способ растянуть процесс на несколько лет (все еще думали, что они у нас есть!) с тем, чтобы приучить к воссоединению советских людей.

Упомяну, что иллюзии держались долго: в декабре 1989 г. Горбачев говорил Миттерану: «Больше половины жителей ГДР хотят сохранить облик своей страны». Мартовские 1990 г. выборы в ГДР положили конец заблуждениям. В ходе этой беседы оба деятеля констатировали, что «Буш не договаривает». «Особая» роль Вашингтона не осталась незамеченной, но, к сожалению, с опозданием[111].

Горбачев занял решительную позицию: объединенной Германии не место в НАТО. Это вскоре было подтверждено и публично.

Так вот, от МИДа в кабинете генсека присутствовал один Шеварднадзе. Ни первый замминистра Ковалев, возглавлявший специально созданную в МИДе рабочую группу по германской проблематике, ни я, замминистра, входивший в ее состав, приглашены не были. (Вот ее состав: заместители министра И. Абоимов, А. Адамишин, В. Карпов, члены коллегии А. Бондаренко, Г. Горинович, С. Тарасенко, В. Терехов, а также М. Дмитриев и Г. Елизарьев.) Ключевые вопросы решались в ЦК, посол ФРГ Блех ходил туда чаще, чем в МИД.

Тон и в ЦК, и у нас задавали люди, десятилетиями бессменно занимавшиеся Германией. Для старой мидовской гвардии объединение Германии было равносильно концу света. Нельзя было не разделить горечи по поводу происходящего, но лозунг «ни шагу назад», не подкрепленный реальными возможностями, препятствовал прагматичным решениям. В это быстротечное время мы иногда неделями топтались на месте, не замечая, как немцы меняют свои позиции, а Буш дезавуирует Бейкера. У курса на скорейшее объединение Германии, проводимого под руководством бывшего главы ЦРУ Буша, было прикрытие. На первых порах дела велись под успокоительный аккомпанемент: не принимайте те или иные заявления в расчет, они делаются на электорат, будьте уверены, что в любом случае ключи от объединения – в советских руках.

Успокаивали нас и западные немцы: речь не идет о быстром воссоединении. Мы этому охотно верили[112]. Посол Блех прямо заявлял, что так считает правительство ФРГ. Не исключаю, правда, что западные немцы в самом деле намеревались поступить подобным образом. Свое слово, однако, сказали на выборах граждане ГДР.

Из дневника: «Бросили меня сейчас на Германию и Восточную Европу, и что вижу: остро не хватает народу среднего, работящего возраста, нет естественной связи поколений, застой сказался и здесь, сразу идет молодая поросль, там есть неплохие ребята. Как спасать спасаемое с таким человеческим материалом?»

Посол В. Терехов, заведовавший одно время кадрами МИДа, пишет в своей книге: «Средний возраст послов, да и многих руководителей центрального аппарата МИДа далеко зашкаливал за 60 лет». Достоверно знаю, что Горбачев и Шеварднадзе готовили замену послов, но не дошли руки. С удовольствием прочел, что, в общем Слава Терехов согласен с моей точкой зрения, что толчок воссоединению Германии дала администрация Буша[113].

«Недавно заслушивали на коллегии посла в ЧССР В. Ломакина. Невооруженным глазом виден уровень подготовки. Но член ЦК, многочисленные протекции, включая добываемые, по разговорам, самым простым путем. И еще: все-таки очень мало людей, которые думают в первую голову о деле, а потом уже о себе. Генетический расклад не в пользу перестройки. Чем все это кончится? Даю 55 против 45, что проскочим. (К несчастью, ошибся! – А.) Впрочем, всем империям казалось, когда начинали выпадать первые кирпичи: ничего, залатаем».

Во время переговоров в Москве Х. Модрова, последнего премьер-министра от СЕПГ (5–6 марта 1990 г.) поговорил с членом его делегации, весьма симпатичным физиком, представителем «Нового форума», левой организации. Он был очень удручен: «Не для того мы делали революцию, чтобы в ГДР хозяйничали Коль и западноевропейские монополии. Мы выходили на митинги, требуя демократии, а не объединения. Теперь же лет 10–15 социалистическим идеям делать нечего, народ ударился в потребительство. А могли сделать такую прекрасную, демократическую, развитую страну, хоть какую-то альтернативу капитализму». Иллюзии, иллюзии, но благословенные. Подумал, что уж очень тяжелое наследство оставил Хонеккер, обвиненный, кстати сказать, новой властью в государственной измене.

Почему все же мы так и не попытались сыграть первым номером? Все по той же причине – идеологической. Государственные интересы требовали отступить, постараться подороже продать нашу уступку, так или иначе вынужденную и неминуемую. Идеология же требовала защищать ГДР до конца, не уточняя, правда, как. В данных обстоятельствах она долго оказывалась сильнее. Использую этот термин для простоты изложения. На самом деле от идеологии в высоком значении этого слова мало что осталось. Была глубоко укоренившаяся привычка жестко, неуступчиво действовать на международной арене вне зависимости от реального положения дел. Она была сродни командным методам, практикуемым партийными бонзами внутри страны, где противодействия они не встречали и привыкли к поведению «как хочу, так и ворочу». За это тоже возненавидели Горбачева, поднявшего руку на своеволие партийной власти.

Для американцев объединение Германии означало отобрать у нас ГДР, для нас – отдать. В Кремле поздно поняли, что, как это ни болезненно, отдать все равно придется. Позднее осознание повлияло на результаты всего процесса, добавив ему хаотичности.

Сторонники «решительных действий по отстаиванию наших позиций» (ни то, ни другое не расшифровывалось) остерегались открыто призвать к оружию. Понимали, что танки не помогут, иные в глубине души чувствовали, что объединение Германии не остановить. Но от этого сопротивление Горбачеву не становилось менее жестким. Припомним хотя бы вылазку Лигачева, когда он, сразу же поддержанный звеньями аппарата, публично обвинил Горбачева в продаже ГДР. Вслед за ним – Полозков[114]. Свой, так сказать, нож в спину.

Внутренний раздрай, разумеется, не усиливал переговорные позиции. Министр обороны ФРГ Столтенберг, полемизируя, как ему казалось, со слишком уступчивым Геншером, не стесняясь, заявил: пока русские спорят между собой, им не надо ни в чем идти навстречу. Весной 1990 г. Шеварднадзе выступал с жестких антинатовских позиций, а его заместитель заявил западным немцам, что они сами должны найти решение проблемы НАТО. Говоря об этом, Юлий Квицинский, конечно, надеялся, что немцы выберут нейтралитет, но они интерпретировали его слова как показатель того, что СССР блефует, когда он «абсолютно исключает нахождение объединенной Германии в Атлантическом союзе»[115].

Отступая и огрызаясь, мы дождались того, что на фоне полного краха СЕПГ, озлобленности граждан авторитарным, коррумпированным и лживым режимом массовых манифестаций, вплоть до разгрома правительственных зданий, ГДР ушла сама. Мы так и не решились «возглавить неизбежное», как советовал Шарль де Голль. Зря боялись Рапалло американцы.

Пытался я действовать, где мог, самостоятельно. Пользуясь доверительными отношениями с Р. Шифтером, сложившимися в ходе работы на гуманитарном направлении, при встрече с ним в Париже по другому поводу пытался довести через него до администрации США обеспокоенность по поводу поспешного объединения Германии. Шифтер отнесся к этому с пониманием, администрация – нет. Устраивал «истерики» представителям западноевропейских государств в Москве (британский посол Брейтвейт описал это впоследствии в своей книге «За Москвой-рекой»). Тщетно, разумеется.

Вкрапливаю еще одну страничку из дневника того времени: «Был недавно на переговорах Горбачева с Колем и Геншером (февраль 1990 г., Москва). Их линия ясна: как можно скорее объединить Германию, не поругавшись с нами. То есть там дела, а нам уверения, что учитываются интересы СССР. Михаил Сергеевич провел переговоры бодро, с юморком, временами даже пошумливал на немцев, но, к сожалению, мало что у нас за душой. ГДР разваливается на глазах. Ничего хорошего не приходится ожидать и от выборов, видимо, последних в этой стране как самостоятельного германского государства. Показалось мне также, что Горбачев и Шеварднадзе слишком честно ведут игру. Немцы же зачастую не останавливаются перед полуложью, даже потом признавая это. К тому же сами портим человека тем, что любое его слово, даже оброненное случайно, становится законом и мудростью».

Подчеркну, что в разговоре с Горбачевым один на один Коль, убеждая в пагубности нейтралитета для Германии, заявил: «Мы считаем, что НАТО не должен расширять сферу своей деятельности».

Военный фактор. В раскладе сил накануне объединения воинские контингенты СССР, размещенные в странах Восточной Европы, были серьезным, хотя и не афишируемым слагаемым. Страх, что, несмотря на все миролюбие Горбачева, оружие все-таки будет пущено в ход, как о том свидетельствовали события в Грузии, Азербайджане и Литве, понуждал американских и западногерманских политиков поначалу действовать осторожно.

В самом деле, вооруженная сила была немалая: в одной ГДР – 370 тысяч советских военных. Армия отлично подготовлена, на гэдээровской земле располагалось более 750 военных городков, 5 тысяч военных лагерей, одних аэродромов 47, но что дальше? Наши послы в Бонне и Берлине предупреждали, что даже если решим задействовать армию, солдаты из казарм не выйдут.

Кроме всего прочего, армейское командование было дезориентировано внутриполитической борьбой в Союзе. Оно помнило, как вел себя Ельцин во время кризиса в Литве. Он не просто встал на сторону Ландсбергиса, но еще и подталкивал его не идти на компромиссы с Центром. Более того, прямо призывал советских солдат, мобилизованных на территории РСФСР, не подчиняться «преступным приказам». Как бы это назвали в прежние (или нынешние) времена? Ничем не чурались, лишь бы ослабить Горбачева, да и похвалу заработать от американцев. Ельцин признал независимость прибалтов раньше, чем Буш.

А вот защитить права русскоязычных граждан (живых и павших) тогда, когда прибалты нуждались в поддержке «демократов», он забыл. Зато позже бесполезного размахивания кулаками было хоть отбавляй.

С учетом также уязвимости советских войск им было дано указание соблюдать нейтралитет, о чем, естественно, знали и в ГДР, и в ФРГ.

Самое горькое, что Советский Союз все больше походил на «царство, разделившееся само в себе», которое, как сказано в Евангелии, «не устоит». Разлом шел по национальным границам. Были близки к уходу прибалты, пылал Кавказ, росли сепаратистские настроения на Украине. Наши руководители метались от одной амбразуры к другой. На внутреннем фронте – целый ворох проблем, как застарелых, десятилетиями заметавшихся под ковер, так и новых, вышедших на поверхность, когда люди опьянели от свободы.

На той стороне. Оставшемуся без союзников СССР противостоял сильный соперник. Разногласия между «натовцами», безусловно, были, но не думаю, чтобы они представляли собой реально используемый фактор, особенно в нашем разобранном состоянии. Американцы прикрывали Коля от недовольства Франции, Англии, Италии, малых стран Европы. Если те путали ряды, их быстро призывали к порядку.

Франсуа Миттеран, быстрее других сообразивший, что процесс уже не остановить, решил «возглавить неизбежное». И добился или помог добиться своего: во-первых, Германии было по-прежнему запрещено иметь ядерное оружие, что давало Франции превосходство. Во-вторых, потребовал раньше-других от Коля официального признания восточной границы Германии и получил его. В-третьих, Коль обещал ускорить создание валютного союза в рамках западноевропейской интеграции, и ФРГ пришлось пойти на финансовые жертвы. Впоследствии она их с лихвой искупила. Трудности, с которыми будет сталкиваться евро, идут также от того, что при введении единой валюты политические соображения превалировали над экономическими.

Дольше других продержалась Маргарет Тэтчер, но, убедившись, что объединенная Германия останется под присмотром НАТО, к весне 1990 г. присоединилась к линии, согласованной между США и ФРГ.

Коль и Буш заранее условились, что сначала они договариваются между собой и только затем подключают союзников. Когда разногласия возникали внутри «двойки», превалировал американский подход. Так, с нашей подачи западные немцы предлагали, чтобы результаты работы группы 2+4 были утверждены на саммите СБСЕ[116]. Коля поддержал Бейкер. Буш эту идею похерил.

Американцы запугивали союзников нейтральной Германией, чего не хотел ни один участник Североатлантического договора. Уверяли вместе с западными немцами, что ФРГ будет по-прежнему интегрирована в ЕС. Ни один член НАТО не хотел, чтобы американские войска ушли из ФРГ (боялись, боялись ее подъема и в перспективе новой реваншистской надстройки) и вообще из Европы. Руководители стран альянса привыкли жить «под сенью дружеских штыков». Тем более, что связанное с этим чувство безопасности перед лицом многолетней советской угрозы (из сознания европейцев она уходила с трудом, а сейчас, в 2016 г., видим, что возвращается) им стоило не столь уж дорого. С просьбой остаться обращались к американцам и некоторые восточноевропейские страны, формально еще наши союзники, не доверявшие патрону, т.е. нам, и боявшиеся его. Насколько мне известно, речь шла о Польше, Чехословакии и Венгрии.

Помню мартовское 1990 г. совещание стран – участниц Варшавского договора в Праге, я сопровождал туда Шеварднадзе. Несмотря на все наши увещевания, мы так и не смогли подтолкнуть «друзей» к мало-мальскому общему подходу в германских делах. К этому времени в ЧССР, Польше, Венгрии, Румынии и Болгарии были уже новые руководители, и они публично высказывались за объединение Германии. Даже по вопросу неучастия объединенной Германии в НАТО не удалось добиться согласия. Если верить Бейкеру, как-то он поведал об этом Шеварднадзе, две или три страны – члены Варшавского договора заверили США, что они за то, чтобы объединенная Германия вступила в НАТО. Члены Варшавского договора рвались прочь от нас, и сам он дышал на ладан. (Варшавский договор был распущен в июле 1991 г., примерно тогда же, когда и Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ). Наши попытки сохранить его как политическую организацию поддержаны не были.)

Еще бы, встреча проходила на второй день после спешно проведенных выборов в ГДР. С большим отрывом победил блок партий во главе с ХДС, выступавших за единство Германии. Он получил более 47 процентов, социал-демократы – 21 процент, а Партия демократического социализма (ПДС), созданная на основе прежней СЕПГ, – 16 процентов. Глава восточногерманского Христианско-демократического союза Лотар де Мезьер стал премьер-министром.

Первые же отвечающие этому названию выборы устранили с политической сцены правившую в ГДР партию. Дело стремительно пошло к поглощению Западной Германией земель Германской Демократической Республики на основе статьи 23 Конституции ФРГ. Рухнули надежды, что воссоединение Германии произойдет путем переговоров между ФРГ и ГДР и постепенного сближения между ними, что мы надеялись контролировать. На это и был нацелен «зондаж» Фалина.

На нашей стороне. В германском вопросе проявила себя косность советской внешней политики. В МИДе целые поколения чиновников были воспитаны в духе категорических предписаний: нет единой немецкой нации, существование двух германских государств необратимо, ГДР – оплот социализма на немецкой земле, наш плацдарм в центре Европы, который будем защищать до конца.

Предупреждения специалистов, а они раздавались и в МИДе, и в КГБ, и в Международном отделе ЦК насчет того, что нельзя отдавать в руки Запада лозунг объединения Германии, что необходимо быть готовыми к тому, что оно может стать реальностью, глушились на корню. Лет за пятнадцать до воссоединения Андрей Ефимович Ковалев, один из опытных работников МИДа, втихомолку учил нас, молодежь: с немцами мы еще хватим лиха, разделенными их не удержать. Для меня это звучало тогда святотатством.

Пытался настроить на тревожный лад Громыко опытнейший В. Фалин. Безрезультатно. Валентин Михайлович рассказал, что он подавал тревожные сигналы начиная с 1970 г. В августе 1980-го предупредил Андропова: если Хонеккер останется во главе ГДР, то в пределах следующих пяти лет придется применить танки. Андропов согласился, но дальше дело не пошло.

Позже, задавая коллегам-германистам вопрос, когда они пришли к заключению, что существованию двух Германий приходит конец, услышал: в 1989 г.

Горбачев, видимо, интуитивно чувствовал недостаток знаний и анализа. Неслучайно он говорил на заседании Политбюро 26 марта 1987 г.: «…Институты Академии наук пусть образуют хотя бы группу ученых, которые бы разрабатывали для нас такие, например, фундаментальные вопросы, как “немецко-немецкие” отношения»[117]. Насколько я могу судить, пожелания эти остались в разряде благих. Дело стремительно дошло до горячего, и пришлось полагаться на решения, принимаемые как в шахматном блице.

Но были и удачные домашние заготовки. Мы тогда довольно умело оперировали категориями общеевропейского сотрудничества, в перспективе устранявшего пограничные линии в Европе, ее раскол. Когда мы призывали шире использовать структуры ОБСЕ, как уже сформированные, так и те, что предстояло создать, политики и дипломаты к нам прислушивались. Хельсинкский Заключительный акт не только закреплял границы в Европе, но и закладывал основы коллективной безопасности на континенте. Общий дом для Европы был нашей альтернативой таким продуктам холодной войны, как противостоящие друг другу военно-политические блоки.

Могу засвидетельствовать, что, будучи послом в Риме, я всерьез обсуждал с министром иностранных дел Италии Де Микелисом идею создания своего рода Совета безопасности для Европы в рамках ОБСЕ. Итальянец носился с идеей «большого договора» между СССР и Европейским сообществом, который означал бы также своего рода смешанное предприятие СССР – Запад, говорил, что уже в ближайшем будущем «реальным станет соглашение об ассоциативных связях между СССР и ЕС». Любопытна аргументация министра: дешевле помочь Советскому Союзу сейчас, чем потом столкнуться с ситуацией югославского типа.

У Геншера была довольно цельная концепция будущей безопасности в Европе, которую он неоднократно излагал. Он заявлял, что правительство Бонна не хочет «как выходить из НАТО, так и расширять его». Грядущая эволюция блоков предполагала, что Североатлантический альянс и Варшавский договор сначала трансформируются в сторону меньшей милитаризации, а затем превращаются в «составные части общеевропейских структур». Чем была плоха формула Геншера: одна Германия, одна Европа?[118]

Аналогичной линии, хотя и в смягченном варианте, придерживался Коль на уже упомянутых мною переговорах с Горбачевым в феврале 1990 г. Коль вводил нерасширение словом «естественно», т.е. как нечто само собой разумеющееся. Насчет того, что процесс объединения Германии будет инкорпорирован в общеевропейские структуры или по крайней мере пойдет параллельно с их консолидацией, заявлял и госсекретарь США Джеймс Бейкер. Его потом обвиняли американские правые, что он подпал под влияние Геншера. У Буша же был в этом отношении стойкий иммунитет.

Общеевропейские «игры» продолжались год-полтора. Затем американская администрация поставила «миролюбцев» на место. Поигрались и хватит. В своем подавляющем большинстве власти США были твердо намерены строить Европу, вышедшую из холодной войны, вокруг структур НАТО. Что ж, правильно определял свои долгосрочные интересы, которые всё больше расходились с нашими попытками договориться.

Уже на римской сессии Атлантического союза на высшем уровне в ноябре 1991 г. США сумели провести, скорее, навязать, решение на счет того, что политика безопасности должна вырабатываться в рамках НАТО и в пределах компетенции блока. ОБСЕ, проговорился однажды «поумневший» Бейкер Горбачеву, это красивая мечта, а НАТО существует.

В том же контексте разных подходов к будущему Европы находится, на мой взгляд, и проблема нерасширения НАТО.

Вот как преподнес ее американский госсекретарь Горбачеву в феврале 1990 г., когда приезжал в Москву накануне решающих переговоров Михаила Сергеевича с Колем (не хотели американцы выпускать из-под контроля проблему объединения): «Механизмом, обеспечивающим присутствие Соединенных Штатов в Европе, является НАТО. Если НАТО будет ликвидирован, то такого механизма присутствия США в Европе не будет. Мы понимаем, что не только Советскому Союзу, но и другим европейским странам важно иметь гарантии того, что если Соединенные Штаты будут сохранять в рамках НАТО военное присутствие в Германии, то не произойдет распространения юрисдикции или военного присутствия НАТО ни на один дюйм на Восток»[119].

Что это, как не предложение сделки: вы соглашаетесь на то, что вооруженные силы США остаются в Германии, мы гарантируем, что НАТО не продвинется дальше на Восток?

В общий хор включились англичане. По поручению Тэтчер посол Великобритании в Москве передал Горбачеву, что при включении объединенной Германии в НАТО и Европейский союз «Великобритания готова рассмотреть дополнительную гарантию: граница НАТО может остаться на Эльбе, а советские войска могут остаться в бывшей Восточной Германии».

Какое-то время в странах Запада придерживались этой позиции. В марте 1991 г. у Джона Мейджора были запрошены разъяснения по поводу призыва Гавела к НАТО включить в блок чехов, поляков и венгров. Британский премьер, сменивший Тэтчер, ответил, что ничего подобного не произойдет[120].

Все изменилось, когда расширение НАТО встало в практическом плане, и мы стали упрекать за невыполнение обещаний. Тогда в ход пошла версия, что ничего обещано не было.

К этому вернемся чуть ниже. Пока же констатируем, что были влиятельные западноевропейские политики, которые представляли себе иную Европу, чем та, которая пошла на поводу у американцев. Это все к вопросу о том, какие возможности для избавления континента от структур холодной войны (столь отрицательно проявившие себя в будущем!) были упущены.

В сентябре 2015 г. я был приглашен в Берлин на мероприятие, посвященное двадцатипятилетию завершения работы группы 2+4. Немцы придали ему размах: были действующий министр иностранных дел, три министра из группы (ГДР, ФРГ, Франция). В моем выступлении крепко «прошелся» по американцам за то, что сорвали возможность построения безопастности в Еропе на равных началах с нашей страной. Слушали сочувственно, а ведущий, на которого я поглядывал, не выхожу ли из регламента, подбодрял: «Давай еще». Отреагировал и Геншер: «Я хотел преодолеть раскол Европы, но не хотел двигать разделительные линии на Восток».

И все же, «был ли мальчик», давались ли обещания? Споры об этом продолжаются по сей день.

Первое, что говорят нам: под Востоком понималась только ГДР. С этим я готов частично согласиться. Так обстояло дело на переговорах Горбачева и Шеварднадзе, когда мы ставили условия возможному участию объединенной Германии в НАТО. Было бы нелепо говорить о государствах еще существовавшего Варшавского договора. И, кстати, насчет ограничений для НАТО на территории бывшей ГДР была достигнута договоренность.

Но мне кажется, трудно отрицать, что приведенные выше слова Бейкера Горбачеву, высказывания Геншера в пору событий и Мейджора через год после них вполне поддаются интерпретации как относящиеся не только к ГДР. Известно и то, что Бейкер довольно быстро стал говорить Геншеру, что некоторые восточноевропейские страны захотят присоединиться к НАТО[121]. Как, мол, мы сможем им отказать?

Горбачеву, доказывают нам, подобные соображения высказывались в ходе бесед не один раз. Почему же он не «поймал за руку», не закрепил их, не сделал юридически обязующими.

Но логично ли, чтобы Горбачев обсуждал условия будущего членства Германии в НАТО, когда мы требовали, что она должна вообще остаться вне альянса? Бейкеру тем не менее он сразу сказал: расширение зоны НАТО неприемлемо, на что тот моментально ответил: мы согласны. Позже, по свидетельству А. Черняева, он от имени Генсека Горбачева передал в НАТО, что альянс может оставаться в качестве стабилизирующей силы, но не должен продвигаться к советским границам.

В атмосфере, которая характеризовала тогда наши отношения с Западом, сама мысль, что Варшавский договор исчезнет, а НАТО не только останется, но и пойдет дальше на Восток, казалась фантастической. А наши партнеры своими заявлениями нас в этом только подкрепляли. Распространялись иллюзии, что военных блоков в Европе скоро не будет или они радикально изменятся. Бейкер твердил: «новая Германия, новый НАТО». Обратите внимание, говорили нам, на Декларацию лондонского саммита НАТО в июле 1990 г. Тогда высшие руководители НАТО заявили, что Советский Союз не является более угрозой, обещали никогда не применять силу первыми и предложили заключить пакт о ненападении с членами Варшавского договора. Другими словами, приняли многое из того, что с началом перестройки стал предлагать Советский Союз и его союзники.

А что до трансформация НАТО, то она свелась к фразеологии, по крайней мере в важнейшем вопросе: применении силы. В марте 1987 г. Тэтчер заверяла Горбачева: «Никакое оружие НАТО никогда не будет применено иначе как в ответ на нападение». Спустя двенадцать лет альянс подверг бомбардировкам Югославию, сам не будучи никоим образом атакованным. Смена позиции, скажем так, поразительная, если не поражающая.

После того как НАТО вобрал в себя прибалтийские республики, обхаживает Грузию и Украину, вся эта «дюймовая дипломатия» не имеет значения по существу, но мне не давала покоя мысль, отчего почти все российские наблюдатели и некоторые западные либералы (в том числе такой осведомленный человек, как Джек Мэтлок, бывший в те годы послом США в Москве ) считают, что был обман, в то время как большинство горячо опровергают такое обвинение.

Проведя небольшое исследование, на вопрос, были ли все-таки даны обещания, отвечаю: зафиксированные де-юре – нет, значит, для тех, кто давал обещания, игравших, так сказать, по своим правилам, их не было. Имело ли место, выражаясь жестко, жульничество? В моем понимании – да, ибо устные заверения: а) тоже имеют силу и б) давались они не за наши красивые глаза, а со вполне определенной целью: расчистить дорогу к объединению Германии, а в определенном контексте и затем ввести ее в НАТО. Мне приятно отметить, что некоторые прочитанные мной западные аналитики пришли к выводу, что наше толкование, будучи неверным по букве, по духу соответствует действительности.

Большинство, однако, исходят из постулата: морально все то. что разрешено законом, а он, мол, нарушен не был.

Горбачеву, как вообще нашей элите, десятилетиями оторванной от Запада, не хватило практических навыков обращения с прожженными политиками. Свою роль сыграли иллюзии, что на Западе все поголовно хотят сотрудничества с СССР и его демократизации после всех впечатляющих перемен в нашей стране..

Упомяну еще один распространенный тезис: никто на Западе не ожидал, что так быстро исчезнет Советский Союз. Обычно это толкуется в смысле близорукости западных деятелей, плохой работы спецслужб. Но возможна и иная интерпретация: может, ЦРУ была права, может быть, СССР объективно имел запас прочности? Развалиться ему «помогло» Беловежье. По большому счету на главных действовавших там лицах лежит ответственность за: ограничение ради борьбы за власть свободы внешнеполитического маневра Горбачева в переломные 1989–1991 гг., равно как и палки в колеса его правительства по внутренним делам; топорное, впопыхах упразднение Советского Союза; как следствие, неблагоприятный для России оборот международных дел.

США постарались использовать предоставленный им шанс. Их бескомпромиссная ставка на НАТО, союз, который сорок лет был врагом СССР, его продвижение на Восток, явилась одной из причин роста напряженности в отношениях Россия–Запад, кризиса вокруг Грузии и гораздо более серьезного вокруг Украины и в конечном счете того положения, которое видим сегодня. Камень спущен с горы и покатился вниз, набирая скорость.

Можно, конечно, выискивать «грехи» Горбачева и его команды в период воссоединения двух Германий. Из серьезных вижу только один: неточный расчет темпов и содержания процесса воссоединения, соответственно, поздний переход с позиций безоговорочного удержания ГДР на прагматические рельсы («продать» ГДР за нейтралитет Германии).

Но каково было рассчитывать Михаилу Сергеевичу, когда на пятки наступал рвавшийся к власти Ельцин. Когда все стремительнее развивались центробежные тенденции в Союзе, и Горбачев вел отчаянную борьбу за его сохранение. Когда от того же Коля, с которым надо было вести бои вокруг объединения, зависела экономическая и продовольственная помощь Советскому Союзу.

Затратную часть операции «выход за пределы статус-кво» американцы возложили на ФРГ («У вас глубокие карманы», – как-то сказал циник Буш Колю), сами же отделались обещаниями. А нужда наша в неотложной помощи не в последнюю очередь вызывалась финансовым саботажем Центра ельцинской номенклатурой.

В памяти немцев осталось, что зеленый свет на объединение дал, в конечном счете, Горбачев. И не только немцев. Когда я читал рассекреченные в США записи бесед Коля с Бушем, впечатлили неоднократные вопросы американского президента, согласился ли на объединение Горбачев.

Ключевые параметры обсуждались на двусторонних советско-германских встречах в Москве и в Архызе в феврале и июле 1990 г. Именно в Москве был подписан 12 сентября 1990 г. Договор об окончательном урегулировании с Германией (вот что выросло из работы группы 2+4!). Увы, в 2024 г. Россия денонсировала этот Договор. Мотивированная Германии не выполняет его.

Одновременно был парафирован Договор о добрососедстве, партнерстве и сотрудничестве между Советским Союзом и ФРГ (подписан 9 ноября 1990 г. в Бонне). Он до сих пор остается правовым фундаментом наших отношений. Наряду с двумя другими основополагающими документами.

И с российской, и с немецкой стороны говорят об историческом примирении. (Было такое!) Его невозможно было бы добиться без Горбачева. Дружественная, мирная и крепкая экономически Германия полностью отвечает интересам России (верно и сегодня), другое дело, что до этого сегодня очень далеко. С нею у нас отношения всё же получше, чем со всеми другими западными странами.

Думаю, стоит процитировать такого грамотного политика (и философа), как лорд Р. Дарендорф. В беседе со мной в феврале 1996 г., оценивая последствия объединения Германии, он сказал: «Россия получила в обмен за объединение максимум практически возможного. То, что определено соглашениями, Германией выполнено на деле. Конечно, на бумаге можно было выторговать и больше, но вряд ли это было бы немцами соблюдено. Важное достижение России – это широко распространенные чувства доброй воли по отношению к русским среди немецкого населения».

2024 год: как же всё или почти всё изменилось за прошедшие годы, часто с ног на голову, и всё же, всё же, думаю, можно сказать, что и в нынешней Германии позитивного отношения к нам больше, чем в любой другой западной стране.

Усилила ли объединенная Германия НАТО? Безусловно, да. Но избежать этого в конкретных международных обстоятельствах было практически невозможно. А кто знает, может быть, и не нужно. С учетом исторической памяти, непреходящих опасений германского реваншизма, может быть, НАТО (и Европейский союз) дают некоторую подстраховку. Во всяком случае, в том, что касается ядерного оружия. ФРГ, как уже упоминалось, не может им обладать, равно как химическим и бактериологическим. Американские ядерные заряды, как и иностранные военные контингенты, не могут размещаться на территории бывшей ГДР. Немецкие вооруженные силы не должны были по соглашениям превышать 370 тысяч человек, сейчас их значительно меньше (чуть больше 200 тысяч).. Если и начнут под давлением США довооружаться (см. Трамп. Начало 2024 года), то этот уровень превзойти не имеют права.

Популярно умозаключение, что немцы могли дать больше. Это невозможно ни доказать, ни опровергнуть. По политическому счету добились немалого. Была поставлена окончательная точка под Второй мировой войной. Была решена задача закрепления послевоенных границ Германии. И нельзя сказать, что это произошло автоматически. Не случайно был заключен договор между ФРГ и Польшей, подкрепляющий общий тезис о неизменности границ. (Вспомним Миттерана!) Кстати, это не позволило горячим головам в «новой» Польше требовать, во всяком случае тогда, пересмотра ее восточных границ.

На самом финише переговоров, в сентябре 1990 г., Горбачев и Коль обговорили финансовую сторону вопроса[122]. Вот что пишут эксперты: с нашей стороны была названа сумма расходов по выводу советских вооруженных сил – 35–36 миллиардов марок. Коль соглашался на 8 миллиардов. В итоге драматической торговли было договорено: 3 миллиарда марок на пребывание в бывшей ГДР советских войск до сентября 1994 г. (это три года после Горбачева!), 1 миллиард – на оплату транспортных расходов, 8,5 миллиардов – на строительство квартир для военнослужащих Западной группы войск и еще 200 миллионов марок – на переобучение. Кроме того, предоставлялся беспроцентный трехмиллиардный кредит. По соглашению от 1992 г. некоторую компенсацию от объединенной Германии получили советские граждане, угнанные в нацистскую Германию, а также узники концлагерей. Один из приезжавших в Рим в октябре 1991 г. руководителей среднего звена (Геннадий Васильевич Кулик) говорил мне о конструктивном поведении Коля: в один момент, когда у нас в казне оставались считанные десятки миллионов долларов, он согласился досрочно перевести значительные средства, выделенные немцами на вывод наших войск.

Здесь не учтены средства, выплаченные советским, а потом и российским, гражданам еврейской национальности, в той или иной форме пострадавшим во время войны.

Среди них блокадники Ленинграда, повторю, исключительно еврейской национальности.

Признавая свою историческую ответственность за блокаду Ленинграда (с ее огромными человеческими жертвами) и после наших настояний в ходе многолетних переговоров, германская сторона в 2019 г. приняла решение о добровольном гуманитарном жесте – выделении 12 миллионов евро на строительство двух объектов, не связанных с еврейской национальностью. Однако решение это немцы до сих пор не провели в жизнь и ответили отказом на все наши напоминания.

В контексте перемен в Восточной Европе нельзя не вспомнить политику американской администрации в «час истины», пришедшийся на три года, с 1989 по 1991-й.

Буш сам подвел итог своим действиям, торжественно заявив перед обеими палатами Конгресса в январе 1992 г.: «Благодаря Богу Соединенные Штаты выиграли холодную войну». И повторил еще раз: «Холодная война не окончилась, она была выиграна». Он объявил об этом еще раньше, выступив по телевидению на Рождество, 25 декабря 1991 г., сразу же после трансляции по CNN последнего выступления Горбачева и кадров, показывающих спуск флага с серпом и молотом. Буш разъяснил телезрителям, что увиденное ими означает победу в войне, которую США вели против коммунизма более сорока лет. В короткой речи слово «победа» прозвучало трижды.

Меньше года назад, когда США во время первой войны в Ираке нуждались в СССР, он говорил совсем по-другому. Тогда он считал, что холодная война окончилась благодаря сотрудничеству с Горбачевым. Но, как выясняется из рассекреченных документов, лукавил. Когда в феврале 1990 г. Коль предлагал Бушу сделать нам определенные уступки, тот грубо отмахнулся: «К черту Советы, верх взяли мы, а не они».

«Победу» США в холодной войне Буш прямо связал с развалом Советского Союза. Это кладет конец разговорам, будто Буш хотел сохранения СССР, уговаривал украинцев в своей киевской речи не спешить. Американский президент просто боялся, что не в те руки может попасть ядерного оружия. Но даже эти опасения были отодвинуты на второй план: еще до украинского референдума Буш заявил, что если в его результате будет провозглашена независимость Украины, то США ее признают. Что американцы сразу же и сделали, соревнуясь с Ельциным, кто вперед.

Острый кризис 2014-го имел одной из причин давнее стремление США получить геополитический приз – Украину, оторвать ее от России. «Наш человек» Янукович значительно облегчил задачу американцам. Да, откровенно сказать, и мы сами.

Войти в историю победителем Бушу не очень удалось: его торжествующие фразы скоро забылись, ведь не было громких побед на театре военных действий, парадов победителей, триумфальных арок. Президентские выборы в ноябре 1992 г. он проиграл. Билл Клинтон, с его знаменитой фразой: «It is economy, stupid», понял, что волнует американцев в первую очередь собственный кошелек. Высмеивая претензии своего соперника на победу в холодной войне, Клинтон сравнил его с петухом, который думает, что рассвело потому, что он прокукарекал[123].

Двадцать четвертого октября 1996 г. в Лондоне на семинаре, который устраивал «Бизнес уик», меня как посла России посадили рядом с главным оратором Джорджем Бушем-старшим. Не был я тогда столь ярым антибушевцем, как сегодня, в том числе по причине недостаточного знания, так что я больше настраивал его на мою обычную волну: западный бизнес должен идти в Россию. Он «оправдал доверие»: в своем выступлении раз десять упомянул Россию и Горбачева. Но, главное, проводил мысль, что в России можно работать. Из его высказываний в разговоре со мной больше всего поразило то, как он объяснял свой проигрыш Клинтону. Буш утверждал, что американцам требуется проявлять большую жесткость в отношении Израиля. «В свое время я так и действовал, за что заплатил большую, очень большую цену на выборах 1992 г.» Иными словами, Буш прозрачно намекнул, что прокатили его на выборах евреи.

Высказывания Буша насчет выигрыша в холодной войне были запоздалым, но наконец-то откровенным ответом на приглашение Горбачева к сотрудничеству. Те далеко идущие предложения, с которыми выступил советский президент, делались им в контексте принципиально нового видения мира. США и Советский Союз, избавившись от конфронтации, должны были играть в нем роль стратегических партнеров в истинном смысле этого слова. Вот она, наивность, должен добавить я из 2024 г., даже если не я один думал (и работал) подобным образом.

За то время, пока две сверхдержавы сорок лет, как удавы, следили за каждым движением друг друга, в мире накопились грозные проблемы – от международного терроризма и распространения оружия массового уничтожения до роста экстремизма всех сортов и оттенков. Лидеры перестройки говорили американцам, я бывал свидетелем этого, что для нас урегулирование проблем, связанных с концом холодной войны, являлось тем необходимым этапом, за которым должна была начаться совместная с США работа. На нее были настроены, сейчас это можно сказать определенно, Рейган и Шульц.

Как рассказал мне однажды, вернувшись из Вашингтона, Теймураз (Темо) Степанов-Мамаладзе, помощник Шеварднадзе, Рейган заявил советскому министру: «Мы единственные с Горбачевым, кто может спасти мир».

В своих мемуарах Шульц вспоминает, что уже на первой продолжительной встрече с Горбачевым он затронул не только текущие вопросы, но и попытался взглянуть в будущее. И Горбачев охотно откликнулся на это. Были сделаны первые прикидки насчет того, какова будет роль СССР и США в новом мировом устройстве. Эта тема была продолжена и на следующих встречах[124].

В более конкретном плане была, на мой взгляд, возможность шаг за шагом преодолеть раскол Европы, будь-то по схеме Геншера или создав Европейскую конфедерацию в составе государств Западной Европы и бывших коммунистических стран, включая обновленный СССР, как предлагал Миттеран. В Европе находилось немало сторонников построить на континенте систему безопасности с полноценным участием России. Но командовали-то США! А они исходили из правила: сотрудничать с нами, где это им выгодно, да, но не делиться властью, не выпускать из рук бразды правления миром. С этой оговоркой оставил так, как написал в начале двухтысячных.

Администрации Буша не нужна была безопасность в Европе, обеспечиваемая самими европейцами, включая Россию. В этом случае действительно не осталось бы «жизненного пространства» для НАТО, а как без этого «механизма» опекать Европу? Как ни говори, бросить, ослабить всё то, что позволяло сохранить сильнейшее политическое и экономическое влияние.

Для Буша Россия попала в разряд побежденных стран, что со старта исключало полноправное партнерство. Упор был сделан на то, чтобы продолжить и расширить пребывание США и их вооруженных сил в Западной, а затем и в Восточной Европе.

Американцы сумели сохранить позиции если не доминирования, то весьма близкие к этому, созданные сразу же после Второй мировой войны и за десятилетия «защиты» западных европейцев от советской угрозы. Политическое засилье много лет конвертировалось и продолжает конвертироваться в экономические дивиденды.

Военные механизмы сорокалетнего прошлого не только не были выкорчеваны, но использованы для дележа советского «наследства». Линия: мы будем делать свое дело, а Россия перебьется, привела к сохранению, а затем и к расширению НАТО. С легкой руки США на первый план вновь стал выходить национально-государственный эгоизм, где решающая роль отводится силе.

Был, наверное, шанс преодолеть обструкцию США усилиями перестроечного СССР и ряда западноевропейских политиков. Но подоспела Беловежская пуща, упразднившая и СССР, и Горбачева. С ослабевшей Россией Ельцина, к тому же уповавшего во внутриполитической борьбе на американскую поддержку, в Вашингтоне просто перестали считаться.

В 2006 г. я был на научных симпозиумах в США, где обсуждались последствия распада СССР в связи с пятнадцатилетием этой даты. Слышал там упреки в адрес Буша-старшего и его команды за то, что не продолжила курс на сотрудничество с СССР, начатый Рейганом. (Это не осталось незамеченным Рейганом, и он нашел случай публично выразить свое неудовлетворение Бушем[125].) Американские политики и эксперты все еще с горечью говорили о том, что создание общими усилиями США и СССР лучшего мира, как предлагал в конце своего правления Рейган, Буша не вдохновило. Некоторые из них высказывали предположение, что, останься у власти Рейган, история могла пойти другим путем. Еще раз из 2024-го: нет!

У меня была возможность поговорить с генералом в отставке Скоукрофтом. От него в свое время пошла характеристика Горбачева как потенциально более опасного лидера, чем его предшественники. Мол, его новое мышление имеет целью сбить с толку Запад, пока перестраивается советская экономика, после чего угроза возникнет вновь. На этот раз генерал произносил вполне правильные слова. Думаю, теперь: просто подыгрывал. Сказал ему, что если бы он придерживался таких взглядов в перестройку, не были бы упущены возможности исторического порядка. «Я не поверил Горбачеву», – было его признание.

Однако были и иные высказывания. Произвели впечатление слова одного видного американского политика, члена администрации Буша младшего: «Что это за единственная сверхдержава, если она играет по общим правилам». В Вашингтоне исходили из того, что открылась беспрецедентная возможность стать полновластным хозяином в мире, «проецировать американскую мощь на обозримую перспективу и даже дальше». Почему нет? Во всяком случае, почему не попытаться? Голоса сторонников более взвешенного подхода легко заглушил хор тех, кто посчитал, что у Соединенных Штатов хватит сил на все. На какое-то время и в определенных параметрах им стала не нужна даже союзная Западная Европа, что там Россия. Доктрина бывшего министра обороны Вулфовица нацеливала на «защиту свободы» повсюду, где США по собственному усмотрению считали это необходимым. Не скрывалось, что США позволено применить все средства, чтобы предотвратить появление соперника, «угрожающего интересам Соединенных Штатов»; вводилось сначала в теорию, а в скором времени и в практику понятие превентивной войны.

В заключительные годы перестройки «техасцы» Буш и Бейкер стояли еще перед одной дилеммой: Ельцин или Горбачев.

Осуществляя реформы, лидер перестройки вписывал их в свой более широкий проект обновленного социализма. Он стремился претворить в жизнь, по сути дела, социал-демократические установки, включая рыночную, но регулируемую государством, социально ориентированную экономику и демократизацию страны. Отсюда и его ссылки на того Ленина, который до 1918 г. называл себя социал-демократом. Американцам было не до тонкостей. Им оказались ближе антикоммунистические лозунги, которыми, борясь за благосклонность Запада, не стеснялся козырять Ельцин. Больше всего «агитировал» за Ельцина внутри бушевской администрации Дик Чейни, тот самый, кто едва скрывал действия, способствующие распаду СССР.

Не американские стратеги, а весь комплекс нашего внутреннего развития сыграл решающую роль в поражении перестройки Горбачева. Но в моих глазах это не уменьшает непростительность сделанного в Вашингтоне выбора. Там не смогли выйти за пределы привычных стереотипов, не хватило стратегического видения Рузвельта, Вудро Вильсона или того же Рейгана. Остается горечь от того, что столь радеющие за демократию США не поддержали в решающие минуты демократические начала в моей стране.

Отмечу для полноты картины, что бывали моменты некоторого прозрения, скорее, впрочем, в понятиях, чем на деле. Находясь в Москве вскоре после августовского путча 1991 г., госсекретарь Бейкер пишет президенту Бушу: «Неоспоримо, что успех здесь демократов исключительно важен для нас, ибо изменит мир в лучшую сторону как с точки зрения фундаментальных ценностей, так и с точки зрения наших надежд. На кону ставка, равная по значению послевоенному возрождению Германии и Японии как демократических союзников. Неуспех демократов сделает мир гораздо более угрожающим и опасным, и у меня нет сомнений, что если они окажутся не в состоянии обеспечить население, их сменит авторитарный лидер ксенофобного крыла»[126].

Двадцать четыре года спустя, в апреле 2015 г. в связи с конфликтом на Украине Бейкер высказывает в интервью Си-Эн-Эн здравую мысль: «Нам и нашим союзникам в Западной Европе нужно найти способ вернуть Россию в сообщество наций». И задним числом идет признание: «После холодной войны и раскола Советского Союза мы должны были отыскать возможность присоединения России к НАТО. Нам следовало открыть русским путь в сообщество, тогда мы не оказались бы сегодня в таком положении». Бейкер уверяет, что подобные мысли он высказывал в 1993 г., однако его не послушали. Президентом был уже демократ Клинтон, он, должно быть, не придал значение идеям бывшего госсекретаря республиканца, а зря. С другой стороны, что мешало Бейкеру провести их в жизнь, пока он был в администрации своего друга Буша (до января того же года)?[127]

Через четыре месяца после московского визита Бейкера в Кремле обосновалась новая власть. Ее глава, Ельцин, судя по предыдущим заходам, вполне устраивал американцев. И с той, и с другой стороны много говорилось об отношениях стратегического порядка. На практике американцы – мы увидим это в третьей части – не могли удержаться от искушения вести дела с Россией с позиции старшего партнера. Участие России в инстанциях, где принимались решения, «комната кнопок», исключалось по определению.

Как сформулировал американский политолог Сэм Чарап, в отношении России практиковался подход «сотрудничество без участия». Интересы, которые российское руководство считало жизненно важными, игнорировались. Подробнее – третья глава.

Под конец совсем уж гипотетическое предположение. Окажи американцы Горбачеву политическую и материальную поддержку, как об этом просили Тэтчер и Коль, Миттеран и Андреотти, сумел бы он довести перестройку до успешного завершения? Ответ, наверно, такой: шансы Михаила Сергеевича, безусловно, повысились бы.

Судьба Союза в конечном счете решалась на протяжении четырех месяцев между августовским путчем и декабрьским «беловежьем». Западная помощь в эти месяцы могла дать Горбачеву возможность справиться с ситуацией. Но в ней было отказано. Британский премьер Джон Мейджор, приехавший в Москву 1 сентября 1991 г., «обрадовал» Михаила Сергеевича: заплатите долги, затяните потуже пояса, и тогда мы («семерка», МВФ), возможно, посодействуем. Поступили как кредиторы, не как политики.

Нет таких весов, на которых можно было бы определить груз каждого фактора, вызвавшего катастрофу, что надолго отбросила Россию назад. Прав, наверное, тот философ, который сказал: в истории, равно как в повседневной жизни, происходит то, что и должно было произойти.

Прилагаю составленный мною из различных источников краткий обзор нынешних отношений с ФРГ.

С февраля 2022 г. сведена к нулю работа ведущих двусторонних форм взаимодействия. Заморожены контакты между ведомствами, регионами, муниципалитетами. Это касается и межпарламентских связей. Свернуты молодежные обмены. Германо-российский форум и Федеральное объединение германских обществ «Запад–Восток» отказались взаимодействовать с официальными российскими представителями. Совместные проекты и инициативы приостановлены. Заморожены межгосударственные консультации.

Так проводится в жизнь провозглашенная канцлером ФРГ О. Шольцем «смена эпох» в германской внешней политике. На практике это означало всеобъемлющее противостояние с Россией и нанесение ей максимального ущерба. Берлин встал на путь разрушения всего массива российско-германских связей. Политической силы, способной противостоять этому напору, в ФРГ не нашлось.

Закрыты четыре из пяти генконсульств России в ФРГ и три из четырех генконсульств Германии в России. Последовали и наши ответные меры: установлена квота на численность персонала германских загранучреждений в России и российских в Германии.

По итогам 2022 г. двусторонний товарооборот снизился почти на 17 процентов, до 49,8 миллиарда евро: немецкий экспорт упал до 14,6 миллиарда евро (–45%), импорт из России тем не менее вырос до 35 миллиардов евро (+6,5 процентов). В 2023 г. падение ускорилось. Двустороннее экономическое сотрудничество приостановлено практически по всей совокупности связей, заморожена деятельность всех совместных государственных торгово-инвестиционных площадок и форм взаимодействия.

На начало 2022 г. доля российских энергоносителей в ФРГ составляла: природного газа – 54 процента, угля – 52, сырой нефти – 33 процента. В начале 2023 г. объявлено о досрочном полном отказе от российских энергоносителей. Прекращение энергосотрудничества с Москвой обошлось экономике ФРГ, по компетентным подсчетам, в 300–400 миллиардов евро за 2022–2023 гг.

Ранее дружественные России немецкие торговые объединения свернули программы сотрудничества. Часть крупного бизнеса (в том числе BMW, Volkswagen, Daimler Group, Siemens, Bosch, Henkel, DMG Mori, Stellantis) прекратила работать с нашей страной. Тем не менее, по отдельным оценкам, из России ушло не более 5 процентов из ранее действовавших почти четыре тысячи предприятий.

Сложился антироссийский политический консенсус. К нему присоединились ранее лояльные к нашей стране партии «Левая» и «Альтернатива для Германии».

Как это делалось в годы Ельцина и Козырева

Всё смешалось в доме Облонских.

Л. Толстой. «Анна Каренина»

Вступление: младший партнер?

На поле, расчищенном перестройкой от идеологической конфронтации и ушедшей с ней холодной войны[128], Ельцин и Козырев, постоянно кляня Горбачева, в общем-то, продолжили его внешнюю политику. В том смысле, что прежним оставалось стремление геополитически вернуться на Запад, в тот поток, из которого Россию вырвала (не полностью, разумеется) Октябрьская революция. В силе остался приоритетный курс на сотрудничество с США и Западной Европой.

Перечитывая книгу Корниенко, обнаружил, что Георгий Маркович придерживается сходного мнения, хотя и не одобряет плывших по течению «демократов».

Россия объявила себя правопреемницей Советского Союза и была признана таковой (Киев долго этому сопротивлялся), сохранив за собой место одного из пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН. Не менее важно, что Россия закрепила за собой право единолично распоряжаться ядерным оружием, сумела добиться, что все ядерные заряды, как стратегические, так и тактические были вывезены в РФ из бывших советских республик, где они находились: из Украины, которая «продала» свой ядерный статус за признание ее территориальных границ, Белоруссии и Казахстана.

При Ельцине была окончательно завершена ликвидация ракет средней и меньшей дальности. Договор, заключенный Советским Союзом в период перестройки, был выполнен до конца[129]. Вместе с тем долго не удавалось закрыть расточительную брешь в бюджете – расходы ВПК, в том числе наядерное оружие. «Продолжаем печь ядерные заряды, и я никак не могу это остановить», – сказал мне в июне 1992 г. министр атомной промышленности В. Михайлов.

Российский Верховный Совет, хотя и с проволочками, ратифицировал в 1994 г. Договор о сокращении стратегических вооружений (СНВ-1), подписанный Горбачевым и Бушем тремя годами ранее. Это был полномасштабный и юридически обязывающий документ.

В самом начале 1993 г. Ельцин и Буш поставили свои подписи под договором СНВ-2. Его судьба, однако, оказалась менее удачной, в силу он так и не вступил. США ратифицировали договор довольно быстро. Наш Верховный Совет сильно затянул ратификацию, и потребовалось изменить сроки действия договора. К нему было подготовлено также соглашение о разграничении стратегической и нестратегической противоракетной обороны (ПРО). Этот пакет был подписан обеими сторонами, и на этот раз оперативно нами ратифицирован. Сенат США ратифицировать отказался: ему не нравились соглашения по ПРО. В 2002 г. США из договора по ПРО вышли. В ответ на это Россия вышла из договора по ОСВ-2.

Россия добилась созыва Совета Безопасности ООН – впервые в истории этой организации – на уровне глав государств. Стремление было похвальным: подключить ООН к реальному ведению мировой политики. К сожалению, эта акция дала больше пропагандистский эффект. «Гипердержава», как едко назвали США французы, все больше прибирала управление международными делами к своим рукам.

Если стратегическая линия в целом себя оправдывала, то в практической политике многое тонуло в неразберихе и откровенных просчетах, что было вызвано не в последнюю очередь непродуманными и поспешными беловежскими решениями. Главное же, со старта была допущена принципиальная ошибка: во главу угла поставили безоговорочное равнение на «цивилизованные государства», в первую очередь, США. Тут демократы далеко вышли за разумные рамки сотрудничества при Горбачеве.

Чрезмерно прозападный настрой Ельцина–Козырева сужал горизонты российской внешней политики. В начале 1990-х почти исчезли из виду Восточная Европа, Юго-Восточная Азия, Латинская Америка, Африка, поверхностный подход царил в отношении «ближнего зарубежья».

Новое руководство рассчитывало, что порыв встроиться в основные военно-политические и экономические объединения Запада будет положительно воспринят Соединенными Штатами. Этого не произошло, на Россию по-прежнему смотрели как на побежденную державу, предлагаемое нам партнерство было по сути риторическим.

Интеграцию России в западный мир – настроение в пользу этого было тогда преобладающим в российском общественном мнении – сорвали США. Как выяснилось в дальнейшем, подходящих условий для продолжения интеграционного курса больше не предоставлялось. С украинским же кризисом и на этой иллюзии поставлен крест.

Кавалерийские ходы принесли больше вреда, чем пользы, усилили в стране антизападные настроения. Рефреном стало: «на Западе нас никто не ждет, они нас обманули».

Даже в ослабленном состоянии Россия могла претендовать на большее, чем младший партнер США. В дело, однако, вступал такой фактор, как острая политическая борьба внутри России. В какой-то степени Ельцин повторил судьбу Горбачева: при проведении внешней политики обоим пришлось оглядываться на напряженное положение внутри страны. Было бы преувеличением сказать, что удержали демократов у руля американцы. Вместе с тем они не скрывали, что их выбор – Ельцин. Поддержка была и финансовая, главным образом через Международный валютный фонд. Такой знающий исследователь, как Дмитрий Тренин, считает, что вплоть до дефолта 1998 г. кредиты МВФ были «спасительными для Российской Федерации». В решающие же моменты средства бросались на внутриполитические цели, типа переизбрания Ельцина в 1996 г., вызвавшего немало вопросов. Думаю, что была и некоторая игра: значение помощи со стороны американцев намеренно преувеличивалась ближним кругом советников российского президента весьма связанных, в том числе «презренным металлом», с американским дядюшкой; цель: помешать тому, чтобы Ельцин отошел от взятого на США курса. Американскую же администрацию пугали перспективой возвращения коммунистов.

В любом случае, если Ельцину давалась индульгенция на действия внутри России (чего стоили Чечня или расстрел парламента), то в международных делах он должен был «отрабатывать». Здесь ни Буш-старший, ни сменивший его Клинтон, ни их госсекретари особенно не церемонились.

Очерк тринадцатый

Упразднение Советского Союза; первые впечатления о новой власти

Драма под названием «Распад СССР» застала меня в Риме. Друзья потом говорили: тебе повезло, ты не видел, как все у нас рушилось. Но издалека многое виделось рельефнее и трагичнее. Не в последнюю очередь из-за того, что местные массмедиа хладнокровно препарировали события: ни грамма анестезии в отличие от советских газет и телевидения, находивших доводы в поддержку Беловежья. Записал тогда в дневнике: «Как бы удачно ни складывалась посольская служба, отчаянно плохо чувствовать себя идущим ко дну».

Предчувствие беды давно висело в воздухе, слишком уж агрессивно в отношении Союза вело себя руководство РСФСР, добиваясь передачи России экономических и политических полномочий Центра. Только и слышно было от приезжих из Москвы: Россия не отчисляет собранные налоги в союзный бюджет; Ельцин переводит предприятия, в том числе нефтегазовые, под российскую юрисдикцию; провозгласив суверенитет, РСФСР ставит республиканские законы выше союзных. Доходили до нас сведения о том, что некоторые из экономических активов прямым путем идут в частные руки.

В сентябре 1991 г., за три месяца до Пущи, в Италии побывал российский вице-президент А. Руцкой. Через пару лет они с Ельциным окажутся по разные стороны: один забаррикадируется в Белом доме, где тогда размещался российский Верховный Совет, другой ничтоже сумняшеся пошлет стрелять по зданию танки. Но пока что песня общая. Красной нитью во всех официальныхбеседах,накоторыеясопровождаюРуцкого,проходит:«Прекращайте иметь дело с Горбачевым. Вся власть в руках РСФСР, как и вся собственность, Центру мы не оставим даже гвоздя». (Надо сказать, что Руцкой отличался образностью в высказываниях. Объясняя президенту Коссига, почему провалился августовский путч, он сослался на то, что его организаторы недалекие в умственном отношении люди: «У них одна извилина, и та ниже пояса».)

Аналогичным образом вели себя и другие республики – Ельцину можно, почему нельзя нам? Об этом красочно рассказал мне президент Туркменистана С. Ниязов, приехавший в Рим в июне 1991 г. Замечу, по приглашению частного лица, поэтому его встречу с итальянским премьером мы организовали не без труда. Посольство честно работало на все республики, которые к нам обращались.

В октябре руководители Демократической партии левых сил (бывшая компартия) д’Алема и Фассино говорят мне: «После провалившегося августовского путча произошел второй, с Ельциным во главе, не менее трагичный. Власть к нему перешла явочным, не конституционным путем. Такой переворот, напоминающий события 1917-го, быстро приведет к гибели СССР. Это крайне беспокоит всех демократов на Западе, и не их одних». Это сильно тревожило и меня, но что могу я сделать, кроме как послать в Москву телеграмму о беседе.

Характерна реакция на подавление путча, зарегистрированная Левада-центром[130]в августе 2014 г.: только 7 процентов опрошенных считают, что это была победа демократической революции, в то время как 41 процент видят в этом трагическое событие, повлекшее за собой разрушительные последствия для страны. Почти половина опрошенных на вопрос, в правильном ли направлении пошла страна после этого, ответили, что в неправильном (19 августа 2014 г.).

Роковое 8 декабря 1991 г. Собравшиеся в Беловежской Пуще лидеры России, Украины и Белоруссии упраздняют Союз ССР как субъект международного права и геополитическую реальность. И само событие, и формулировка больно бьют по душе. Просмотрев телевизионную передачу из Москвы, записал: «Украина, Белоруссия и Россия – боже мой, Россия – загнали осиновый кол в могилу Союза». И как все сделано, где-то в лесах Белоруссии на тайной сходке. Назарбаев, казахский президент, скажет в 1992 г.: «Без России Союз не распался бы». А годом раньше я слышал доводы от близких к нему людей, приезжавших в Рим: нам дешевле не разделяться.

Спустя двадцать лет спросил я как-то у Геннадия Эдуардовича Бурбулиса, одного из инициаторов роспуска Союза: была ли возможность сохранить его посредством, скажем, президентских выборов. Победив на них, Ельцин стал бы президентом СССР. Бурбулис, помедлив, ответил: «Наверное, была, но очень недолгое время».

Первая реакция итальянских политиков, как публичная, так и в беседах со мной, такова: распад Союза стал неотвратимым. Разумеется, говорил мне премьер Андреотти, наибольшие гарантии по части владения ядерным оружием и вообще единообразного ведения дел на международной арене давал СССР. Но если конфедерация не получается, то определенно предпочтительнее содружество, пусть несущее явные следы поспешности, чем потеря времени и угроза полного коллапса. Под влиянием «девятого вала» событий, которые, казалось, все шли в направлении кончины СССР, так думали многие, поначалу и я. Переосмысление пришло позже.

Даже из Рима видно, что согласие достигнуто на низшей точке, степень его определили те, у кого нет никакого желания сохранить хоть какое-то подобие Центра. Это, в первую очередь, украинский лидер Кравчук.

Одним из броских тезисов Кравчука был: «Мы всех кормим». Украинские националисты, особенно из-за рубежа (в США насчитывается 740 тысяч граждан украинского происхождения, в Канаде – 1 миллион), создали миф, возможно, веря в него, что Украина – самая богатая из всех республик Союза; избавившись от иждивенцев, она будет жить гораздо лучше. Аналогично рассуждали и демократы Ельцина в отношении России.

Информация, поступавшая по разным каналам из Москвы, показывала, что в союзных республиках руководящие элиты расколоты, часть напугана перестройкой Горбачева. Сепаратизм идет сверху, дорогу ему прокладывает Ельцин. Беспрецедентная ситуация политического мазохизма: империя, Россия, фактически выталкивает колонии, республики. Но часть элиты, в некоторых республиках преобладающая, отнюдь не стремится выйти из Союза. Для номенклатуры самое главное – удержать власть, которая на практике уже давно в ее руках. Ставка при этом делается на национализм, а не на демократию, что значительно проще и безопаснее. Покоя не дает манящая государственная собственность.

Приезжающие говорят мне, что большой сегмент общественного мнения устал от Горбачева и не переживает его устранение. Людей убеждают заверения беловежцев о том, что СНГ заменит собой Союз, что сохранится общее военно-стратегическое и экономическое пространство, не будет ограничений на передвижение людей и товаров и т.д.

Большевистский переворот в октябре 1917-го был совершен под прикрытием спасения демократической революции и власти Советов. Смерть Советского Союза подавалась как его воскрешение в лице СНГ.

Вскоре, однако, итальянские деятели стали спрашивать меня: что происходит, еще и чернила не высохли под соглашениями о создании СНГ, а подписанты уже отыгрывают назад по целому ряду позиций. Ельцин заявлял, что не может быть и речи о разделе вооруженных сил, а армию уже делят в открытую. Кравчук указом объявляет себя Главнокомандующим вооруженных сил, находящихся на Украине, включая Черноморский флот.

Теперь-то известно, что украинцы стали исподволь создавать свою армию еще при живом Союзе.

Похоже, предложение, сделанное из Пущи Е. Шапошникову, министру обороны СССР, возглавить объединенные ВС СНГ (они так и не будут созданы) главной целью имело уберечься от выступлений армии. Неслучайно Ельцин позвонил ему первому. Евгений Иванович, заявивший после Пущи, что офицерство никогда не пойдет против России, занял такой пост в феврале 1992 г. и сохранил его до августа 1993-го. Силы эти существовали скорее на бумаге, шел активный процесс растаскивания Вооруженных сил СССР по национальным квартирам. Свои собственные Вооруженные силы Россия сформировала одной из последних, в мае 1992 г.: военные не хотели расстаться с надеждой на возврат СССР.

Были обещаны открытые границы, и действительно, они просуществовали целый ряд лет, а некоторые границы и сейчас свободны для передвижения. Но строительство в 2015 г. железной дороги в обход Украины лишний раз подчеркивает, как далеко мы откатились назад. Что уж говорить о дальнейшем.

Сравнительно недавно в США была рассекречена запись звонка Ельцина Бушу из Беловежья. Ее нельзя читать без чувства неловкости за страну: «Сообщаю вам первому, что буквально несколько минут назад мы подписали исключительно важный документ, об этом не знает даже Горбачев». (Последние слова Ельцин повторяет дважды.) О создании СНГ говорится, что инициатива трех государств – единственный выход из положения: «Не могли поступить иначе, освобождаемся от Центра, который семьдесят лет отдавал команды». О роспуске Советского Союза – ни слова. СССР не называется ни разу. Ельцин просит переводчика особенно тщательно перевести, что сохраняются единое командование общим военным и стратегическим пространством, вооруженными силами, единый контроль над ядерным оружием. Подчеркивается, что остаются в силе все международные обязательства стран будущего Содружества, включая долговые.

Звонок Ельцина из Беловежья Бушу – первому из всех государственных деятелей – предназначался не только для того, чтобы заработать очки перед американским президентом, но и сообщить о своем местонахождении на тот случай, если Горбачев, как многие ему советовали, захотел бы применить крутые меры. Звонки Бушу Ельцин и до этого практиковал довольно часто. Так, об экономических планах Гайдара, подразумевавших «освобождение» России от балласта республик, иными словами, разрушение СССР, он заранее информировал Буша.

Удержать Украину. Фактически это был главный довод «героев» Беловежья. Его же постоянно развивал Ельцин в ходе своего визита в Италию в декабре 1991-го. Мне, родившемуся в Киеве и проучившемуся в деревенской начальной школе на украинском языке, Украина была особенно родной, так что этот довод сначала казался решающим. Прозрение пришло быстро. Привожу свою дневниковую запись от 2 января 1992 г.: «По всему видно, что Содружество Независимых Государств, провозглашенное в Беловежской Пуще, создается не столько для того, чтобы сохранить Союз, сколько для его раздела, и не столько для того, чтобы удержать Украину, сколько обеспечить ее “мягкий”, но от этого не менее определенный уход».

В оправдание содеянного уверяли, что после референдума 1 декабря на Украине Союз был обречен. Кто тогда задумывался, что вопрос на референдуме был составлен хитро: хотите ли вы, чтобы Украина была независимой? Кто же этого не хотел? Но ни слова о выходе из СССР, тем более об его упразднении. Выходили ли на улицу манифестанты, а свобода была полная, требуя ликвидации Союза?

Подтасовка имела место, но надо признать, что от Советской России в определенный момент хотели избавиться даже многие русские, живущие на Украине. Им внушалось, что они будут лучше чувствовать себя в независимой стране. Они видели, что творится в России: путч, межнациональные конфликты (уже забрезжила Чечня), пустые полки, «москалей», которых не выпускали из вагонов, когда они приезжали в смежные области, чтобы попытаться купить продукты. Кравчук действовал умело, был организован целый ряд мероприятий, направленных на то, чтобы обеспечить поддержку различных групп населения. Он, в частности, отговорил крымскую номенклатуру от референдума, на котором имелось в виду поставить вопрос – после получения автономии – о полной независимости, читай: выходе из Украины. В общем итоге за «незалежность» проголосовало более 90 процентов граждан. Ельцин сразу же признал независимость Украины.

Задним числом видно, что сторонникам сохранения единого государства надо было, не оглядываясь на Украину, идти на подписание договора о трансформированном Союзе с готовыми на это 8–10 республиками в расчете на то, что Украина присоединится позже.

Начавшийся в 2014 г. кризис с очевидностью показал, что и Союз развалили, и Украину, которую умасливали все эти годы, потратив немалые средства, так и не «удержали». Вспомним историю: в 1918 г. Украину оставили под большевиками в результате Гражданской войны. Сегодня история повторяется, но без особых надежд, что Украина вернется. Ох, ох, как развернулись события (февраль 2024 г.).

Беловежские соглашения – единственная возможность? Побывавший в те дни в Риме А. Яковлев говорил мне: Союз в его прежнем виде надо было разрушить, спасти его силой было немыслимо, но если бы не Ельцин, единое государство можно было сохранить.

В этом, по моему убеждению, суть. Вместо рыхлого, на скорую руку сделанного СНГ, вполне мог быть трансформированный Советский Союз. Наиболее вероятно перерождение в конфедерацию, «жесткую» или «мягкую». Тем самым были бы сохранены многие полезные конструкции, которые в СНГ пошли на слом. Эта возможность замалчивается теми, кто самонадеянно посчитал, что Союз скончался, и дело лишь за тем, чтобы выписать свидетельство о смерти. Единое государство имело бы больше веса и авторитета на международной арене, чем одна Россия, ослабевшая и вынужденная гасить конфликты и внутри, и вдоль своих границ.

Новоогаревский вариант договора, подписание которого сорвал путч, был парафирован лидерами девяти Союзных республик, а это 90 процентов населения, территории и ресурсов СССР. После путча Горбачев пошел на дальнейшие уступки республикам, и тенденция договориться укреплялась. Может быть, Ельцин и Кравчук торопились с Беловежьем как раз для того, чтобы переломить эту тенденцию.

Любопытен анализ украинского ученого Сергея Плохия, работающего в Гарвардском университете США: «В последние пять месяцев перед коллапсом ни одна из союзных республик не выступала за полный развал империи. Среднеазиатские республики и не думали бороться с Союзом за политическую независимость. После августовского путча неизбежным был уход лишь Прибалтики, судьба Казахстана, Киргизии, Белоруссии и Украины не была предопределена вплоть до декабря 1991 г. Однако шаги, предпринимаемые Ельциным, все больше подталкивали русскую элиту к выходу из СССР. Пользуясь особенностью государственного устройства СССР, где республиканские структуры дублировали союзные, Ельцин смог взять в свои руки полный контроль над Россией. Но, возможно, наибольший вес в решении Ельцина и его элиты сыграли природные богатства России. Россия покидала Союз вместе с естественными и экономическими ресурсами Союза»[131].

«Мы проиграли, – сокрушался Александр Николаевич, – но винить в этом, кроме себя самих, некого. Ныне самое важное – не навредить, не подтолкнуть к обострению».

Плохо то, по Яковлеву, что «среди победителей нет согласия. Верховный Совет Хасбулатова и Руцкого будет, скорее всего, разогнан. Необходимо всеми силами защищать гласность, это последнее препятствие на пути к бонапартизму. Переход к новому состоянию общества стал диким, неуправляемым, постепенная эволюция – она лежала в основе всего замысла перестройки – не получилась. Когда есть конституционный порядок, мерзавцев сдерживают, когда его ломают, они получают простор. Перемены не могут не быть в таких условиях незаконными. В целом переходный период обещает быть травматическим».

Самая большая ошибка Горбачева, говорил Яковлев, – это непринятие программы Явлинского, которая синхронизировала наши внутренние реформы с конкретной (ли?) помощью Запада. Какая-то помощь была, но делать на нее ставку… На это я возразил: даже Международный валютный фонд поддержал позицию Михаила Сергеевича. Яковлев ответил: дело в том, что отказ означал ориентацию Горбачева на правые силы, на реформу В. Павлова. Горбачев боялся, что демократы не дадут ему доделать дело, что неумехи все разрушат.

В разговоре со мной в Риме в июле 1991-го Собчак так же назвал программу Явлинского реалистичной. Мы поддерживали контакт с Анатолием Александровичем долгие годы после первой встречи. Запомнились его слова, что Ленина надо похоронить на Волковом кладбище в Петербурге (только что восстановившем свое историческое имя) рядом с его матерью, как он просил. «В Мавзолее ему делать нечего». Собчак говорил также, что он как мэр оставит в городе все места, связанные с именем Ленина, подчеркивал, что область так и будет Ленинградской.

Он предлагал свезти в Петербург памятники Ленину, демонтируемые в союзных республиках. Последний раз встретились в 2000 г. незадолго до его внезапной смерти. Как всегда, он был полон энергии, говорил, что рассчитывает на высокое место в правительстве.

Упомянутый Яковлевым Г. Явлинский через несколько дней приехал на научную конференцию в Милан. Специально слетал туда, чтобы послушать его. Точка зрения Григория Алексеевича такова: экономика запущена до крайней степени, какой-нибудь один рецепт сейчас не сработает. Потребуется длительное и комплексное лечение с применением тонких терапевтических средств. Наша вышедшая из равновесия система не может восстановиться самостоятельно. Нужны внешние импульсы. Задачу, стоящую сейчас перед нами, – переход от командной экономики к рыночной, – никто никогда не решал. Ее можно рассматривать как задачу, в которой находят отражение общие закономерности человеческого развития. Фактически программа Явлинского не на много выше – из теоретических постулатов, если вообще выше.

За то, что развалилась великая страна, утверждал Явлинский, значительную часть вины несет интеллигенция. Но в любом случае тот Союз, который мы знали, невозможно было удержать. Хорошо хотя бы, что рухнул он не в условиях тоталитарного режима, тогда стало бы совсем худо.

Впоследствии я не раз задумывался над словами Явлинского насчет интеллигенции: не во всем они справедливы. Эта, выражаясь языком политинформаторов, прослойка, во-первых, малочисленна, во-вторых, разношерстна. Той ее части, что вдохновляется идеями справедливости, а потому настроена на преобразование общества, ни одна власть в России, за исключением, может быть, перестроечной, не давала развернуться. Слишком велика опасность иметь просветителей, политически воспитывающих общество. Еще раз процитирую Андропова: все упирается в недостаток культуры – от общей до политической. Так что по крайней мере «просвещенный отряд» интеллигенции не несет ответственности за то, что произошло со страной.

…Довольно широк был в декабрьские дни 1991 г. разброс высказываний итальянцев. Журналист Паоло Гаримберти (впоследствии он сделал блестящую карьеру, став руководителем РАЙ, итальянского радио): «Многие здесь любят Ельцина, поскольку считают, что именно он разрушил коммунизм. Быть антикоммунистом в глазах у людей такого типа – высшее достижение. Характерно, однако, что Ельцина поддерживают и те сторонники демократии, которые считают, что чем скорее развалится СССР, тем больше шансов на то, что на его обломках появится демократическая страна. Их тезис: демократия идет за дезинтеграцией».

Пьетро Мардзотто, один из крупнейших предпринимателей: «Крушение империи было неизбежно, нельзя было так долго подавлять свободу народов и отдельных людей, но очень, очень нескоро выкристаллизуется у вас демократия, ибо это прежде всего свобода выбора в условиях порядка. У вас же она вырождается в анархию. Единственный способ внедрить демократию и вывести страну из экономического кризиса – просвещенная диктатура».

Серджо Романо, бывший посол в Москве: «Для разрешения этнических конфликтов, которые сейчас бушуют на Кавказе, конечно, была бы необходима высшая арбитражная власть. Слова “тюрьма народов”, которыми Ленин описывал Российскую империю, столь же абсурдны для Советской России, сколь для имперской. Это означает забыть, какие моральные, культурные, религиозные и экономические преимущества имели многие меньшинства благодаря своей принадлежности к великому государству».

Франческо Коссига, президент Италии: «Главная ошибка Горбачева в том, что он пытался весь караван взять в новую жизнь, а надо было кое-что отсекать. Ельцин, будучи менее интеллектуальным, многое делает с позиций здравого смысла, лучше, чем идеалист Горбачев». (Были у него и броские высказывания: «То, что происходит в вашей стране, – говорил он мне, – служит мне большим утешением, ибо вижу, что бардак бывает не только в Италии». Я ответил: «Мы для того его и устраиваем, чтобы доставить Вам удовольствие».)

Норберто Боббио, философ: «Присутствуем при крахе системы, казавшейся прочнейшей и, более того, претендовавшей на то, чтобы стать будущим планеты». На научном симпозиуме, где я его слушал, впечатлила фраза: утверждение Библии, а за ней Гегеля насчет того, что нет ничего нового под солнцем, не относится к «солнцу разума».

Никита Михалков, неожиданно зарыдав у меня на плече: «Только в страшном сне мог я представить, как три в ж.пу пьяных мужика, собравшись в Беловежской Пуще, лишили меня Родины». Никита не прав в отношении по крайней мере одного персонажа – Кравчука. Тот позднее открещивался: «В бане не парился, шампанского не пил». Не все, кому я цитировал Кравчука, верили ему. Мол, Шушкевич тоже отпирался. Дальнейшую эволюцию взглядов Михалкова не затрагиваю.

Были и апокалипсические предсказания. Тогдашний мой собеседник В. Максимов, известный в прошлом диссидент, предвещал: «То, что происходит в России, это только начало процесса. Мы сейчас, как в 1917-м, рушим все подряд, одержимые верой, что одного этого достаточно, чтобы настала новая прекрасная жизнь. Не умеем мы добавлять новый слой цивилизации, не разрушая предыдущий. Открылась каверна, которая поглотит всю Европу, пусть она не злорадствует. Мы присутствуем при смене цивилизаций, самые тяжелые ситуации еще впереди. Россия, как черная дыра, втянет в себя весь остальной мир». Ну и ну!

Спросил его: откуда такая страсть к разрушению? Ответ Владимира Емельяновича был таков: фундамент, на котором зиждилось российское общество, оставался неизменным столетиями. Это, говоря кратко, насилие и обман. Положительные черты являлись лишь вкраплениями. Люди инстинктивно чувствовали, что недостаточно изменить надстройку, и, когда уже не было возможности терпеть, крушили все подряд, стремясь добраться до основы.

Апатия. Особенно меня поражало тогда, с каким равнодушием было встречено такое драматическое событие, как смерть СССР. Вот оно, проклятье старца, как сказал бы Риголетто. Вот когда сказалась отстраненность людей от политической жизни, насаждаемая десятилетиями ради удобства правящей элиты. Наши вожди исходили из того, что чем меньше система дает выхода для общественной энергии, тем прочнее конструкция. Оказалось ровно наоборот, как любят выражаться сегодня. Короткого периода перестройки не хватило, чтобы преодолеть вековую апатию.

А коммунистам, массово проголосовавшим за Беловежское соглашение, видимо, просто не хватило гражданского мужества. Ельцин запугивал их систематически, предвещая судебные разбирательства. С июля 1991-го действовал указ о запрещении деятельности партий на предприятиях и учреждениях, что ударило практически по одним коммунистам, а с ноября – о роспуске структур КПСС и КП РСФСР на территории республики. После августовского путча партийная печать была запрещена, здания обкомов и райкомов опечатаны, как и ЦК в Москве. На выход – без бумаг – сотрудникам дали два часа.

«Коммунистическое имущество уплывает в Белый дом» – таков был комментарий, привезенный мне в Рим. Позже Ельцин своим указом прекратил полномочия Советов всех уровней. Реформа местного самоуправления образовала новое поле для передела имущества.

Наихудшая опция. Даже если исходить из того, что распад СССР был неизбежен, то те, кто его санкционировал, избрали далеко не лучший для интересов России вариант. В том числе с точки зрения внешней политики, ее важнейшего параметра – отношений с соседями.

Границы между союзными республиками, по которым пошел разрыв, на 70 процентов не были проведены окончательно. Территориальные споры уже сотрясали Кавказ, Молдавию, громыхали подземные толчки взаимных претензий.

Они не прекращаются до сих пор. В 2014 г. в связи с планами присоединения Киргизии и Таджикистана к Евразийскому экономическому союзу (в первую очередь, к Таможенному союзу (ТС) России, Белоруссии и Казахстана) остро встал вопрос о киргизско-таджикской границе, от защищенности которой зависели торговые потоки внутри ТС, включая такую больную проблему, как наркотрафик. Выяснилось, что между двумя странами согласована только половина из 970-кило-метровой границы. Оставшаяся половина является предметом споров и поводом для постоянных инцидентов на границе. За последние годы Киргизии не удалось согласовать ни одного километра границы с таджиками.

Не позаботились российские беловежцы ни о Крыме, незаконно переданном в украинское административное управление Хрущевым, ни о правах миллионов русских людей, оставшихся без Родины, ни о справедливом разделе имущества, ни о долгах, взаимных расчетах и т.п.

Известно, что в августе 1991 г. пресс-секретарь Ельцина П. Вощанов публично заявил, что Россия может поставить вопрос о пересмотре границ с теми республиками, которые не подпишут Союзный договор. В первую очередь речь шла об областях, населенных преимущественно русскими: Крым, Донбасс, северные области Казахстана. На следующий же день Ельцин отказался от этого, заняв позицию в пользу нерушимости границ. По одной из недавно опубликованных версий, сделал он это под давлением американцев (Дейли мейл. 21 февраля 2015 г.). Это похоже на правду: в США думали, как всегда, о себе, тревожась за судьбу ядерного оружия. Однако главной причиной была немедленная негативная реакция Киева и Алма-Аты. Сторонники Ельцина защищают его позицию, ссылаясь на то, что выдвижение взаимных территориальных претензий могло бы привести к войне между республиками и даже обмену ядерными ударами. В этом, безусловно, есть своя логика. Но последующая история показывает, что ни переделки границ (Крым!), ни войн избежать не удалось.

Многое из того тяжелого и драматического, что переживаем сегодня, имеет истоком Пущу. Войны в Грузии и на Украине есть нагнавший нас через четверть века дефектный распад Союза. И дальше…

Даже насчет ядерного оружия отделались общими словами: те, кто собрался в Пуще, просто не знали, где оно находилось. На Западе с большой тревогой были восприняты слова Кравчука, сделанные на следующий день после Пущи: ядерных кнопок теперь будет три.

На переговорах с итальянским президентом в Риме Ельцин уверял, что все тактическое ядерное оружие находится на российской территории. В это время на Украине было 2600 боезарядов такого оружия (Красная Звезда. 13 января 1993 г.). Вывоз тактического ядерного оружия с Украины в Россию пошел с начала 1992-го, был распоряжением Кравчука приостановлен в марте того же года и после удовлетворения некоторых украинских требований завершен в мае 1992 г. Добавлю, что уже в 2010 г. Шушкевич доказывал мне вопреки арифметике, что, отводя от себя удар, Центр основное количество ракет стратегического назначения держал в Белоруссии.

Создание аморфного (и добавлю: спорного с точки зрения конституционной легитимности) СНГ надолго оставило многие вопросы открытыми.

Имея впоследствии по роду службы дело с практикой, царившей в СНГ в первые годы его существования, с горечью видел, сколько неоправданных подарков было нами сделано партнерам по Содружеству. Техника была отработана быстро: если в тупик заходили переговоры на уровне экспертов, где трудно было рассчитывать на неоправданные уступки (если, конечно, эксперты не давали себя убедить «аргументами», как тогда называли взятки; к сожалению, случалось и такое), младшие, хотя теперь и независимые, братья обращались на самый верх в Москву и за вербальную лояльность получали материальные льготы. В Белоруссии, долгие годы находившейся на дотации у России, была присказка: «Нефть в обмен на поцелуи». В Кремле охраняли СНГ как оправдание ухода в небытие СССР. Содружество должно было демонстрировать, что оно живо, и мы платили за воздух, за пустые декларации. Их плодили в огромном количестве: из нескольких сотен подписанных документов реально работали единицы.

Эти проблемы надеюсь описать подробнее.

В те дни один из американских советологов, Стивен Коэн, предсказал в разговоре со мной скорую гражданскую войну в России. Ответил ему: мы столько раз предвещали гибель капитализма, что вам простительно ошибиться однажды. Не прав оказался Коэн и в оптимистичном своем предсказании: он утверждал, что через пять лет СССР восстановится.

Самого страшного удалось избежать: из кризиса Россию вытащили реформаторы во главе с Егором Гайдаром. Но есть много признаков того, что предпосылкой их реформ была такая Россия, которая избавлялась от тех, кто считался бременем. Отказ от Союза был, так сказать, заложен в проект. Когда встанем на ноги, другие вернутся. Поскольку план совпадал с «антисоюзной» (вернее, антигорбачевской) направленностью Ельцина, российский президент не побоялся доверить гайдаровцам экономику. Наряду с этим втайне лелеяли, наверное, надежду, что США и их союзники осознают, насколько важно для них мирное и демократическое развитие России, и окажут ей существенную помощь, своего рода римейк плана Маршалла. Этим надеждам не суждено было сбыться.

Отмечу, поскольку об этом, как правило, забывают, что начинали не на пустом месте: за годы перестройки уже появились первые компоненты рынка, был принят целый ряд вполне рыночных законов. С этой базы «младшие научные сотрудники», как высокомерно назвал их Черномырдин (у Виктора Степановича масса более удачных высказываний), сделали большой шаг вперед. Достаточно упомянуть такое достижение, как узаконивание частной собственности на землю.

Не берусь судить, была ли шоковая терапия единственным выходом из положения. Оно в самом деле было в начале 1992 г. крайне тяжелым. Тогда была в ходу невеселая фраза: «Как могут пенсионеры помочь реформе? Умерев». Но, может быть, выход из кризиса стал бы менее болезненным, если бы удалось сохранить единое государство? Во всяком случае, очевидно, что шоковую терапию подгонял страх перед коммунистическим реваншем, который мог предъявить счет также и за развал Союза.

Цена спасения оказалась в итоге очень велика, но гражданской войны в России удалось избежать. За это честь и слава реформаторам. Но родился миф насчет «бескровного» роспуска СССР, как будто кровавые конфликты в Таджикистане, Нагорном Карабахе, Чечне, Приднестровье, Грузии, Киргизии не идут в счет. А миллионы русскоязычных, живших за пределами России и в одночасье оказавшихся без Родины? Цифры назывались тогда разные, от 20 до 26 миллионов. Потом считать стало сложнее, ибо развернулась миграция, по большей части внутренняя.

Академик Николай Петрович Шмелёв (с ним мы дружили с университета) впоследствии привел цифры: 70–80 процентов населения России оказались у черты бедности или за ней. Объявляя об отпуске цен, Ельцин обещал, что они увеличатся не более чем в два раза. На деле они выросли в 10–15 раз и более. В глубокую яму рухнуло народное хозяйство: по такому показателю, как ВВП, на уровень 1991 г. вышли только в 2008-м. Лишь в 2007 г. сравнялись с последним советским уровнем реальные денежные доходы населения.

Егор Гайдар считал: в конце 1993 г. после принятия Конституции и «политической консолидации власти» можно было «форсировать системные реформы, остановить инфляцию, запустить процесс восстановительного роста. Развитие событий пошло по другому сценарию, реформы продвигались медленно и растянулись на годы»[132]. Очевидно, что одна из основных причин этого – неурегулированность внутриполитических проблем, все та же борьба за власть.

«Младотурков» после их героической победы над кризисом недолго держали в правительстве.

Визит Б. Ельцина. 19 декабря 1991 года, мне 57 лет, я посол в Италии, не знаю, правда, какого государства, ожидаю на аэродроме Бориса Николаевича Ельцина. Формально он приглашен как президент РСФСР, республики внутри Союза. Фактически приезжает как глава новой страны: СССР уже одиннадцать дней как «раскассирован».

К добру ли смена власти на самом верху? Это сейчас, почти четверть века спустя, я расставил для себя точки над i. А тогда в непривычном круговороте событий случалось метаться от одной крайней оценки к противоположной. Принципиальный отказ Горбачева от насилия воспринимался как «мягкотелость». Не убеждала его политика постепенного реформирования советского социализма. Он представлялся абсолютно не поддающимся реформам. Лишь затем пришло понимание: можно, можно было внести кардинальные коррективы. Критерий истины – практика. Худо-бедно, но страна смогла перейти в конечном счете в новое состояние. У Горбачева, если бы ему не помешали, это получилось бы не хуже.

Были среди моих друзей те, кто не захотел работать с новой властью, и те, кто перешел под руку российского президента, пустив гулять фразу: «Самые умные – за Ельцина!»

Приехавшие накануне визита «россияне» (теперь их уже не назовешь товарищами, а господами – язык не поворачивается) уверенно стоят на своем: союзного МИДа больше не существует, посольства – российские, послы – российские, а с остальными республиками – членами СНГ разберемся.

Организационные хлопоты (их масса, ибо о визите в посольстве узнали в последний момент) не заглушают тревожные мысли. Их точно выразил вновь появившийся музыкальный кумир, Юрий Шевчук: «Что же будет с Родиной и с нами?»

Нынешний визит, так или иначе, надо вытягивать: Ельцин не Ельцин, но это Россия. Не идти же на поводу у некоторых итальянских чиновников, откровенно не желающих сотрудничать. Они не привыкли к тому, что все делается второпях.

Тем более что своеобразное «добро» мы получили. Сергей Тарасенко, помощник министра Шеварднадзе, позвонив по закрытой связи, установленной на время визита Ельцина, напутствовал: «В ближайшие два дня, Анатолий Леонидович, поработайте как следует». Значит, в союзном МИДе не хотят портить Ельцину обедню. Поддержал он меня и по существу: «Идущие от вас сообщения попадают в точку».

Это был второй, краткий приход Шеварднадзе в МИД (ноябрь-декабрь 1991 г.). В конце 1990-го он подал в отставку с поста руководителя внешнеполитического ведомства, пророчески предупредив о готовящейся попытке установить диктатуру. Из Рима, где был послом, направил ему личную телеграмму с пожеланием одуматься. Его помощник, будущий министр И. Иванов, передал мне ответное теплое послание Э.А., но на его решение мой призыв, естественно, не повлиял.

Радикализм и решительность Ельцина, его призывы к быстрейшему переходу к рынку и демократии казались выходом из тупика. Нельзя было не видеть вместе с тем, что Ельциным движет жажда власти, настораживали его разрушительный инстинкт, бьющий сверх краев популизм. Цинично звучали из его уст слова о потерпевшем поражении «коммунистическом эксперименте, который был навязан нашему народу». Как будто сам он не принимал активного участия в этом самом эксперименте и не навязывал его.

Уже в беседах в Риме резанули его высказывания типа: «Что итальянский фашизм, что советский коммунизм – одно и то же». Одни итальянцы радостно поддакивали, другие отворачивались.

И в дальнейшем у Бориса Николаевича были высказывания, которые коробили. В июне 1992 г., выступая перед обеими палатами американского Конгресса, он вызвал бурные аплодисменты, заявив: «Повергнут идол коммунизма, который распространял повсюду ненависть и насилие, и он больше никогда не поднимет голову». Ну чем не рейгановская «империя зла»?

Оправдывая «исторически неизбежный» распад СССР, Ельцин уверял, что в Беловежье был избран «самый мягкий вариант» и «дальнейший мирный процесс будет без единой кровинки». Он убеждал итальянских руководителей, что через 10–15 лет «успокоятся чувства национальной неадекватности, начнется обратная интеграция, к которой примкнут в какой-то форме даже прибалты».

В отличие от своих чиновников средней руки президент Франческо Коссига прекрасно понимал диспозицию. Он поселяет Ельцина в Квиринальском президентском дворце, ему вручают орден, которым награждаются только главы государств. И дальше все в том же ключе, чтобы upgrade, как выражаются в авиакомпаниях, визит. Люди Коссига доверительно рассказывают мне: когда ему возражают, что Ельцину это не полагается по чину, тот ссылается на юристов-иезуитов. Те считают, что право есть не столько юридическая абстракция, сколько категория, основанная на фактическом положении вещей.

Часто я вспоминал эти слова, видя, как коренным образом меняют свою позицию «западники», переступая через вроде как юридически закрепленные постулаты. Наглядный пример – действия НАТО в Югославии. Да и мы впоследствии «разбили американскую монополию на нарушение международного права». Так выразился после Крыма один из российских экспертов.

В итоге Ельцин получил все, что хотел: признание России де-факто с обещанием до конца года признать де-юре; ее поддержку в Совете Безопасности ООН в качестве постоянного члена; перевод на Россию 80 процентов кредитов, соглашения о которых подписаны с СССР; подтверждение наиболее крупных контрактов со стороны «грандов» итальянской промышленности – ЭНИ (нефтегазовый концерн), «Фиата», ИРИ (финансово-промышленный холдинг со значительным участием государства), «Феруцци-Монтэдисон» и другие.

Руководители этих компаний выходили от Ельцина буквально ошарашенные. Он разговаривал с ними в решительном, даже командном тоне. Помню, как хозяин «Фиата» Джованни Аньелли, первый человек в Италии, говорил мне взволнованно картавя: «Посол, то, что требует Ельцин, невозможно сделать в названные им сроки по чисто технологическим причинам». Слегка злорадствуя, я отвечал: «Сроки вам определены – действуйте». Ни они, ни я не могли предположить, что за решительностью не всегда следуют конкретные дела. (Мы вели тогда переговоры с «Фиатом» о продаже ему от 30 до 49 процентов акций им же построенного АвтоВАЗа. Дело было на мази, но, увидев то, что происходило у нас в стране после развала Союза, итальянцы дали задний ход.)

Посольство, естественно, старалось показать Италию в лучшем виде. А по торгово-экономическим отношениям с нами она была тогда на втором месте после Германии. Плотными были и политические контакты. Италия первой из стран НАТО заключила с СССР (декабрь 1990 г.) Договор о дружбе и сотрудничестве. И даже встречу Ельцина с папой Войтылой удалось организовать с помощью Коссига и Андреотти.

Отмечу, кстати, какую роль могут играть моменты протокольного порядка. По программе Ельцин должен был давать заключительную пресс-конференцию в Квиринале. Мы предложили перенести ее на свою территорию, на виллу посольства Абамелек. Оставшееся до отъезда время он там и провел. В ходе импровизированного ужина мы, посольские, получили возможность в несколько голосов донести до него мысль о необходимости сохранить костяк дипломатических кадров, не допустить ухода квалифицированных специалистов. Чиновники тем и хороши, что будут работать на то руководство, которое сейчас у руля.

Настроения насчет разгона советского МИДа были тогда сильны в окружении российского президента, да и сам Ельцин произнес доблестную фразу, что МИД СССР он сохранит, но в десять раз сократит. (29 ноября 1991 г. Государственный банк объявил о прекращении выплат союзным учреждениям, включая армию и администрацию президента, т.е. Горбачева. Потом Ельцин отпустил вожжи, оттянув ненадолго банкротство Союза.)

Наши увещевания, кажется, имели какой-то эффект: Ельцин попросил созвать назавтра коллектив посольства, чтобы поблагодарить от его имени за работу и передать, чтобы никто не волновался: «Все будет решено демократически, по справедливости». Эту фразу аудитория встретила смешками.

«Разъяснительную работу» стремились проводить и с министром иностранных дел России Козыревым. Я знал его раньше, но в новом качестве видел первый раз. Андрей производил впечатление человека достаточно грамотного. Когда он спросил меня, как ему реформировать МИД, я посоветовал оставить основной контингент союзного министерства. Назвал двух людей, которые ему могут быть полезны в «реформации», – Алексея Глухова и Валерия Кеняйкина. Козырев говорил, что самые большие сложности возникнут со старшим начальственным составом, что и произошло. Но первые свои коллегии на Смоленской площади он проводил совместные, обоих МИДов, союзного и российского.

На пресс-конференции Ельцин сказал, что Яковлев и Шеварднадзе написали ему письмо, в котором заверили, что в оппозицию к новой власти переходить не собираются. Плюс к этому во время беседы с премьером Андреотти Ельцин подчеркивал, что по отношению к Горбачеву «всё будет очень уважительно». На свои встречи Борис Николаевич меня не брал, но «болевшие» за меня итальянские коллеги шепнули, что Андреотти отметил «взвешенность и патриотизм» посла в Риме. Ельцин ответил, что российское руководство питает к нему доверие. Лакмусовая бумажка – поведение в ходе августовского путча. Если 42 советских зарубежных представительства заняли не очень благовидную позицию, то посольство в Италии, по словам Ельцина, «быстро сообразило что к чему». (Смазал общую картину Бобылев, консул СССР в Генуе: за выбор в пользу путча он был отозван.)

Окончательно определиться насчет дальнейшей жизни мне помог телефонный разговор по той же закрытой связи с Шеварднадзе. Как бы угадывая мои сомнения, он сказал: если будет предложение продолжить работу, не отказывайтесь. Его мнение имело тогда для меня большое значение. Четыре года я проработал его заместителем и могу с уверенностью повторить за Горбачевым: Шеварднадзе был хорошим министром, он честно работал на перестройку. Другой вопрос, что случилось позже, когда он стал президентом Грузии.

Заглушая чувство тревоги и боли от происходящего со страной, все это неспокойное время я много мотался по Италии, выступая перед предпринимателями и призывая их идти в Россию. (Подсчитал однажды особенно напряженный вояж, оказалось, за полтора дня намотал на машинах и самолетах около двух тысяч километров.) Исходил из того, что главная задача российской внешней политики – постараться отовсюду выжать максимум для того, чтобы страна скорее вышла из экономической разрухи. За дефицитом аргументов пускался во все тяжкие: «Когда в XVI веке Фьораванти собирался в Московию, многие, наверное, ему говорили, куда ты, Аристотеле, там же снега, дикость. Он тем не менее решился. Сейчас все знают, кто такой Фьораванти, Кремль построен на века, но никто не помнит тех, кто его отговаривал». В общем-то, мои призывы встречали отклик: да, надо рисковать, иначе немцы и японцы захватят все. Но очень уж тяжело стало работать в России, говорили мне, слишком многих надо «подмазывать».

Работа моя облегчалась весьма благожелательным отношением со стороны президента Франческо Коссига и премьера Джулио Андреотти.

Словами и делами Андреотти доказывал, что отношения с СССР, а потом и с Россией находились под особым контролем правительства. Только Германия предоставляла нам тогда кредитов больше, чем Италия. Капиталов у итальянцев хватало. Во время поездки в Падую рассказали мне, что в одной только этой северной провинции в банках и сберегательных кассах лежит денег больше, чем весь государственный долг бывшего СССР. Андреотти не раз говорил об ошибке, которую совершил Запад, когда долго тянул с помощью Горбачеву, в конце концов отделавшись добрыми советами. Не должны были «западники» и настаивать на скорейшем предоставлении независимости прибалтам. Если бы, по Андреотти, не эти две ошибки, возможно, остался бы Горбачев, сохранился бы Союз.

Насчет прибалтов опять-таки видна пагубная роль США. Они нажали в этом смысле и на западноевропейцев, и на Ельцина. Его поспешность объяснялась не только стремлением ослабить Горбачева, но и потрафить американцам.

Во время драматических событий в Литве в январе 1991-го Андреотти сделал смелое заявление: «Тяжело, конечно, видеть танки на улицах Вильнюса, но есть законы государства, которые нельзя переступать». «Правда» вынесла эти слова на первую полосу.

Близок был подход Андреотти к нашему и во время войны в Персидском заливе.

Любопытно, как старались утешить меня итальянские друзья. «Тебе сейчас кажется, – втолковывал мне Бруно Боттай, третье лицо в итальянском МИДе, – что у вас все рушится. А для нас меняется очень немногое: Россия на том же месте, народ тот же самый. Меняются люди, но это обычное дело».

Новое назначение? Получив в конце декабря 1991 г. кадровый вызов в Москву, поехал туда внутренне подготовленный, хотя закрадывалась мысль: как мне, родом из империи, служить нынешней публике, ее развалившей. Утешал себя словами Боттая: страна-то осталась та же самая, ей и служи, сколько сможешь.

Предложение Козырева оказалось неожиданным: стать его первым заместителем, не прерывая работу посла в Риме. Он пояснил, что, во-первых, надо отстоять МИД от нападок и развала, во-вторых, быть под рукой, если ему придется со всем правительством уйти в отставку. Первый пункт действовал на мои разночинные струны, второй – на амбицию. Дав согласие, я сразу же подключился к работе по реформированию МИДа вместе с Виктором Комплектовым, отозванным с должности посла в США и не знающим, что его ждет дальше, и Игорем Ивановым, послом в Мадриде. Его я предложил специально вызвать из Испании.

Втроем сочинили довольно революционную по сравнению с прошлым схему. Основным звеном вместо отделов и управлений стал, как в царском МИДе, департамент. Ранее такой единицы не существовало. Стараниями людей, пришедших из российского МИДа (порой они просто вытряхивали из кабинетов их «союзных» владельцев), схема была слегка подпорчена, но в основном остается в силе и теперь. Затем уже вместе с новой мидовской верхушкой – Козыревым, Шеловым-Коведяевым, Кунадзе и Мамедовым – внесли в клеточки новой структуры персоналии. Ко мне они, по старой памяти, прислушивались, и целый ряд грамотных работников, которые потеряли свои места в результате реорганизации, удалось сохранить: кого-то направить за рубеж, кого-то оставить на других должностях в министерстве. У меня до сих пор сохранился черкнутый-перечеркнутый лист нового штатного расписания с длинным списком фамилий на обороте.

После ночного бдения над окончательным вариантом схемы наутро улетел в Рим (был последним советским послом, стал первым российским). Оказалось, что зря сидел по ночам. Вызванный в Москву в двадцатых числах февраля 1992 г., узнаю, что штатное расписание МИДа России еще гуляет по секретариатам Бурбулиса, Шахрая, Ельцина. Численность нам сократили до 3 тысяч 200 человек, похерили, и зря, должность статс-секретаря. Иначе имели бы мы по западным образцам постоянного заместителя министра иностранных дел. Он остается на своем месте при смене министра, фигуры у «западников» политической. (Сейчас эта должность восстановлена, но без прерогативы, упомянутой выше.)

А задержались мидовские бумаги из-за внутренней борьбы: кто будет командовать министерством – президент, правительство или парламент. В итоге Ельцин подчинил МИД непосредственно себе, что было правильно. И тогда пошла гонка: в одну ночь был подписаны указ о штатном расписании МИДа и вытекающий из этого целый ряд приказов.

Вызвали меня по поводу, показавшемуся мне странным: предложили быть ведущим на мидовской научно-практической конференции «Преображенная Россия в мире». «В каком качестве? – спрашиваю у Козырева. «Первого зама». – «А указ подписан?» – «Нет, но будет». Снял я неподтвержденный титул с уже готовых программ в последний момент. Мелочь, конечно, но тогдашние нравы – этакая беспечность, если не хуже, характеризует.

Советский МИД – не образцовое заведение, но исполнительская дисциплина там была железная. Теперь же столкнулся с пугающей необязательностью: не отвечают не только простые телефоны, но и правительственная связь. В собственном министерстве ни до кого не дозвонишься. Плюс к этому путаница, непорядок и слабая компетентность. Когда я самостоятельно пытался подтянуть гайки, встречал радостный отклик – люди стосковались по порядку.

Как раз в эти дни шеф разведки Евгений Максимович Примаков поделился со мной: «Серьезные бумаги я в канцелярию президента не посылаю. Если нужно, приношу и докладываю лично. А то теряются к чертовой матери».

Мидовский старший товарищ Юлий Михайлович Воронцов так говорил мне об обстановке, царившей наверху: «Я привык делать дело, а не играть игры, там же сплошное перетягивание каната. За всё берутся, и всё из рук валится. В державные сапоги они еще не влезли». Говорили мы с ним в его огромном кремлевском кабинете: у Юлия было «две шляпы» – представитель России в ООН и внешнеполитический советник президента. От второй Воронцов постарался поскорее отделаться.

На самой конференции – неожиданный поворот. Козырев объявляет, что «аппаратного реванша не будет. Президент и демократические силы в МИДе вовремя распознали его». На следующий день официозная «Российская газета» расшифровала: «Прежние работники МИДа хотели не только сохранить, но и упрочить свои позиции, но это им не удалось». За разговорами о реванше скрывалось стремление, знакомое из революционной истории, заменить специалистов на комиссаров. Отсюда волна неуважительности, а порой и высокомерной грубости к старым кадрам.

В Рим улетаю «неподтвержденным» и в неведении. Невыносимо тяжело видеть, как мордуют старый МИД – ко мне прямо выстраивалась очередь обиженных. Анатолий Гаврилович Ковалев, мэтр, можно сказать, советской дипломатии, в последний момент снят с пробега: хотел на старости лет поехать послом в Швейцарию. И еще, как назло, попал я к юридическим похоронам МИД СССР: все его работники были объявлены уволенными, и должны подавать заявление о принятии в МИД России. Не все согласились на такую процедуру. Старый друг Валера Матисов, плача, объявил мне о своем несогласии проходить подобные унижения.

Результат: отток людей из МИДа усилился. Забегая вперед, приведу слова Ельцина, сказанные в мае 1995 г.: «За два с половиной года из внешнеполитического ведомства ушло около тысячи квалифицированных специалистов», т.е. одна треть. Держался МИД какое-то время на кастовом чувстве, дальше сдал. Сначала уходили те, кого не жалко, потом потянулись вполне грамотные ребята.

Что до меня, то еще через месяц, когда я очутился в Москве в связи с визитом президента Италии Коссига (отголоски бесед Ельцина в Риме!), вызванный мною на разговор Козырев решился сказать, что Ельцин так и не подписал указ о моем назначении. Объяснения его были сбивчивыми: «Сам не понимаю, что там происходит», так что скорее я его успокаивал, мы оба, мол, жертвы смены настроений. А меня самого вроде как утешил Петя Старцев, главный наш «толмач» по итальянскому языку: «Ухожу из МИДа, уж если они Вас не захотели, то это просто саботажники». Признаться, в своей великолепной гордыне не ожидал я такого финала.

Через четыре месяца выясняется, что это еще не финал. Получаю личную телеграмму Козырева: «Появилась возможность реализовать нашу (!) старую задумку о первом заме». Мотивировка все та же – наладить бесперебойную работу МИДа, в то время как министр загружен политической работой дома и за рубежом. Есть и прежняя приманка – какое-то время сочетать обязанности зама и посла. «Было бы полезно Ваше появление в Москве».

Первый разговор в министерстве – с Сергеем Борисовичем Крыловым, новым генеральным секретарем МИДа. Бывает, значит, и правильный кадровый выбор. В 1986–1988 гг. вместе поколесили по африканским странам, развязывая анголо-намибийский узел. А отношения, сложившиеся в Африке, как уверяют британцы, прочны надолго. Сергей беспощаден в оценке: еще немного, и в МИДе некому будет работать. Дисциплина упала, люди не чувствуют уверенности в завтрашнем дне, в Департаменте кадров очередь на уход. Зарплата выплачивается нерегулярно, но мало кого из руководства это волнует. Дело спасают те крепкие ребята, которые возглавили департаменты во время реорганизации, так что МИД – это еще островок стабильности в общем беспределе. Не стоит, чтобы меняли Козырева, говорит Сергей, иначе и то, что имеем, полетит в тартарары.

«Вы стараетесь, сочиняете телеграммы, но здесь мало кто их читает. Во всяком случае, министр просматривает максимум двадцать из нескольких сот депеш, приходящих в МИД. На многих ему пишут “уголки” – краткие аннотации. Главный интерес Андрея Владимировича вне МИДа – политическая жизнь, вот что его больше всего занимает». Сергей находит слова, действующие на мое самолюбие: «Хотя телеграмма Козырева была личной, полМИДа знает о Вашем прилете. В нынешней тяжелой обстановке люди на Вас рассчитывают». В том же духе высказался и Витя Комплектов: «Соглашайся, МИД начал надеяться». В общем-то, я свой выбор сделал. Лишь бы не провели, как в прошлый раз. Козыреву говорю: прошу, чтобы меня принял президент, после чего дам окончательный ответ. Это срабатывает. В августе 1992 г. вызывают в Москву, называя день и час встречи с Ельциным.

Александр Николаевич Яковлев. За день до моего отлета в Москву Яковлев, будучи в Риме, наставлял меня следующим образом: в нынешней ситуации надо поддерживать Ельцина – это наименьшее из зол. Проблемы с ним все те же, включая пресловутые, никуда они не делись и не денутся. Но если начинать против него кампанию, это может открыть дорогу правым типа Жириновского. Они не стесняются говорить на своих митингах, что им потребуется три дня, чтобы разобраться с демократами, причем суды присяжных не понадобятся.

Центров власти Яковлев насчитал четыре: администрация президента, включая Совет безопасности во главе со Скоковым; радикалы – Бурбулис, Полторанин, Чубайс, Козырев; центристы – Вольский, Липницкий, Травкин; правые.

Страны СНГ начинают тянуться к России, сказал он, поощряйте их в этом. На некоторые из них зарятся Турция или Иран, нельзя ничего отдавать понапрасну. В Москве этот совет мне очень пригодился.

Мы были с ним одного мнения, что чем дальше от Беловежья, тем яснее видно, что СНГ было создано не столько для объединения бывших республик, сколько для быстрейшего развода.

Запомнилась горечь, с которой Яковлев говорил о Западе, предавшем перестройку[133].

Яковлев, как и было им заявлено, перешел на службу к новой власти. Вскоре он был назначен председателем Комиссии по реабилитации жертв репрессий.

Борис Николаевич. Приемная президента довольно голая, только висит деревянная резьба, изображающая Рюриковичей и Романовых. Ельцин принял ровно в назначенное время. Кабинет большой, светлый, с огромным бело-сине-красным флагом, на стене одна-единственная картина русского художника ХVII или ХVIII в. Вышел из-за стола, красивый, большой, в прекрасной форме, сел за небольшой столик с двумя креслами, крутя цветными карандашами. Разговор ведет уверенно, лицо подвижное, особенно гримасничает губой, что делает вид довольно жестким.

Начал он: как дела в Италии? В ответ сослался на его недавнее выступление, где он поставил Италию на первое место среди западных стран, оказывающих нам помощь. Б.Н. подтвердил, что итальянцы в отличие от других легки на подъем, идут в Россию. Ситуация даже улучшилась по сравнению с тем, что было во время визита в Рим в декабре прошлого года.

Потом заговорил о грузино-абхазских делах. С гордостью отметил, что вызвал всех к себе, настоял на том, чтобы встреча состоялась в Москве, хотя Шеварднадзе упирался, предлагал Железноводск. «На мой прямой вопрос Шеварднадзе, – сказал Ельцин, – почему грузинские войска вошли в Абхазию, тот ответил, что это произошло без его ведома, решил Китавани. Тогда мы и Китавани вызвали сюда с негласным визитом, с ним разговаривал Грачев».

Затем минут десять обсуждали японские дела. У меня сложилось впечатление, что острова он отдавать не хочет, хотя ему советуют выполнить совместную декларацию 1956 г. (она предусматривает передачу Японии двух из четырех, причем мелких островов: Хабомаи и Шикотана). Японцы не должны загонять Россию в угол, вставил я. Когда оставалось несколько минут до заранее объявленного времени окончания беседы, заговорил о моем назначении, наделяя меня положительными эпитетами и хорошо отзываясь о Козыреве. Неожиданно резко сказал о нынешнем первом заме Шелове-Коведяеве: «Мы его уберем». О моем согласии Б.Н. не спрашивал, все было ясно и так, я лишь попросил несколько оттянуть приезд в Москву. Ельцин ответил: нет, нужно сейчас. Надо признаться, что вышел я из президентского кабинета в приподнятом настроении – умел Борис Николаевич расположить к себе.

Но и после того как президент сказал «сейчас», аппаратные игры продолжились. Соответствующие бумаги, как надежный Сергей Крылов сообщал мне в Рим, просто-напросто не вышли из МИДа. Указ о моем назначении первым замом Ельцин подписал лишь через полтора месяца. Федор Шелов-Коведяев (сейчас мы с ним добрые приятели) еще пожаловался напоследок на пресс-конференции, что его гонят консерваторы и антиамериканцы.

На этих перипетиях я остановился потому, что они лишний раз характеризуют времена, когда только еще шел процесс формирования и стабилизации новой власти. Десять месяцев потребовалось для решения, в общем-то, некрупного вопроса. Не только кадровые, но и сущностные проблемы натыкались когда на открытую борьбу, когда на подковерную грызню между различными группами влияния. Естественно, это не могло не сказываться на качестве политики. Ее международная составляющая нередко оставалась заложницей внутриполитических коллизий.

Прощай, Рим. Здесь я начинал стажером дипломатическую службу под красным знаменем тридцать три года назад, послом уезжаю при триколоре. Долго не мог запомнить очередность цветовых полос, пока одна пожилая женщина «из бывших», как тогда говорили, не вразумила меня: «Белый царь на синем море красных турок победил». Очень она радовалась, что вернулся трехцветный флаг. А вот лидер итальянских социалистов Беттино Кракси в ответ на слова Ельцина, что красное знамя спущено навсегда, заявил: «Не может красное знамя уйти в историю, это символ всех левых сил; если его нет над Кремлем, мы поднимаем его над центральным партийным офисом в Риме».

А что делать с посольским полотнищем? Решил передать его ветеранам итальянской Компартии, они приняли «серпасто-молоткастое» знамя со слезами на глазах. Бронзовую же вывеску с надписью «Посольство Союза Советских Социалистических Республик» на двух языках, русском и итальянском, вытащил из мусорной кучи, куда ее поспешил выбросить завхоз. Так она со мной и приехала в Москву.

Закончу итальянский пассаж на комично-горькой ноте. В спокойные времена рассказывал я историю об испанском дипломате, приславшем однажды своему шефу такую телеграмму: «Четвертую неделю находимся в Женеве в полном распоряжении Вашего Превосходительства, как всегда, без денег и без инструкций». В Риме мне пришлось испытать это на собственной шкуре: с энной даты финансирование посольства было полностью прекращено. Как мы крутились несколько месяцев, вспомнить стыдно.

Силы придавала уверенность, что пасту, выдавленную перестройкой из жесткого тюбика, назад не загонишь. Такие ее достижения, как гласность, демократия, активность людей, необратимы. Да, распалась великая страна, но мы стали свободными. Казалось, что теперь уж навсегда. Крепко ошиблись.

Первые минуты на Родине. В машине, которая везла нас с аэродрома, приехавшие встречать Сергей Крылов и Валерий Кеняйкин вывалили буквально гору негативной информации. Накануне Бурбулис, Полторанин, Чубайс и наш министр выступили с предостережением: Хасбулатов готовит переворот, создав в этих целях свою личную гвардию. Четверка обратилась к Ельцину с призывом распустить Верховный Совет. Их сразу же вызвали туда «на ковер». Устроенная им выволочка перешла в фарс. В определенный момент появился возбужденный Хасбулатов, за которым гнался охранник, пытавшийся его задержать.

Ничего себе начало, подумал я, ведь на следующий день Козырев должен представить меня Верховному Совету в качестве своего первого зама. Но и его сообщение о внешней политике, и мое появление зал воспринял индифферентно. Лишь старый друг Евгений Максимович Примаков сказал, что теперь ему будет легче работать. По его словам, Ельцин вызывал из Парижа Ю. Рыжова, предлагая ему пост премьер-министра. При этом условии Егор Гайдар соглашался быть его замом. Гайдар, и.о. премьера, находится под постоянным давлением депутатов Верховного Совета, требующих его отставки за крутые меры в экономике, так что Ельцин ищет выход из положения. Юрий Алексеевич, однако, отказался. Так потом и пошло: внутренние наши коллизии постоянно вторгались в дела внешнеполитические.

Первые дни прошли в круговерти навалившихся проблем. А было их немало, ибо достался мне участок, по большей части невозделанный: война в Таджикистане, отношения со странами СНГ, тлеющие и горящие конфликты на их территории, такие как Карабах или грузино-абхазский. Плюс еще одна война – в Югославии.

Очерк четырнадцатый

Таджикистан

В этой бывшей советской республике, провозгласившей годом раньше независимость, разгоралась жестокая гражданская война. То было фактически единственное, что я знал тогда о происходящем. Таджикистан больше ассоциировался с мирными горами Памира, воспетыми Юрой Визбором. Люди, занятые на внешнеполитическом фронте, по определению плохо знали жизнь союзных республик. Теперь приходилось иметь с ними дело как с квазииностранными государствами.

В самолете по пути из Рима в Москву 21 октября 1992 г. вспомнил, что жена Сережи Никитина, Татьяна, по национальности таджичка. С этой замечательной парой, певческим дуэтом, мы давно дружим. Вечером позвонил ей, она связала со своим братом, который и дал мне первый урок по части Таджикистана.

Хорошо, что следующий день – суббота. Провели его в МИДе на Смо ленской-Сенной со старым товарищем еще по африканским делам Бахтияром Хакимовым. Он знал обстановку в Таджикистане не понаслышке. Из его рассказа, из донесений нашего посла в Душанбе складывалась следующая картина.

В стране накопилось серьезное и законное недовольство прежним коммунистическим режимом. Таджикистан был, пожалуй, наименее развитой республикой СССР. Демография била через край, а пахотной и пастбищной земли не хватало. Низкий жизненный уровень, отсталая социальная сфера, монокультура – хлопок, отравленная окружающая среда. Добавлял раздражение и тот факт, что в ноябре 1991 г. президентом был избран Рахмон Набиев,в прошломпервыйсекретарькомпартииТаджикистана.Руководитель, по многим оценкам, слабый, да еще и с не очень квалифицированной командой. Были вопросы и к законности его избрания (кандидатом от демократов являлся хорошо известный в Союзе кинорежиссер Давлат Худоназаров).

Стабильность в Таджикской ССР обеспечивал родо-территориальный расклад. Первый секретарь ЦК – из Ленинабада, ныне – Худжанд, где велик удельный вес узбекского населения. Председатель Президиума Верховного Совета – из Горного Бадахшана или Гарма. Кулябцы обосновались в силовых структурах. Второй секретарь компартии присылался из Москвы, равно как и глава местного КГБ.

Бахтияр особо подчеркнул роль, которую играет в таджикских делах Узбекистан и его глава Ислам Каримов: «Ельцин в отношении среднеазиатских дел прислушивается, в первую очередь, к нему». Таджикистан напрямую зависит от своего соседа, так как газовые и транспортные магистрали идут через Узбекистан.

В марте 1992 г. недовольство в очередной раз выплеснулось на улицы Душанбе. На площади Шахидон, бывшей Ленина, митинговали, если брать партийный срез, Демократическая партия Таджикистана (ДПТ), значительная часть которой вдохновлялась идеями горбачевской перестройки и гласности, малочисленное движение «Растохез», которое блокировалось с Партией исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ), с декабря 1991 г. действовавшей легально. Поначалу требования митингующих были умеренными, но по мере упорства власти они приобретали все более политический характер, вплоть до отставки правительства и избрания нового Верховного Совета.

Не справившись с митингом, принявшим постоянный характер, Набиев сначала объявил, что он президент «по воле Аллаха», а затем вызвал подкрепление из Куляба и раздал ему оружие. Это был опрометчивый поступок.

В начале мая пролилась первая кровь. К середине месяца после спорадических вооруженных стычек столица и подъезды к ней, а также телевидение перешли в руки митингующих. В Душанбе – есть данные, что при посредничестве наших военных чинов – было сформировано коалиционное правительство. Оппозиция, включая ПИВТ (зампремьера Давлат Усмон), получила в нем треть портфелей. В Худжанде и Кулябе этот шаг восприняли как антиконституционный переворот.

События в столице стали детонатором для сельского Юга – Кулябской и Курган-Тюбинской областей. Вооруженные столкновения там то прерываются перемириями, организуемыми местными властями, то вспыхивают вновь. Наружу вышли, казалось бы, преодоленные за годы советской власти общинные противоречия. Регион воюет с регионом. Пагубную роль играют вышедшие на свет дельцы теневой экономики, торговцы наркотиками, выпущенные из тюрем преступники. Идут ожесточенные бои, грабежи, жестокие этнические чистки. Быстро наступил беспредел: кто с автоматом, тот и прав. На руках масса оружия, добыть его сравнительно легко, вплоть до танков и БТРов, из тех арсеналов, которые накопились за годы советской власти.

Во многих регионах бывшего Союза, да и за рубежом, в той же Югославии, воевали оружием, произведенным в СССР совсем для других целей – еще одно последствие гонки вооружений: вооружились на свою голову.

Первые дни работы: на ходу сколачиваю команду. Не было счастья, да несчастье помогло: есть крепкие профессионалы, оставшиеся не у дел после «чистки» союзного МИДа. Так, в подвешенном состоянии находится отозванный с должности посла в Вашингтоне Виктор Комплектов. Обговариваю с Козыревым его направление с ознакомительной поездкой в Среднюю Азию. Там уже несколько отвыкли от подобных эмиссаров, и Комп лектова принимают первые лица. Понятно, насколько важна позиция Назарбаева, Каримова, Акаева, Ниязова. Подтягиваю к работе по Тад жикистану еще двух сильных мидовских работников – Валерия Сухина и Михаила Конаровского.

Узнаю о бедственном положении нашего посольства в Душанбе: оно размещается в нескольких номерах гостиницы «Октябрьская», без транспорта и фактически без охраны. В Министерстве обороны обещают помочь, но делают это формально. К счастью, для посла Мечислава Ивановича Сенке вича пока все обходится: ни одна из враждующих группировок не хочет ссориться с Россией. В наиболее опасные моменты он переезжает в дивизионный военный городок.

Поначалу не мог избавиться от впечатления, что Россия в стороне от таджикского кризиса. Российская внешняя политика находилась еще на этапе болезненного становления. В конкретном случае с Таджикистаном (и Средней Азией в целом) не было четкого представления о том, чего мы, в сущности, хотим в новых условиях, когда бывшие союзные республики в одночасье превратились в независимые государства, но до конца ими не стали. Довлела «теория», взятая на вооружение демократами еще до развала Союза: освободившись от «иждивенцев», Россия быстрее войдет в число самых развитых стран. Было немало спонтанности и импровизации в решениях, а до многого просто не доходили руки.

Характерный штрих: первыми посольство в Душанбе открыли иранцы, затем последовали турки, китайцы, американцы и еще несколько стран, и только потом мы.

В декабре 1995 г. мне жаловалась в Лондоне министр иностранных дел Киргизии Роза Отунбаева, находившаяся с визитом в Англии: «Россия уделяет нашей стране совершенно недостаточное внимание, не делится внешнеполитической информацией и т.д. А вот американцы нас всячески обхаживают, постоянно приезжают визитеры на высоком уровне, типа Гора и Тэлбота».

Судьба 201-й мотострелковой дивизии, оставшейся в Таджикистане после распада Советского Союза и по большей части заблокированной в военных городках, решается лишь осенью 1992 г. К командирам подразделений много претензий: для выживания солдат им приходится идти на контакт с теми вооруженными группами, которые контролируют положение на местах, не глядя на их нередко бандитскую окраску.

Генерал-полковник Эдуард Воробьев, направленный со специальной миссией в Душанбе, предложил и добился решения: дивизию в Россию не выводить, оружие, раздачи которого требуют различные группировки, не отдавать никому. Силами вновь введенных пяти десантных батальонов были деблокированы военные городки. В обстановке анархии дивизия – единственно реальная сила, в первую очередь, для защиты русского населения, его больше чем 300 тысяч человек.

Двойное подчинение. Тем более меня озадачивает, что министр Козырев поддерживает идею передачи 201-й дивизии в двойное подчинение – наше и таджикское. Ею может распоряжаться и.о. председателя Верховного Совета Акбаршо Искандаров. Он уже отдает распоряжения командиру дивизии Мухридину Ашурову (в будущем Герою России), разрешает пускать в ход оружие. Звоню в Душанбе Искандарову, прошу разъяснений, тот отвечает, что с Ельциным согласовано. Хорошо еще, что речь идет пока о взятии дивизией под охрану наиболее важных объектов в Таджикистане, включая мосты и дороги. По Воробьеву: Россия сохраняет нейтралитет, ни одну из сторон не поддерживает, тем более что в самом таджикском руководстве нет согласия.

Слова – это одно, а на деле, передавая дивизию, втягиваемся в поддержку одной из сторон в конфликте, неминуема жесткая реакция кулябцев и вооружающих их узбеков. Не говоря уже о такой «мелочи», как использование вооруженных сил за рубежом без санкции Верховного Совета Российской Федерации.

Мои сомнения разделяет давний товарищ Андрей Афанасьевич Кокошин, замминистра обороны. Звоню в Среднюю Азию Комплектову, с тем чтобы он прозондировал отношение тамошних руководителей к передаче дивизии в двойное подчинение, и Виктор долго ахает, услышав такое. С Козыревым, однако, разговор на эту тему не получается.

Решаюсь переговорить с главой правительства (официальный его титул был другой), Егором Тимуровичем Гайдаром. С его отцом мы в дружеских отношениях долгое время, и Егора я знал еще школьником. Пытаюсь отговорить его от опасного шага, описываю всяческие последствия типа втягивания в конфликт по афганскому образцу. Он отвечает: поздно, вместе с Козыревым, Грачевым и Ельциным уже приняли решение, Искандаров находится в Москве. Единственное, чего я добиваюсь, упирая на то, что среднеазиатские республики наверняка будут против передачи дивизии, это подписать соглашение с Искандаровым не сейчас, а после намеченной поездки Козырева в страны Средней Азии и Казахстан.

Тем временем приходит сообщение от Комплектова, он успел переговорить с Акаевым, президентом Киргизии. Тот твердо заявил, что ни он, ни Назарбаев, президент Казахстана, не будут поддерживать передачу дивизии Искандарову. Они подозревают, что за ним может стоять ПИВТ, а за этой исламистской партией – Иран. Но это сообщение «не размечено» ни Ельцину, ни Гайдару. (Знакомая игра с невыходом телеграмм из МИДа, решает-то министр.) В итоге соглашение о временном двойном подчинении 201-й дивизии все-таки подписано. На мои слова, что наш Верховный Совет будет возражать, Козырев согласился: да, это аргумент, но он возьмет людей оттуда в свою поездку в Среднюю Азию, и дело будет улажено.

Довод Андрея Владимировича таков: Искандаров с Ашуровым наведут порядок и защитят русскоязычное население. Но оно сразу же попадает под огонь другой стороны. Глава Демократической партии Шодмон Юсуф (Юсупов), обвинив российских военных во вмешательстве во внутренние дела Таджикистана, заявил, что теперь русскоязычное население становится заложником. Это резко увеличивает бегство русских из страны. Людей приходилось вывозить целыми эшелонами, часто под охраной, ремонтируя на ходу отдельные участки железной дороги.

Помощьпришласнеожиданнойстороны:ужеподписанноесИскандаровым соглашение не прошло через ПГУ – Правовое государственное управление при президенте. Те потребовали заключить соглашение о передаче дивизии таджикам лишь при условии его ратификации Верховными Советами обеих стран. Однако таджикский орган неизвестно когда будет созван, а наш не ратифицирует ни под каким видом.

Вдохновленные таким поворотом, настаиваем с Кокошиным на том, чтобы 201-я осуществляла чисто миротворческие функции. Соответствующие указания даются послу Сенкевичу.

Шесть тысяч бойцов 201-й дивизии, набранные на контрактной основе, с честью справились со своими задачами. Если бы не дивизия, жертв в гражданской войне было бы больше. Дивизия не допустила захвата или диверсий на таких объектах, как Нурекская ГЭС, осуществляла в ряде случаев физическое разъединение враждующих сторон, нередко оказываясь под перекрестным огнем, обеспечивала комендантский час и даже убирала трупы с улиц. Командный состав дивизии в тяжелые моменты посредничал между противоборствующими группировками. С гордостью храню памятный знак 201-й дивизии, врученный мне при очередном приезде в Душанбе, равно как и знак отличия «За службу в Таджикистане» от командующего пограничными войсками.

В бытность министром по делам СНГ несколько лет спустя описываемых событий в один из прилетов в Таджикистан я взял с собой жену. Светлана не захотела сидеть все время в охраняемом правительственном квартале, поехала на местное русское кладбище. На удачу, повез ее на своей «Волге» А. Чечулин, который ранее командовал здесь пограничной группой войск. На окраине Душанбе они нарвались на вооруженный заслон «вовчиков» (так именовались в простонародье исламисты) и избежали беды только благодаря хладнокровию Анатолия Терентьевича. Можно сказать, что перед «погранцами», как они себя называли, я в личном долгу.

События в Таджикистане затмила война в Северной Осетии, где ингуши напали на предместье Владикавказа. За день до этого Ельцин сказал мадам Лалумьер из Совета Европы, что ни капли крови не пролилось в межнациональных конфликтах на территории России (за пределами ее границ, в бывших советских республиках, – не в счет). И вот она полилась реками, жестокость неимоверная.

Душераздирающая фотография: идет русская мама, с ней маленькая девочка и впереди мальчик, который несет белый флажок. И что ни говори, борьба за власть, безответственность, политиканство сыграли тяжелейшую роль. Российский парламент весной 1991 г. принял закон о реабилитации репрессированных народов, добавив: «с возвращением земель». Каким образом возвращать земли, заселенные уже другими людьми, не определили. Слишком сильно было желание обогнать союзный парламент, который принял такой же закон, но имел оговорки насчет возврата земель. Тоже соперничество двух парламентов – местного и России. Затем, правда, парламент Российской Федерации принял решение о моратории до 1995 г. на все территориальные переделы, но лодка была уже раскачана. В ходе предвыборной борьбы Ельцин обещал ингушам решить их вопрос до конца 1991 г. А после избрания, естественно, не смог сделать этого.

На фоне трагедии есть, как обычно, трагикомичные моменты: ингуши захватили заложниками трех милиционеров, позже обменяв их на пять автоматов.

Казалось, что идея с 201-й дивизией похоронена, но ничего подобного – вернулись к соглашению, подписанному Гайдаром и Искандаровым, т.е. двойная юрисдикция. Искандаров опять в Москве, ему обещают оружие и поддержку, в каждом кабинете – своя внешняя политика.

В 2012 г. я разговаривал с Акбаршо Искандаровичем, который до сих пор считает, что дивизия могла спасти положение. Он упомянул фразу, произнесенную Ельциным: «Я подарил 201-ю Искандарову». Это человек редкой судьбы: три раза в различных обстоятельствах он был и.о. Председателя Президиума Верховного Совета Таджикистана. Мы поддерживаем с ним дружеский контакт.

В свою очередь Узбекистан вооружает кулябцев. Их лидер грозит, что он «разрежет живот Ашурову и набьет его камнями». Вернувшийся из поездки Козырев рассказал, что Назарбаев в его присутствии многозначительно бросил Каримову: «Ты смотри, Душанбе не возьми, пока мы тут разговариваем». Воздействие на Козырева среднеазиатских президентов сделало то, чего не смогли добиться мы с Кокошиным, – вопрос о двойном подчинении окончательно снят. Сразу отпадают обвинения в пособничестве только одной из сторон. Подразделения 201-й дивизии в Душанбе, Курган-Тюбе и Кулябе нацелены на сугубо миротворческую миссию.

Временами эту функцию брало на себя российское телевидение. Как пишут в своей книге «Республика Таджикистан: история независимости. Год 1991-й (хроника событий)» Давлат Назриев и Игорь Сатторов: «Во время показа “Останкино” телесериала “Богатые тоже плачут” противоборствующие стороны прекращали огонь и шли к телевизору. Возможно, этот фильм многим спас жизнь» (Душанбе, 2002. Т. II. С. 388).

Есть ли позиция по Таджикистану? На заседании глав правительств стран СНГ 13 ноября 1992 г. прохожу своего рода экзамен. Гайдар, повернувшись ко мне всем телом (представляя МИД, я сижу сразу за ним), говорит: «Анатолий Леонидович, у нас ведь нет позиции по Таджикистану?» Отвечаю: «Есть позиция, Егор Тимурович». – «И Вы можете ее назвать?» – «Да, могу», – и стал перечислять те пункты, которые успела наработать наша «таджикская» команда:

– не присоединяться ни к одной из враждующих группировок;

– подталкивать страны СНГ к тому, чтобы ввести в Таджикистан миротворческие силы, лучше, чтобы мы там были не одни;

– попытаться посадить противоборствующие стороны и различные группировки за стол переговоров, лучше всего, созвав Верховный Совет;

– защищать русскоязычное население силами 201-й дивизии, но не больше того, в остальном она должна соблюдать нейтралитет;

– попытаться оказывать гуманитарную помощь, где только можно.

Главное – определить конечной целью наших усилий национальное примирение. Гайдар: «Да, пожалуй, что так». Еще я предложил, исходя из советского опыта, создать при президенте межведомственную группу по Таджикистану во главе с министром иностранных дел.

В начале ноября Козырев еще раз встретился в Алма-Ате с руководителями среднеазиатских республик (кроме Туркмении). Участники этой экстренной встречи обратились к Верховному Совету Таджикистана с настоятельным призывом собрать до 20 ноября внеочередную сессию народных депутатов. Было названо и место ее проведения – Худжанд, наиболее спокойный город республики (точнее, поблизости, в селе Арбоб). Козырев публично заявил в Алма-Ате, что «Россия не может отказаться от многолетних тесных связей с Таджикистаном». Это было принципиально важно на фоне совсем других настроений в стане российских демократов. Из Алма-Аты Козырев вылетел в Душанбе. Оттуда он направился в наиболее горячие точки – Кулябскую и Курган-Тюбинскую области, где встречался не только с руководством областей, но и с полевыми командирами. Андрей, надо отдать ему должное, лез в самое пекло.

Первые шаги. В Худжанде 19 ноября 1992 г. удалось собрать не только Верховный Совет, что многие считали делом невозможным, но и республиканское собрание представителей регионов, и даже привлечь полевых командиров. Это, вообще, рассматривалось как совершенно невероятное.

В результате полумесячной работы были сделаны начальные шаги к национальному согласию. Произошли кадровые перемены: конституционную законность приобрела добровольная на этот раз отставка Р. Набиева (в сентябре в душанбинском аэропорту его силой заставили подписать заявление об уходе), пост президента решили вообще упразднить. Председателем Верховного Совета Таджикистана был избран Эмомали Шарифович Рахмонов, председатель Кулябского облисполкома.

Скажу честно: обстоятельства избрания мне не ясны. По моим данным, Россия в отношении кандидатуры Рахмонова была поставлена перед свершившимся фактом. Судя по всему, узбеки уступили настояниям кулябских полевых командиров, среди которых выделялся жесткий и решительный Сангак Сафаров. Возможно, расчет был на то, что кулябцы выполнят грязную работу, перестреляв не только оппозиционеров, но и друг друга. По крайней мере, так мне рассказывали таджики, бывшие тогда в Худжанде.

Власть впервые в новой истории Таджикистана перешла к кулябскому клану. Ее укрепление станет в дальнейшем для кулябцев центральной задачей.

Верховный Совет единогласно обратился к странам СНГ с просьбой ввести миротворческие силы. Уже 1 декабря было заключено соответствующее соглашение. Миротворцы состояли в основном из российских военнослужащих, но «бренд» был многосторонний, ибо службу несли также небольшие подразделения Казахстана, Узбекистана и Киргизии. Вклад миротворцев был велик: они, в частности, доставили, в том числе в труднодоступные горные районы, сотни тонн гуманитарного груза. Нередко это означало спасение людей от голодной смерти.

Нужно отметить, что в российской «демократической» прессе высказывалось много недовольства из-за того, что в Таджикистане пришла к власти «старая гвардия», бывшая коммунистическая номенклатура. Новому правительству – теперь разделительные линии между ним и оппозицией обозначились окончательно – предрекали короткую жизнь. В период «первоначального накопления демократического капитала» идеология брала верх над здравым смыслом.

Когда русские люди спрашивали Собчака, приезжавшего в Душанбе в октябре 1991 г., нам-то что делать, он в ответ задавал вопрос: вы за коммунистов или за демократов? И призывал принимать участие в политической борьбе на стороне последних. Но уж слишком мало было истинных демократов, таких как Д. Худоназаров. К тому же в людском сознании они нередко ассоциировались с исламистами. Что же до короткой жизни, то Рахмон, бывший Рахмонов, до сих пор (2024!) президент Таджикистана.

Какова была альтернатива в тогдашних обстоятельствах? Продолжение безвластия и хаоса, окончательная криминализация общества, распад страны? Неизвестно, как повели бы себя в этих условиях Афганистан, где к власти шли талибы, и Иран, где господствовали муллы. Появившаяся в Таджикистане власть имела наибольшую легитимность, какой можно было добиться на декабрь 1992 г. Под российско-таджикские отношения стал подводиться международно-правовой базис. В случае внешней угрозы Россия могла бы прийти на помощь на законных основаниях.

С течением времени демократы смягчили идеологический подход, в условиях Таджикистана он не работал. Более спокойные голоса стали раздаваться и в прессе. Выписал тогда для себя следующее высказывание, кажется, из газеты «Сегодня»: «Во многих случаях нам нужна не столько демократизация бывших советских республик, сколько их стабилизация, ведь под ударом постоянно находятся российские военнослужащие. Уподобляться американцам с их манией насаждать повсюду демократию у нас в Средней Азии вряд ли могло получиться».

Что после Худжанда? Другое дело, что в качестве следующего шага напрашивался поиск согласия с оппозицией. Только что закончившаяся сессия Верховного Совета именовалась примирительной. К сожалению, новая власть сделала упор на силовые методы. Был перевооружен, главным образом Узбекистаном, так называемый Народный фронт (НФ), руководимый с сентября 1992-го уже упомянутым Сангаком Сафаровым (из песни слова не выкинешь: бывшим уголовником.). Его костяк составили кулябцы и узбеки, как таджикские, так и из соседней республики. Военными советниками служили узбеки и, приходится признать, россияне; эти последние нанимались на личной основе. Уже в начале декабря – Назарбаев как в воду глядел – вооруженные отряды НФ, наступавшие с севера и с юга, захватили Душанбе. Рахмонов, говорили оппозиционеры, въехал в столицу на узбекском танке.

Есть свидетельства, что в последовавшей расправе пострадали несколько сот памирцев и гармцев, значительную часть которых составила интеллигенция. Горнобадахшанцев убивали, узнавая по говору. Был брошен лозунг: «Победителям можно все!» Гражданская война не утихла, скорее ужесточилась. Бои развернулись к востоку и югу от Душанбе, в некоторых использовалась авиация, по данным российских историков Валентина Бушкова и Дмитрия Микульского, узбекская. Этнические чистки приобрели широкие масштабы, убивали друг друга только из-за принадлежности к различным регионам. Вооруженные бандиты расстреливали безоружных крестьян, насиловали женщин, грабили. Десятки тысяч людей, боевиков, но больше мирных жителей ушли в Афганистан, иногда целыми совхозами. Бежали и в соседний Узбекистан. Летом 1993 г. демократические, а также исламистские партии и движения были запрещены.

Наши постоянные обращения к таджикскому правительству с призывом начать поиски мирного урегулирования результата не давали. Что удалось на том этапе сделать, это подключить ООН. Ее Генеральный секретарь назначил своим специальным представителем по Таджикистану бывшего уругвайского посла в Москве Рамиро Пирис-Бальона.

По-прежнему были сильны настроения насчет того, что нам нечего делать в Таджикистане, что он дорого обходится и самое разумное уйти. «У нас народ голодает, а тут еще их кормить», – такие заявления раздавались в Верховном Совете. Особо подкованные критики, типа Гавриила Попова, ссылались на то, что ушли же французы из Алжира. Я решил покопаться в истории. Оказалось, что, уходя из Алжира, де Голль вывез оттуда свыше миллиона французов и 300 тысяч алжирцев, сотрудничавших с Францией.

Уйти означало бросить на произвол судьбы русскоязычное население, пренебречь уникальными экономическими интересами, оставить оголенной границу. На тысячи километров дальше в Среднюю Азию и в Россию не осталось бы никакой преграды ни для заброски наркотиков, ни для проникновения террористов. Единственную возможность удерживать какие-то рубежи давали внешние границы СССР.

Те, кто выступали за уход из Таджикистана, ссылались, и закономерно, на тяжелый опыт войны в Афганистане. Мы на это отвечали, что афганский синдром позитивен на 90 процентов. Совершенно правильно, что «Афган» оставил аллергию на военное вмешательство. Но вы не сможете защитить свои интересы, если заранее откажетесь от каких бы то ни было форм вооруженной поддержки.

С другой стороны, действительно требовалось следить за тем, чтобы не повторять афганских ошибок, не пытаться взять все в свои руки. Мы исходили из того, что Россия должна помочь таджикам, но не может действовать за них, тем более воевать. На местном руководстве лежит ответственность за то, чтобы навести порядок, договориться о балансе клановых, региональных и политических сил.

В те месяцы мне часто приходилось летать то в Душанбе, то в другие среднеазиатские столицы, то в дальнее зарубежье. Однажды, для точности 22 ноября 1992 г., встретил в самолете владыку Питирима, отвечавшего за внешние дела Русской православной церкви. У нас с ним был давний дружеский контакт. Он спросил, трудно ли мне работать. Ответил полушутя: антихриста много. Питирим замялся, явно решая, продолжать или нет, но все же сказал: на подходе.

12-я погранзастава. Гром грянул в июле 1993 г. Вооруженная оппозиция, выдавленная в Афганистан, постоянно совершала набеги на таджикскую территорию, иногда подолгу удерживая довольно обширные плацдармы. Это вело к беспрерывным стычкам с российскими пограничниками. Охраняли границу именно они в соответствии с соглашением между Россией и Таджикистаном. Шестнадцать тысяч пограничников составляли мощное прикрытие.

Удар, нанесенный 13 июля по 12-й погранзаставе, был из ряда вон выходящий. Огонь шел и со стороны Афганистана, и в спину пограничникам с таджикской территории. Подходы, откуда шла помощь армейцев, заминировали. В результате застава была разгромлена, погибли 25 пограничников из 51.

Собравшись у себя в МИДе, мы, небольшая «таджикская» команда, самокритично признали – в трагедии есть и наша вина. Мы не отследили ситуацию. Одно оправдание: военные не очень-то посвящают в свои дела.

На совещании, созванном по этому случаю премьером, выявилась серьезнейшая неподготовленность и пограничников, и армии. В последнее время фактически непрерывно шли бои, а готовность к боевым действиям, в том числе с точки зрения обеспеченности оружием, оказалась слабая. Не прекращаются препирательства между пограничниками и армейцами 201-й дивизии, Министерство безопасности не может сговориться с Министерством обороны. В погранотрядах явно не хватает людей.

Крепко распалялся Черномырдин, главным образом материл армию; министра П. Грачева. Того не смог застать, он был где-то на свадьбе. Начальник Генерального штаба М. Колесников находился на учениях вне Москвы.

Досталось и МИДу, в том числе и мне, который его там представлял. Хорошо еще, что мы успели подготовить бумагу с предложениями по урегулированию конфликта на таджикско-афганской границе. Там я ее и вручил Виктору Степановичу. Премьер тут же переадресовал ее наверх.

Трагическим событиям на границе было посвящено заседание Совета Безопасности под председательством президента. Завершилось оно указанием Ельцина подготовить указ о мерах по урегулированию конфликта на таджикско-афганской границе, что мы сразу же и сделали, благо основа была готова. Приоритетными назывались мероприятия политического характера. Впервые на таком уровне Россия с полной определенностью заявила, что будет содействовать установлению контактов между нынешним правительством Таджикистана и оппозицией.

Российский президент высказался за безотлагательную встречу с руководителями среднеазиатских государств и Казахстана для активизации их участия в таджикском урегулировании, а также для совместной охраны границ стран СНГ.

Не обошлось без кадровых наказаний: выговор Баранникову, министру безопасности. На следующий день его вообще сняли. Отправили в отставку и первого заместителя командующего пограничными войсками Парахина, который некстати находился в Соединенных Штатах. Когда я разговаривал потом в Душанбе с «погранцами», они выражали недовольство снятием Парахина: это, мол, видимость решительных действий, коней на переправе не меняют, люди теряют уверенность в своих силах. Прозвучало также требование снять три головы в МИДе, а именно: посла в Душанбе, замминистра Кунадзе, а заодно посла в Великобритании Панкина.

Кто вышел сухим из воды, так это Грачев, Паша, как его называл Козырев. Сидел я и восхищался, как он умело вел себя перед Ельциным: то льстил, то возражал, демонстрируя незаурядные способности царедворца, издавна присущие русскому мужику. Именно Грачеву было поручено координировать деятельность военных, а возможно, и политических ведомств. А назавтра он укатил в отпуск. Сначала гром и молнии: «Вы унизили Россию, Вы поставили ее на колени», затем поручение координировать действия ведомств в ситуации, которая не стала легче, а затем отбытие в отпуск.

Когда слово дали МИДу, я попытался объяснить, что главное здесь не таджикско-афганский и не русско-афганский конфликт, а таджикско-таджикский. Вытесненная в Афганистан оппозиция, где у нее вооруженных людей больше, чем в самом Таджикистане, продолжает бороться с правительством, пытаясь привлечь на свою сторону моджахедов. В качестве доказательства привел тот факт, что на границах Афганистана с Узбекистаном и Туркменией и даже на части афгано-таджикской границы спокойно. Стоит отметить, что ряд товарищей, включая Шапошникова, давали другую версию: это все происки США, которые кусают Россию то на Кавказе, то на Украине, то в Средней Азии. Тенденция рассматривать все неприятности как результат подрывной деятельности США была сильна во все времена. Тем самым сбивалась оптика рассмотрения местных событий и снималась ответственность за собственное поведение. Афганцы, говорил я, не всегда лезут на рожон, есть данные, что Ахмад Шах Масуд, сам таджик, запретил полевым командирам поддерживать боевиков. Важно было сделать на этом акцент, поскольку таджикское руководство нередко списывало свои упущения на то, что ему приходится воевать с Афганистаном. На деле же многие банды просто никому не подчинялись.

Президент одобрительно закивал, но тут меня перебил Грачев: «Посол у них там паршивый в Душанбе, надо менять». Я сходу ответил: «Сами будем разбираться, кто как работает и кого снимать». На это последовал выговор от Бориса Николаевича: «В МИДе должны прислушиваться к мнению опытных людей». Он сказал, что три раза давал указание поменять посла в Лондоне, но дело не движется. Я допустил еще одну промашку: «Мне Вы об этом не говорили ни разу». Ельцин скорее удивленный, чем рассерженный: «Как же можно так отвечать президенту?» Из-за перепалки обсуждение, по существу, было свернуто.

Стали решать, кто должен быть представителем президента по урегулированию таджикского конфликта. До заседания я попросил Шапошникова, ответственного секретаря Совета Безопасности, назвать фамилию замминистра Г. Кунадзе. Тот очень меня об этом просил, и Козырев активно его поддерживал. Президент сразу среагировал: «Нет, никакого Кунадзе». Шапошников, разумеется, открестился: это Адамишин предлагает. Ельцин на это раздумчиво: «Сидел-сидел, думал-думал и придумал». Премьер крикнул со своего места: «Гнать этого Кунадзе из МИДа», и президент охотно подхватил: «Да, гнать, гнать…»

Дальше у Ельцина разговор пошел такой: «Что, Адамишин думает отсидеться? Пусть он и будет моим представителем». Сидевший рядом Примаков уже начал меня поздравлять, как вдруг Ельцин поправил сам себя: «При чем тут Адамишин, пусть будет лично министр». После заседания было объявлено, что Козырев назначен специальным представителем президента по таджикскому конфликту. Но на следующий день и он ушел в отпуск (время-то июльское, подходящее), так что лететь на юг мне.

Американцы. На обострение обстановки в Таджикистане среагировал и американский Государственный департамент. Среагировал плохо, и я решил не пропускать недружественный шаг, хотя по тем временам выговаривать американцам было не принято. Американский посол Томас Пикеринг, квалифицированный карьерный дипломат, пришел ко мне по другому вопросу. Обсудив его, я сказал, что хотел бы привлечь его внимание к формулировкам, использованным в документе Государственного департамента США касательно событий на таджикско-афганской границе. Мягко говоря, они не могут не вызывать удивления. В документе, в частности, отмечается: «Военные акции в приграничных районах, осуществляемые как таджикскими повстанцами, которых поддерживают афганские группировки, так и силами СНГ во главе с Россией, не соответствуют принципам Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ)».

Во-первых, бросается в глаза небрежность формулировок. Сил СНГ во главе с Россией не существует. Охрану таджикско-афганской границы на основе договора между Таджикистаном и Россией осуществляют российские пограничники. Во-вторых, что более важно, в американской позиции российские войска и нападающие на них группировки ставятся на одну доску. Это совершенно неприемлемо. В-третьих, не может быть приемлемо и утверждение о том, что действия российских пограничников противоречат принципам СБСЕ. А как быть с законным правом на самооборону в соответствии со статьей 51 Устава ООН? Негативная оценка наших действий поражает в свете поддержки Россией недавней акции США в отношении Ирака (бомбардировка Багдада), откровенно говоря, довольно сомнительной с точки зрения международного права. Тем не менее мы показали понимание озабоченностей американской стороны. Теперь же США говорят нам, что оборонительные, законные действия не укладываются в принципы СБСЕ. А ведь речь идет о гибели 25 российских солдат. Сказал в заключение, что говорю «с листа», у меня нет инструкций делать официальный демарш. Но хотелось бы думать, что упомянутый документ – плод чиновников госдепа, и не отражает точку зрения правительства США.

Т. Пикеринг ответил, что, честно говоря, он не имел возможности изучить этот документ. Очевидно, что в американской позиции находит отражение озабоченность по поводу того, что имевшие место стычки могли бы быть истолкованы как военные действия «через границу». Вместе с тем не ставится под сомнение право на самооборону в пределах национальных границ государств. Он добавил, что имел в виду передать новый документ по событиям на границе между Таджикистаном и Афганистаном, однако после сказанного еще раз посмотрит его. «Я точно проинформирую Вашингтон, и я понимаю Вашу логику».

С самого начала возникновения СНГ американцы взяли линию на выжимание России из бывших союзных республик. Камертон задал госсекретарь США по иностранным делам Дж. Бейкер. В феврале 1992 г. он публично заявил: «Развал СССР дал нам выпадающую раз в столетие возможность продвинуть американские интересы на Восток и по всему миру». В соответствии с этим везде, где могли в странах СНГ, американцы вставляли нам палки в колеса. Любые наши действия, будь то в торгово-экономической или даже культурной областях, расценивались как возобновление империалистической политики, стремление восстановить в новом виде СССР.

Вот как выразился в марте 1994 г. госсекретарь США Уоррен Кристофер: «США не признают за Россией права на любые действия в новых независимых государствах без согласования с ООН или другими международными органами и намерены твердо выступать против попыток принуждения оных со стороны Москвы». Действовали, что называется, из принципа, поскольку в подавляющем числе случаев непосредственные интересы США никак не затрагивались. Часто ставили руководство республик перед выбором: либо Россия, либо Запад. Типичная игра с нулевой суммой. Я говорил западным деятелям: вы нам мешаете строить новые отношения с государствами СНГ. А в свое время никто не мешал Англии или Франции налаживать связи со своими бывшими колониями.

В бытность в Лондоне «схватился» там на одном экономическом семинаре с послом США в Ташкенте. Он грамотно завлекал американских бизнесменов в Узбекистан, но в качестве одного из главных побудительных мотивов говорил о том, что это поможет узбекам не попасть в зависимость от России. США, мол, единственная страна, на которую узбеки могут в этом смысле опереться. Надо признать, что многие деятели в бывших союзных республиках подыгрывали американцам в этих настроениях.

В Среднюю Азию. Готовясь к поездке, обстоятельно поговорил в Министерстве обороны с Кокошиным и начальником Генерального штаба Колесниковым. У нас общая уверенность – линию ведем правильную. Нельзя уходить из Таджикистана, пока там такая неустойчивая обстановка. Хотя бы потому, что не можем бросить десятки тысяч русских людей.

Стала нас поддерживать и пресса. Влиятельная тогда газета «Сегодня» в июле 1993 г. написала: «Российскую дипломатию в Средней Азии часто упрекали в неопределенности. Однако, как показали недавние события на таджикско-афганской границе, Россия четко определила свои задачи в этом регионе, определила «зону влияния», где намерена защищать свои интересы, опираясь не только на политические и экономические, но и на военные и прочие средства воздействия».

В тоже время надо готовить возможный уход, ибо полных гарантий, что нам удастся удержаться, нет. У России может не оказаться другого выхода, как забрать людей, хотя это будет невероятно тяжело, и уходить. Об этом мы предупреждали публично. Требуется сделать все возможное, чтобы правительство Рахмонова (Колесников добавил в его адрес несколько бранных слов) нашло общий язык с вооруженной оппозицией. В перспективе речь должна пойти о дележе власти, ибо при нынешнем соотношении сил только это сможет обеспечить политическую стабильность.

Согласны мы все трое и в том, что главная причина происходящего – это война таджиков с таджиками. Афганцы лишь используются в качестве наемников, там есть люди, для которых в течение многих лет война является единственным ремеслом. По словам таджикского премьера, они сейчас пытаются перекупить афганских полевых командиров. Мол, вы получаете от оппозиции какие-то деньги, да еще вас могут убить, а мы вам будем просто платить за то, чтобы вы против нас не воевали. Таджикский премьер красочно рассказал, что в течение многих лет советские люди вне зависимости от национальности – русский, узбек или таджик – были для афганцев посланцами Аллаха. На них молились, целовали землю, ибо из СССР шла помощь: хлеб, вода, лекарства. Трудно было придумать большей глупости, чем воевать с этим народом.

Делегацию сформировали межведомственную. В нее были включены представители Минобороны и МЧС, с тем чтобы принять меры к техническому и военному обеспечению охраны границы. Всем главам республик везу послание российского президента. Кроме разъяснения нашей позиции в нем приглашение приехать в Москву на специальную встречу, как и предлагалось в указе Ельцина. Такое послание – важный элемент дипломатической технологии. Оно дает возможность обращаться с просьбой быть принятым первыми лицами для того, чтобы лично вручить им послание российского президента.

Так оно и происходит в течение шестидневного турне в Алма-Ату, Ташкент, Бишкек, Душанбе и Ашхабад, вернее, теперь Ашгабат. Излагаю руководителям республик основные положения российской позиции: предотвратить новый раунд гражданской войны в Таджикистане, который может перерасти в крупномасштабный конфликт; обеспечить безопасность многонационального населения этой страны, вывести ее на путь демократизации и национального примирения и, по возможности, демократических начал; оградить регион СНГ от взрыва экстремизма и насилия, охватившего республику.

Такой подход встречает понимание во всех пяти столицах. Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев предложил, чтобы свой вклад в укрепление границ Таджикистана внесла не только Россия, но и другие страны региона. Конструктивной была и его позиция относительно того, чтобы Россия, Казахстан, Узбекистан и Киргизия вместе и каждая страна в отдельности содействовали налаживанию диалога между правительством в Душанбе и оппозицией. Цель: прекратить конфликт как в самом Таджикистане, так и на его границе с Афганистаном.

Солидарно с Россией высказались президенты Узбекистана и Киргизии. Ислам Каримов после нашего с ним разговора публично заявил, что конфликт на границе никогда не разрешить силовыми методами. Он также за диалог «со здоровыми силами Таджикистана, которые избрали путь строительства демократического общества». С учетом влияния Ташкента на внутриполитическую ситуацию в Таджикистане такие слова дорогого стоят. Но именно слова, дорогой автор, от них до реальностей, включая истинное желание к демократизации, – очень далеко.

Поездку, разумеется, начали с Таджикистана. С Эмомали Рахмоновым 30 июля 1993 г. состоялся длительный и серьезный разговор на базе послания Ельцина. А в нем жесткая позиция Москвы, где выражено сожаление тем, что в Таджикистане не действуют многие демократические законы, принятые ранее, нет гарантий безопасности для возвращающихся из Афганистана беженцев, нет спокойствия у русскоязычного населения. Пора крепко задуматься о гражданском примирении. Россия твердо стоит за переговоры Душанбе с оппозиционными лидерами и командирами вооруженных группировок. В свою очередь, она выполнит все свои обязательства по отношению к Таджикистану, которые вытекают из двусторонних соглашений.

Чтобы как-то закрепить подвижки в настрое главы Таджикистана, сказал на выходе от него представителям прессы, что руководство республики готово искать пути для политического согласия внутри своей страны. Добавил, что сила, военный отпор – не выбор России, это вынужденная оборона.

Не успели, однако, мы уехать из Душанбе, как на официальном уровне журналистам было сказано, что возможность переговоров с оппозицией – «людьми, у которых руки по локоть в крови», – исключается. Обычно осведомленный журналист Виталий Портников подтвердил мне, что свою роль в упорном нежелании начать диалог с оппозицией играют противоречия между худжандским и кулябским кланами. Последние захватывают командные высоты и считают, что продолжение боевых действий играет им на руку. «Для кулябцев война – это жизнь и власть».

Вот почему был так важен консенсус в пользу национального примирения в Таджикистане, который сложился у высших среднеазиатских руководителей – Назарбаева, Каримова, Акаева и даже Ниязова. Трое первых, равно как и Рахмонов, ответили согласием на приглашение российского президента приехать в Москву на специальную встречу, посвященную таджикским делам.

Наша делегация, включая журналистов, облетела на вертолете то, что осталось от 12-й погранзаставы. Не все туда добираются даже из тех, от кого это требуется по чину. Причина подобной сдержанности: в широком ходу «Стингеры». Мне рассказали, что полевые командиры хвастаются накопленными сотнями «Стингеров». Еще раз подчеркну, что впоследствии американцы, вошедшие в Афганистан, должны были «Стингеры» выкупать.

На подлете к границе наш вертолет встретили два вертолета прикрытия, которые почти постоянно выстреливали отвлекающие заряды.

Застава пытается жить, с низко спускающегося вертолета хорошо видны палатки и люди вокруг них. Как говорит замминистра обороны Таджикистана полковник Александр Чубаров, после трагических событий 13 июля 70 солдат и офицеров Московского отряда подали рапорты с просьбой направить их на заставу вместо погибших товарищей. Сама она стала именоваться «Застава двадцати пяти героев».

Мы побывали в Московском погранотряде. Как раз в это время была объявлена тревога, и мне предложили напутствовать молоденьких солдат, уходивших на дело. (Обратил внимание, что среди них немало неславянских лиц.) Начальник заставы говорит мне: «Вот посмотрите, на десять человек один гранатомет, а у нападающих восемь гранатометов на десятерых». Сильно разволновался: что сказать мне, приехавшему на заставу на пару часов и мало чем рискующему, им, идущим в бой. Пытался говорить не штампами. Потом специально выяснил, все ли бойцы Московского погранотряда вернулись живыми, на этот раз все. Обещал выполнить просьбу пограничников – обменять старые деньги, оставшиеся после реформы министра финансов Геращенко. Ребята, месяцами живущие в окопах, не могут потратить свои зарплаты, накапливают их.

Рассказали они мне и о других своих проблемах. Замучили их всякие проверки. О пограничниках распространяют слухи, что вооруженный отряд, переправляясь через границу, тащит с собой «Тойоту», чтобы подкупить начальника заставы на предмет беспрепятственного пропуска наркотиков. Отсюда многочисленные инспекции. Но сколько можно, говорили мне, проверять на «вшивость» людей, которые постоянно рискуют жизнью.

По уже сложившейся традиции встретились с представителями русской общины в Таджикистане. Она сильно поредела, но все еще довольно многочисленная. Уж они-то точно смотрят на Россию как на единственную спасительницу.

Разбирая недавно свой архив, натолкнулся на пожелтевший от времени телеграфный бланк, датированный 30 июля 1993 г.: «Уважаемый товарищ Адамишин мы русскоязычной народ Таджикистана приветствуем вас на нашей земле мир не без добрых людей пока они есть зпт земля будет вращаться по своей оси и не сдвинется тчк мы поддерживаем вас и ваши начинания по укреплению границ вы оказываете нам безграничную поддержку трудно нам здесь но бросить все и уехать в бездну в такое трагическое время для народа таджиков которые нам стали братьями за столько лет просто не хватает духа помогите сделайте все чтобы не пропал наш цветущий горный край а когда наступит мир мы надеемся вы будете нашим первым гостем за большим дружным дастарханом и большой красивой музыкой по которой мы так соскучились с уважением от русскоязычного населения душанбинки Евгения Ивановна, Татьяна Ивановна, Светлана Николаевна и многие другие».

Саммит в Москве. Перед встречей на высшем уровне произвели своеобразную артподготовку: специальным заявлением российское руководство предупредило власти Афганистана, что оно не исключает упреждающих ударов по местам концентрации боевиков на афганской территории вблизи таджикской границы.

Накануне встречи Верховный Совет России ратифицировал Договор о коллективной безопасности стран – членов СНГ. Это давало еще одну юридическую основу для участия вооруженных сил России в защите таджикско-афганской границы. Договор предусматривал также возможность коллективного военного отпора вторжению боевиков со стороны Афганистана.

На саму встречу 7 августа 1993 г. – первую в таком формате после образования СНГ – удалось собрать все среднеазиатские государства, включая Туркмению. Ее, правда, не на высшем уровне. Как я ни уламывал Сапармурата Ниязова, он приехать в Москву отказался. Тогда предложил ему компромисс (в запасе всегда должен быть альтернативный вариант) – послать наблюдателя. Они за эту идею ухватились, и теперь за столом Ельцина Борис Шихмурадов, заместитель премьера, туркменское место не пустует.

Несколько лет спустя, когда Ниязов бросил Шихмурадова в тюрьму (о нем до сих пор нет никаких известий), россияне не пришли к нему на помощь, хотя он имел российское гражданство. Это был бы упрек и в мой адрес, но тогда меня уже не было на госслужбе.

Впечатлило поведение среднеазиатских лидеров на встрече в Москве. Иные из них рассыпались мелким бесом вокруг величественного Бориса Николаевича, который снисходительно отвечал на заигрывания. Тот же Ислам Абдуганиевич находил все новые варианты польстить Ельцину, «руководителю великой державы, играющей решающую роль в Центральной Азии». Или попроще: «Кажется, Вы и не замечаете, что Вам говорят, даже бывает иногда обидно, а потом вижу, нет, все, что нужно, Вы выхватываете». И Ельцин милостиво: «Да, запоминаю». Или же: «Вы меня научили при тостах прямо смотреть в глаза, глаза не обманут». Да, гордо отвечает наш президент. И при этом хотят, чтобы с ними обращались, как с независимыми государствами, обвиняют Кремль в имперских замашках.

Наверное, потому, что видел все это на близком расстоянии впервые, меня это поразило. Потом-то понял, насколько эффективной была такая манера с точки зрения получения льгот у России[134].

Особенно неприятен был этот контраст по сравнению с той выволочкой, которую мне устроил Каримов в Ташкенте все на те же имперские темы, три часа провели за коньяком. Самое обидное, что не во всем он был неправ. Отвечал ему, не пасуя, или, как выражаются итальянцы, в рифму: все же статус-то представителя президента России. Наивно думал, что и в Душанбе он будет возмущаться по поводу политики Москвы, ничего подобного, здесь он был совсем другим. И что неприятно, прямо на президентской встрече пожаловался на Кунадзе. И как изощренно это подал: «К Вам я, Борис Николаевич, не обращаюсь, Вы ведь под горячую руку можете принять жесткое решение, я поговорю с Андреем Владимировичем». Борис Николаевич сказал: «Пока я тут решаю», и стал давать какие-то указания своему помощнику Илюшину.

Георгия Фридриховича Кунадзе, как и нашего посла в Душанбе (оба – грамотные работники), удалось отстоять: до января 1994 г. он отработал замминистра, занимаясь Афганистаном и Таджикистаном, а затем уехал послом в Южную Корею.

Важнее, разумеется, результаты встречи. Они оправдали ожидания. Шесть государств заявили, что ключевой задачей является политическое урегулирование в Таджикистане, призвав международное сообщество поддержать направленные на это усилия. На Рахмонова навалились все. В какой-то момент Назарбаев сказал ему: «Эмомали, ты же сам воевал, что это за разговоры про “по локти в крови”». В итоге правительство Таджикистана впервые дало обещание начать диалог с оппозицией.

Суммирую итоги встречи, приведя несколько интервью, которые дал по горячим следам:

«Думаю, можно без натяжки сказать, что продемонстрирована высокая степень близости позиций. Прежде всего, собравшиеся в Москве главы государств подтвердили, что они рассматривают таджикско-афганскую границу как общую границу СНГ и будут ее защищать совместно. Уйди мы с этой границы на Пяндже или на Памире, тот ручеек контрабанды и наркотиков, который идет сейчас, может превратиться в поток. Это одна из главных дорог, по которой проникают наркотики не только к нам, но и в Европу, и в США. Многие события, происходящие в этом районе, объясняются наркобизнесом».

«Хорошо бы нам ясно себе представлять, что таджикско-афганская граница – это единственный рубеж, который у нас реально существует. Дальше защищенной границы нет вплоть до Северного Ледовитого океана. Юридическую границу Россия имеет с Казахстаном. Она не оборудована, а ее протяженность 7 тысяч километров. Побывав на таджикской границе, я убедился, что, к сожалению, мы находимся еще на стадии охраны границы, а не ее обороны. Только сейчас в экстренном порядке граница укрепляется».

На вопрос, не было ли у нас контактов с таджикской оппозицией, ответил, что «это прежде всего дело правительства в Душанбе. Мы можем ему помочь. Хотя с обеих сторон есть люди, не заинтересованные в таком диалоге, думаю, что разговор будет все-таки налажен. Гражданская война оставляет очень тяжелые рубцы, зверств и ужасов немало. Но где-то порочный круг мщения надо рвать. Есть все же надежда на нынешнее правительство, которое пришло к власти фактически путем примирения. Ведь в Худжанде были собраны не просто депутаты Верховного Совета, но и полевые командиры. Так что по крайней мере какой-то элемент национального согласия налицо. Российская политика не встала тода на сторону ни одной из воюющих сторон, мы пытаемся посадить их за один стол. И на том этапе это удалось. Значит, национальное примирение возможно».

«Среднеазиатские государства поддерживают контакты с афганцами и иранцами и тем самым имеют выходы на оппозицию. В Ашгабате, например, нет желания направлять войска для совместной защиты границ, но есть стремление принять участие в политическом урегулировании. Туркмены сумели сохранить свою границу в спокойствии. Пока мы в начале сложной и длительной работы, но у меня складывается впечатление, что задача эта решаема».

«Что касается обострения ситуации в Горном Бадахшане, то там перемешались и вопросы наркобизнеса, для которого область служит своеобразной “калиткой”, и вопросы отношений с центральным правительством, и вопросы исторических связей Горного Бадахшана с Россией. Ведь Памир вошел в состав России раньше, чем многие другие среднеазиатские регионы, и смотрит на Россию как на свою защитницу.

Остро стоят вопросы гуманитарной помощи. Если сейчас закроются перевалы, то люди будут обречены на вымирание. Этим правительство и объясняет бои на перевале, через который необходимо провести гуманитарные конвои».

Отмечу, кстати, что именно в Горном Бадахшане мне небо больше всего показалось с овчинку за все время командировок в Таджикистан. Прилетели мы в Хорог благополучно, хотя крылья самолета едва не касались стен узкого ущелья. Сами эти места благословенные, особенно весной. Когда же собрались в обратный путь, оказалось, что наш «Ан» окружила огромная толпа людей, стремившихся уехать из области и ни на какие увещевания не поддававшихся. Несколько часов провели в весьма некомфортном состоянии.

Меня спросили, какова уверенность в том, что мы не окажемся втянутыми в крупноформатные боевые действия, аналогичные Афганской войне. Ответил, что «опасность втянуться в затяжную войну существует реально. И эта та опасность, которую нужно избежать всеми силами. У нас “афганский синдром” очень силен, и поэтому мы как огня боимся, и справедливо боимся повторения. В Афганистане нам действительно делать было нечего, не было там проблем, которые нельзя было решить политическими средствами. Последствия этой авантюры мы расхлебываем до сих пор, в том числе и в таджикском конфликте: в Афганистане сохраняется ряд экстремистских групп, стремящихся взять реванш за ту войну. В Таджикистане же у нас серьезнейшие интересы так же, как и в целом в Средней Азии. Цивилизация пришла сюда с Запада, из России. Даже если сейчас сравнить уровень жизни в Таджикистане и Афганистане – это же бездна. Как можно отдать людей, с которыми у нас исторически много общего, в руки экстремизма, в руки Средневековья? Общность наших народов, заинтересованность друг в друге – это одна из главных причин наших стратегических интересов в регионе. Таджики в своем большинстве не хотят, чтобы Россия ушла отсюда. Кроме того, нельзя оставлять десятки, если не сотни тысяч русскоязычного населения. Мы помним, что их уже объявляли заложниками. Исход русских из Таджикистана продолжается, но опасность физического уничтожения миновала.

Мы вкладывали средства в эти края. Тут редкоземельные металлы, уран, хлопок, значительный экономический потенциал, в котором мы заинтересованы. С какой стати бросаться этим? Я уже не говорю, что наш уход отсюда означал бы очень серьезную дестабилизацию сначала в Таджикистане, затем в Узбекистане, потом в Казахстане и в Киргизстане. Так что надо по крайней мере попробовать защитить наши интересы. Не скажу, что у нас 100-процент-ные шансы на успех, но они есть».

Особо подчеркнул, что «важный элемент политического урегулирования, в котором задействована российская дипломатия, – воздействие на Афганистан, Иран, Пакистан, Саудовскую Аравию, Турцию, США. В целом, понимание находим. Те же американцы, с которыми во время Афганской войны мы были по разные стороны баррикад, сейчас кое в чем нам помогают. Еще один элемент политического урегулирования – интернационализация путей выхода из кризиса через ООН и СБСЕ. Пытаемся использовать эти организации и для оказания гуманитарной помощи».

До переговоров все еще далеко. Но даже «тяжелая артиллерия» в виде московского саммита полный успех не обеспечила. Правительство Таджикистана либо не могло, либо не хотело договариваться с ОТО, Объединенной таджикской оппозицией. Точнее, оно было бы готово говорить только с внутренней оппозицией. Но и здесь Душанбе выдвигал условия: должны быть разоружены отряды, находившиеся в Афганистане, а затем переброшенные через границу под маркой беженцев. Переселенцы и беженцы насчитывались в изможденной гражданской войной стране сотнями тысяч. К чести правительства Республики Таджикистан, оно способствовало возвращению из Афганистана нескольких десятков тысяч человек. Но сил на подавление оппозиции вооруженным путем у него не было. Отсюда – тупик и опасность ползучего втягивания России в боевые действия. Мы уже воевали в Афганистане вместо афганцев, хватит.

Воспользовавшись пребыванием в Москве в октябре 1993 г. таджикских руководителей для переговоров по экономическим вопросам, я в довольно острой форме поставил перед ними вопрос о невыполнении Душанбе своей части договоренности по поискам диалога с оппозицией. Более того, есть ужесточение позиций. На тот раз они смолчали, но затем постоянный представитель Таджикистана в Москве ясно дал мне понять, что правительство находится в таком положении, когда поиск политического решения затруднен. И привел такой довод: «Вы в России относитесь к своей оппозиции не лучше, чем мы к своей».

В таких обстоятельствах задействовали межведомственную комиссию по Таджикистану. В период становления российской внешней политики проблема координации стояла очень остро: каждое ведомство хотело заниматься внешними делами, особенно этим отличалось Министерство обороны, и не все тянули в одну сторону.

Комиссию можно было созывать и в широком, и в узком составах. В конце октября встретились мы на Смоленской площади втроем: МИД, СВР и Минобороны. Пришли к общим выводам: Рахмонов убежден, что при всех обстоятельствах Россия и Узбекистан будут его поддерживать. Он выдвигает к оппозиции требование сложить оружие в качестве предварительного условия для начала разговора. На этой основе никто с ним говорить не будет.

В настоящее время Рахмонов – лучшая из возможных фигур для руководства страной, надо откровенно поговорить с узбеками, пусть прекратят свои попытки сместить его. Они, видимо, считают, что он плохо «отработал» ту поддержку, которую оказал ему Ташкент. Прекрасный, кстати, был найден прием для увековечивания авторитарного правления: да, деспот, но без него хаос. Не раз сработает и в будущем.

Вместе с тем Рахмонова нужно постоянно нацеливать на диалог с оппозицией, внутренней и внешней, и в перспективе на то, чтобы поделиться властью. На повестке дня должны также стоять проблема беженцев, меры по некоторой либерализации режима, прекращение необоснованных арестов интеллигенции, отказ от экстремизма, в первую очередь, в отношении оппозиционеров, находящихся на территории России. В качестве одного из рычагов воздействия рассмотрели даже возможность приостановить военную помощь; решили пока что держать это в уме.

Опять в Душанбе. В итоге потребовалось в очередной раз лететь в Душанбе и говорить с Рахмоновым. Констатировали, что кое-что для стабилизации обстановки правительство сделало. Из Афганистана возвращаются беженцы, налажен контакт с некоторыми полевыми командирами, а также с той частью оппозиции, которая находится в Москве. Однако в том, что касается общенационального примирения, требуются более серьезные шаги, к которым я и подталкивал Эмомали Шарифовича. Он в свою очередь напирал на то, что оппозиция не отказалась от планов вооруженного свержения правительства, и не был неправ. Не помогало делу также то, что внутри таджикского руководства имелись сторонники силовых действий. Не лучшим образом вел себя Узбекистан, время от времени перекрывавший газовые или транспортные магистрали. В итоге кроме обещания всерьез подумать о необходимости диалога я ничего из Душанбе не привез.

Надо признать, что Рахмонов оказался твердым орешком. В декабре 1993 г., не посоветовавшись с нами и зная, что нам это не понравится, он снял Абдумалика Абдуллоджанова с поста премьер-министра. Задним числом нам объяснили, что этого, дескать, требовали узбеки и что премьер не очень хорошо ведет дела. Докладывая вопрос Козыреву, я говорил, что Абдумалик – это не подарок, но и так баланс в правительстве смещен в пользу кулябцев. Нельзя проглатывать подобное пренебрежение нашими рекомендациями. Как раз в этот момент мы должны были выдать Таджикистану (который единственный из всех бывших республик еще оставался в рублевой зоне) наличность. Ее повез в Душанбе Владимир Машиц, руководитель Межгосударственного банка СНГ. С согласия Ельцина Козырев поручил Машицу высказать Рахмонову наши соображения насчет Абдуллоджанова, но это тоже не помогло. В итоге возобладало настроение: ладно, это стерпим, но дальше будем действовать жестче.

Моя «имперская душа» все же страдала, что нашло полное понимание у Примакова. У него намечалась поездка в Ташкент, и решено было этим воспользоваться. Сессию таджикского Верховного Совета, где должны были утвердить снятие премьера, назначили на 24 декабря. Наш план был сессию отложить и тем самым заморозить кадровые вопросы. После беседы с Примаковым Ислам Абдуганиевич дал команду своим людям в Худжанде, и они просто-напросто не приехали на сессию Верховного Совета в Душанбе. Ввиду отсутствия кворума она не состоялась. В эти же дни прошел саммит СНГ в Ашгабате, где Ельцин с Козыревым нелицеприятно переговорили с Рахмоновым. Дело было не только в том, чтобы защитить престиж России. Абдуллоджанов был известен благожелательным отношением к нуждам русскоязычного населения Таджикистана. На какое-то время мы его сохранили.

Но, в общем-то, нам плохо давались нажимные методы. Брежневский восемнадцатилетний период не прошел даром. Власть в республиках привыкла к парадигме: Москва делает вид, что командует, мы делаем вид, что подчиняемся. В то же время всегда можно было свалить на Союзный центр вину за собственные промахи.

Нас обвиняют в имперских привычках, но как раз имперскому управлению мы так и не научились. В тех редких случаях, когда мы проявляли твердость, удавалось удерживать правительство Таджикистана от опрометчивых шагов либо снижать ущерб от них. Так, в августе 1993 г. мы настойчиво – и с успехом – «рекомендовали» Душанбе как можно скорее прекратить операцию в Горном Бадахшане.

Наконец-то. Перелом произошел в феврале 1994 г. Козырев был в Ташкенте с весьма продуктивным визитом, и мы договорились, что вслед за ним слетаю к узбекам и я. Отправились мы в Узбекистан лучше не придумаешь: Андрей Иванович Николаев, командующий пограничными войсками, дал самолет. Узбеки на этот раз проявили полную готовность к сотрудничеству по Таджикистану: пора сажать за один стол таджикское правительство и оппозицию. Надо сказать, что с этого времени узбекское руководство стало активно выступать за политическое урегулирование, оказывая при необходимости воздействие на обе стороны.

Не сошлись мы в том, что касается внутренних таджикских дел. Узбеки выступали за кадровые перестановки, что иногда казалось правильно по существу, ибо клановая борьба могла развалить страну на ряд самостоятельных регионов. Но перемены они хотели сделать нашими руками, на что мы, разумеется, не шли. Свои сомнения я оставил при себе, сказав узбекам, что «вы всё придумали, вы и осуществляйте этот замысел». Они моментально отскочили: мы можем быть только пристяжными, основное должна сделать Россия.

Через несколько дней Ельцин подтвердил в Москве Каримову, что за перемены такого рода должна отвечать местная власть. Она начала действовать правильно. Пусть будет референдум, пускай пройдут выборы, как хотят таджики, пусть выберут того, кого они сами хотят. Плюс ко всему Алимов (МИД) и Самадов, новый премьер, – та связка, на которую мы могли бы сделать ставку, – не хотят досрочных выборов. Боятся, и не без основания, что в ходе подготовки их просто перестреляют. За каждым из кулябцев, пришедших к власти, стоит довольно сильная вооруженная группа, а у этих двоих ничего, кроме собственной интеллигентности.

Отмечу фенологический сюрприз: прилетели мы вечером, можно сказать, в весну, а на следующий день открыл окна гостиницы, за которую, кстати, узбеки дерут, как и за все остальное, втридорога, – идет снег. Шел он долго, и Ташкент, город южный, приобрел необычный и очень симпатичный вид.

Когда я попросил встречу с Каримовым, мне сказали, что накануне отлета в Москву у него времени практически нет, но он приглашает меня в свой самолет лететь вместе. Я поначалу согласился, но потом подумал, что лучше после столь важного разговора с узбеками поговорить с Рахмоновым. Благо самолет Андрея Ивановича был под рукой. Прибыли мы в Душанбе, перелетев через великолепный Гиссарский хребет, который отделяет бывшую Ленинабадскую область от остального Таджикистана и является практически неприступным – перекрой одну дорогу, и всё. Мечта сепаратистов.

В Душанбе нас встречали как родных, в первую очередь Рашид Алимов, с которым сложились отличные отношения. Его сына я потом отвез в Москву, и несколько дней он жил у нас на даче, сдавая экзамены в институт. Теплый и вроде бы даже доверительный разговор состоялся с Рахмоновым. Он изложил свой план, который мне показался вполне подходящим: готовятся два варианта конституции: одна – президентская, другая – парламентская, они выносятся на обсуждение парламента, а потом на референдум. Народ выбирает, какую республику он хочет иметь. По его словам, многие не хотят президентской республики, ибо в прошлом военные действия начинались, как правило, после президентских выборов.

Вскоре он переменил свое мнение, в Таджикистане были восстановлены атрибуты президентской власти. Эмомали Шарифович, повторюсь, по сей день президент.

Очень просился Рахмонов к Ельцину в Москву, поскольку ситуация действительно тяжелейшая, муки в городе осталось на три дня. Кроме того, как мне успели сообщить, пошли постоянные разборки в самом Душанбе, каждый день 10–15 трупов. Положение, которое несколько месяцев назад казалось более-менее стабилизировавшимся, опять выходит из-под контроля. В депеше в Москву я обозначил возможность короткого рабочего визита Рахмонова для встречи с Ельциным, сильно сомневаясь, что получится. Самадов прилетал в Москву специально для встречи с Черномырдиным, так тот его проволынил несколько дней и не принял. Потом и зампремьера отказался от встречи: «Нечего летать, пока не позвали, захотели независимости, так ешьте ее».

На этот раз Рахмонов согласился, наконец, на мою поездку в Тегеран для переговоров с оппозицией. Долго он противился, не лежала у него к этому душа, что вполне объяснимо: неровен час, придется делиться властью. Но в Москве твердо исходили из того, что без такого, безусловно, трудного шага спокойствия в Таджикистане не достичь. Риск возобновления полномасштабной гражданской войны снят не будет. Сегодня-то видно, как дальнейшее развитие Таджикистана вернуло всё на свои места.

Попросил его, чтобы был отменен указ, который объявлял оппозиционеров государственными преступниками, но уж на это он никак не согласился. Я предупредил, что для России этот указ не имеет значения, если переговоры состоятся в Москве, то мы их арестовывать не будем. И еще: могу ли я сказать оппозиции, что Рахмонов лично гарантирует безопасность их приезда в Москву? Он мне такую гарантию дал (она была встречена затем оппозиционерами в Тегеране крайне скептически, нам пришлось принимать свои меры). Под конец Рахмонов устроил еще и дастархан, знаменитый таджикский стол.

В логово оппозиции. Теперь пора в Тегеран, поскольку пришло подтверждение от специального представителя Генсека ООН по таджикскому урегулированию, что нас там ждут лидеры ОТО. Здесь нужно пояснить. Когда этот представитель – Р. Пирис-Бальон обсуждал со мной вопрос о месте будущих переговоров, я почувствовал, что он не будет отстаивать Москву. Мол, этого не хочет оппозиция, она предпочитает Тегеран или Исламабад, в крайнем случае, Женеву. Цеплялся и за то, что в Душанбе согласны проводить переговоры в любом месте. Тогда я предложил такой ход: скажите оппозиции, что я прилечу к ним в Тегеран, как они того всячески добиваются, если они согласятся на Москву как место для переговоров. В сообщении оппозиционеры подтвердили встречу в Тегеране, но прямого согласия на Москву не последовало. Сказал министру, что возможны напрасные хлопоты, Москву они могут не дать. Решили, что все равно лететь надо, инструкция к поездке утверждена президентом.

Тегеран мне с первого взгляда не понравился, со второго – еще больше. Город серый, бетонный, бедный. Не представлял, что Иран продолжает катиться вниз, что десять лет революции – это десять лет обнищания. Из процветающего государства, имевшего золотых запасов на 24 миллиарда долларов, Иран превратился в страну полунищую, с огромным, быстрорастущим населением. Стражи исламской революции обливают соляной кислотой женщин, если они одеты не по форме, врываются в жилые дома, проверяя, нет ли там нарушений законов ислама.

Впервые узнал, что революцию в 1979 г. начали здешние коммунисты в полном соответствии с московскими канонами. Позднее вставал даже вопрос о вводе наших войск в Иран, помешал тот факт, что мы уже влезли в Афганистан. А потом начались конфликты между теми иранцами, кто сделал удачную революцию, и теми, кто приехал из Москвы. И пошло-поехало. Сначала ссоры в своем кругу, потом апеллирование к муллам, которые спокойно все выслушивали, а затем хомейнисты перещелкали их, как цыплят, и сами пришли к власти по их глупым головам.

Все это рассказал мне посол Сергей Михайлович Третьяков, произведший очень хорошее впечатление. Он добавил, что Москва не слушала никого, ни МИД, ни ближних соседей (так мы именовали внешнюю разведку). На Международный отдел ЦК КПСС на Старой площади революционеры выходили напрямую.

Министру иностранных дел Али Акбару Велаяти я старался внушить, что Россия проводит сбалансированную политику, опровергал его утверждения, что мы ориентируемся только на Запад. Нам нужны все азимуты. Иран нам очень важен и как сосед, и как партнер по межрегиональному сотрудничеству. Оно может сделать более сбалансированным и международные отношения. Тем самым давал понять, что региональное сотрудничество и есть тот инструмент, который может сдерживать гегемонию Соединенных Штатов. Конечно, персы говорили о своих обидах: не сделали то, что обещали по Каспию, не советуетесь по Таджикистану и т.д. Заканчивали, однако, как правило, на конструктивной ноте. Из коллекции удачных фраз: в ответ на мои довольно банальные слова «соседей не выбирают» директор департамента МИД Ирана выразился изящно: «Даже если бы у нас был выбор, мы выбрали бы Россию».

В ключевом для нас таджикском вопросе у иранцев произошел некоторый перелом. В первые месяцы смуты в соседнем Таджикистане они были весьма активными: первыми открыли посольство, их дипломатов замечали раздающими деньги таджикам. Тегеран был явно не прочь посадить в Душанбе послушное ему правительство. Возможно, у них это вышло бы, но в дело, хотя и с опозданием, вступила Россия. Не отказываясь окончательно от перетягивания Таджикистана на свою сторону, персы намеревались теперь помочь близким к ним по духу деятелям сохранить влияние в стране. А это оказалось невозможно без достижения модус вивенди с правительством. Тут наши интересы стыковались: и нам, и иранцам необходим был компромисс между таджикской оппозицией и правительством. В отсутствие переговоров маячила вероятность длительного военного противостояния. В этой связи я настойчиво требовал прекращения обучения на территории Ирана части боевиков ОТО.

Первый контакт с оппозицией состоялся в иранском МИДе, встречу открыл Велаяти. До этого он обещал нам следующее: иранцы выступят за Москву как место первой встречи таджикской оппозиции и правительства Душанбе при том понимании, что Тегеран примет у себя вторую такую встречу. Я согласился, нет смысла постоянно держать у себя груз переговоров.

Оппозиционеры пришли вчетвером: два исламистских лидера – Ходжи Акбар Тураджонзода, руководитель группы, и Мухаммад Шариф Химматзода, и два демократа – Отахон Латифи, единственный, кого я знал, ибо он был в свое время корреспондентом «Правды», и Абдунаби Сатторов, доктор филологических наук, в прошлом профессор таджикского университета.

Они показались мне людьми, с которыми можно нормально разговаривать. Слегка, как водится, блефовали. Уверяли, что могли бы свергнуть правительство вооруженным путем, но не делают этого, поскольку гражданская война может уничтожить таджиков как нацию. Тут же добавляли, что ни одна из сторон не может добиться военного превосходства. Даже если одна из них временно выиграет, вторая с этим никогда не смирится.

Главное, мы получили согласие оппозиции начать прямой разговор с правительством в Душанбе. До сих пор они отказывались от этого под высокомерным предлогом, что не хотят разговаривать с теми, кем управляют, а будут говорить напрямую с русскими. Кстати, отвечал я на это так: если бы Россия являлась хозяйкой в Таджикистане, диалог с оппозицией уже шел бы полным ходом.

У нас с Хакимовым была заготовлена одна задумка – перетащить проведение встреч с оппозицией в посольство, на нашу территорию. Помимо всего прочего мы бы избавлялись от излишней иранской опеки: заместитель министра Ваизи на первой встрече сидел вместе с таджиками. Когда дело в иранском МИДе шло к концу, сказал, что мы хотим продолжить разговор, и я приглашаю таджикских представителей в посольство России. К некоторому нашему удивлению, Акбар сразу же ответил: приедем обязательно.

На следующий день мы всё гадали, приедут или нет, тем более, что таджики запаздывали. Потом они объяснили, что иранцы жали на них, чтобы они к нам не ехали. В посольстве мы хорошо их приняли, накормили обедом, показали зал, где проходила Тегеранская конференция 1943 г. Если на встрече в иранском МИДе на наше предложение начать переговоры с представителями таджикского правительства в Москве они ответили уклончиво, то в посольстве они вполне определенно согласились на первый раунд переговоров в российской столице.

С их стороны было сказано немало слов насчет того, что они полностью признают геополитическое значение России, тепло вспоминают о том времени, когда мы жили в одной стране, а Акбар даже упомянул, что его отец воевал за СССР. Была выражена благодарность российскому МИДу за эту встречу в Тегеране, хотя в не меньшей мере благодарить надо было Рахмонова и Каримова.

Фактически сразу же они написали письмо Р. Пирис-Бальону с выражением своего согласия на Москву, а я информировал обо всем Душанбе и Ташкент.

Нужны ли переговоры? Сложности пришли с неожиданной стороны. Порадовался я двум новостям: первая, что, встречаясь с госсекретарем США Кристофером во Владивостоке, Козырев вроде бы откровенно сказал ему, что мы можем быть с американцами либо равноправными партнерами, либо никакими. И вторая, что по дороге домой он заехал в Душанбе, где собрал министров иностранных дел среднеазиатских государств.

Каково же было мое изумление, когда, рассказывая нам в МИДе о своей поездке, он вдруг начал говорить, что политический диалог с оппозицией сейчас не так уж и нужен. Таджики в Душанбе не хотят садиться за переговорный стол, их поддерживают узбеки, вернее, хотят, но позже. Сейчас самое главное – заняться таджикскими внутренними делами, прежде всего экономическими. Было ясно, что настропалили его в Душанбе, где Рахмонов еще раз попробовал увернуться от переговоров.

На удачу нас было на совещании у министра «много», кроме меня, еще А. Панов, Б. Хакимов и А. Облов, и все четверо в различных тональностях Козыреву оппонировали.

Это уж действительно дальше некуда. Столько месяцев добиваться своего, уговаривать, в том числе через узбеков, Рахмонова, сделать, как написала одна газета, невозможное в Тегеране, вытащив оппозицию в Москву, и все для того, чтобы самим отказаться от переговоров. Министр, надо сказать, с нашими аргументами согласился быстро.

Потом началось тоже нелегкое дело. Таджики настроились после разговоров с Козыревым на один сценарий, а тут звоню я и вытаскиваю их на прежний путь. Они твердят: разве Козырев не сказал, что договорились отложить переговоры. С премьером Самадовым я использовал последнюю карту: вы сейчас просите денег, но мы не можем позволить такого положения, при котором Россия одной рукой дает рубли, а другой получает пощечины. Не очень складно по-русски, но понятно.

На следующий день раздается звонок по ВЧ (советская связь работает), на трубке Рахмонов. Ему я, естественно, ни слова не сказал насчет увязки денег с переговорами. Наоборот, соединился по другому телефону с Дубининым, министром финансов и так, чтобы было слышно по ВЧ, попросил его выделить Таджикистану наличность. С Дубининым мы сговорились накануне, что задержим выплату, причем я ему честно сказал: у меня, Сергей Константинович, нет на этот счет разрешения, действую по большевистской сознательности. Дубинин вник в ситуацию и на день-два деньги задержал, хотя уже было распоряжение Черномырдина.

Без такого «сговора», возможно, ничего бы не получилось. В те дни в Таджикистане убили зампремьера Моеншо Назаршоева, горного бадахшанца, который как раз должен был возглавить делегацию в Москву. Рахмонов заявил на митинге, что он не сядет разговаривать за одним столом с убийцами, обвинив в преступлении оппозицию.

Накат против переговоров оказался, вообще, сильный. Приводились доводы, что никого тегеранская оппозиция не представляет, хотя имена тех, с которыми мы разговаривали, были согласованы с таджиками и с узбеками и утверждены в Москве.

Имелся и другой аргумент: Абдулло Нури, верховный лидер исламистов, якобы дезавуировал своих тегеранцев. Спрашиваем, откуда это взялось? Ответ: военные перехватили сообщение. Мы: покажите, они: не можем, и перехват так и не был представлен. На поверку выясняется, что заявлений такого рода со стороны Нури нет, все наоборот, он поддерживает встречу в Москве.

Но и эти темы я с Рахмоновым затрагивать не стал, упирая больше на то, что переговоры, имеющие целью национальное примирение в Таджикистане, еще больше повысят его авторитет. И услышал такие слова: «Вы самый уважаемый в Таджикистане человек, а для меня, вообще, самый дорогой, и только из уважения к Вам я направляю в Москву делегацию». Восток в полном блеске.

Как на грех, я должен был улетать в Париж на международную конференцию, где было запланировано мое выступление. Дотянул до последнего, опасаясь осечки в таджикских делах. Уже во Франции узнал, что Рахмонов не подвел. Но теперь начали тянуть таджики с той стороны. Это волновало меня меньше: если они сорвут переговоры, то вся ответственность ляжет на них, МИД и о таком варианте предупреждал.

Позже узнал, что Туранджонзода не капризничал. От своих людей в Таджикистане и от иранцев до него доходили сведения, что в Москве его могут убить. Скорее всего, его запугивали, пытаясь в последний момент помешать московским переговорам. Изобретательный Хакимов уговорил министра выдать двум исламским лидерам на короткий срок российские дипломатические паспорта – случай беспрецедентный в нашей практике.

Дело усугубилось также тем, что именно в этот момент наши военные начали предпринимать собственные инициативы по политическому урегулированию, неизвестно, кто их на это уполномочивал. Одновременно было объявлено об учениях миротворческих сил России, Узбекистана и Таджикистана с танками и самолетами, да еще вблизи «Тигровой балки», уникального таджикского заповедника. Правда, после учений Грачев заявил, что решение таджикской проблемы может быть только политическим.

Так что, когда 5 апреля 1994 г. в Москве начались таджикско-таджикские переговоры, это был действительно прорыв. Наблюдатели на них представляли ООН, Россию, Афганистан, Иран, Узбекистан, Казахстан, Киргизию, Пакистан. На начальной церемонии министр Козырев предупредил: «В России не поймут, если одна из сторон покинет переговоры и возьмется за оружие». Это стало камертоном на весь длительный процесс.

Спады и подъемы. Переговоры – их второй раунд состоится, как и договаривались, в Тегеране (июнь того же года), а третий – в Пакистане (сентябрь) – так и пойдут со спадами и подъемами и под аккомпанемент боевых действий. Ни та ни другая сторона, несмотря на декларации, длительное время не отказывалась от силы как решающего средства воздействия на противника. В том числе для того, чтобы усилить свои переговорные позиции. Оппозиция прибегала к террористическим актам даже в отношении наших военнослужащих.

Очередная острая ситуация сложилась в августе 1994 г. В интервью «Интерфаксу» я описал ее следующим образом: «Таджикская оппозиция вновь перешла от политических методов достижения своих целей к военным действиям. Она использует терракты, ведет “засадную войну” и – в ограниченных масштабах – прямые боевые действия. В них принимают участие арабские наемники. (Среди наемников были замечены небезызвестные Хаттаб и Басаев. В 1994 г. их удалили по настоянию Ирана, не желавшего пускать арабов или чеченцев в регион, который он считал своим.) Оппозиция объясняет смену тактики тем, что якобы в Таджикистане не в должной мере осуществляются политические преобразования. Но межтаджикский конфликт не имеет военного решения. Если оппозиция недовольна тем, как проходит политический процесс, ей следует использовать другие рычаги. А они есть. Это и ООН, и западные страны, и Россия, наконец. Но с Москвой оппозиция сейчас почти не разговаривает. Она встала, что называется, на тропу войны. Чувствую себя лично обманутым. В марте текущего года, когда я уговаривал в Тегеране лидеров оппозиции приехать в Москву на первый раунд межтаджикских переговоров, они заявляли, что могли бы свергнуть правительство вооруженным путем, но не делают этого, поскольку гражданская война способна уничтожить таджиков как нацию.

Чтобы избежать второго витка гражданской войны в Таджикистане, необходимо немедленно оформить договоренность между правительством и оппозицией о прекращении огня, пусть даже на временной основе. Власти в этом случае могли бы объявить амнистию, в частности, пойти на освобождение политических заключенных (в Таджикистане их немногим более 20 человек), что, кстати, они уже обещали.

Россия, со своей стороны, будет стремиться ускорить возобновление переговоров между правительством и оппозицией. Российские пограничники, кто бы что ни говорил, тщательно несут охрану таджикско-афганской границы, а это 1400 километров. Наши войска не вмешиваются во внутреннюю борьбу между правительством и оппозицией. Если бы не постоянное воздействие России, то трудно сказать, были бы в Таджикистане новая конституция, президентские выборы и т.д. Это все делается в честном взаимодействии с таджикскими властями и с постоянным акцентом на политическое урегулирование. Только демократические преобразования способны вывести Таджикистан из нынешнего состояния. Все остальное ведет назад – либо в Средневековье, либо в недавнее коммунистическое прошлое. Ни то ни другое уже невозможно. (Это я много на себя взял!) Ни клановость, ни партийная оболочка не могут обеспечить долгосрочного выхода из положения. Таджикское руководство делает довольно заметные шаги на пути внедрения элементов демократии. Так, новая конституция значительно лучше прежней. Да и президентские выборы – вещь нужная. Важно только, чтобы они проходили на альтернативной основе».

ООН. Параллельно провел встречу в Москве с Р. Пирис-Бальоном, пытаясь убедить его как можно скорее поехать в Душанбе. Тот не возражал, но ратовал за то, чтобы отложить президентские и парламентские выборы, намеченные на 25 сентября, поскольку оппозиция считает, что слишком много таджикских беженцев еще не вернулось на места прежнего проживания. Посоветовал ему ставить эти вопросы перед правительством, в том числе от имени оппозиции. Но, прежде всего, необходимо прекратить огонь: каждый конструктивный шаг правительства в условиях продолжения боевых действий может быть расценен как сделанный под давлением. Упрекнул Р. Пирис-Бальона в том, что он уже давно, с января, не был в Душанбе. С оппозицией он встречается, а в столицу не ездит.

Прямо сказал, что в позиции ООН имеется некоторый перекос, который Р. Пирис-Бальон должен исправить. Даже если ООН недовольна действиями правительства, то после свертывания переговорного процесса останется очень мало шансов на достижение каких-то политических результатов.

То, что с самого начала к таджикскому урегулированию мы смогли привлечь Организацию Объединенных Наций, стало большим плюсом. Это придало особый характер всему процессу. И Генсек ООН Бутрос Гали, и его представитель в Таджикистане Пирис-Бальон симпатизировали больше оппозиции, чем «прокоммунистическому правительству», хотя коммунистического в нем точно ничего не было. На этот дисбаланс мы не стеснялись обращать внимание и в закрытых беседах, и публично. Но, в целом, ООН и ее военные наблюдатели – мы долго пытались их привлечь, и это удалось сделать в октябре 1994 г. – сыграли, безусловно, положительную роль.

Когда встречаемся – все реже! – мы, бойцы тогдашней команды, вспоминаем, в каких условиях приходилось работать. И чаще бывало труднее не на таджикском фронте, а на своем, внутреннем. В первые месяцы демократической России никому не было дела до Таджикистана. Дальше пошла чехарда, когда каждый был не прочь тащить в свою сторону. Многие демократы вообще призывали не тратить силы и бросить Таджикистан.

Иногда закрадывалось в наши души сомнение: почему так трудно договориться о решительном воздействии на таджикские власти с целью прекратить их внутренние разборки? Ими они занимались порой охотнее, чем боями с оппозицией. Не потому ли, что на этой грызне греют руки представители некоторых наших структур? Презренный металл, в местных условиях – в виде наркотиков, бывал, к сожалению, в чести, приводя к кровопролитию. Чаще, однако, речь шла о нехватке культуры межведомственного сотрудничества.

Скажем, на одном из межминистерских комитетов обсуждаем очередное обострение в Таджикистане. Решаем, что нужен серьезный разговор с Рахмоновым на хорошем уровне с нашей стороны. На этот раз выбор пал на одного из самых уважаемых наших коллег (не называю его имени, чтобы не поминать старого). Он слетал с посланием Ельцина в Ташкент и Душанбе, поговорил с руководителями, но по приезде никому ничего не рассказал. Мол, написал бумагу Борису Николаевичу, причем в единственном экземпляре. Там она и застряла. Потом выясняется, что гонец обещал Каримову и Рахмонову, что их примет в Москве Ельцин. А им – от ворот поворот. В итоге поездка принесла мало пользы.

А как трудно было уговорить Черномырдина и его заместителей встретиться с таджикскими руководителями! Много наслышишься крепких русских выражений, прежде чем дадут согласие. В мае 1994 г. таджикские министры экономики и финансов, а также председатель Центрального банка около месяца провели в Москве, дожидаясь, пока их примут наши финансисты. По прошествии лет все это кажется шероховатостями. Незабываемой и волнующей остается в памяти таджикская эпопея.

Некоторые выводы. Общая для всего постсоветского пространства борьба за власть, за раздел и передел собственности сплела в Таджикистане в один клубок социально-экономические, кланово-родственные, региональные и религиозные противоречия. Их конгломерат принял причудливые формы современных политических движений. Здесь не подходило прямолинейное деление на демократов и бывших коммунистов с безусловной поддержкой первых и априори отметанием вторых, что превалировало в первоначальном отношении к таджикским событиям.

Значение религиозного фактора, возможно, преувеличивалось, порой он использовался соседним Узбекистаном как жупел. Отвечая как-то на вопрос корреспондента «Московских новостей» А. Пушкова насчет исламского экстремизма в Таджикистане, я сказал, что оппозиция в большей степени использует исламский фактор, чем исламский фактор использует оппозицию. Какое-то время Ташкент не проявлял активности в деле национального примирения в Таджикистане, уповая больше на силу[135]. Но ближе к середине 1993 г., Московской встрече, президент Узбекистана Ислам Каримов изменил позицию и внес существенный вклад в достижение договоренностей между Душанбе и оппозицией. Сначала Каримов активно помог силам, громившим оппозицию, затем стал призывать к переговорам с ней. Это был, безусловно, мудрый ход: конфликт, нестабильность могли перекинуться и на Узбекистан.

Реальной угрозой исламский фундаментализм стал позднее, не в последнюю очередь в силу жестких методов правления в среднеазиатских странах. Тем не менее, если бы мы продолжили поддерживать коалицию ДПТ и ПИВТ (это им хотели передать 201-ю дивизию), то с учетом слабости первых и более организованной силы вторых могли бы сыграть на руку тем в Таджикистане, кто втайне вынашивал идеи исламистского государства. На это были нацелены усилия ряда стран Ближнего Востока, международных мусульманских организаций.

В те времена бывшие советские республики сравнивали с чемоданом без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. Россия не бросила. Уйди мы из Таджикистана, кто заполнил бы вакуум? Не получилось бы так, что исламский экстремизм раскачал бы, пользуясь выражением Назарбаева, одну бывшую союзную республику за другой? Уйди мы из Средней Азии, не превратилась бы она в котел, постоянно клокочущий у наших границ? Стратегическое решение российского руководства – не уходить из Таджикистана – оказалось совершенно правильным. Таджикистан остался на российской орбите, и решилось это в 1992–1994 гг.

В то же время мы не сделали из этой страны свой протекторат, хотя не раз высказывалась просьба об опеке со стороны России и даже о вхождении в ее состав.

Активно поддерживая правительство Таджикистана, мы одновременно весь наш вес бросали на достижение примирения между таджиками, сдерживали, как могли, воинственные настроения и правительства, и оппозиции. Куда было воевать дальше? Жертвы, прежде всего среди мирного населения: таджиков, узбеков, русских, оказались огромными. Позже были названы цифры: погибли более 60 тысяч человек, пропали без вести 100 тысяч, 55 тысяч детей остались сиротами. Беженцы и вынужденные переселенцы насчитывались сотнями тысяч. Люди мучились не только от войны, но и от голода, болезней, стихийных бедствий.

В Таджикистане практически не осталось семьи, которая не пострадала бы в результате боевых действий. Промышленность была парализована, сельское хозяйство разрушено. Материальный ущерб от войны оказался сопоставим с национальным доходом республики за 15 лет. Из всех конфликтов, разгоревшихся на постсоветском пространстве после «бескровного» упразднения СССР, таджикский стал наиболее разрушительным.

Посадила таджиков за стол переговоров Россия, это можно сказать с полной определенностью. Она же удерживала их за переговорным столом, когда возникал очередной тупик. Вместе с тем мы всегда исходили из того, что не можем достичь договоренности за таджиков. В условиях тяжелейшей кровавой встряски, в атмосфере взаимной ненависти и продолжающихся вооруженных столкновений мирный процесс не мог не быть долгим. Он занял три с половиной года. За это время я успел съездить послом в Лондон и вернуться.

Готовность договариваться появилась тогда, когда враждующие стороны пришли к осознанию, что военным путем ни одна из них своих целей не достигнет. Надо искать политическое решение. Как это было похоже на конфликт в Анголе и Намибии в 1986–1988 гг., и как полученный там опыт помог в Таджикистане.

Двадцать седьмого июня 1997 г. в Москве, там, где начались переговоры, Эмомали Рахмонов и лидер ОТО Саид Абдулло Нури подписали Общее соглашение об установлении мира и национального согласия в Таджикистане. За время, пока шли переговоры, они неоднократно встречались между собой, и это были, конечно, решающие встречи. Россия – один из международных гарантов этого соглашения.

Правительство Рахмонова поделилось властью, отдав оппозиции 30 процентов властных полномочий на разных уровнях, от правительственного до местного. Тем самым был опровергнут известный тезис Киссинджера, согласно которому властью никто никогда не делится. Таджикистан оказался единственным среднеазиатским государством, где исламисты были допущены в правительство. Несколько тысяч боевиков нашли место в гражданской жизни, огромное число беженцев репатриировано.

Практически из того, что Рахмонов отдал, Рахмон, как теперь именуется таджикский президент, отыграл назад. Обещания провести демократические реформы он не выполнил. После подписания соглашения была объявлена амнистия, но сторонники оппозиции стали подвергаться преследованиям. Многие были арестованы, убиты или вынуждены покинуть страну.

Мирное соглашение, подписанное в 1997 г. в Москве, открывало перспективу преодоления кланово-региональных противоречий в таджикском обществе на путях его постепенной демократизации. Руководство страны предпочло другую политику, жестко авторитарную. В ней причина нынешних таджикских проблем. Рано или поздно их придется решать, по сути дела, повторно.

Партия Исламского возрождения существует до сих пор, это единственная в Центральной Азии легальная партия, которая открыто декларирует приверженность идеям ислама. На последних выборах она получила 7 процентов голосов. Все в прошедшем времени, партия жестко подавлена и разогнана. придет время, когда деятельность партий наполнится реальным содержанием.

Есть законная гордость за то, что Россия добилась в 1992–1994 гг. основных целей, которые ставила перед собой. Если вспомнить перечень, предложенный Гайдару, то он оказался полностью выполненным. Причем добились этого почти исключительно мирными средствами, хотя обе стороны пытались втянуть Россию в свою борьбу. Было бы прегрешением против истины утверждать, что российские солдаты ни разу не были вовлечены в межтаджикские столкновения. Но они главным образом давали отпор в случае вооруженного на них нападения. За таджиков мы не воевали, потери понесли сравнительно небольшие, около ста военнослужащих 201-й дивизии, такую цифру назвали ее ветераны. Потери пограничников в ходе конфликта составили более ста человек. Они охраняли границу до 2005 г.

Есть, правда, и другая точка зрения: «За Народным фронтом, победившим в гражданской войне, стоит русский солдат». Так и сегодня утверждает Дододжон Атовуллоев, таджикский журналист, находящийся в оппозиции к Рахмону. Один из наших исследователей отмечает, что военные симпатизировали «юрчикам» (в противоположность «вовчикам», т.е. исламистам), среди них было больше прежних, привычных лиц. Само слово «юрчик» происходит якобы от имени Юрия Владимировича Андропова.

Главная заслуга России состоит в прекращении гражданской войны в Таджикистане, реально угрожавшей самому его существованию. Ни один другой вооруженный конфликт, возникший на постсоветском пространстве, не был урегулирован так, чтобы удовлетворить по крайней мере на какое-то время обе стороны. Затем Рахмон решительно взял верх, и дело закончилось еще более жестокой, чем раньше, диктатурой.

И снова Афганистан. Ельцинская команда, возможно, в пику Горбачеву была настроена против сотрудничества с Наджибуллой. Еще в августе 1990 г., набирая очки в общественном мнении, Ельцин публично высказался за прекращение помощи Афганистану. Придя к власти, он так и поступил.

Сделано это было некрасиво. В декабре 1991 г., уже после Беловежской Пущи, госсекретарь США Джеймс Бейкер посетил Москву и еще несколько столиц бывших союзных республик с миссией, которую можно назвать контрольно-инспекционной. В беседе с Ельциным он потребовал прекратить поддержку Афганистану, а также Кубе, иначе не будет американской помощи России. Тот ответил: я скажу Горбачеву, и он все сделает. Горбачев, еще президент СССР, но фактически уже без власти, по определению не мог выполнить «указания» Ельцина. Характерно, что напрямую к Горбачеву Бейкер не обратился.

С 1 января 1992 г. Россия прекратила поставки не только оружия, но и топлива, т.е. того, в чем больше всего нуждалась армия дружественного нам правительства в Кабуле. Оставшись один на один с моджахедами, режим Наджибуллы, продержавшийся три года, рухнул, а сам он был зверски казнен.

За этими трагическими событиями я следил уже из Лондона и сделал для себя вывод, что талибы пришли к власти вследствие также если не попустительства, то безразличия американцев. Не просчитали они, какую угрозу для них представит фундаменталистский режим, ухитрились повторить в Афганистане все наши ошибки.

Интересно, что, прикидывая, как им лучше уйти из Афганистана, американцы изучали наш опыт. Эксперты США сошлись на том, что «советы» правильно сделали, оказав военную помощь тому правительству, которое они оставили, уходя, и неправильно, прекратив ее. Во втором случае американцам следовало бы признаться в своей грубой ошибке: они-то и настаивали на прекращении нашей помощи. Сами они собираются сохранить в Афганистане значительное военное присутствие. Мы, как известно, осуществили в 1989 г. полный вывод войск за исключением тридцати военных советников.

Почему Наджибулле удалось так долго продержаться после нашего ухода? Начать с того, что это была незаурядная личность: и как человек, и как политик. Мы, наконец, сделали правильный выбор. Он развернул активные действия по стабилизации обстановки под лозунгом национального примирения. Было грамотно использовано нежелание многих афганцев воевать, после того как была достигнута главная цель – уход русских. Тем более что было неясно, на сторону кого из противников Наджибуллы переходить. Моджахеды, когда исчез общий враг, «шурави», раскололись на несколько группировок. Каждая из них претендовала на власть в Кабуле. Армия Наджибуллы справлялась с разрозненными наскоками моджахедов. Помогло ему и то, что американцы после нашего ухода быстро потеряли интерес к Афганистану. Их примеру последовала Саудовская Аравия. Пакистан, почувствовав себя брошенным, подключился к поискам урегулирования. На определенном этапе этим занялась и Организация Объединенных Наций. Все пошло прахом после крутого поворота в российской политике, после того как (цитирую американского автора) «новый русский лидер Борис Н. Ельцин услышал призывы США и других западных держав прекратить помощь коммунистическому руководству Афганистана»[136]. Хотя и небольшая по объему, она была для Наджибуллы незаменимой.

Желание не иметь ничего общего с Афганистаном после окончания многолетней войны психологически понять можно. Но с точки зрения политики оно оказалось ошибочным. Очень скоро Афганистан напомнил о себе. Сначала гражданской войной в Таджикистане, затем победой талибов в Кабуле в 1996 г. Вычитал у англичан (Экономист. 23 ноября 1996 г.): «А. Лебедь, будучи короткое время секретарем Совета Безопасности, настойчиво добивался, чтобы Россия поддержала сопротивление на севере Афганистана новому правительству талибов в Кабуле, но его пересилил бывший главный разведчик Евгений Примаков, ставший министром иностранных дел». Страна превратилась в плацдарм воинственного ислама. Если верить американцам, это сделало возможным нападение на американские города 11 сентября 2001 г.

Талибы активно действовали и вне Афганистана. В Узбекистане и Таджикистане они разжигали исламистские движения. Угроза становилась очевидной. Не менее неприятной была для России поддержка чеченцев, воевавших против федеральных сил. На афганской земле возникли их боевые лагеря.

К счастью, нам не пришлось вновь входить в Афганистан. За нас это сделали американцы. Но мы помогали оружием «Северному альянсу», воевавшему против талибов. Афганистан и сегодня требует пристального внимания, как из-за потока наркотиков афганского производства[137], так и из-за эвакуации сил НАТО. Думаю, что и на этом этапе взаимодействие с США будет для нас полезным, хотя трудно загадывать, реально ли оно.

Очерк пятнадцатый

Мидовские будни

Возвращаюсь в 1992 г., а именно 27 октября, когда президент выступил у нас на коллегии. Скорее это был разнос, чем поощрение, хотя произносились подобающие слова и по второй части. Самое тяжелое обвинение: МИД поддержал ГКЧП в августе прошлого года. Козырев, надо ему отдать должное, прошептал: все-таки не весь МИД. Потом в разговоре со мной пожаловался: «Не понимают, каких мне сил стоило не дать разогнать министерство, Бессмертных (министр) подставился сильно, да еще подвел Квицинского (своего первого зама). Неблаговидную позицию заняли свыше сорока посольств. На президента до сих пор наседают всякие экстремисты».

Ельцин в ярких выражениях говорил о необходимости для России иметь свое лицо, ее нельзя держать в прихожей. Она не должна сносить унижения и оскорбления, а в этом повинен и МИД. Россия приобрела репутацию страны, говорящей только «да». Мысленно я ему аплодировал, хотя и подозревал, что много тут было на публику.

Конечно, Ельцин сильно прошелся по Верховному Совету, обвинив его в том, что он ни в чем не идет ему навстречу, а распустить его по действующей и, как он выразился, «вышедшей из строя» Конституции не может. Б.Н. совершенно прав, в ней было немало нечетких формулировок, допускавших различную интерпретацию, и необоснованно широкие полномочия съезду народных депутатов. Ельцин требовал от Бурбулиса, который сопровождал его на коллегию (видимо, МИД в его епархии), принять действенные меры по роспуску недавно образованного Фронта национального спасения. Все это говорилось при большом количестве журналистов. После того как они и телевизионщики ушли, Ельцин сказал, наконец, хорошие слова о МИДе. Он счел необходимым подчеркнуть, что не будет менять ни Гайдара, ни Козырева, но дважды сказал «севодни», как он это произносит.

Потом походил немного по кабинетам десятого этажа, спустился в столовую при почти полном равнодушии присутствовавших. Не часто в мидовской столовке оказывается президент, но только единицы обратили на это внимание. Затем, как булгаковский Воланд, умчался по заснеженным раньше времени улицам Москвы.

Козырев пригласил к себе замов. В задней комнатке, куда при Громыко вход был заказан, выпили по рюмочке коньяка, поздравляя друг друга с удачным завершением и с тем, что Козырев подтвержден в должности.

Скажу в порядке саморекламы: когда Ельцин упомянул о том, что нужно и западным странам делать замечания, если они плохо ведут себя в отношении России, Козырев вдруг сказал: «Как сделаешь замечание Италии, Адамишин посол там?» (Наверное, таким образом он хотел довести до Ельцина свою задумку о «двух шляпах».) На что президент, помедлив, ответил: «Адамишин проводил в Италии умную политику». И начал расхваливать итальянцев, какие они передовые в экономических отношениях с нами.

Вечером того же дня состоялся долгий разговор сАндреем Владимировичем, вернее, его монолог. Чувствуется, что нелегко ему даются перегрузки, но парень удары держит. Пару раз Ельцин с ним обращался не очень уважительно, хотя и не переходя грань. Козырев в довольно тревожных выражениях говорил мне о нынешней правой оппозиции, называл их «мразью», упомянул «законспирированный обком», который всем руководит. Туда возвращаются деньги, вывезенные за рубеж, на них устраиваются все сходки и создаются полувоенные формирования. Тревога чувствовалась и у Ельцина. На коллегии он выразился так: «Правые кричат: вас на виселицу, мы молчим, и те еще больше наглеют».

Пытался я втолковать одну из идей, привезенных из Рима: создать отдельное министерство по Содружеству Независимых Государств, бывшим советским республикам. Козырев ответил, что не получается по трем причинам: во-первых, внешне будет выглядеть как министерство колоний; во-вторых, Верховный Совет, по крайней мере его часть, не хочет выпускать его самого из-под СНГ(«ты развалил Союз, ты и расхлебывай»); и в-третьих, нет человека, которому это можно было бы поручить.

Через несколько лет такое министерство было все-таки создано. Когда я возглавлял его в 1997–1998 гг., убедился в правильности козыревских слов по первому пункту. Главное же, было крайне нерационально положение, когда политические отношения с группой государств вело одно ведомство, а экономические с той же группой государств – другое. В итоге я предложил расформировать «свое» министерство, передав функции МИДу. Распустить-то распустили, но от его обязанностей тогдашний МИД отбоярился. Вести в тот период хозяйственные связи со странами СНГ было делом неблагодарным. Их отдали экономическим ведомствам, что тоже оказалось малопродуктивным. Восстановили отдельное министерство, но через короткое время ликвидировали его вторично, теперь уж навсегда. МИД стал отвечать за весь комплекс отношений с государствами СНГ.

Это к тому, как методом проб и ошибок приходила молодая Россия к правильным решениям.

Первую свою записку президенту я написал по Венгрии, столкнувшись с его импульсивным, как мне тогда показалось, решением. Военные настроили там огромное количество объектов: дома отдыха на Балатоне, квартиры для генералов, четыре аэродрома, причем один – крупнейший в Европе. Теперь уходим и, конечно, не хочется нашим военным все это отдавать. А Ельцин на встрече с венграми сказал: нулевой вариант. Раз сказал, два сказал, а потом еще и письменно подтвердил. Венгры сразу же прибрали все к рукам. Я предложил все же повоевать за наше добро. В данном вопросе МИД и Министерство обороны нашли общий язык, что случалось нечасто, но и это не помогло.

Убедился, что существует порочная практика, когда бумаги подсовывают непосредственно президенту. Тот порой подписывает с ходу, и решения выходят неподходящие. Каждый, кому не лень, делает внешнюю политику. А если дело выходит боком, еще спрашивают: где был МИД? Отчитываться публично приходится нам.

Наиболее интересные задачки задаются по вечерам и, как правило, в отсутствие Козырева. Позвонили из фонда Горбачева, просят помочь Михаилу Сергеевичу вылететь в Берлин на празднование годовщины слома стены и присвоение ему звания Почетного гражданина города. Насчет торможения зарубежных поездок Горбачева – все знали, откуда оно исходит – мне пришлось выслушивать упреки еще в Риме от премьера Джулиано Амато. На этот раз Консульскому департаменту МИДа никто не запрещал выдать паспорта, но там предусмотрительно ждут сигнала. Звоню Генеральному прокурору Степанкову, тот говорит: «Никаких правовых причин для запрета нет». Он связывается с председателем Конституционного суда и перезванивает: «У Зорькина нет ни проблем, ни запретов в отношении Горбачева». Даю указание «консулам» выдать паспорт. С большим удовольствием сообщил об этом Михаилу Сергеевичу.

Отмечу, что Горбачев, какую бы обиду ни таил на Ельцина, за рубежом постоянно подчеркивал необходимость поддержки Западом Содружества Независимых Государств и особенно России.

Сподобился увидеть в застекленном зале Внуково-2 весь синклит: Ельцина и Козырева провожали в Англию Хасбулатов, Руцкой, Гайдар, Шохин, Шумейко, Грачев, Баранников, Ерин, Авен. Толпа, конечно, посимпатичнее той, что была в старые времена. Но, с другой стороны, и особой разницы нет. Подумалось: стоило ли разваливать Союз, чтобы пришла к власти номенклатура ненамного лучше прежней.

Был еще Скоков, секретарь Совета Безопасности, с которым я должен установить контакт. Как человек дисциплинированный, тут же к нему обратился, рассказав, что думаю предложить Козыреву по одному конкретному вопросу. Нарвался на указания: «Ничего не предлагайте, дайте ему картину, и пусть сам решает». Я слегка огрызнулся, но он, хоть и сбавил тон: «Вы человек авторитетный, но еще не совсем разбираетесь в том, что тут происходит», по-прежнему посоветовал не давать рекомендаций ни президенту, ни министру. Довольно определенно намекнул на необходимость, прежде всего, брать в расчет политику внутреннюю. В общем, я и сам почувствовал, что международная акция оценивается, в первую очередь, с точки зрения того, усиливает ли она или ослабляет ту или иную группировку внутри.

На 75-ю годовщину Великой революции съездил на охоту в Калужскую область. Очень неплохое хозяйство «Озерное» держится стараниями директора Станислава Валентиновича Рыбакова. Жена его тоже деловая женщина. Цены по сравнению с советским периодом зашкаливают – переночевать в гостинице стоит тысячу (тогдашних!) рублей с человека. Мы, правда, на ночь остаться не могли. Поспрашивал о том, как идут дела. Он отвечал: «Полный беспредел, никому ни до чего нет дела, все валится, режут племенной скот, кастрируют хряков и сдают их на мясо, а они обеспечивали высокопродуктивную породу. Куда мы только ни писали, к кому только ни обращались, вплоть до Руцкого, все бесполезно. Плюс к этому колхозы не работают, делят землю».

Какие хоромы построил сукин сын Полянский (бывший член советского руководства) под видом «охотничьих домиков»! Вот куда шли деньги, сколько такого было настроено на Руси. Да и за ее пределами – вспомним о Венгрии или ГДР. А теперь, как у большевиков в 1917-м, – грабь награбленное. Директору говорят: трудовой человек имеет право после рабочего дня пойти в угодья. Чуть напьются, стреляют все, что попадется под руку, гоняют на «уазиках» и «нивах» по полям за оленями и лосями.

Припомнился разговор у старого друга Игоря Михайловича Макарова, ученого секретаря Академии наук, с академиком Рагматулиным. Люди в Татарстане, по его словам, уже смирились с тем, что он станет независимым государством. Будет сам собирать налоги, сам хозяйничать, отдавая России только то, что уж никак нельзя не отдать. Будет иметь свои внутренние войска и свою милицию. Русские, которые там живут, а их почти половина населения, вроде тоже не против такой перспективы. Россия пропадает, спасайся, кто может, создавай свое государство.

Не оправдались либо оправдались в малой степени эти трагические прогнозы, а тогда они были сильно распространены. Но прерогатив и прав с легкой руки Ельцина регионы набрали с перебором.

Дела Содружества. Тринадцатого ноября 1992 г. встреча представителей СНГ – волнующая манифестация. Прежняя республиканская номенклатура стала независимой, некоторые деятели очень толковые. Но многое все-таки делается приблизительно.

На совещании министров иностранных дел (представляю там МИД) обсуждается проект основополагающего документа СНГ – Устава. Заметьте, после того как само Содружество уже почти как год создано. Россия вносит формулировку, идущую еще от партийных собраний, – одобрить проект в основном. Зленко, представитель от Украины, предлагает поправку: не одобрить, а принять к сведению. Его сразу же поддерживает туркмен. Но Туркмения, между прочим, находится здесь в качестве наблюдателя, в подготовке участия не принимает и, вообще, считает, что Устав СНГ не нужен. Говорю: «Вы вправе придерживаться своей позиции, но вряд ли имеете право советовать тем, кто хочет иметь Устав». В итоге проходит российская формулировка.

На другой день, теперь уже на совещании премьеров (том, где Гайдар спрашивал меня, есть ли у нас позиция по Таджикистану) украинцы, невзирая на вчерашнее решение, вновь предлагают – не одобрить, а принять к сведению. Украина, мол, тоже имеет свои сомнения, нужен ли Устав. Кебич, представитель Белоруссии, страны, которая выступает за принятие Устава, не разобравшись, в чем дело, брякнул: «Поддерживаю позицию Украины». Но Гайдар, предупрежденный о подобном повороте, ставит вопрос ребром: кто не хочет, не должен мешать остальным. В итоге киргиз предложил формулу – согласиться с основными положениями проекта Устава, что еще крепче, чем одобрить в основном. И эту формулу все одобрили. Устав был подписан в январе 1993 г., причем ни Украина, ни Туркменистан подписей не поставили ни тогда, ни потом. Из этого можно заключить, что Украина являлась членом СНГ де-факто, но не де-юре: из трех основополагающих документов СНГ она подписала только один – беловежский.

Вот чего не ожидал – появились у меня вопросы к Гайдару. И по какой теме? Недвижимость за границей. Все-таки слишком он интеллигентен для этих «независимых волков». От украинских наседаний я отбивался еще в Италии: они хотели заполучить одно из наших зданий в Риме, мы не отдали. А теперь Гайдару звонит Кравчук: «Дай здание в Хельсинки». Он мне: «Надо давать». Я-то знаю, откуда ноги растут. Мне еще в июне в Риме министр экономики Нечаев рассказал, что Ельцин дал согласие Кравчуку рассмотреть вопрос о передаче Украине части имущества за границей для размещения посольств. Вроде Нечаев и Козырев бились против такого расточительства, но Б.Н. был непоколебим: «Надо жить с друзьями в мире». Замаливает, думаю, грех разрушения Союза.

Еще кому-то потребовалось здание в Вене, опять отдайте, это-де позволит сохранить хорошие отношения с участниками СНГ. Но подачками ты все равно никого не задобришь. Нужно действовать по итальянской пословице: ясные договоренности – долгая дружба. Ведь как получилось: когда разваливали Советский Союз, каждая республика захватила то, чем на этот момент владела, включая самолеты на аэродромах и суда в портах. На Ригу, в частности, было замкнуто две трети нашего рыболовного флота. Украинцы захватили всю союзную собственность, включая правительственные дачи в Крыму, в том числе «горбачевскую» в Форосе. Сейчас они вообще пиратствуют, обрубили все каналы связи между Генштабом и войсками на их территории, чтобы сподручнее было прихватить военное имущество. Вызывающе ведут себя эстонцы, требуют, чтобы наши войска уходили, взяв с собой только красные знамена.

Россия оприходовала собственность за рубежом, почему она должна ее разбазаривать? Цифра, которую назвал Гайдар, повергла в ужас: 40 процентов нашей заграничной собственности можем отдать якобы безболезненно. Собрал в МИДе замов, когда в отсутствие Козырева был «на команде», рассказал о ситуации, предложил без обиняков: саботировать, сколько можем, такие раздачи. Вроде все поддержали.

Через пару недель опять звонит Гайдар: «Ко мне уже три раза обращался Кравчук, просит для Масика, бывшего зампремьера Украины, здание в Хельсинки, он едет туда послом». С какой стати? Только что достигли соглашения с Украиной, где она отказывается от своей доли в активах, ибо не участвует в выплате долгов Советского Союза. Их за всех платит Россия. Соглашение подлежит наполнению, следует определить, сколько авуаров, а сколько долгов. Но это дело не меняет. Договорились с Борисом Николаевичем Пастуховым, замминистра, который отвечает также за хозяйственные дела, российскую собственность отдавать только в аренду. С некоторой опаской внушал эту мысль Козыреву, но он ее поддержал. Недвижимость – это ведь та же валюта, более того, она постоянно растет в цене. Оставалась еще козырная карта в моем рукаве – Верховный Совет. Тамошние экстремисты могли устроить большой шум по поводу зарубежной российской собственности. К счастью, до апелляции к ним дело не дошло.

В конце холодного ноября – две кадровые сенсации. Егор Яковлев президентским указом отстранен от должности руководителя телекомпании «Останкино». Тот самый Яковлев, который так много сделал для прихода к власти демократов, для восхваления Ельцина. Сейчас тем же Ельциным фактически выброшен. А вторая сенсация – ушел в отставку по собственному желанию Полторанин, зампремьера, министр печати и коммуникаций. Это была все-таки одна из боевых фигур в президентской команде. Вскоре подоспела третья сенсация: «ушли», хотя менее драматично, чем Полторанина, самого Бурбулиса. Из госсекретаря он превратился, как сказали бы раньше, в руководителя группы консультантов. Е. Яковлев, Полторанин, Бурбулис – не уступки ли это Хасбулатову и компании? Стараюсь в этих играх не участвовать, да меня и не особенно привлекают.

Одна зарисовка о многообразии нашего времени. Заехал к начальнику Управления кадров аппарата президента, некоему Дмитрию Дмитриевичу Румянцеву, за новым удостоверением. Сидит он в 6-м подъезде прежнего ЦК, в кабинете фотография Ленина. Пришел он сюда вместе с Силаевым из оборонки. Посетовал, что выгнали почти всех людей, которых тот привел с собой. За какие-то десять-пятнадцать минут рассказал мне массу откровенных вещей, типа того, как берут по блату на работу. Если он пытается сопротивляться, сверху присылают официальные письма. Каждый из тамошних руководителей имеет свой штат, которым только он может распоряжаться. Набирают неграмотную, непрофессиональную, наглую публику, единственное утешение, что так же быстро она уходит.

Как на дрожжах, пухнет аппарат администрации президента, было 800 сотрудников, стало две с половиною тысячи. В первое время после путча приходили такие люди, о которых страшно было и подумать, что они находятся рядом с теми, кто решает судьбы России. Попытки вернуться к прежним режимным временам в штыки встречаются знаменитым Правовым государственным управлением. Пытается спасти квалифицированные старые кадры, но их безжалостно выпирают, в первую очередь, людей из бывших отделов ЦК.

Кстати, о кадрах. В бане стадиона «Динамо» (где же еще?) познакомился с Виктором Федоровичем Ериным, министром внутренних дел. Корявый с виду мужичок, но умен, профессионально грамотен и, как мне показалось, решителен. Замысел Хасбулатова, по его словам, ясен – не свалить президента, даже, наоборот, защитить от экстремистов, но урезать еще больше в правах посредством поправок в конституцию. Скажем, наделением Верховного Совета прерогативой утверждать всех министров. Кое-кто из депутатов открыто говорит, что надо свести Ельцина до роли Подгорного, в советские времена чисто номинального главы государства. Как среагирует президент? По Ерину – твердо, «не отдавать же Россию Хасу».

Ерин вводит в практику МВД жесткие методы борьбы с преступностью, но общественность не доверяет милиции.

Верховный Совет в действии. Вроде был достигнут компромисс: Ельцин выносит кандидатуры четырех основных министров на утверждение депутатов, а те, в свою очередь, пропускают председателем правительства Гайдара. (Без согласия ВС президент даже премьера не может назначить.) Бориса Николаевича надули: внесли поправку в Конституцию насчет утверждения Верховным Советом четырех министров: внутренних дел, обороны, безопасности и иностранных дел, а Гайдара поставили на тайное голосование и «забодали», отправив правительство в отставку. Раздраженный Ельцин заявил, что больше не будет работать ни с этим Верховным Советом, ни с этим спикером, т.е. с Хасбулатовым. При всех реверансах президенту Руцкой стал фактически на сторону Верховного Совета. Министр обороны Грачев, прилетевший на съезд на короткое время, сказал, что армия остается нейтральной. Это что, она не будет защищать своего Главнокомандующего? Заменить Гайдара на Черномырдина Ельцину все же пришлось: 14 декабря Виктор Степанович «избран» председателем правительства. Насколько понимаю, это реформы не подвигнет. Егор Гайдар вернулся в правительство в сентябре 1993 г. министром экономики и первым заместителем Председателя Совета Министров. В январе 1994 г. он отказался работать в правительстве, перейдя в оппозицию.

Внутриполитические процессы в России определяет сейчас борьба за власть между Ельциным и Хасбулатовым. Боролся Борис Николаевич с Горбачевым – развалил Союз, борется теперь с Хасом, как называют его между собой, – может расползтись по швам Россия. Обмен ударами идет по-крупному. Хасбулатов в разговоре со шведом Бильдтом вынес сор из избы, допустив тяжелые выпады в адрес президента: менять пора, спасать пора, сам не знает, что делает и т.д. Через президентского пресс-секретаря Костикова ответ был дан тоже в очень резких выражениях. Но в целом Ельцин настроен более примирительно, и это дает ему преимущество.

Наш министр весь во внутриполитической борьбе, внешней политикой занимается мало. В минуту откровенности Козырев сказал мне: рубка идет решающая, могут добраться до президента. Видимо, проверяя себя, изложил мне план, как выручить Ельцина, план ясный и циничный. Для молодого человека, каким он является, понимание политических законов выдающееся. Ключ в том, чтобы скомпрометировать Хасбулатова вплоть до того, чтобы играть на его национальности.

Новый 1993 год принес ясность в моем положении: Сергей Крылов, первым читающий такие бумаги, сообщил, что Ельцин подписал указ о моем освобождении от должности посла в Италии. «Две шляпы» закончились. Появился указ без моего ведома. Два года и семь месяцев только и побыли в Италии.

Борьба за «штатную» внешнюю политику. Сейчас наибольшая опасность для МИДа исходит от Совета национальной безопасности и межведомственной комиссии, которая там создана. Она все более пытается забрать дело в свои руки. Свежий пример: представители СБСЕ спрашивают у меня: вы что, собираетесь вывести батальон миротворческих войск из Южной Осетии? А МИД об этом ничего не знает. Если наверху действительно было принято такое решение, то принято оно без ведома МИДа – раз, без учета того, что Россия не может делать это в одностороннем порядке, – два, и без предупреждения СБСЕ – три. Кто после этого поручит какие-то функции нашим миротворческим силам? Пытаемся вернуть дело на правильные рельсы.

Друг Виктор Посувалюк, зав ближневосточным департаментом, принес проект заявления по Ираку. Полностью ассоциируемся с жесткими действиями США, предпринятыми без консультаций с нами. Я ему говорю: «Ведь сам ты думаешь иначе». Он отвечает: «Таков социальный заказ». – «Хорошо, социальный заказ, но попробуй сделать так, как тебе кажется нужным, а уж потом вычеркнет Козырев или не вычеркнет, это не твоя проблема. Но если ты с самого начала свое не заложишь, то и вычеркивать будет нечего. Почему ты, тысячу лет на этих проблемах сидящий, думаешь, что знаешь меньше, чем кто-то другой?» Пошел, переделал, потом мне говорит: «Если это пройдет, для меня будет поучительно». На этот раз прошло.

Конечно, не бог весть что, и правильно «Известия» назвали это скорее деликатным предупреждением американцам. Но все-таки теперь и министр говорит, что наше взаимодействие с американцами не должно означать полного согласия с формами и приемами их деятельности. Читаю прессу: «Заявление по Ираку принято после ожесточенной борьбы, в ходе которой Андрей Козырев неожиданно выступил против тех, кто хотел бы от России исключительно аплодисментов по поводу каждого шага Запада». Неплохо, хотя и неточно. Важно, что не смолчали. Американцы нам говорят: мы усвоили сигнал по Ираку, будем больше с вами консультироваться. Будут или не будут, но одергивать их надо.

Один из доводов Козырева: не перегибать палку в наших возражениях американцам, ибо они дают нам свободу рук в СНГ. Если бы они от нас требовали каждый раз согласования в Совете Безопасности, то нам было бы не по себе. Но это совсем не так: что-что, а мешают они нам в СНГ постоянно.

Стоило нам чуть-чуть дистанцироваться от наиболее одиозных проявлений американской политики, а их плохо принимает сама Западная Европа, как наша «демократическая» пресса подняла крик: все больше уходит Россия от Америки. Мол, надо было прислушаться к тем предупреждениям, которые в столь экстравагантной форме сделал Козырев на одной из международных конференций. Он прибегнул тогда к мистификации: выступил с официальной трибуны так, как если бы Россия стала проводить антизападную политику.

Но есть и другое мнение. Дмитрий Якушкин, редактор международного отдела «Московских новостей», пишет (начало 1993 г.), что перемены в российской внешней политике начались и, скорее всего, будут продолжаться в течение всего года. «В какую сторону? В сторону здравого смысла, большей независимости в действиях не ради какого-то апломба, а во имя защиты национальных интересов страны, по чему те же дипломаты просто успели соскучиться».

Когда он подходит к факторам, влияющим на такие перемены, он, кроме всего прочего, говорит и о «внутреннем брожении среди дипломатов». И такую фразу приводит: «Чувство неудовлетворенности среди дипломатов собственной ролью, которое накапливалось давно и не находило выхода, сегодня подталкивает внешнеполитический маятник в другую сторону».

Начинаю лучше понимать проамериканский крен министра. На коллегии говорит он такие слова: «Быть партнерами США – это самое важное. Более того, надо быть первыми партнерами США, иначе ничего не останется от статуса великой державы». Но они-то видят нас не первым, а младшим партнером. Еще один довод: мы должны идти в ногу с цивилизованными странами Запада. Но когда ноги того же Запада идут в разные стороны, с кем идти?

Иногда кажется, что безоговорочное следование Козырева за американцами есть позиция последнего демократа, отстаивающего благородные цели. Он один остался непоколебимым революционером, твердо верит, что надо до конца быть вместе с Западом. Остальное приложится. Конечно, тяжело ему молодому, только что сорок два года исполнилось. Плюс еще вернулся Бурбулис, «зубры» им помыкают. Даже Георгий Кунадзе, верный демократ, сетует по поводу Козырева: ничего не обсуждается, делается топорно, и президент не воспитывается.

А как его воспитаешь, если рабочая, заметьте, записка президенту накануне его поездки в Японию пишется таким вот языком: «Надо ехать и разрубать этот узел, затянутый кремлевскими лжецами. Конечно, в мире и со стороны всех порядочных людей у нас это будет однозначно оценено как еще один шаг в ельцинской революции правды».

Очередная утечка информации произошла 28 января 1993 г. Газета «День» опубликовала полную запись беседы Ельцина с Бушем в начале января, когда тот приезжал на подписание Договора СНВ-2. Причем беседы в узком кругу, а в ней президент давал характеристики членам российского правительства. Там была такая фраза: «Вы меня просили оставить Козырева, я пошел вам навстречу». Окончательную запись беседы редактировали в МИДе, и мы эту фразу, разумеется, сняли. У «Дня» она появилась, неясно по чьей вине, но президент надрал уши своей службе безопасности.

Поездка в Томск с премьером – особое дело. Бросился в глаза невысокий уровень управленческого персонала на местах, но потом вспомнил, что видел раньше, во многих отношениях было еще хуже. Черномырдин – крепкий, твердо стоящий на земле руководитель, хорошо знающий тех, с кем он имеет дело (итальянцы сказали бы: знает своих овец), и прекрасно умеющий с ними обращаться. Они ему платят обожанием, хотя те немногие, условно скажем, интеллектуалы, что есть у него в правительстве, премьером не слишком довольны. Он хозяйственник, но с амбициями, не раз говорил: если не мы, то кто вытащит Россию из этой ямы? К нему бы грамотного политэкономиста, был бы очень неплохой тандем. Но окружение Черномырдина, да и он сам называют Егора Тимуровича интеллигентом в качестве отрицательной характеристики. (Возможно, Виктор Степанович копировал Ленина, в свое время беспощадно отмежевавшегося от интеллигенции.)

Интересный разговор состоялся в ходе поездки с Леонидом Борисовичем Гуревичем, одним из основателей Демократической партии России (ДПР), приверженцем Ельцина. Ныне он – председатель подкомитета по внешнеэкономическим связям международного комитета Верховного Совета. Главная его идея: больше всего мешает необольшевизм, стремление к революции, а не к реформаторству. Кроме того, нет сложившихся политических структур, процесс их создания сильно затормозился после того, как была распущена КПСС. Ее надо было не разрушать, а дать возможность разъединиться на отдельные партии, из коих – а) реформистской, б) консервативной, в) неосталинистской – она уже состояла. Логика ДПР была в борьбе с КПСС, и когда эта цель, оправдывавшая средства, была достигнута, врага стали искать в других местах, в том числе среди собственных сторонников. Поэтому так далеко разошлись пути с людьми типа Константинова или Бабурина, которые начинали под знаменами ДПР. Константинов был даже одним из авторов Декларации о суверенитете России. Теперь же он требует, чтобы зачинателей такого суверенитета повесили, ибо с них начался распад Союза.

Публика в Верховном Совете, по выражению Гуревича, циничная, лежит на них отпечаток временщины, стремятся урвать свой кусок среди общего распада. Работать стало на редкость тяжело, без каких-либо аргументов отвергаются даже разумные предложения.

Слова Гуревича подтвердились очень скоро: с открытием VIII Съезда народных депутатов. Начался он 10 марта 1993 г., лениво, как сюрпляс в велосипедной гонке[138], шла вялотекущая конфронтация. Президенту предложена сделка: ратифицируем Договор по СНВ, а нам отдайте главу МИДа. Хасбулатов в открытую сказал с трибуны: «Президент обещал нам много раз снять Козырева, пусть выполняет свое обещание». Впоследствии он потребовал отставки еще и Чубайса. На второй день съезда выступил Б.Н., на мой взгляд, неудачно. В первой части речи грозил, во второй – пошел на примирение с Хасбулатовым. А тот ответил очередной грубостью. Во время выступления Ельцина Съезд вел себя издевательски. Отливаются Борису Николаевичу слезки Горбачева, которого он прилюдно размазывал по стенам Верховного Совета РСФСР, когда тот вернулся из Фороса после провала путча.

Собрав замов, Козырев надиктовал ориентировку российским послам по итогам Съезда. Ее основное положение: президент еще раз попытался достичь согласия. Все, что мог сделать для нахождения компромисса, он сделал. Не его вина, что не только не достигнуто новое соглашение, но и разрушено согласие VII Съезда народных депутатов. Резолюция Съезда по конституционной реформе отменяет все предыдущие решения и призывает к резкому ограничению прерогатив президента. В ориентировке утверждалось, что недемократических путей разрешения обстановки не будет. Спустя несколько месяцев действительность – расстрел Белого дома – вошла вразрез с этим заявлением.

…Четырнадцатое марта, туманное утро в Венеции. Занесло меня сюда на уикенд для того, чтобы нести большевистское слово в массы итальянских предпринимателей. Обязательство взято еще в Риме. Все мысли, однако, в Москве. Там вчера закончился очередной внеочередной Съезд народных депутатов. Закончился совершенно так, как и предполагалось, а именно: крики, угрозы, политическая пена. В итоге Ельцин вышел еще раз побитый, с обрезанными правами. Но закончил угрозой: изучаю результаты съезда и выступлю в надлежащее время. Съезд вел по отношению к нему по-хамски.

Дьявольский механизм: съезд сам решает, что ему делать, объявляя всё, что решит, законным и конституционным. Конституция позволяет ему принять к своему рассмотрению и решить любой вопрос. Никаких референдумов, никакого права президенту досрочно распускать Верховный Совет и т.д. Если «дальше в лес», то съезд вполне может взять в руки чисто правительственные прерогативы, распоряжается же он Центральным банком, вносит же он поправки в бюджет. (В сентябре 1993 г. Ельцин переподчинил себе Центральный банк Российской Федерации.) Очень похоже на двоевластие. Экономика не может не страдать. Вновь стала расти инфляция.

В дела внешнеполитические съезд также влезал весьма бесцеремонно, хотя и без больших результатов. Но, с другой стороны, какая ситуация во внешней политике? Насколько мог вникнуть, решают фактически два человека, Козырев и Ельцин. Козырев получает сигнал о том или ином событии, поручает своим людям подготовить записку президенту, и тот по большей части соглашается с тем, что там предлагается. Тоже не очень здорово, ибо нет обсуждения, экспертизы и так далее. Но как эту неправильность пытаются исправить? Что, 1033 человек, списочный состав Верховного Совета, будут управлять страной? Ведь это будет фактически один Хасбулатов.

И президент, и Верховный Совет апеллируют к субъектам Федерации, заигрывают с ними, предоставляя все больше прав. Повторяется та же история, что была между республиками и Центром в Советском Союзе: нас не трогай, и мы не тронем. И не могут ли регионы, в конечном счете, поглядев на всю мышиную возню наверху, послать их всех куда подальше? В общем-то, они уже это делают, все более расширяя свои властные полномочия. Бедный Ельцин взывал к съезду: я гарант территориальной целостности России. Дошел до того, что сказал: будь Горбачев избран всеобщим голосованием, а не двумя тысячами депутатов Верховного Совета, то и СССР бы не развалился, – при громком хохоте зала.

Поживем теперь в условиях вече. Хасбулатов заигрывает с армией, обещая квартиры, перетаскивает на свою сторону Зорькина (Конституционный суд), пытается подчинить себе телевидение, радио, телеграф, одним словом, вече становится властным.

Отмечу, Руслан Имранович – мы с ним знакомы еще по его приезду в Рим – позвонил мне по мелкому поводу, должно быть, проверяя на лояльность: может, ждал, что поздравлю с успешным для него окончанием съезда. Естественно, не дождался.

Шестнадцатое марта 1993 г. В первый теплый весенний день Руцкой, с которым встречали на аэродроме Миттерана, сказал в свойственной ему красочной манере: «Если так пойдет дальше, дело может дойти до мордобоя». Дележ собственности, вот из-за чего идут политические баталии. Сейчас создаются династии хозяев России, и ясно, насколько ожесточенна борьба вокруг таких ставок.

На полях переговоров с французским президентом поговорил с Сергеем Александровичем Филатовым, новым главой президентской администрации. Он поведал, что хасбулатовские игры происходят из одной причины – тот просился в премьеры, сказав Ельцину: «Вы пренебрегли мною как вице-президентом, так, может быть, не пренебрежете как премьером». После того, как не вышло, затаил жуткую обиду. Год потратил на то, чтобы сместить Гайдара. И целенаправленно выталкивал из Верховного Совета прежнюю команду: Шумейко, самого Филатова, Ярова. Человек он не просто умный и хитрый, а талантливый, остановить его теперь очень сложно.

МИД попросили выяснить реакцию на съезд за рубежом. Многие посольства пригнали риторику. Из честных телеграмм можно понять, что реакция в основном проельцинская, но не безоговорочная. Мало кто обратил внимание на то, что Ельцин обещал выход из кризиса «без танков и баррикад». В это обещание реальная жизнь внесла свои поправки довольно скоро.

На НТВ довольно язвительно и остроумно прокомментировали работу съезда и последующие коллизии. Вообще, средства массовой информации пока на стороне президента.

Зацепило и нас. Сергею Крылову из Верховного Совета прислали письмо с просьбой направить послам указания, подписанные Хасбулатовым. Мало того, что в них брань в адрес президента, в принципе не положено, чтобы МИД рассылал директивы председателя Верховного Совета. Но опять же главное – политика, мы ведь на стороне Ельцина, а не Верховного Совета. Созвал замов (Козырев в отлучке), все они как один говорили: надо посылать, иначе накличем на себя беду. Предложил другую линию – попытаться убедить Хасбулатова не направлять указания. Если не получится, то сказать: извините, я это не могу решить, вопрос передаю Черномырдину.

Удалось мне выйти на Хасбулатова с некоторым трудом и с еще большим – уговорить его не рассылать эту телеграмму. Мой довод таков: МИД направляет только официальные документы исполнительной власти. Побегут послы выполнять Ваши указания, потом будут указания, скажем, Зорькина, где тут будет достоинство страны. Он очень цепко отстаивал свою точку зрения, три или четыре раза отбивал мои попытки. Я уж думал, что вот-вот сдамся, перейду на позицию доклада Черномырдину, что было бы, конечно, нездорово. Но в итоге первым моргнул Хасбулатов.

Вердикт, вынесенный Конституционным судом, дает возможность Хасбулатову просить созыва внеочередного IХ Съезда народных депутатов, для того, чтобы лишить Ельцина власти. Средства массовой информации реагируют на это отрицательно. И самого Хасбулатова ТВ выставляет в неприглядных ракурсах. Сразу же после жестких высказываний Хасбулатова и Зорькина показали похороны матери Ельцина. Там последний жал Ельцину руку, а потом сообщили, что на кладбище он передал ему текст решения Конституционного суда, направленный против президента.

В общем сумбуре продолжают делить собственность. Шохин («Саша», как его называет мой министр), который вроде должен помнить, что начал свою карьеру с того, что Шеварднадзе взял его в МИД, подсовывает президенту распоряжение о конфискации у МИДа здания на Воздвиженке, 9. Нам об этом ни слова.

Двадцать девятое марта. Великолепный вечер за городом, редкий на свободе, а потому особенно приятный. Чуть подморозило, пахнет талым снегом, ощущение весны и свежести. Яркие звезды и только что взошедший месяц. Прямо как у поэта: «Нет безобразья в природе!» Когда мы проходили эти строчки в школе, учитель неизменно спрашивал: «В чем видит безобразие Некрасов?»

А безобразие – в проходящем сейчас IX чрезвычайном Съезде народных депутатов. «Поливают» бедного Ельцина, и, говоря объективно, есть за что. Но от публики, которая неистовствует, дрожь проходит по коже. Руцкой, произносящий страшные речи против президента, женщины-кликуши, выпущенные на трибуну съезда, Иона Андронов, обвиняющий Козырева в предательстве всего и вся. Театр абсурда – иначе не назовешь. Хасбулатов же ведет себя тише воды, ниже травы, очень хорошо освоил весь арсенал манипулирования.

Президент заявил, что настроен на решительные меры, а где они? Как раньше Руцкой, его бросил и Скоков. Еще до съезда Ельцин пожертвовал министром экономики Нечаевым, которого, впрочем, не очень жалко, и министром финансов Барчуком. Хотелось бы надеяться, что это продуманный прием: настолько скомпрометировать несговорчивость Верховного Совета, чтобы потом никакие меры против него не казались жесткими. Как бы в самом деле не кончилось мордобоем.

Постановка вопроса об импичменте президента не набрала нужного количества голосов. И, наверное, все бы так тихо и закончилось, не выступи Ельцин. Он мне очень понравился – доброе русское лицо, характерные жесты и интонации. И хотя сделали вид, как и полагается в хорошей русской деревне, что ничего не произошло, какая-то дама все же выскочила: долго мы будем терпеть этот позор? А через какое-то время сказал свое слово Хасбулатов: вы же сами все видели.

Если русский народ впервые за тысячу лет выбирает президента всеобщим голосованием, то разве может он быть трезвенником? Это было бы против натуры российской. Досталось мимоходом и Руцкому за измену президенту: он – единственный летчик, стреляющий в спину своему ведущему.

Съезд решился поставить на голосование предложение об отстранении от власти обоих – Хасбулатова и Ельцина. В результате оба остались на своих местах. Не хватило нескольких десятков голосов до двух третей, которые необходимы для импичмента. Депутаты потребовали закрытого голосования явно для того, чтобы голосовать не против президента, а за него. Тем не менее не ожидал, что голосов против президента будет так много. Еще более неожиданно – против отстранения Хасбулатова проголосовало 550 человек, то есть он выиграл с большим перевесом, что не преминул тут же подчеркнуть.

Б.Н. сразу же пошел на довольно многочисленный митинг, стал говорить, что не подчиняется решениям Съезда народных депутатов. Ситуация по-прежнему патовая. Съезд ведет себя все более воинственно, я бы сказал, безобразно. Опять наблюдательные советы в средствах массовой информации, опять цензура, опять съезд имеет право снимать с должностей. Все время только и кричали: снять одного, снять другого, разошлись ребята окончательно. Хасбулатов вызвал Ерина на съезд, пытался заставить его прокомментировать заявления Костикова. Они, в самом деле, на грани фола: «кровавая коммунистическая инквизиция» и т.п. Ерин грамотно ответил, что в его функции не входит давать комментарии высказываниям должностных лиц.

Вызвали они и Лужкова, почти сразу начали кричать, снимать Лужкова! Он посмеялся: руки коротки.

Внутренние дела захватывающе интересны, но наш хлеб – внешние. В очередной раз полыхнуло вокруг Нагорного Карабаха. Этим конфликтом, который начался в феврале 1988-го с требований армян Нагорного Карабаха воссоединиться с Арменией (они составляли 85 процентов населения НКАО – Нагорно-Карабахской автономной области), мне пришлось заниматься в общей сложности лет шесть.

Первый эпизод – июль 1988 г. Шеварднадзе поручил Л. Менделевичу, А. Глухову и мне подготовить соображения для Горбачева. Он должен был выступить на Президиуме Верховного Совета. Министр вынес наш труд на обсуждение в широком составе на так называемом «понедельничном» совещании и крепко нас раскритиковал. Мы с Менделевичем вступили в дискуссию – при молчании редких сочувствующих и неодобрении большинства остальных. Но потом оказалось, что на заседании Президиума Горбачев предложил компромисс, пусть не такой, как у нас, но компромисс: сформирование Советом национальностей ВС СССР комиссии, которая, изучив позиции сторон, внесла бы свое предложение. Оно свелось к временной передаче Центру функций управления Нагорным Карабахом. Потом один из промолчавших сказал: «Ваш спор с министром – акт гражданского мужества». Но какое это мужество при свободолюбце Шеварднадзе! Попробовали бы при Громыко.

Записал тогда в дневнике: «Считалось, что национальный вопрос у нас решен, и, как следствие, жутко запустили страну также и под этим углом зрения. Этим, кстати, воспользовались американцы, подталкивая Союз к распаду. Этническое в период смуты, как сейчас, оказывается сильнее социального. Номенклатура, разыгрывая национальную карту, заметает следы неприглядных деяний. Недаром выявляется столько случаев воровства и коррупции».

И данный конфликт есть детище Сталина. По его настоянию постановление пленума Кавбюро РКП(б) в пользу Армении было «переиграно» 5 июля 1921 г. тем же пленумом, оставившего Нагорный Карабах в пределах Азербайджана с предоставлением ему «широкой областной автономии». По мнению историков, это было связано со стремлением большевистского руководства наладить тесное сотрудничество с Турцией во времена Ататюрка.

Карабах тогда не входил в круг моих обязанностей, но нельзя было без горечи и тревоги воспринимать резню в Сумгаите, ставшую поворотным пунктом в конфликте, Баку, Ходжалы, выдавливание азербайджанцев из Нагорного Карабаха и вообще из Армении, равно как армян из Азербайджана, перешедшее в жестокие этнические чистки, бои с использованием обеими сторонами тяжелой техники, в том числе полученной законным или незаконным путем в частях Советской Армии. (Опять и опять: напроизводили оружия на свою голову!) Конфликт перерос в самую настоящую войну между двумя «братскими республиками»: погибшие сначала исчислялись десятками, потом сотнями, в конце концов, счет пошел на тысячи. Все это с трудом укладывалось в голове.

Следующий эпизод пришелся на мою службу послом в Риме: председателем Международной конференции по Нагорному Карабаху (так называемая Минская группа) был назначен итальянец Марио Раффаэлли. В апреле 1992-го он попросил у меня брифинг перед первой поездкой на место событий. Он хотел ее начать с Москвы, что я отсоветовал: с учетом чувствительности кавказцев он мог подпортить дело с самого начала. Начинать надо с Кавказа.

Обе стороны обвиняют Россию в имперских привычках, а Азербайджан еще и в пособничестве Армении. Насчет этого обвинения были у меня в Риме определенные подозрения. Приехавший из Москвы старый друг Володя Казимиров, глава российской посреднической миссии по Нагорному Карабаху, поведал, что у нас сильно проармянское лобби. Также и поэтому армяне занимают неуступчивую позицию. Наиболее жестко ведут себя люди из диаспоры, проснулся демон национализма. И такая деталь: когда перешли в наступление азербайджанцы, я, как и другие послы, получил указание Шелова-Коведяева прислать отклики. Ясно, что они не могут быть положительными, когда разгорается конфликт. Когда наступали армяне – молчок.

Развал СССР, вывод из зоны конфликта внутренних войск сделал ситуацию неконтролируемой.

В конце марта 1993-го армяне пошли в открытую, пробивая себе военным путем еще один коридор, кроме лачинского, также завоеванного силой оружия, между Арменией и Нагорным Карабахом. Заметьте, за пределами Нагорного Карабаха, через Кельбаджарский район Азербайджана. До конца лета были захвачены Мардакерт, Агдам (этот азербайджанский город еще и разграблен) и Физули. И черт-те что в наших высших эшелонах. Президента с Козыревым не было, наша реакция все затягивалась. К приезду министра я дал поручение подготовить заявление МИДа, он, почти не глядя, сказал, что не надо. Почему? Кругом все спрашивают, почему молчит МИД. Тем не менее я поручил написать записку президенту с его посланиями Эльчибею и Тер-Петросяну, а также (устно) карабахскому лидеру Кочаряну, где предлагалось бы прямое посредничество Ельцина. Тер-Петросян, кстати, звонил мне пару раз, хитрые они, армяне, не чураются никаких возможностей. Эту инициативу Козырев одобрил, с ней согласился и президент. Казалось бы, более чем достаточно. Как бы не так. Премьер Черномырдин с армянами встречается, министр обороны Грачев собирает каких-то совершенно не уполномоченных лиц и те договариваются о прекращении огня, который не прекращается. И даже Шапошников предлагал посреднические услуги от имени командования виртуальными Вооруженными силами СНГ.

Целый день провел с армянами и азербайджанцами, приехавшими в Москву для того, чтобы откликнуться на предложение Ельцина помочь урегулировать конфликт. Армяне ереванские укрылись за то, что наступление провели карабахцы. Еще сокрушались: «Вот бы нам такую армию, как у них». Это, конечно, белыми нитками шито, но тем не менее официальная версия именно такова.

Государственный секретарь Азербайджана Панах Гусейнов без эмоций, скорее в порядке сарказма говорит: «Какая там армия у Нагорного Карабаха; какая там армия у Армении, мы знаем, кто там дрался, кто поставлял из Сочи челночными рейсами горючее, сам был на передовой и слышал русскую речь. Сейчас те, кто помогли, ушли, сделав свое дело».

Когда я докладывал Козыреву эти высказывания, он сказал, что такое вполне могло быть. Есть отработанные методы: приезжают в российскую часть с долларами, покупают командный состав. Оттуда дается шифровка непосредственно Грачеву, где изображается, что бьют армян, т.е. наших. Тот отвечает: разбирайтесь на месте, что им только и надо. Не одна, а несколько внешних политик в нашем государстве.

Проявленная Россией добрая воля, причем на высшем уровне, к успеху тогда не привела. И не только из-за позиций сторон. Скверную роль сыграли американцы. Очень им не хотелось, чтобы Россия стала основным игроком в урегулировании. Нажимали они в этом смысле и на армян, и на азербайджанцев, на последних – также через Турцию.

Вместе с нашим главным «карабахцем» Владимиром Николаевичем Кази-мировым предложили было ввести в Кельбаджар батальон российских миротворцев. Замысел был поспособствовать уходу оттуда армян. Не согласились на это азербайджанцы, наверняка под воздействием США. Мол, русским только дай зацепку, они потом останутся надолго. А могли попытаться, по крайней мере, притормозить конфликт.

Восемнадцатое мая. День рождения папы Войтылы, много сделавшего для поражения социализма, и Анатолия Гавриловича Ковалева, когда-то столпа министерства, всеми силами пытавшегося избежать этого. Поздравил его с 70-летием, постаравшись, чтобы эта дата не прошла незамеченной. Но отношение к ветеранам союзного МИДа сейчас плевое.

В мае командировка в Париж, встретился с новым министром иностранных дел Франции Аленом Жюппе, умным, молодым, подтянутым, а также с дипломатическим советником президента Миттерана Ведрином. Мы тогда усиленно проталкивали возможность присоединения России к «семерке» наиболее развитых стран, у меня было поручение поговорить с французами на предмет содействия нам. Они вроде обещали. После того как вступит Россия, сказал я им, надо превращать «восьмерку» в политическую «девятку», пригласив туда Китай. Эта идея была сочтена слишком экзотичной.

В порядке редкой для французов самокритики они признали, что европейцы очень плохо провели югославский кризис. Предоставили самим себе молодые государства, раньше времени их признав, и они немедленно ввязались в драку. Воссоединение Германии – прямой контраст этому. Были созданы специальные механизмы управления международными аспектами этого сложного процесса. Он прошел бескровно, а могло кончиться не столь мирно.

Про себя подумал, что хотя много было шума, что мы все отдали западным немцам, все-таки мы получили за воссоединение и закрепление послевоенных границ, и неплохую материальную цену. Главное же, произошло замирение с немцами. Сотрудничество с Западом сменило конфронтацию (на какое-то время, Толя), при иной нашей политике такого могло и не случиться. Впервые за долгое время хорошо отозвался в душе о Горбачеве. (Бывал и я к нему несправедлив!) Сумел он и в этом случае провести тяжелейший процесс, не оставив крови на руках.

Париж хорош в эти майские дни. Правда, немного побелел по причине почищенных зданий и позолотел по причине нанесения всяких сусальностей на его скульптуры. Появилось много современных строений, так что Париж стал немного меньше сноб, немного больше нувориш. Высокий уровень жизни, четкая организация, крепкое государство – завидные условия для того, чтобы продумать, как лучше защитить свои внешнеполитические интересы. Над новой концепцией, по их словам, работают сейчас наши французские коллеги.

На кладбище Сент-Женевьев-де-Буа прибавилось свежих могил: Виктор Некрасов, Серж Лифарь, Андрей Тарковский, Рудольф Нуриев. Старый товарищ Валера Матисов, который многих знал лично, говорит, что друзья его переселяются сюда.

Подтверждается то, что подозревал раньше: большая свобода, с которой орудовали наши министры-демократы, обсуждая с французами вопрос о российских долгах. На решающие беседы они никого с собой не брали. (Некоторые из них стали миллионерами.) Помню, просил в Москве, ладно, никто из мидовских не сопровождает вас, так хотя бы посольских приглашайте. Обещали: да, да, конечно. Ничего подобного. Вечер с послом Рыжовым, рассказавшим мне об этих «хитростях», потратил на то, чтобы уговорить Юрия Алексеевича вернуться в Москву, работы невпроворот, а людей явно не хватает. Тщетно.

Двенадцатого июня, прием в связи с Днем России, в последний момент меня туда пригласили, поскольку Козырев в зарубежной командировке. Были одни только чиновники, совершенно не было видно, как в прежние времена, деятелей науки, культуры и т.п. Черномырдин произнес яркую речь, нестандартную, патриотическую. Очень хвалил Ельцина: пройдут десятилетия, сменятся поколения, но имя первого президента останется. Поздравляя Ельцина телеграммой из Афин, Козырев написал: «Два ельцинские года дали России больше, чем десятилетия коммунистической казармы». Siс, как сделал бы отметку Владимир Ильич.

Июнь, Ирак. Возвращаюсь из очередной командировки – Козырев постоянно меня куда-нибудь посылает – попадаю к очередному обострению: американцы нанесли удар по Багдаду. Уже есть и наша реакция, оправдывающая США. Текст продиктован лично министром. Даже реакция французов лучше, чем наша: министр иностранных дел Жюппе согласился с тезисом о применимости статьи 51 Устава ООН в целях борьбы с международным терроризмом. Вместе с тем дал понять, что действия Вашингтона выходят за рамки решения СБ ООН по Ираку и целиком лежат на ответственности администрации Клинтона. Довольно отчаянную телеграмму прислал наш посол из Багдада: сколько можно убивать невинных людей, спрашивают иракцы, все смотрят в сторону России, что скажет она. Посол приводил тот довод, что бомбардировками не обратишь недовольство против Саддама. Наоборот, люди сплачиваются вокруг него.

Есть у американцев резоны, они действительно застукали иракцев за подготовкой покушения на Буша в апреле этого года, когда он, уже не будучи президентом, посещал Ближний Восток. К тому же Саддам Хусейн заявлял, что убьет Буша в любом случае. Нашлись там перебежчики, которые продали подготовку покушения. И оно не было совершено не потому, что иракцы раздумали, а потому, что его сумели предотвратить органы безопасности Кувейта. Но, конечно, остаются большие сомнения. Американцы фактически уподобляются террористам, приемы те же.

Как нужно было бы поступить в соответствии с международным правом: доказать, что покушение готовилось, получить решение Совета Безопасности, а уж потом пускать в ход кулаки. Они же действовали, как ковбои – сразу выстрел с бедра. Причем безнаказанный, потому что даже не самолеты они послали на Багдад, а били крылатыми ракетами с кораблей, находящихся в Красном море и Персидском заливе. Свои внутриполитические цели Клинтон преследует четко. У него сейчас дела неважные, а ничто так не прибавляет авторитета, как образ сильного президента, это – аксиома для всех стран. Попутно они и наши шашни с иракцами пресекают: недавние мои конфиденциальные встречи с Тариком Азизом в Праге теперь пойдут псу под хвост. Единственный плюс вижу в том, что создают и для нас прецедент. Не понравится нам какой-то шаг тех же эстонцев, обвиним их в этнической чистке, терроризме, в апартеиде, как мы уже открыто обвиняем, и тоже что-то предпримем. Хотел бы я посмотреть, правда, какова будет реакция американцев.

Мне выпала «черная работа» – оправдывать реакцию Козырева и Ельцина в Верховном Совете. Вот основные пункты моего выступления:

1. Уведомили нас американцы об этой акции в ночь с субботы на воскресенье за короткое время до ее проведения. Не раскрывалось, о чем идет речь, и это была именно информация об уже принятом решении. (Не стал говорить, в чем причина позднего уведомления: зная наши порядки, американцы опасались утечки информации иракцам.)

2. В результате обстрела было разрушено здание службы иракской разведки, задеты соседние здания. МИД России выразил соболезнование семьям погибших. Никто из российских граждан, находящихся в Багдаде (150 человек), не пострадал.

3. В заявлении МИД России говорится по горячим следам, что «по мнению российского руководства, действия США являются оправданными, поскольку вытекают из права государства на индивидуальную и коллективную самооборону в соответствии со статьей 51 Устава ООН. Мы надеемся на достижение взаимоприемлемых, без эскалации военных действий, решений этой двусторонней проблемы».

4. На заседании Совета Безопасности ООН, как сообщает наш представитель в ООН Юлий Михайлович Воронцов, никто, даже традиционные защитники Ирака из числа мусульманских стран, не пытались поставить под сомнение обоснованность ответных действий США на терроризм Ирака.

5. Акция осуществлена на фоне определенного внешнеполитического контекста, корни которого уходят в то, что до сих пор не урегулирован кувейтский кризис. Как бы ни относиться к происходящим событиям, нельзя не видеть, что попытка покушения на Буша, кстати сказать, заранее разрекламированная с помощью различного рода угроз, – не единственная в цепи нынешних иракских действий. Ирак до сих пор не встал на путь добросовестного выполнения резолюций ООН, принятых не нами и не американцами, а всем международным сообществом. Факт, что почти никто из арабов не поддерживает политику Ирака. Не заработал компенсационный фонд, а за этим материальные интересы десятка тысяч людей, включая россиян, за этим сотни миллионов убытка для российских организаций.

6. Особо выделю вопросы терроризма. Он не может оставаться безнаказанным, хотя международное сообщество, говоря откровенно, не нашло пути борьбы с ним. Для России эта проблема уже стоит остро, и можно предвидеть, что станет еще острее.

7. В силу этих причин и было выражено мнение, что действия американцев являются оправданными. Это относится к данному конкретному случаю и не означает, что и дальше мы будем оправдывать те или иные поступки США и других стран. Когда в феврале американцы превысили, по нашему мнению, мандат ООН в отношении Ирака, мы публично обратили на это внимание. (Привет Вите Посувалюку!)

8. С той же определенностью скажу, что Россия с самого начала событий и до сего момента планомерно ведет линию к тому, чтобы Ирак перестал быть изгоем, вернулся на равных в международное сообщество. Но это зависит, прежде всего, от Ирака. Мы единственная из крупных держав, кто не отозвал посольство во время войны и сохраняет его сейчас. Могу информировать уважаемых депутатов, что мы поддерживаем и закрытые политические контакты с Ираком, причем не на низком уровне. Мог бы об этом рассказать подробнее, если бы речь не шла о публичном слушании. Помимо этого, мы выразили готовность направить в Багдад торговую делегацию. Уже сейчас закладываем основы для восстановления экономического сотрудничества с Ираком, когда кончатся санкции. Это рано или поздно произойдет. Конкретно обсуждаем вопросы погашения долгов, сохранности нашего имущества, будущие проекты в этой богатейшей нефтью стране региона.

Если наказание Ирака введением санкций могло нанести (и нанесло) урон его экономике, то на политику Ирака и на позиции Саддама они не оказали воздействия. В конце концов, США, не добившись результата, прибегли к вооруженному вторжению. Ни этот урок, ни другие не повлияли на настрой руководителей США: если что – сразу наказывать, сразу санкции.

Нельзя сказать, что хасбулатовский Верховный Совет встретил отчет по Ираку доброжелательно, но вели себя в рамках приличий. Улучив потом момент, когда были с министром вдвоем, сказал ему, что лояльно защищал на Верховном Совете позицию по американской бомбардировке Ирака. Она была с дырами, которые все мы, в том числе вы с президентом, потом залатывали. Мне же пришлось защищать ее тогда, когда эти дыры зияли. Все же надо советоваться, принимая решения о нашей реакции. Козырев ответил: «Вы правы, но не было времени, воскресенье». Я возразил: «Если бы Вы просто вызвали людей из департамента Ближнего Востока, они бы подсказали, что хотя бы надо выразить соболезнования в связи с гибелью мирных жителей» (МИД это сделал позднее). Вряд ли мой «демарш» что-либо изменит в поведении министра, но не молчать же.

Занятость министра вне МИДа – он весь во внутренней политике (не путать с внутренней дипломатией) – имеет минусы, но и свои плюсы. Больше свободы нашей группке замов: Виталий Чуркин, Сергей Лавров, наиболее, мне кажется, последовательный в отстаивании своей точки зрения, Борис Пастухов. Общий знаменатель у нас – большая самостоятельность России во внешней политике.

Эстонцы. Очередная командировка, на этот раз в Эстонию. Встретился фактически со всем руководством страны, в завершение командировки был принят президентом Л. Мери. Более двух часов беседовали с ним, он прекрасно говорит по-русски, научился в Советском Союзе в не столь отдаленных местах заключения. Втолковывал ему, что, когда обсуждался вопрос независимости Балтийских стран, нам давались заверения, что ничто в их действиях не будет затрагивать военные интересы России. Говорилось даже о возможности сохранения в некоторых из этих стран наших баз. Мери эти разговоры не поддерживал, упирая на то, что пакетное решение спорных проблем, которое они предложили, позволяет обсудить все их в комплексе и найти выход из положения. Ключевым был вопрос о выводе остающихся там 7 тысяч наших военных. На пакет я согласился, поскольку Грачев еще раньше озвучил такую позицию. Ее же я и предложил по возвращении в записке Ельцину. Но Грачев меня подставил, написав президенту, что Адамишин грубо извратил его слова. Видит Бог, я точно повторил его высказывания. В итоге пакет не прошел, решение приходится искать заново, но теперь при обострении отношений. Веселые бывали деньки.

Полюбуйтесь, американцы, совершенно не стесняясь, говорят нам: Конгресс поставил оказание помощи России в зависимости от вывода войск из Прибалтики. Так что, пожалуйста, выводите войска и сообщайте об этом нам, поскольку мы должны информировать конгрессменов. Условий оказания нам помощи теперь, по крайней мере, два. Второе – в связи с нашим сопротивлением ввести санкции против Югославии (об этом ниже). Выполним их, появятся еще. Как же скверно быть слабым, а иногда еще неумным.

Эстонцы закусили удила, принимают законодательные решения одно хуже другого. Мы начинаем серьезно огрызаться, вплоть до того, что напоминаем, каковы геополитические реальности, перекрыли поставки газа. Пока что эстонский президент приостановил действие закона об иностранцах вплоть до вынесения экспертизы по нему Советом Европы (СЕ). К слову, вступили они туда, не выполнив всех условий, т.е. фактически обманув СЕ. Там закрыли на это глаза. Меня не оставляет мысль, что принятие эстонского пакета было бы для нас выгоднее. Войска так или иначе придется вывести, но теперь уже под бесцеремонным давлением американцев и фактически ничего за это не получая.

А вот с Украиной получилось чуть лучше. Не зря мотался туда, говорил с президентом и премьером, писал по возвращении записки Ельцину, хотя Андрей Владимирович и выливал на меня ушаты холодной воды. Он считал, что договориться не удастся. Удается: сначала Кравчук с Ельциным продвинулись вперед в одном из самых трудных вопросах – о Черноморском флоте. Затем Шохин подписал несколько экономических соглашений. Мы поворачиваемся лицом к Украине как независимому государству, отходим постепенно от фанаберии: мол, хохлы на коленях приползут. Украинцев сильно подталкивает к компромиссам ухудшение экономической ситуации. И Кучма, и Черномырдин, первый – в резких выражениях, второй – в более мягких – обвинили Запад в том, что он совершенно не помогает ни России, ни Украине. Именно в расчете на него две страны стали рвать связи друг с другом.

От нас требуется филигранная точность, чтобы не вызвать внутриукраинские сложности. В Донецке и других восточных областях требуют сближения с Россией, а в Западной Украине усиливаются настроения на дистанцирование от нас. Их явно подзуживают определенные круги в Германии и те же австрийцы, втихомолку мечтающие о восстановлении Габсбургской империи. И как не вспомнить, что в Таллине мне говорили, что подначивают и Эстонию, иначе не вели бы они себя так смело.

Главная сейчас проблема в отношениях с Украиной – ядерное оружие на ее территории. Юрий Владимирович Дубинин, под чьим началом работал я в «Первой Европе», нашел меня с тем, чтобы я подписал записку Ельцину о вроде достигнутом соглашении с Украиной по этой проблеме. Видимо, поднабрался я кое-какого опыта насчет того, как у нас делаются дела: посоветовал, чтобы Дубинин оставил это приятное сообщение до возвращения Козырева. Оказалось, что Дубинин поторопился, поверивший ему Козырев сделал заявление, которое было опровергнуто украинцами, и пришлось им обоим давать задний ход.

Украина установила контроль над ядерным оружием, оказавшимся на ее территории. Мы, естественно, крайне этим недовольны. Запад нас не очень поддерживает. В очередной раз сказывается двойной стандарт: когда несчастная КНДР заподозрена в каких-то ядерных реакторах, то требуют чуть ли не бомбардировок. Украина же имеет ядерного оружия на своей территории больше, чем Англия, Франция и Китай, вместе взятые, одних стратегических ракет 176 единиц. Она объявляет этот потенциал своим, заявляет, что не присоединится к Договору о нераспространении ядерного оружия. Нарушаются практически все договоренности, достигнутые в рамках СНГ, начиная с самых первых в Беловежской Пуще. Впрочем, о них теперь и не вспоминают.

А ведь тогда Ельцин позвонил Бушу-старшему: дескать, не волнуйтесь, мы тут разваливаем СССР, но ядерное оружие будет только у России. Пока украинский демарш основывается на решениях Рады, что, как бы в издевку, называется ратификацией Договора СНВ. Но вот и украинский министр иностранных дел заявляет, что Украина будет не только ядерной, но и космической державой. Ведь ракеты-носители она производит.

Мы предлагаем Западу: давайте рассмотрим эти дела на Совете Безопасности, том самом, который так лихо принимает резолюции по Корее, Ираку, Ливии. Нам отвечают: не надо, преждевременно, требуется еще поработать с украинцами. Клинтону явно здесь хочется сыграть роль посредника. Даже Козырев теряет терпение.

Общими стараниями проблема была решена, все ядерное оружие было выведено из Украины в Россию – последний ядерный заряд покинул ее территорию в июне 1996 г. – равно как из Белоруссии и Казахстана.

Бывшая ГДР. В июле был с премьером в Германии, теперь уже не ГДР. Одно из самых сильных впечатлений – посещение Штаб-квартиры Западной группы войск неподалеку от Берлина. Раньше там располагался немецко-фашистский штаб[139], огромная, роскошная территория. Потрясли меня сведения, приведенные командующим войсками: 49 лет здесь стояла полумиллионная армия. Обосновались капитальнейшим образом, одних военных городков было несколько сотен, огромные склады, боеприпасы, горючее, аэродромы. Вот куда уходили деньги. А теперь надо еще тратить огромные средства на то, чтобы все это демонтировать. Увезем далеко не все, значительная часть переходит, естественно, к немцам. Как если бы теперь пришел наш черед платить репарации.

Немцы собрались разрушить огромнейшее, в несколько кварталов здание бывшего парламента ГДР размером в несколько Дворцов съездов. Там, оказывается, канцерогенный асбест, и зданием нельзя пользоваться. Ну это сами немцы напортачили, а какие экологические проблемы оставила, уходя, наша армия? Вплотную этими проблемами я не занимался, так что здесь пишу об этом вскользь. Позднее выявилось, сколько безобразий было при их решении.

На одном из закрытых совещаний, посвященных экономике, получил заряд полезной информации.

Евгений Григорьевич Ясин, экономический советник правительства, высказал мнение, что разрушил финансовую систему Ельцин: Россия отказалась давать туда деньги. Это способствовало развалу Союза.

На мой вопрос, выполнима ли была программа Явлинского при благоприятных политических условиях, Ясин ответил, что с трудом, но сделать ее можно было. Не в 500 дней, как предложил Явлинский, что, кстати, очень нравилось Ельцину, а в 1500. Но экономическая реформа началась бы на два года раньше и, может быть, пошла бы по менее драматическому пути, чем вынужден был идти Гайдар. К началу 1992 г. не оставалось ничего другого, как радикальная либерализация. А раньше осуществить экономические реформы было невозможно, ибо оставался нетронутым политический слой, который их тормозил. Весьма расстраивают, говорил Ясин, сообщения о том, что то одна, то другая область не перечисляют в Центр собранные налоги, демонстрируя свою самостоятельность. Именно с отказа республик сполна рассчитываться с Центром началось необратимое экономическое ослабление союзного правительства. То же самое может повториться и сейчас. Виной тому крайне безответственное обращение парламента к регионам: не платите федеральные налоги.

Китайский путь, по Ясину, был для нас практически закрыт. Мы его прошли во времена НЭПа, когда российские крестьяне, составлявшие 80 процентов населения страны, получив землю, смогли за один-два года накормить страну на сохе.

Ясин проанализировал выполнение высоких распоряжений и постановлений и пришел к выводу, что выполнялись лишь те, которые отвечали интересам аппарата. Интересную цифру привел профессор: «Если только на 5 процентов сократить интеллектуальную элиту, стране грозит вырождение».

По словам Сергея Глазьева, министра внешнеэкономических связей (уже в сентябре 1993 г. Глазьев подал в отставку), Россия в силу резкого, примерно наполовину, сокращения импорта и форсирования экспорта получила, наконец, платежный баланс с положительным сальдо, около 9 миллиардов долларов. Но только часть этого сальдо принадлежит Центральному банку, остальное – примерно 40 процентов – частные деньги. Когда я спросил его насчет наших валютных резервов, он сказал, что это примерно 14 миллиардов долларов, в том числе актив Центрального банка – 5 миллиардов долларов. Он не хочет распространять эти цифры, ибо сразу же Международный валютный фонд поднимет вопрос о выплате Россией долгов.

О своих делах говорил с горечью: не защищен государственный служащий. Существует так называемая «малая комиссия по коррупции» в составе: Калмыков, министр юстиции, Ерин, министр внутренних дел, Илюшенко (контрольное управление Администрации президента), Котенков (главное правовое управление Администрации президента). Неизвестно, каким путем она создана, но вещи творит незаконные. Кто-то сказал, что у Глазьева плохи дела в МВЭС, и это было сразу же принято за чистую монету, вплоть до попытки его увольнения.

Юрий Константинович Шафраник, министр энергетики и топлива, назвал мне такие цифры: топливно-энергетический комплекс дает 90 процентов валютных поступлений и 72 процента доходов в бюджет. При этом за весь год введено в эксплуатацию только одно месторождение, жалкое, как он выразился. А в свое время, еще в 1985–1988 гг., вводили по 30–40 месторождений в год.

Развязка приближается. Будучи в сентябре 1993-го в командировке в Тель-Авиве, узнаю, что Борис Николаевич подписал указ (его номер вошел в историю –1400), который предписывает и съезду народных депутатов, и Верховному Совету прекратить свою деятельность. На декабрь назначены выборы в новый орган власти – Государственную думу. В ответ Конституционный суд, союзник Хасбулатова, заключает, что декрет президента противоречит Конституции. На основании этого Верховный Совет прекращает полномочия президента Ельцина и передает их Руцкому. Чувствовалось и раньше, что дело идет к горячему. Уж очень жесткими были высказывания с обеих сторон, особенно Хасбулатова, на грани приличия и даже заходя за грань: Ельцин – мужик, а раз так, то и занимайся мужицким делом, а не лезь в президенты.

Козырев находился в Вашингтоне на подписании арабо-израильских договоренностей – что и мою поездку на Ближний Восток сделало актуальной – и прислал оттуда телеграмму: в решающем вопросе Клинтон поддержит. Теперь ясно, что министр имел в виду.

На утро поехал к Ёсе Бейлину, моему визави в МИД Израиля. Первым делом он выразил готовность помочь мне лично, ибо кто знает, как пойдут дела в Москве. Предложение остаться в Израиле гордо отверг. Описал ему ситуацию в Москве, попросил о поддержке президента, как это было мне предписано, и получил ее в тот же день.

Далекий до этого ближневосточный мир впервые ощупал руками. Интерес к России там очень велик. Поскольку наши дипломаты ездят к ним не очень часто, принимали меня на высоком уровне. Главное, что мне внушалось арабскими руководителями: надо, чтобы Россия возвращалась на Ближний Восток. Прямо намекали: для того, чтобы как-то уравновешивать США. (Им-то это надо, а нам ради них «бодаться» с США очень нужно?) Израиль против нашего возвращения как будто не возражает.

Еще в поездке узнал, что Верховный Совет отключен от воды, газа, электричества и даже канализации, взят в жесткую блокаду. Мотивировали это тем, что в здании большое количество оружия, пулеметы выставлены в сторону мэрии, бывшего СЭВ. По возвращении в Москву почувствовал, что линия президента скорее нажима, чем уговора, т.е. то, что у него лучше всего получается.

Второе октября. Суббота, прекрасная осенняя погодка, подъезжаю к МИДу, а там идет митинг тех, кого Козырев называет красно-коричневыми. Митингуют практически на ступенях центрального входа. Отпустив водителя, потолкался среди участников, но недолго, ибо ОМОН стал их оттеснять. Из толпы пошли крики: «Ублюдки, прихлебатели воров, уголовники, фашисты, по пятьсот долларов получаете». Вскоре разразилась довольно серьезная драка. К ней ампиловцы, это были они, заранее подготовились, набрали кирпичей, быстро сделали три ряда баррикад, разобрав также трибуну, подготовленную для празднования 500-летия Арбата, заполыхали костры. Вышла водометная машина, пытаясь их оттеснить, но ее забросали камнями, и она ретировалась, оставив лишь мокрый след на асфальте. Поднялся на 22-й этаж нашей высотки: отлично было видно происходящее, как будто специально балкончик придуман для этой цели, – три ряда баррикад, перекрытая Садовая. Так продолжалось до ночи, пока работал.

Такое ощущение, что Ельцин не смог воспользоваться первыми результатами. По мере того как продолжалось противостояние, возрастали симпатии к тем, кто в Белом доме две недели сидит при свечах и без туалетов. Они оправились от первого шока, и уже новоиспеченный президент мобилизует на сопротивление: грозят перекрыть железные дороги, взрывать газопроводы и линии электропередачи. Одним словом, исход, который прежде казался столь ясным, заколебался.

Прерываю описание октябрьских 1993 г. дней в Москве для рассказа о делах грузино-абхазских: они переплелись друг с другом.

В то лихое время межнациональные конфликты прокатились по значительной части территории бывшей империи. Она не имела больше сил удерживать националистические устремления. Их история восходила еще к национальной политике большевиков; к деспотизму Сталина, кроившего границы и выселявшего целые народы; к недооценке национального вопроса, долгие годы считавшегося решенным (даже когда он начал обостряться в период перестройки, я слышал суждения наших руководителей, что речь идет о «детской болезни»); наконец, к «бескровной» гибели СССР. Но теперь все они вышли на поверхность: от Крыма, где мятеж поднимали крымские татары, до Молдавии и Нагорного Карабаха, не говоря уже о Таджикистане. Россия прилагала немалые усилия, включая военное вмешательство, чтобы погасить пожары. Благодаря ей было достигнуто перемирие и в кровавом абхазо-грузинском конфликте.

Начав плотно работать на этом участке, столкнулся с тем, что справедливо или нет, но грузины постоянно упрекали нас в пристрастности. В марте 1993 г. нас прямо обвинили в том, что российская армия воюет против грузин на стороне абхазов. Мы опровергли это самым категорическим способом. Грачев дошел даже до утверждения, что у грузин есть самолеты, перекрашенные в российские цвета, и те бомбят своих с провокационными целями. Потом оказывается, что грузины сбили наш «перекрашенный» самолет. Мы говорим, что не сбили, а сам потерпел катастрофу, но что он там делал? Замминистра Пастухов – на уровне замов он отвечает за этот конфликт – говорил мне, что грузины жалуются ему на военных, якобы заявляющих: абхазское побережье мы вам не отдадим.

Через два месяца Грачев предложил, наконец, перекрыть кислород абхазам, ибо с ними невозможно договориться. За это Шеварднадзе, возглавивший Грузию (в 1995 г. он был избран президентом), обещал дать место для нашего флота в Поти. Грачев в публичном интервью похвастал, что Ельцин принимает его каждый день. Как тут не заняться внешней политикой?

Но и за грузинами нужен глаз да глаз – хотят сначала договориться с нами и получить экономические преимущества, а потом все же дожать абхазов. Обе стороны пытались манипулировать нами.

Любопытный штрих: ребята из Приднестровья не только воюют на стороне абхазов, но и свой флаг вывешивают. Аналогично поступают наемники из Западной Украины, воюющие за грузин: там полощется «жовто-блакитний».

Перемирие длилось, к сожалению, только 50 дней. В сентябре 1993 г. абхазский лидер Ардзинба, нарушив Сочинское соглашение, нанес неожиданный удар по Сухуми.

Пастухов, вместе с Шойгу и Шуйковым представлявший Россию в объединенной комиссии по урегулированию в Абхазии, так излагает события: «О начале боев вокруг Сухуми я узнал в восемь утра и тут же позвонил в Гудауту, где помощники абхазского лидера стали убеждать, что стрельба возникла в районе Очамчиры из-за недисциплинированности некоего полевого командира. Через несколько часов я и Шуйков прибыли в Гудауту и встретились с Ардзинбой, верховным командующим абхазскими силами. Пытались убедить его отдать приказ о прекращении наступления, но так и не сумели добиться определенного ответа. Я работал в Афганистане и могу твердо сказать: сухумский кошмар не уступит трагедии Кабула. Создается впечатление, что для абхазского руководства Сухуми – это не город, где остались в основном беззащитные старики, женщины и дети, а абстрактная территория, на которой разыгрываются военно-стратегические комбинации. Вина за срыв Сочинских соглашений целиком и полностью лежит на абхазской стороне».

Борис Николаевич Пастухов, двойной тезка Ельцина, способствовал тем самым выработке точки зрения российского правительства, которую мы предали гласности в Москве.

В Кремле имели все основания быть недовольными гудаутскими лидерами. Участие России в абхазском перемирии было не только посредническое. Россия выступала практически единственным гарантом соглашения. На российских кораблях вывозилась из Сухуми грузинская военная техника, наши наблюдатели следили за прекращением огня. Опираясь на российские гарантии, Грузия позволила нашей армии сохранить военную инфраструктуру на своей территории. Министр обороны Грачев поначалу даже заявил, что российская армия будет защищать Сухуми от абхазского наступления. За этим, однако, ничего не последовало, и заявление было списано на личное мнение министра. Остается фактом, что абхазов мы не остановили, как и то, что абхазские формирования имели наемников, тяжелую технику и квалифицированных военных специалистов.

Не только в Грузии, но и в самой России раздавались обвинения в адрес центральной власти, которой неподвластна армия. В ответ Россия пошла на такой жесткий шаг, как санкции в отношении Абхазии, а Грачев предложил ввести батальон миротворческих сил из России. Обставлено это было, однако, такими условиями, что грузины от грачевской идеи отказались.

Старый знакомый швейцарец Эдвард Бруннер, герой Общеевропейского совещания, а ныне представитель генсека ООН по урегулированию грузино-абхазского конфликта, оправдал российское правительство, заявив, что оно не потворствовало абхазскому руководству. Скорее речь идет о поддержке последнего со стороны Чечни, что «очень опасно не только для Грузии, но и для всей России, если этот дурной пример окажется заразительным». Бруннер призвал к возобновлению грузино-абхазского политического диалога для выработки договоренности, «будут они или не будут жить вместе». Однако, по его мнению, это произойдет не скоро – ситуация должна успокоиться. В настоящий же момент, заявил Бруннер, Организация Объединенных Наций, не дожидаясь возобновления переговоров, должна обратиться к абхазской стороне с призывом «проявлять сдержанность и гуманность в контролируемых ею районах».

Грузия оказалась в отчаянном положении. В Абхазии идет самая настоящая этническая чистка. Выпущен мощный джин из бутылки. Нанятые абхазами как бойцы Конфедерации народов Кавказа, так и наши кубанские казаки пользуются плодами победы, грабя, убивая, насилуя. Особой жестокостью «прославился» 5-тысячный батальон Шамиля Басаева.

Пастухов дал мужественное интервью «Известиям». Капитаны судов Черноморского флота, которые должны были вывозить беженцев из Сухуми, рассказывали ему, что невозможно было войти в гавань из-за трупов, плывущих по реке. К 30 сентября абхазы заняли всю территорию бывшей автономной республики, включая населенные грузинами районы. Беженцы подались через горы, а там выпал снег, новая трагедия. К этому добавляется, что Звиад Гамсахурдия, изгнанный из страны в январе 1992-го в результате военного переворота и нашедший прибежище в Чечне у Дудаева, вновь появился при полной силе. Как сказал мне звонивший из Тбилиси министр иностранных дел А. Чикваидзе, Звиад может войти в грузинскую столицу: «Нет стволов, которые оказали бы сопротивление».

Пытался что-то сделать хотя бы по части нашей реакции, ибо у нас полный молчок, не считая тех заявлений на брифингах, которые с моей подачи возобновились на регулярной основе в МИДе. Мы молчим, а американцы шумят, идут дебаты в ООН. Шеварднадзе эмоционально обрушился на Россию, что несправедливо, если иметь в виду президента и правительство. Сейчас он в отчаянии звонит в Москву, но Ельцин занят, а с Черномырдиным не соединяют.

Мы написали довольно жесткую записку в ЦК в отношении абхазов. Добропорядочно отнес ее министру. Тот два дня продержал, потом ответил: сами выпускайте. Направил помощнику Ельцина Дмитрию Рюрикову. Тот звонит: нет согласования с Министерством обороны. Как с ними согласуешь, когда у них позиция совершенно другая? Бились мы с Пастуховым, как рыбы об лед, пытался добраться до Ельцина, до Черномырдина – бесполезно. Мы все же подготовили заявление российского правительства, довольно крепкое и в пользу грузин. Пастухов ездил с ним к Шумейко, заместителю премьера, тот дал добро. Это, однако, ничего не изменило.

Звонит еще раз Чикваидзе: жуть что у нас делается, начинается братоубийственная война, только Россия может нас спасти, мы и в СНГ готовы вступить (22 октября Э. Шеварднадзе подписал указ о присоединении Республики Грузия к СНГ). Попросил меня позвонить Шеварднадзе, звоню, Эдуард Амвросиевич в отчаянии: «Плохо так, как невозможно себе представить, не вижу выхода из положения». Это означает – выручай Россия, но как?

Поздно вечером на даче звонок: тот самый помощник Черномырдина, который меня не соединил днем, устроив истерику за то, что беспокоят премьера, передает указание переговорить с Виктором Степановичем. Он даже выслал ко мне в Кунцево своего водителя, чтобы можно было соединиться по «вертушке» из автомобиля. Премьер сообщает, что заявление выпустил, оно будет опубликовано. Отвечаю: «Большое дело сделали, Виктор Степанович». Он продолжил: «Это только начало дела, поговорил я уже с Шеварднадзе и с его премьером». И еще одна новость: «Летите завтра в Тбилиси, по возвращении будем решать, что делать. Или действительно они с нами, и тогда мы будем действовать так, как полагается, или же не будем ни во что вмешиваться».

Слава Черномырдину, в тяжелейший момент он подкрепил позицию России в пользу территориальной целостности Грузии. Ничего хорошего не будет, если Россия потеряет Грузию, если Грузию растащат на куски.

Наутро вместе с Пастуховым и председателем Госкомитета по чрезвычайным ситуациям Шойгу вылетели в Тбилиси. В самолете обсудили ситуацию, пришли к выводу, что очень трудно будет добиться задействования даже минимальных наших воинских частей, чтобы защитить Тбилиси от Гамса-хурдии. Военные во главе с Грачевым буквально ослеплены ненавистью к Шеварднадзе. Они возлагают всю вину на него за поспешный вывод войск из Германии и восточноевропейских стран, что явно несправедливо. Перескакивая вперед, отмечу, что Шойгу на переговорах с Шеварднадзе вел себя так, как будто вопросы направления российских войск уже решены. Мне приходилось регулярно вмешиваться: «Миссия у нас разведывательная, мы должны будем доложить наши предложения, только тогда будет принято политическое решение, мы не можем предугадывать, каким оно будет». На обратном пути в самолете Шойгу заговорил по-другому: нам не удастся отправить войска в Грузию. Тогда уж я не выдержал, как же можно было питать грузин иллюзиями? Но подобного рода «самодеятельность» тоже была характерна для тех времен.

И Тбилиси, и бедные грузины произвели тягостное впечатление. Грустный город, серый, может быть, из-за непогоды, совершенно не похожий на Тбилиси, яркий и радостный, к которому мы привыкли. Приехали к Шеварднадзе в полутемное здание Верховного Совета, по дороге на проспекте Шота Руставели видели разгромленные дома. Кругом люди странного вида, небритые, у многих автомат за плечами.

Восстанавливаю по своим заметкам высказывания Шеварднадзе: «В Грузии идет гражданская война, победа в ней Гамсахурдия будет означать установление режима, близкого к фашистскому. Особенно опасен альянс Гамсахурдия– Дудаев; он не только антигрузинский, но и антирусский. Присмотритесь, пока не поздно к тому, что происходит в Чечне. Кое-кто в Москве подкармливает Дудаева. Если удастся справиться с обстановкой, тревоги за судьбу русских в Грузии не будет. Необходимо срочно ввести российские войска в Кутаиси, Самтредиа, Тбилиси и, может быть, Батуми». (Просил об этом Шеварднадзе вполне определенно, значит, он преодолел сопротивление своих офицеров, которые пригрозили отставкой, когда Э.А. хотел обратиться к России за помощью в обороне Сухуми. Он сам рассказал об этом нашему посланнику Володе Земскову пару недель назад.)

И дальше: «Требуется дать полномочия Реуту, командующему Закавказской группой войск, действовать в случае необходимости самостоятельно. Стратегические интересы Грузии и России совпадают, народ будет приветствовать приход российских солдат. О сроках пребывания ваших войск можем договориться. Поти в руках Гамсахурдия не оставим, без порта мы просто задохнемся. Хорошо бы Россия поставила военный корабль на рейд в Поти. Грузия на грани полной катастрофы, но с помощью России положение еще можно спасти».

Почувствовали у грузин страшное переживание по поводу потери Сухуми, российского «предательства» (Шойгу открытым текстом мне сказал, что не обошлось без участия наших военных). Жаловались на тех своих деятелей, которые перешли на сторону Гамсахурдия, говорили, что отказывались от нашей помощи, потому что ждали, что вот-вот придет подмога, а она так и не пришла. Шепотом рассказывали, будто одного из своих оппонентов Звиад повесил.

Гамсахурдия живо напомнил того русского князя, который звал татар для того, чтобы справиться с другим русским князем. Имелся радиоперехват: Гамсахурдия поздравлял Ардзинбу с победой и жалел, единственное, о том, что из Сухуми Шеварднадзе выпустили живым. Взяв Поти, Гамсахурдия мог развивать наступление на Кутаиси, а потом на Тбилиси, в этом случае правительство было бы обречено. Специфика времени хаоса и безвластия: хорошо организованные головорезы могут сравнительно небольшими силами добиться серьезных результатов. (Историки считают, что в октябре 1917 г., когда большевики брали власть, и в июле 1918-го, когда она висела на волоске, «исход противостояния решался тем, на чьей стороне окажутся всего несколько тысяч солдат»[140].) Мы, все три эмиссара, пришли к единому выводу: выбор у нас между Шеварднадзе и Гамсахурдия. Так потом и написали в записке Черномырдину.

Все это время я бился над дилеммой: без российской помощи верх возьмет Гамсахурдия, но оказать такую помощь крайне затруднительно. И дело не только в сопротивлении военных. Речь идет о вмешательстве в гражданскую войну, а наши внутренние дела и без того крайне обострены и болезненны. Поговорил с Федором Михайловичем Реутом. Его закавказская группировка не так велика по численности, но оружия у нее столько, что если оно попадет в руки Гамсахурдия, то беда. Особенно острый вопрос, как быть с боеприпасами.

Спросил его, как осуществляется снабжение из России. Отвечает: по железной дороге, которая идет от побережья вглубь Грузии и дальше наАзербайджан и Армению. И возникла элементарная мысль: первым делом надо брать под контроль железную дорогу. Это вполне можно подать не как военную, а как гуманитарную акцию. От дороги зависит снабжение не только наших войск, но и Тбилиси, где муки осталось на два дня, и других регионов. «Оседлав» железную дорогу, мы оказываем помощь Шеварднадзе против Гамсахурдии, но внешне не становимся на ту или иную сторону в гражданской войне в Грузии. Совсем хорошо, если удастся подтянуть к нашим действиям Армению и Азербайджан.

Когда закончились переговоры в широком составе, Шеварднадзе попросил, чтобы я остался. «Продал» ему идею контроля над железной дорогой. Он быстро понял смысл этой задумки (в 1992-м грузины вошли в Абхазию под аналогичным предлогом!), обговорили, что он выступит с просьбой взять дорогу под российский контроль исходя из гуманитарных соображений. Посоветовал ему еще, чтобы была одновременно какая-то политическая игра, и он действительно на следующий же день объявил о предстоящих выборах, правда, осенью следующего года. Убедил его не ставить, как он это делал на переговорах с нами, вопрос о том, чтобы Россия отвоевывала для него Сухуми и Гудауту. Полностью исключено, чтобы Россия воевала с абхазами ради грузин.

Шеварднадзе написал послание Ельцину, которое старый друг Степанов-Мамаладзе мне показал, мы его слегка отредактировали (Темо, как всегда, блеснул эрудицией, приведя слова Сергея Витте, выдающегося русского деятеля начала ХХ в., который говорил, что смута в России означает смуту и на Кавказе; и наоборот, добавил я). Помечу для характеристики местных нравов, что Чикваидзе в разговоре со мной катил бочку на «Эдика»: мол, он растерялся, я бы все сам сделал, он с Ардзинба контактов не имел, а я имею, могли бы договориться и спасти Сухуми.

Лучше мне стали понятны метания Шеварднадзе, привыкшего мирно разруливать противоречия. Его место за столом дипломатических переговоров, а не в окопах.

Так или иначе, свою миссию мы выполнили, пора в Москву. И тут-то нам сообщают, что в столице буза, прорвано оцепление вокруг Белого дома, вооруженные люди взяли мэрию, штурмуют Останкино, милиция и армия переходят на сторону Руцкого. Думал, поездка в Грузию будет рискованной, а опасные вещи происходят на родине. Хорошо еще, что среди журналистов, которые все пытали, каков будет наш комментарий, оказалась старая моя знакомая, она успокоила взглядами и жестами: все преувеличено. Тем не менее возвращались мы в Москву с тяжелым чувством.

Четырехсторонняя встреча в Москве. В темном Внуково-2 нас встретили, и я сразу поехал на Смоленскую-Сенную; Козырев в Нью-Йорке, стало быть, я на команде. Здание МИДа функционировало в обычном режиме, охраны никакой, не считая нескольких милиционеров, более обученных проверять документы на входе, чем чему-то другому. Если бы вздумалось кому-то в Белом доме захватить МИД, помех бы не встретили. Полночи провел в министерстве, пытаясь поправить дела с охраной и диктуя указания послам дружественных стран о поддержке Ельцина. Весь следующий день тоже провел в МИДе. Посмотрели мы в прямом эфире по CNN огонь по Белому дому, а затем и разгром его, кончившийся жалким зрелищем сдачи Хасбулатова и Руцкого.

Прилетел из Нью-Йорка министр. (О напряженной обстановке в Москве, которая издали должна была казаться еще более опасной, говорит такая деталь: из самолета Козырев не вышел, сначала выскочила его охрана, проверила что к чему, и это на правительственном аэродроме.) Свой подход к грузинским делам он обозначил так: Грузии действительно надо помочь, иначе мы ее надолго потеряем, надо эту Чечню остановить. С Ардзинбы не снимать санкций, пусть приползет на коленях, признает свою ошибку и, может быть, удастся повернуть дело к Сочинским соглашениям.

Весьма решительно подключился к делу Черномырдин. Переговорив с Ельциным, он велел мне вызвать послов Закавказских республик и заявить им, что 8 октября Ельцин приглашает президентов всех трех республик в Москву, предстоит принять серьезные решения по ситуации на Кавказе. Это был действительно прорыв тем более на фоне наших огромных внутренних сложностей.

Козырев озвучил приглашение на встречу в Москве Тер-Петросяну, своему старому приятелю, а меня попросил позвонить Шеварднадзе и Алиеву, что я сделал с большим удовольствием. Шеварднадзе, конечно, радовался, хотя старался не подавать вида. Алиев – у него должна была состояться инаугурация через день после этого – имел некоторые оговорки. Стали лихорадочно готовить соглашения, ибо сказано: никаких обсуждений, просто подписывать документы, четырехсторонние или двусторонние.

Прилагаю запись моей беседы 6 октября 1993 г.: «Пригласил посла Грузии В. Адвадзе, полномочного представителя Азербайджана Р. Ризаева и постоянного представителя Армении Ф. Мамиконяна и сообщил им следующее. Российское руководство обеспокоено ситуацией, складывающейся на Кавказе, и хотело бы посоветоваться с друзьями из Грузии, Азербайджана и Армении о том, что каждая из сторон отдельно или вместе взятые могут сделать для улучшения обстановки. Тот факт, что Россия, Азербайджан и Армения являются членами СНГ, а Грузия собирается стать его членом, свидетельствует о том, что нас объединяет нечто большее, чем гуманитарные и культурные связи.

Если исходить из того, что по ключевым вопросам есть возможность проводить общую политику, то можно сделать несколько практических шагов. С этой целью президент Ельцин приглашает Э. Шеварднадзе, Г. Алиева, Л. Тер-Петросяна прибыть 8 октября в 12 часов дня в Москву для четырехсторонней встречи. На ней предполагается не только обменяться мнениями, но и подписать конкретные документы как четырехсторонние, так и двусторонние. Основным документом могли бы стать соглашение или декларация, выражающие стремление сторон к большему политическому, экономическому, гуманитарному и культурному сотрудничеству. Чем более обязывающий характер будет носить этот документ, тем лучше, но важно, чтобы он подходил всем четырем участникам. Документ мог бы включать положения об общем отношении сторон к границам, причем внешние границы рассматривались бы как общая граница СНГ, а национальные были бы более прозрачными. В случае согласия сторон можно было бы также более рельефно обрисовать линию на военное сотрудничество, включая вопрос о базах. Документ можно было бы в дальнейшем зарегистрировать в ООН и СБСЕ как соглашение, определяющее характер взаимоотношений в регионе.

Отдельно встает вопрос о функционировании и защите транспортных путей. Если стороны придут к согласию, можно было бы подписать соответствующее соглашение и создать объединенные вооруженные силы, которые обеспечивали бы безопасность этих магистралей, жизненно важных для всех стран региона. (Вот где собака зарыта!)

Регламент встречи следующий: непродолжительная общая беседа и краткие двусторонние встречи. В работе совещания будут участвовать В. Черномырдин, А. Козырев и П. Грачев, но это не значит, что делегации остальных участников нужно готовить в зеркальном отражении. Мы хотели бы быстро получить ответ на наше предложение. Проекты соответствующих документов по названным проблемам будут завтра направлены в представительства стран-участников.

Главы диппредставительств заверили, что немедленно передадут эту информацию своему руководству».

Переговорил с азербайджанским полпредом Ризаевым, обратив его внимание на то, что, видимо, под давлением американцев Азербайджан стал проявлять колебания, действуя с оглядкой на западных участников Минской группы СБСЕ в решении нагорно-карабахского конфликта. Однако речь идет не о соперничестве. Для нас важен конечный результат. Надо использовать все имеющиеся возможности. В этой связи рекомендовал азербайджанской стороне использовать совещание в верхах для встречи с Тер-Петросяном и, быть может, для проведения трехсторонней встречи с участием российского президента.

Посол ответил, что Азербайджан находится в крайне затруднительном положении. Наступает зима, масса беженцев осталась без крова. Решение конфликта затягивается, и руководству страны необходимы реальные, пусть небольшие шаги по выходу из трудного положения. Он также заметил, что азербайджанская сторона понимает роль России в урегулировании и верит в ее возможности.

В беседе один на один с грузинским послом, подчеркнув, что говорю по поручению руководства России, отметил, что одной из основных причин созыва совещания в верхах является стремление России прийти на помощь Грузии. Но в нынешних условиях оказание помощи – дело чрезвычайно сложное. Поэтому нам нужно иметь четкое представление о позиции Грузии. Если она с нами, мы окажем ей помощь, несмотря на все сложности. Если занимает уклончивую позицию, то останется наедине со своими проблемами. Речь идет о базах, длительном пребывании в Грузии наших военных, об обеспечении и защите прав русскоязычного населения, о тесном политическом сотрудничестве, отношении к СНГ. Мы также исходим из того, что, выступая за территориальную целостность, одновременно с уважением относимся к правам национальных меньшинств.

Все, казалось бы, шло на лад, но вдруг дрогнул Козырев: мало что получим от встречи, не подготовлена, давайте переносить на конец октября. Тысячу всяких доводов привел я ему против этого: ситуация в Грузии вот-вот выйдет из-под контроля, руководители всех трех стран приглашены на встречу российским президентом, неловко давать отбой и т. д. Потом сообразил, что как раз в это время он должен представлять президента на Совете Европы в Вене, и ему не хочется, чтобы такое событие, как московская встреча, прошло без него. Вычислив эти моменты, предложил взять Вену на себя, что сразу сняло его колебания. Собрался в течение часа, на удачу вечером был рейс австрийской авиакомпании.

Совет Европы. По прибытии в Вену у меня сложилось впечатление, что министр мог спокойно не прилетать сюда. Претендентов на вступление в Совет Европы осталось семь, в том числе Россия, и всех нас задвинули куда-то на задворки. Сидим мы в сторонке со Зленко, министром иностранных дел Украины, а в зале рядом с Колем, Миттераном и прочими гарцуют эстонцы и литовцы. Вижу Бразаускаса вместе с моим другом Юстасом Палецкисом, еще в футбол с ним играли на мидовском стадионе. Реагируя на такие несуразности, в свое выступление включил пассаж насчет того, что давайте, друзья мои, определяться, полтора года мы стучимся в ваши ворота и без толку, можем и отозвать свою просьбу. Поскольку еще были живы впечатления от расстрела Белого дома, начал с того, что мое появление вместо Козырева не означает, что в Москве опять чрезвычайная ситуация.

Давно пришел к выводу, что Европа со своими проблемами, со своим эгоизмом мало думает о нас. Тезис «Россия – это не Европа» трактуют по Киплингу: Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись. Но живем-то мы на одном материке, океаны нас не разделяют. Конечно, их беспокоит то, что у нас происходит, но, как только дело выправляется, они тут же успокаиваются. Так что попытался хоть немного их встряхнуть.

Как всегда, раньше других ситуацию чувствуют французы. Говоря со мной, министр иностранных дел Жюппе сказал, что на закрытом заседании Миттеран подчеркнул, что надо, наконец, начать помогать России.

Порадовался нескольким старым друзьям, прежде всего, американцу Ричарду Шифтеру, с которым в славные дни перестройки налаживали советско-американский гуманитарный диалог. Дик рассказал доверительно, что в свое время к нему в госдеп приходил Звиад Гамсахурдия. Он просил США поддержать независимость Грузии. Шифтер ответил, что Соединенные Штаты поддерживают стремление к независимости Прибалтийских республик, но против выхода Грузии из Советского Союза.

Перемолвились двумя словами с немцем, членом бундестага, которого принимал в Москве. Он тоже поднял грузинскую тему. По его словам, Гамсахурдия пытался склонить Шмидта к посредничеству с Шеварднадзе, но немцы от этого ушли.

По возвращении из Вены в Москве удалось задержаться ненадолго. Успел, однако, на одном конкретном примере убедиться, как действуют иные ребята в Министерстве обороны. Мы много бились над тем, чтобы помочь грузинам, бежавшим от абхазов, выйти из высокогорного ущелья, где они гибнут от холода и голода. Три раза звонил Колесникову, начальнику Генштаба, наконец, он сказал, что прошла команда Чандарову в Гудауты помочь своими машинами. Но потом военные попросили Шойгу сделать заявление о том, что колонна дошла до пункта под названием Гронта, наткнулась на минированную дорогу и повернула обратно. Поскольку телевидение показало душераздирающие кадры о бедствии в ущелье, Козырев попросил меня дать публичные пояснения. Повторил то, что сказал Шойгу. Оказалось, что всё – липа, никаких мин, меня же выставили в роли дезинформатора.

В разговоре со мной Козырев намекнул, что если не станет Шеварднадзе, большой беды не будет. Подтекст: не ломаться, чтобы ему помочь. Влезать во внутренние дела, действительно, очень сложно, но на этот раз расклад очевиден. Даже если считать Шеварднадзе злом, как это любят делать наши военные, то это гораздо меньшее зло, чем Гамсахурдия, тем более в связке с Дудаевым.

Гейдар Алиев. Девятое октября. А это уже диктуется в Баку, в резиденции, где раньше жил президент Эльчибей, ни больше ни меньше. В Москве добирались до аэропорта по совершенно пустынному городу, встречались только патрули или группы вооруженных людей. Мы с водителем разработали порядок действий: когда нужно проскакивать или, наоборот, останавливаться, чтобы не получить пулю. А здесь – прекрасный вид на море, полное огней. Сейчас Баку мирный, а какие жуткие события происходили в январе 1990 г. Нас с Володей Казимировым направили сюда представлять Россию на инаугурации Гейдара Алиевича Алиева, нового президента Азербайджана.

Естественно, мы интересовались реакцией азербайджанцев на четырехстороннюю встречу в Москве. Министр иностранных дел Гасанов откровенно сказал, что они шли на нее с настороженностью, как бы опять Россия не стала всем командовать. В итоге же остались довольны: хороший, товарищеский разговор, ни один документ не навязывался, дискуссия равноправная. Звучало у Гасанова: постоянно смотрите за тем, чтобы не было с вашей стороны давления. Азербайджан вошел в СНГ не потому, что общество созрело для такого шага, а потому, что люди верят Алиеву. Нынешнее азербайджанское руководство может сделать большой шаг в развитии отношений с Россией, но не надо его подталкивать.

Выяснилось, что азербайджанцы зарезервировали свое отношение к идее контроля над Закавказской железной дорогой. Пояснил Гасанову, что речь идет о помощи Грузии под крышей четырех стран. Азербайджанская часть магистрали будет оставаться только под их собственным контролем. Это его успокоило, Азербайджан на 100 процентов за оказание помощи Грузии. Звиад Гамсахурдия для них – второй Эльчибей, если не хуже. Демократический фронт все свое пребывание у власти в Азербайджане только разрушал. Настало время строить, и люди позвали Алиева, ибо знали, что он – созидатель.

Разговор с французским послом еще раз показал, до чего сильна у них дипломатия. Прекрасно говорит по-русски, хотя ни разу не служил в русскоязычной стране, хорошо разбирается в здешней обстановке. За семь минут, пока ждали начала инаугурации, рассказал мне немало интересного. По его словам, здесь разочарованы турками. Ни одного своего обещания не сдержали, ничего не построили. Наоборот, похоже, что много пограбили. Поэтому отход от турок был довольно быстрый. Сейчас турки очень беспокоятся, как бы Россия опять не укрепила свое влияние. Они тормозят усилия по урегулированию карабахского конфликта под тем предлогом, что этим надо заниматься СБСЕ, Минской группе. В частности, турки против того, чтобы возможные разъединительные силы были российские.

Окружение Эльчибея отличала некомпетентность. Никто ничего не решал. Как выразился француз, была «мягкая анархия». При Эльчибее люди боялись говорить по-русски. На работу не брали тех, кто получил образование в Москве. Но когда на концерте в честь инаугурации Муслим Магомаев обратился к залу по-русски (он просто не знает азербайджанского), то оказалось, что публика прекрасно понимает все нюансы.

Мне показалось, что с точки зрения связей с Россией единственная надежда – это бизнес. С удовольствием узнал, что такие компании, как «Лукойл», «Электрообъединение» и другие продолжают здесь работать.

Хороший разговор состоялся с Гейдаром Алиевичем (он сначала принял меня официально, а потом в качестве сюрприза устроил ужин вдвоем 11 октября, в день моего рождения). Алиев говорил, насколько важны для него были встреча «четырех» в Москве и отдельная беседа с Ельциным. Надо исправлять ошибки, допущенные Эльчибеем, восстанавливать добрые отношения с Россией. «Наше вступление в СНГ хотят представить как возвращение в СССР, но мы знаем, что делаем, и руководствуемся высшими интересами Азербайджанской Республики». Алиев упомянул, что он говорил на эту тему с турками, с их стороны возражений нет. (Тут Алиев, если верить французскому послу, явно дипломатничал.) Азербайджан двести лет был в составе России, и сейчас за короткое время между двумя странами вновь налажены нормальные связи.

Поставил перед Алиевым три конкретных вопроса и получил три конкретных ответа:

1. Не надо пока возвращаться к старой практике охраны границ, Азербайджан все сделает сам. Внешняя граница будет укреплена, а граница с Россией останется прозрачной.

2. Следует юридически оформить соглашение по радиолокационной станции (РЛС). Пусть она останется российской, но требуется принять меры по защите экологии. (Эта станция сыграет свою роль в 2010-х годах, когда Россия, с одной стороны, США и НАТО – с другой, обсуждали возможности совместной работы по противоракетной обороне.)

3. Биоресурсы Каспия: всеми прикаспийскими государствами должно быть найдено практическое решение этой проблемы, иначе – катастрофа.

Много лет спустя была запущена легенда, что Шеварднадзе с Алиевым в Политбюро ЦК КПСС занимались тем, что готовили свои республики к независимости. В упомянутом разговоре Алиев как бы ответил на будущие измышления, сказав:

«Смешно, но было так, что в Политбюро давили самостоятельность республик. Это сейчас создает мне лишние трудности».

Нашел в своем дневнике и слова члена перестроечного Политбюро Шеварднадзе, сказанные мне во время откровенного разговора: «Русский народ никогда не простит нам, если кто-то уйдет» (из Союза. – А.). Позже, в марте 1991-го я принимал его в Риме, уже не министра, и Э.А. повторил, что дезинтеграции Союза он боится больше всего.

Снова о Грузии. Посмотрите, что творится, Гамсахурдиа не остановился перед тем, чтобы набрать наемников, которые воюют ради грабежа. Эти чингисхановские орды, вооруженные несколькими тысячами стволов, теснят правительственную армию, деморализованную, плохо вооруженную. Отряды «Мхедриони», возглавляемые Джабой Иоселиани (видел его в Тбилиси: вор в законе, а вид интеллигентнейшего сердцееда), зачастую бой не принимают – грузин с грузином не воюет.

На четырехсторонней встрече были, как я выяснил, какие-то разговоры о помощи Грузии. Шеварднадзе вступает в СНГ, думая, что это его спасет, присоединился к Договору о коллективной безопасности. Но военные не дают подкрепления, значит, обходись, Реут, со своей Закавказской группировкой теми силами, которые есть, а их явно не хватает.

Вместе с Борисом Пастуховым пытаемся что-то сделать. Помочь беженцам удалось в результате довольно отчаянных демаршей МИДа. Теперь речь идет о том, чтобы выделить хоть какие-то военные средства для Реута. Его патрульные группы стали было контролировать железную дорогу, чтобы хотя бы тяжелое вооружение (он сидит на горах оружия) перегнать из Кутаиси в Батуми, иначе оно достанется звиадистам. Но бойцов мало, и под напором банд они отходят, освобождая им дорогу. В чьих руках железная дорога, тот и на коне.

В полном расстройстве от таких событий договорились мы с Пастуховым попробовать экстраординарный шаг. Он пригласил Черкезия, советника грузинского посольства, и посоветовал, сугубо в личном плане, перенять опыт Гамсахурдия. Черкезия сразу все понял: «Да я давно предлагал набрать батальон наемников, пусть американцы им платят. На Кавказе есть такие возможности, те же карабахцы, воюющие лучше всех, правда, возле собственных очагов, да и афганцев можно было бы организовать». Пустили грузинам неофициальную «блоху в ухо», может быть, сработает.

Четырнадцатое октября. Встречая на аэродроме Ельцина, Гайдара и Козырева, возвращавшихся из Токио, смог, наконец, поговорить с Черномырдиным о грузино-абхазских делах, два дня не мог к нему пробиться. Он по-прежнему настроен конструктивно. Но тут в разговор вступил Грачев, начал кричать: не дам ни батальона, ни полка, в армии будет взрыв. Дело, действительно, нелегкое, но речь-то идет лишь о том, чтобы всерьез «оседлать» железную дорогу, и звиадисты не сунутся. У Реута на это сил не хватает.

Немалую роль здесь играет проабхазский настрой нашего Министерства обороны. Военные уверяют, что абхазы на все готовы – дадут санатории, базы и т.д. Вот вам еще один мотив помимо ненависти к Шеварднадзе. Грачев даже подмаргивал Черномырдину – надо бы снять санкции с абхазов. Заключение, которое сделал премьер после нашей с Грачевым «стычки», следующее: пусть грузины сами берут Поти, объявляют о предоставлении военно-морской базы России, а там посмотрим. Воевать за Шеварднадзе мы не будем, Черномырдин это усиленно подчеркивал. Пусть собирают армию, пусть нанимают армию, теперь у них там подходящий министр обороны. Но попугать звиадистов надо.

Памятуя о просьбе, которую я привез от Шеварднадзе, Черномырдин предложил Грачеву поставить российский корабль на рейде напротив Поти с наведенными на звиадистов ракетами. Показать, что мы поддерживаем законное правительство. Хитрый Грачев предложил: сделаем после того, как Шеварднадзе возьмет Поти, т.е. полная бессмысленность. Черномырдин все-таки настоял: нет, сейчас.

Благодаря Виктору Степановичу удалось поставить два корабля на рейде Поти и передать грузинскому правительству некоторое количество тяжелой военной техники. Это, конечно, облегчило положение Шеварднадзе. Но приехавшего в Москву «подходящего» министра Георгадзе Грачев не принял, сказав: «Пошли они на хрен, надоели».

Записку Черномырдину о смягчении санкций в отношении абхазов мы с Пастуховым написали, поскольку санкции бьют и по нам. Большое количество трупов сбрасывается в реку, оттуда в море, а течение их относит в сторону Сочи, такова там гидрологическая структура. Наши эпидемиологи подняли тревогу. Сделали очень жесткое заявление российского правительства на этот счет.

…Бывают дни, когда получаешь радость от проделанной работы, таким днем стало 20 октября. С огромным трудом, преодолевая сопротивление военных, провели решения не только правительства, но и президента об оказании военной помощи Шеварднадзе под предлогом обеспечения бесперебойного движения по железной дороге. И это немедленно склонило чашу весов в пользу правительства в Тбилиси. Сегодняшняя телевизионная программа с гордостью сообщила, что войска Шеварднадзе взяли ряд городов, включая Поти, практически без боя. Только где-то в середине новости упомянули о нашей «миротворческой» акции, а она была определяющей. В самом деле: стоят два крейсера на рейде Поти, не впускают и не выпускают корабли. А то ведь их грабили звиадисты и тут же продавали туркам. Все-таки, как только не стало полицейского, сразу шпана, используя выражение Козырева, обнаглела. Не можем мы уйти от своей роли «жандарма» ни на Кавказе, ни в Средней Азии, ни где-то еще. Очень приятно, что Россию поддержали армяне и азербайджанцы, которые почувствовали, что если победит Гамсахурдия, им тоже придется туго.

Добавлю, что принятие решений, которые обеспечили перелом в грузинской войне, стоило нам некоторой крови и на заключительном этапе. Бумагу отправили, как полагается, Черномырдину. Они ее там гоняли по своим многочисленным подразделениям. Потом их Правовое управление определило, что это есть использование вооруженных сил за границей, а значит, прерогатива президента. Переделали бумагу на президентское распоряжение. Все это время из Грузии поступали сообщения, крайне неблагоприятные для правительства. Мы с начальником Генштаба Колесниковым договорились, что он, не дожидаясь президентского решения, даст приказ о демонстративном перемещении российских войск. Одно это образумило звиадистов. Удачно, что Грачева не было в России. Пока не подоспела подпись президента, несколько часов предпринимались действия, не имеющие, строго говоря, законного основания. Но это был тот случай, когда отрицательные стороны нашей сумятицы могут быть использованы для доброго дела.

Тот факт, что Россия не допустила к власти в Грузии экстремиста Гамсахурдия, можно занести в актив ее внешней политики, особенно в свете дальнейших событий в Чечне.

В Астрахань прилетел вместе с премьером. Номер, называемый «люксом», – две комнатки, довольно обшарпанные, но живо напомнившие молодость: в спаленке две односпальные кровати, сдвинутые вместе, больше ничего, кроме перевернутой вверх ногами литографии.

В самолете Bиктор Степанович после моего увещевания дал распоряжение о возобновлении по крайней мере на несколько часов подачи электроэнергии в Абхазию, хотя бы для того, чтобы избежать эпидемии в Сочи. (Санкции-то действуют!)

Любопытный разговор с ним состоялся, когда мы случайно остались вдвоем: Вяхирев и Петелин вышли из салона. Он считает, что Ельцин нужен России, а сам он с большим удовольствием ушел бы из премьеров, поскольку жизни никакой нет, это он повторял многократно. Надо сказать, что Черномырдин давно и несправедливо настроен против Гайдара и его молодых соратников. А ведь на счет соратников был прав.

Занимались здесь Каспийским морем с премьерами Казахстана и Азербайджана и вице-премьером Туркменистана (премьер там сам Ниязов). Лидеры договорились работать совместно и по охране рыбных ресурсов, которые стремительно уменьшаются, и по добыче нефти. Немаловажно, что решили создать Межгосударственный координационный комитет по Каспию. Виктор Степанович, молодец, не стеснялся давать понять собравшимся, что к голосу России, все еще «кормилицы», следует прислушиваться.

Карабах и США. Теперь надо мирить, наконец, армян с азербайджанцами. Наши военные, судя по разговору с Колесниковым, начинают понимать, что требуется воздействие, прежде всего, на армян, вплоть до перекрытия каких-то краников. Они ведут себя вызывающе и могут подпортить всю обедню Алиеву, который очень грамотно управляется в Азербайджане.

Но ситуация такова, что вроде бы Тер-Петросян не контролирует обстановку: карабахский Кочарян ему не подчиняется. В свою очередь, полевые командиры, дерущиеся формально под началом Кочаряна, не особенно его слушают.

Когда мы были 10 октября в Баку, армяне нарушили временное соглашение о прекращении огня, которое держалось довольно долго. Позвонил Тер-Петросяну по ВЧ (действуют еще каналы связи, созданные при Советском Союзе), поговорил весьма нелицеприятно. Особо подчеркнул: нечего делать армянам так близко от иранской границы, да еще на захваченных у Азербайджана землях, можете нас втянуть в опасную ситуацию. Армянский президент отпирался.

На следующий день, смягчая вчерашнюю жесткость, позвонил Тер-Петросяну уже с хорошей новостью: к нему едет Казимиров, чтобы информировать о наших беседах с азербайджанцами по карабахскому вопросу. Он ответил, что «молится, чтобы мы с Казимировым не прекращали заниматься этим конфликтом».

Разговор с Андраником Миграняном показал, что наряду с вполне подходящими находками в голове у этих людей, считающихся политологами с многолетним стажем, членами Президентского совета и т.д., каша. Очень хорошо помню, как всего год назад он говорил: нужно уйти с Кавказа, из Средней Азии, потому что мы не выдержим и т.д. Сейчас он на 180 градусов развернулся: нужно не только оставаться, но и взять бывшие республики под опеку, своеобразный протекторат, что тоже совершенно неправильно. Вот так их колышет из одной стороны в другую.

Мигранян принес мне свой план урегулирования в Нагорном Карабахе, чистейшей воды проармянский. А ведь он напрямую пишет Ельцину. На одном из мероприятий, устроенном «Выбором России», сказал Гайдару: все-таки армян надо прижать для их же собственного блага. Он это поддержал. Следующий же случай показал, однако, что это непросто.

Армяне довольно дерзко повели себя, устроив обстрел кортежа Казимирова, когда он – договорившись с ними! – должен был проехать изАзербайджана на армянскую территорию, причем, заметьте, вне Нагорного Карабаха. Наш министр вспылил, и хотя я смог несколько ослабить его первоначальную реакцию, публично потребовал извинений, пригрозив в противном случае санкциями. Отговаривал его по простой причине: заматываются у нас жесткие меры, то в Совмине, то в другой инстанции: работает армянское лобби. Вот и сейчас уже несколько дней, как армяне не извиняются, а мы никак не можем провести соответствующее распоряжение. Зато выдача финансовых кредитов им сразу же прекращена. Сергей Константинович Дубинин, теперь он первый замминистра финансов, сказал мне, что для них любой предлог хорош, лишь бы не давать денег. С финансами действительно туго, только две трети дают поступления в бюджет, одна треть – это займы Центрального банка, т.е. фактически печатный станок.

Инцидент с обстрелом был урегулирован только на декабрьской встрече глав государств СНГ в Ашхабаде, да и то без того, чтобы армяне принесли извинения.

У нас нарастают противоречия с США и некоторыми другими «западниками» по Закавказью. Даже когда мы наводим порядок в острых ситуациях, нам суют палки в колеса. Рефрен у них один – не допустить восстановления СССР. В тот момент, когда забрезжил реальный успех посредничества с русской стороны, оказывается давление и на Азербайджан, и на Армению: не допускайте к себе русские войска. Казимиров получил информацию, что госдеп США дал указания своим посольствам в Ереване и Баку работать против «российского плана». Турция в этом смысле присоединилась к США. Даже Алиев, который просил о российских базах, и тот начал давать задний ход.

По некоторым другим проблемам то же самое. Возьмите антиливийскую резолюцию в Совете Безопасности. Это пример прямо-таки бесцеремонного поведения США, да и Англии с Францией тоже. Проект резолюции, ужесточающий санкции, они выработали без нас, нам его просто показали. А сделан он так, что опять весь ущерб направлен против России, их он почти не затрагивает. Свои политические цели они достигают, а экономический урон несет Россия. Мы указали на совершенно конкретные вещи, которые нам не подходят: замораживание авуаров, прекращение полетов. Это было проигнорировано. Сейчас пытаемся вести борьбу за то, чтобы не пропустить эти абзацы или по крайней мере заявить: мы не наложим вето на резолюцию, но выполнять ее в той части, где не учтены наши пожелания, не будем.

Когда готовили в МИДе нашу позицию, я предложил применить вето. Так Витя Посувалюк с ближневосточными коллегами прямо набросились на меня: нельзя его растрачивать. Детская болезнь левизны – Советский Союз прибегал к вето, а мы – другие, мы не будем. Россия впервые применила вето только в 1994 г., причем по пустяковому поводу. Зато потом не стеснялась.

Поговорил с довольно грамотным американским политологом из Гарварда, послом Робертом Д. Блэквиллом. Он считает, что в предстоящие несколько лет сложности в американо-российских отношениях будут нарастать. В первую очередь там, где между обеими сторонами уже существуют разногласия: Босния, отношения между Россией и Украиной, действия России на Кавказе, в Средней Азии. По его словам, администрация Клинтона, не имея четкого представления о роли, которую могла бы играть Россия в европейских и мировых делах, рассчитывает, что она будет следовать за США.

Может быть, у Клинтона есть основания так думать: залюбуешься, какие формулировки использовал Ельцин в беседе с американским госсекретарем Кристофером: «Благодаря нашим последовательным шагам мы положили конец существованию коммунистического тоталитарного режима, советской власти, которая с 1917 г. издевалась над народом. Начинается эпоха настоящей демократии, как она известна в США и других странах. Новая конституция России будет принята самым демократическим путем, на основе норм лучших западных конституций. Нам остается лишь перезахоронить прах Ленина».

Но есть у Ельцина и вполне грамотные подходы. Приезжал сюда Добровский, советник президента Чехии Гавела, вроде человек, который влияет на политику. Посол Сланский пригласил меня на ужин. Втроем мы два часа проговорили, к счастью, по-русски, этот маленький чех гордился своим хорошим русским языком. Сланский больше молчал. В определенный момент я сказал, что для нас приоритетной должна быть Европа, а не Америка, раз, а в Европе – Германия, два. Они засуетились, и Добровский высказался в том плане, что теперь ему еще больше захотелось в НАТО. Боятся они, что будут зажаты между Германией и Россией. Так что не только от нас они сбегают в НАТО, но и от Германии. А через пару дней прочел запись беседы Ельцина с Колем, которому наш президент предложил ось Россия – Германия, и Коль отозвался положительно. Значит, совпало.

Пока мы кувыркаемся, прет Китай. По расчетам уже к началу XXI века суммарный внутренний продукт трех частей большого Китая – КНР, Тайвань, Гонконг – превысит показатели Германии и Японии и вплотную приблизится к уровню США. (Так и случилось даже раньше указанного срока.) Вообще, темпы экономического роста стран ЮВА гораздо выше, чем в промышленно развитых странах Запада.

Перед выборами. Воскресенье в Москве – это тот день, когда можно вдоволь поговорить с друзьями и экспертами. Конечно, самое интересное, что есть сейчас в России, – это политика. Образуются партии, складываются предвыборные блоки. Что имеем на сегодняшний день?

«Выбор России» официально именует себя президентской партией. Гайдар – ее безусловный лидер. Это партия радикалов, недаром в ней состоят Бурбулис и мой министр. Он, кстати, накануне выборов явно меняется в лучшую сторону, произносит хорошие речи во внешней политике. Сказал же он на недавней коллегии: «Приезжает Кристофер, плевать на него, для меня главное, как пойдут дела с Украиной». То-то он там часто бывает.

Любопытно, что такие вроде бы далекие друг от друга по взглядам люди, как А.Н. Яковлев и руководители «Менатепа», ругают «Выбор России». Яковлев оттуда ушел к своим старым друзьям – Попову и Собчаку. Поначалу Александр Николаевич считал себя идеологом создаваемой Гайдаром партии, писал ей программу, придумывал название. По словам банкиров, «Выбор России» поддерживает крупный капитал в ожидании хорошо заработать. Это власть, а власть притягивает деньги.

Остальные про правительственные партии сравнительно малочисленны. Есть Движение демократических реформ Вольского–Владиславлева, это предприниматели. По многим признакам, Ельцин их не очень жалует. Партия Шахрая, Шохина и Станкевича в отличие от радикалов за более медленное движение вперед, за отказ от «шоковых» методов. Нельзя, как сказал мне Станкевич, руководить реформами, стоя на башне танка.

Наконец, Явлинский – светлая голова, по общему мнению. Но такое впечатление, что не очень хороший тактик, ибо со всеми поссорился.

На выборы идем при сильно усеченной оппозиции. Так называемые «левые» запрещены или подвергаются остракизму и гонениям. Люди, которые не могут найти выражение своим взглядам в легальной форме, смогут перейти к нелегальным действиям. Этого боятся, в частности, в день 7 ноября. Но не выходит из головы картинка: танк, сотрясаясь всем корпусом, бьет с моста по Белому дому. У многих это отбило охоту к сопротивлению.

Наверное, долго еще будут идти споры, надо ли было брать верх над Верховным Советом в такой впечатляющей форме. Не могу взять смелость утверждать, что компромисс можно было найти. Скорее всего, личные качества «оппонентов» этого не позволили бы. Из тех разговоров, которые были у меня впоследствии с Е. Гайдаром и В. Черномырдиным, следует, что поначалу они пытались отговорить Б. Ельцина от силового варианта. В любом случае управлять страной в условиях двоевластия невозможно. О разгроме Белого дома Виктор Степанович сказал: «Для меня это трагедия, не надо искать победителей, ума должно хватить, чтобы не допустить повторения. Первый декрет, который хотели принять оппозиционеры, это ввести расстрел».

В моем дневнике не упоминается Жириновский. Его не считали серьезным претендентом. Результаты выборов показали, что ни я, ни мои друзья-эксперты не разобрались с этим парадоксальным персонажем.

Не обошла избирательная компания и меня: позвонил Григорий Явлинский и предложил баллотироваться по блоку «Яблоко». Сразу же согласился. Он предлагал мне первое место в региональном списке по Москве, но от этой политической авансцены я отказался. По делу, если уж играть в эти игры, то только с Явлинским, это единственная в своем роде цивилизованная альтернатива.

Четвертое ноября, Копенгаген. Таскает меня премьер по своим поездкам, Козырева он недолюбливает. Номер в гостинице SAS, с 19-го этажа которой открывается вид на полгорода. На ТВ попался итальянский канал, невольно чуть сжимается сердце от воспоминаний об этой прекрасной стране. Привожу ниже отрывочные заметки из разговора с Виктором Степановичем:

– главная претензия к Европе – не дают нам выходить на рынок; нельзя сказать, что у нас большой ассортимент товаров, но когда есть чем торговать, они мешают;

– и всё равно выгоднее нам иметь дело с Европой – транспорт и другие системы фактически замкнуты на нее;

– российская экономика выправляется очень медленно, вся структура строилась не для России, а для СССР;

– страшно устарел производственный аппарат, а инвестиций нет, в наиболее трудном положении ВПК;

– его правительство занимает центристские позиции – не приемлет ни «левых», ни «правых»;

– помогаем странам СНГ, но принимать их к себе не станем, сейчас выталкиваем из рублевой зоны. (Рублевая зона продержалась дольше, чем другие обещанные в Беловежской Пуще параметры, но оказалась для России весьма невыгодной: страны СНГ перекладывали на нее свои финансовые трудности, мы импортировали инфляцию.)

И неожиданное, мне под бок – нормальные люди в Думу сейчас не идут.

А приезжали мы сюда отметить 500 лет установления договорных отношений между Россией и Данией. Премьер подписал декларацию «еще 500 лет дружбы и мира». Все хорошо после московской нервотряски.

Вена, 7 ноября и к тому же воскресенье. Вот уж действительно непохожее на все остальные. Мы отметили его подписанием соглашения о торговле и экономическом сотрудничестве. Выступая перед коллективом нашего посольства в Австрии, Черномырдин привел несколько интересных фактов:

– удалось кратно уменьшить темпы падения производства, но и 1994 г. не будет легким;

– инфляция достигнет 17–18 процентов в месяц, т.е. 200 процентов в год, к концу 1994 г. должны снизить до 5 процентов в месяц, т.е. до 60 процентов в год;

– новые предприятия в советский период строились в основном на периферии, в бывших республиках (это к вопросу о России – «империи». – А.); износ оборудования в отраслях тяжелой промышленности – 80 процентов.

В отдельном разговоре со мной подтвердилось, что премьер не жалует «Выбор России», его симпатии на стороне Шахрая. Не очень одобряет он «спонтанное» решение Ельцина не баллотироваться 12 июня, т.е. отказ от своего же указа, принятого в момент острой конфронтации с Верховным Советом. Не надо было это объявлять перед выборами в Думу.

Четырнадцатое ноября. Получил подлинное удовольствие, послушав Гайдара и Чубайса на ужине в МИДе, который мы устроили для послов стран «семерки».

Наиболее интересным показалось сообщение о том, что Ельцин не окончательно решил, проводить или нет 12 июня досрочные президентские выборы. Гайдар был в явном смущении, говоря на эту тему. Под напором наседавшего на него японского посла, в конце концов, сказал, что, наверное, не будет большим секретом, что он советовал Ельцину либо одновременно проводить 12 декабря выборы и в парламент, и в президенты, либо не проводить ни тех ни других до 1996 г.

Дальше я пометил высказывания двух деятелей следующим образом:

– отсечение шести мелких правых партий не идет на пользу «Выбору России» (ВР), ибо партии уходят, а голоса остаются и перейдут они партиям, конкурирующим с ВР. Чубайс позволил себе такую реплику: не любим ВР, но остальные хуже;

– в сельской местности, а это 20 процентов голосов, победит оппозиция, в том числе в силу нечестной игры. Аграрная партия сильна сама по себе, фактически это вторая компартия. (Распущенная Ельциным в 1991 г. КП РФ была воссоздана в феврале 1993 г.) Там эти партии возьмут два первых места. Третье будет за ВР;

– возможна комбинация Жириновский – коммунисты (прогноз не оправдался. – А.);

– Россия не столь жизненно зависит от экономической помощи Запада, как год назад. (Сегодня, когда в моде теория, что Запад во все века гнобил Россию, неплохо вспомнить и о тех временах.) Тенденция – к стабилизации экономики и политики. После выборов экономическая политика не изменится;

– идет огромный поток помощи бывшим союзным республикам.

Правильно говорили Гайдар и Чубайс, что для нас самая серьезная проблема – Украина. Тревожные нотки проскакивали уже тогда. Есть опасность, что она может развалиться, что будет для нас иметь тяжелейшие последствия. Впечатление такое, что мало кого это трогает, никто не занимается Украиной всерьез. (Это тоже к объяснению того, что там произошло.)

Выступил по телевизионному «Шестому каналу», Фесуненко по старой дружбе дал мне 25 минут. Потратил их на то, чтобы провести мысль: устройство государства надо было менять, но способ осуществления этих перемен выбран самый разрушительный. Финалом оказался развал Союза. Не стал, конечно, ссылаться на Черномырдина, но повторил слова, сказанные мне в откровенной беседе: всю историю с Союзом можно было бы сделать со значительно меньшими издержками.

Прав Сергей Шахрай, считающий, что все более реальный политический вес начинают приобретать военные (это я давно заметил в вопросах внешней политики). Следовало сказать больше: мы можем оказаться перед альтернативой – либо угроза дезинтеграции, либо перспектива возвращения в военно-полицейское государство.

По-прежнему идет острая борьба за контроль над экономическими рычагами. Демократы пытались демонополизировать «Газпром», лишить Черномырдина значительной финансовой основы. Ельцин на это не пошел, что также означало его выбор в пользу премьера. Этим же, видимо, объясняется и решение президента насчет временного, как обычно это называют, ограничения деятельности иностранных банкиров. Явно протекционистская мера в пользу наших банков. Она заканчивает давнюю борьбу между сторонниками либерализма, которые хотели допустить иностранные банки, пусть отечественные побарахтаются. Значит, победил все же «Менатеп», хотя я не уверен, что это правильное решение с точки зрения экономического развития. Интересные подробности рассказал мне В. Геращенко. Оказывается, примерно такое решение по банкам, как нынешнее, весной принял Верховный Совет. Тогда Б.Н. выступил против, оставаясь на либеральной, рыночной платформе. А сейчас он сам президентским указом принимает то, против чего выступал.

ВПК. Представлял МИД на заседании президиума Совета Министров, где обсуждались проблемы ВПК. Большие трудности переживает наша оборонка: уходят квалифицированные кадры, недостаточно финансирование, особенно по линии НИОКР, сложно с комплектующими – многие смежники остались в СНГ, невелик экспорт военной техники. В плюсе: люди, ответственные за ВПК, грамотно видят, как жить дальше. Настрой на то, чтобы, исходя из минимальной оборонной достаточности, сделать ВПК более поджарым. Упор на качество, на использование резервов по части унификации вооружений.

Огорчило состояние дел в космической промышленности. Надежды на приход туда частного капитала не оправдались. Поразило меня, как мало запросил на развитие глава нашего «Роскосмоса» Ю. Коптев. Мне он сказал в кулуарах, что вряд ли получит и это. Подводя итог, Гайдар, что мне понравилось, взял сторону ВПК в его дискуссиях с Министерством экономики насчет выделения средств. Со своей стороны, репликами пытался провести мысль о необходимости большей увязки оборонной и внешней политики. Должна быть долгосрочная военная стратегия. Иначе, как в прошлом, много придется делать ненужного. Активно поддержал высказывания об оборонной достаточности, исходя из того, что Россия находится в настоящее время в благоприятной международной ситуации, ибо отсутствует серьезная опасность извне.

Ситуация в экономике на оптимистический лад не настраивает. Крутимся между финансовыми неурядицами и инфляцией. Чуть пытаемся обуздать инфляцию за счет меньших социальных выплат, сразу возникает напряжение. Начинаем давать деньги на социальные нужды, скажем, на зарплату шахтерам, вроде на это идет даже продажа части Алмазного фонда, тут же новый виток инфляции. Пока выход из положения не найден. Можем оказаться к суровой зиме без топлива. Министр Шафраник говорил на заседании правительства, что ситуация критическая.

В предвыборном выступлении по телевидению Гайдар привел такие цифры: у нас средняя зарплата 80 долларов, у чехов – 160, у украинцев – 7 (столько у нас было в начале 1992 г.). Обещал, что к концу будущего года у нас зарплата может быть 150 долларов. Уверял также, что обвальной, по его выражению, безработицы не будет. В самом деле, пугают массовой безработицей, а она два года сохраняется на довольно низком уровне.

Тяжелое впечатление произвел на меня вроде будничный эпизод. Стою в ясный солнечный день в Калошином переулке у машины марки «Мерседес» – никто же не знает, что ее в плачевном состоянии пригнали МИДу из Женевы, – подходит ко мне женщина, пожилая, в глазах слезы: «Не могли бы вы мне помочь?» – «Чем?» – «Деньгами». Интеллигентный вид, прилично одета, остатки былой роскоши. Протянул тысячу рублей, бумажку, которая попалась под руку. Она зарыдала.

Случайно наткнулся на любопытную передачу: ласково разговаривали друг с другом Б. Ельцин и Э. Рязанов. Эльдар сказал такое: «Вы, как птица Феникс, все время восстаете из пепла, нет ли чего-то сверху, что вас ведет», – намекая на провидение. И Ельцин ответил: да, не исключаю. Поможет ли это его партии на выборах? Да и «Яблоку» помощь всевышнего не помешала бы. Явлинский практически не занимается предвыборной кампанией в классическом смысле этого слова. Больше уповает на телевидение и собственную харизму. Растут у меня опасения, что мы, «яблочники», можем не пройти. Опросам общественного мнения нельзя особенно верить.

Негативные оценки вызывает Конституция, вернее, ее проект. Довольно решительно не приемлет ее Явлинский. Не столько по существу, он вроде согласен со 132 статьями из 137, сколько потому, что ставится она сейчас на голосование без обсуждения, без тщательного изучения. Выносится, как кот в мешке. Поправки в эту Конституцию можно будет вносить с очень большим трудом, хотя около президентская публика толкует это по-иному.

Оказалось, права она. Вносили поправки после Ельцина, и еще как!

Какой путь пройден от Ельцина с его знаменитой фразой: берите столько суверенитета, сколько сможете переварить, до его нынешней Конституции! Теперь все или почти все регионы считают, что она слишком централизованна. В борьбе за власть в свое время все средства были хороши.

Еще одна примета предвыборной обстановки: на совещании замов Козырев к нашему большому удовольствию позволил себе резкие высказывания в адрес американцев: «Некоторым нашим лучшим друзьям хочется, чтобы Украина была с ядерным оружием, но тогда пусть скажут об этом своему Конгрессу». И дальше: «Дурь кристоферская, заигрались мы с конструктивным сотрудничеством». И еще хлеще – «западная шпана».

Одиннадцатое декабря. Суббота, вечер накануне выборов. Был в предвыборной блиц-поездке в Калининграде. Увидел там очень слабую организацию нашего «Яблока». Слушать меня на предвыборном собрании пришло, в лучшем случае, человек двадцать пять. Правда, активные и красноречивые в течение двух часов спорили и кричали. Организатор встречи – тщедушный Дмитрий Вячеславович Слепокуров, социал-демократ, носящий значок с розой, рассказал, что и здесь блокада со стороны властей, которые боялись, что будет нанесен ущерб их ставленнику Шумейко. Он в течение пяти дней активничал в Калининградской области, раздавал квартиры, деньги в лучших традициях популизма.

По приглашению Маточкина, главы администрации области, вечер провел на заключительном обеде в честь Шумейко. В отличие от встречи, где собралась молодая калининградская элита, на обеде услышал не много умных слов. Сомнительные анекдоты и восхваления Шумейко. Военные горделиво рапортовали, что им дан приказ голосовать за него, и они этот приказ выполнят. Сам Шумейко был на этот раз под стать компании. Он-де думал, что наверху сидят одни выдающиеся люди, теперь же видит, что это не небожители. Там должны быть простые люди. Он как раз и олицетворяет народ, его хорошие и плохие качества. Именно поэтому добрался до не последнего человека в государстве, а точнее, до третьего.

Избирательная кампания лишний раз убедила меня, что команда, стоящая у власти, сделает все возможное для того, чтобы ее не отдать ни под каким предлогом. Начал я в последнее время говорить так: голосуйте за Конституцию. Иначе эта команда устроит что-нибудь похуже, чем нынешний конституционно-мошеннический метод закрепления власти. Довольно дешевый прием та альтернатива, которую предлагает власть: либо мы, либо война; либо мы, либо хаос.

Не нравится, что искусственно подпитывается Жириновский, телевизионного времени ему дали больше всех. Взращивается он, думаю, для того, чтобы пугать Запад и интеллигенцию: вот что будет, если не мы. Да и коммунистические голоса может оттянуть. Боюсь, что эти выборы преподнесут много неожиданного. Осталось ждать недолго. Владимир Лукин меня уверял: свои 17, в крайнем случае, 14 процентов мы обязательно возьмем. Не очень в это верится. Или действительно наш народ обладает такой уж политической сознательностью, что вне зависимости от того, что «Яблоко» практически не вело избирательную кампанию, пойдет голосовать за Явлинского. Основная ставка делается на разночинную интеллигенцию, но сколько ее наберется?

Тринадцатое декабря 1993 г., «черный понедельник». Плохие предзнаменования накануне выборов сбылись, причем даже в худшем варианте. Судите сами, Жириновский на первом месте. Далее – если, конечно, не смухлюют, поскольку даже предварительные цифры до сих пор не даны, – идет с отставанием «Выбор России», потом компартия, дальше аграрники и женщины, и, наконец, мы – «Яблоко».

Когда посол США Т. Пикеринг спрашивал мой прогноз, я предсказал сюрпризы, включая вымывание Центра. Центр действительно вымыт, ибо Собчак в Госдуму вообще не попал, Шахрай с его партией ПРЕС – на волоске, так же как и Демократическая партия Травкина. Пролетел крупно «Гражданский союз» Вольского. Вот тебе, ребята, облик России, как она выходит из первых свободных выборов. (Впоследствии многие политические аналитики придерживались мнения, что это были единственные выборы без обмана.) На Сахалине, об этом сегодня Светлана Сорокина в «Вестях» говорила с горечью, установлен рекорд – 70 процентов проголосовали за Жириновского.

Даже Козырев на нашем утреннем собрании поливал «благообразных демократов», засевших в дачах бывшего Политбюро и не видящих, насколько озлоблен и разочарован народ. С людьми и не говорят-то по-человечески. Козырев эволюционирует в правильную сторону. Вот ведь теперь как он говорит: «Предстоит встреча с Клинтоном, надо перед этим провести какое-нибудь мероприятие по линии СНГ, а затем поездка в Китай. Четко показать, что мы ориентируемся не только на американцев».

Демократы, в самом деле, потерпели крупнейшее поражение. Тому целый ряд причин. Кампанию вели из рук вон плохо. Бурбулис даже упрекнул президента, что тот не положил свой авторитет на чашу весов «Выбора России». Довольно умело использовал предоставленные ему возможности Жириновский. Он сыграл на особенностях русского политического мышления, которое требует простых ответов, четких ярлыков, легких путей решения. На поверку они оказываются несбыточными, но мало кто помнит обещания.

Нынешняя обстановка в стране позволяет политическим деятелям безнаказанно лгать. Это вошло в привычку, и никого не удивляет. Вроде как стремясь разоблачить Жириновского, на самом деле рекламировали его, точь-в-точь как было в свое время с самим Ельциным. Плюс к этому демократы между собой не нашли общего языка. Козырев костерил Шахрая: «Сережа не пройдет, я буду только рад». Оппозиция, т.е. недовольные, выступили, естественно, более сплоченно, им делить нечего, только общее несчастье. Однако, конечно, основная причина – это огромное накопившееся недовольство хозяйничаньем демократов, начиная от развала Советского Союза и до нынешнего состояния после «шоковой терапии». В плане передела собственности демократы после августа 1991 г. преуспели, свидетельств тому множество. Не потеряв времени в этом отношении, по другим направлениям продвинулись мало. Правда, им все время приходится отбиваться от оппозиции, да и внутри их лагеря большого согласия нет.

Как дальше? Сегодня было письменное заявление президента – устно трудно было сделать? – в котором упор делается только на Конституцию. Но и она прошла еле-еле. Пришли голосовать 52 процента избирателей; проголосовало «за» 60 процентов, т.е. всего на 10 процентов больше, чем нужно. Получается, что только 30 процентов граждан одобрили эту Конституцию. Тем не менее президент может спать спокойно, править, не обращая внимания на Думу. Может, теперь ему удастся наладить дела.

Глава избирательной комиссии Н. Рябов на пресс-конференции, посвященной итогам выборов, не назвал ни одной цифры, хотя все они известны, мусолятся и на Западе. Он привел данные только о голосовании за рубежом. Там результаты совершенно иные, чем в стране. На первом месте – «Выбор России», потом – блок Явлинского, посольства оказались на высоте. Рябов упор делал на том, что впервые Россия как самостоятельное государство получила Конституцию, что вновь выражено доверие президенту Ельцину. Тем самым автоматически снимается вопрос о досрочных президентских выборах, поскольку новая Конституция таковых не предполагает. Теперь ясно, что Ельцин будет до 1996 г. президентом. Думу он разгонять не собирается, настроен на работу с ней. Центральный банк под его контролем на законных основаниях, посмотрим теперь на его финансовую политику. Интересно, как будут строиться отношения в будущей Думе, какие будут там тропки и кто их будет протаптывать, особенно то, что касается партии Жириновского, с которой дружен мой старый приятель Филипп Денисович Бобков (КГБ).

Озвучивая тезис о единстве судеб России и Запада, я старался в ряде интервью показать, что Жириновский – это и их, западных рук дело. Сейчас они боятся «веймарской России», национал-коммунистического реванша. Но посмотрите, насколько неопределенна и эгоистична западная политика по отношению к России: шаг вперед, два шага назад. Не случайно у нас вновь ожили спекулятивные разговоры насчет западной русофобии.

Неожиданно нашел поддержку у Леха Валенсы, который отметил, что Запад не смог выработать правильную линию в отношении пост коммунистической России и все еще находится под влиянием представлений холодной войны.

Поучаствовал в дискуссии на тему российско-украинских отношений в санатории «Бор», который поразил меня своим великолепием, всё в порядке, всё чисто, всё убирают. Луч солнца в темном царстве. Собравшиеся с той и с другой стороны именовали себя элитой, так что во вступительном слове я пытался настроить дискуссию на интеллигентный лад. Не вышло, с обеих сторон быстро посыпались взаимные обвинения и упреки. Потом, правда, подходили ко мне украинцы: так вы хорошо начали, но вас не поддержали.

Зато во время банкета состоялось подлинное братание с песнями и плясками. Хорошие были времена, кто мог подумать,что они пройдут.

Конец года. Очень много сил приходится отдавать урегулированию карабахского конфликта. Подготовили соглашение о прекращении огня и передали его Тер-Петросяну, Алиеву, карабахцам. Камень преткновения в этих последних, что подтвердила и моя декабрьская трехчасовая беседа с их мужественным вождем Робертом Кочаряном в московском ресторане «Серебряный век», которым заведуют армяне. Во многих случаях его подопечные вели себя просто по-бандитски, и Кочарян это признавал. Он предупредил, что через месяц начнутся кровопролитные бои, ибо Алиев постарается взять реванш. То ли для того, чтобы потом сесть за стол переговоров, то ли для того, чтобы вообще снять проблему силой. Так и случилось, и несколько попыток российской стороны добиться прекращения огня результата не дали.

Откровенный разговор с азербайджанцами: Аббасовым, заместителем премьера и здешним их постпредом. Обрабатывали они меня довольно плотно на предмет того, чтобы Россия навязала решение карабахского конфликта. Им как нож острый уступить армянам, а тут может быть то оправдание, что на компромиссе настаивает Россия. Уверяли, будто сами слышали, как Черномырдин нажимал на Тер-Петросяна и тем самым останавливал армянское наступление. Они совершенно уверены, что стоит России пошевелить пальцем, и армяне не будут больше лезть на рожон. Опасаются, что постоянные унижения Азербайджана выльются в крупную неудачу для Алиева, вплоть до того, что его попытаются свергнуть.

Они говорили, что знают ту роль, которую я сыграл в спасении Шеварднадзе, и теперь просят меня сделать все, чтобы азербайджанцы смогли получить назад свои земли. Иначе, куда деваться: то ли податься в Турцию, то ли объявлять священную войну против армян. И сказали прекрасную фразу: нельзя делать воинственным сравнительно спокойный, мирный народ.

Записал тогда в своем дневнике: попомнить о словах азербайджанцев уже на выходе. Сегодня расшифрую: они предлагали большие деньги, все равно, мол, много тратим на войну. Прервал сразу же разговор, гордый своей неподкупностью, и только спустя многие годы узнал, что аналогичные предложения делались Казимирову, причем и армянами, и азербайджанцами. Посмеялись мы с Володей, наверное, надо было брать, были бы теперь богатыми.

А насчет того, чтобы навязать решение, наверно, тогда, в конце 1993 г., шансы еще были, держалось стихийное прекращение огня, которое Казимиров безуспешно пытался ввести в узаконенные рамки. В целом позиции сторон еще не консолидировались. Но для этого надо было бы иметь более сильную власть в Москве. Ее же разъедали внутренние противоречия, активно действовало неуступчивое проармянское лобби. Да и американцы немало подпортили.

Диктую 4 января 1994 г. в маленьком швейцарском городке Кройцлинген, через озеро видна Германия. Занесло нас сюда по традиции – итальянские друзья Тодаро и Паскуале пригласили выступить в кантоне Лугано перед предпринимателями.

Мысли, как всегда, заняты домом, тем более что некоторые изменения происходят и в моей жизни. Неделю назад Гайдар предложил мне баллотироваться на пост Председателя Государственной думы, вроде на мне сходятся различные партии и движения. Ответил, что не могу уйти из МИДа, и он по-дружески не стал настаивать. Но включился Черномырдин, вызвавший меня к себе и, перемежая речь не очень удобоваримыми словами, сказал, что эти «чудаки» из «Выбора России» ничего делать не умеют, ему приходится заниматься и таким вопросом, как выборы председателя Думы. «С твоей кандидатурой согласны, ты еще никому не успел навредить». Отказал и ему. Он тогда прибег к запрещенному приему: мол, а если Россия попросит? И более практично добавил: «Ладно, войди в состав Думы, но, если не потребуется или не пройдет твоя кандидатура, уйдешь обратно в МИД, место тебе я гарантирую». Больше сопротивляться не смог. Написал заявление об уходе из МИДа: по тогдашним правилам нельзя было совмещать две должности. За один день быстренько все оформили, получил от Рябова удостоверение депутата от блока «Яблоко».

Еще одна миссия в Швейцарии – нести необольшевистские слова в массы неокапиталистов, имея в виду не кого-либо, а владельца ФИАТа Джованни Аньелли. Побывал в его шале, где присутствовали его зять де Пален (прямой потомок того самого Палена, который убивал Павла I), со своей женой Маргаритой, дочерью Аньелли, и восемь их детей. И еще один крупный предприниматель, старый знакомый Карло де Бенедетти. Как говорят сейчас, «пробрифинговал» их о нынешнем положении в России. Упирал на то, что своими неадекватными действиями Европа способствует появлению у нас националистической волны. Должно быть, заинтриговал, ибо на следующее утро Аньелли позвонил мне в гостиницу, спросив: «Не заедете ли еще на полчасика поговорить?»

Не в коня, однако, корм: эти магнаты на работу с Россией не решаются. Аньелли, несмотря на все мои призывы, говорил, что у них другие приоритеты, кивал на Польшу, где хорошо идут дела. «А у вас долги большие, и вы не хотите их возвращать какой-нибудь гостиничкой или другой недвижимостью, предлагаете, как Собчак в Ленинграде, промышленные предприятия, отягощенные долгами». Совсем другое у него настроение, чем после разговора с Ельциным в Квиринале в декабре 1991 г.

Надежда на массу мелких и средних промышленников, которых на традиционном обеде 30 декабря я призывал идти в Россию. Один из них сказал мне: «Второй раз Вас слышу, и будьте уверены, что после таких выступлений – откровенных и в то же время открывающих перспективу – несколько предпринимателей пойдут в Россию, как и я. Но уж больно там свирепствует мафия».

Аньелли назвал организованный преступный мир угрозой номер один не только для России. Один из этих средних бизнесменов связался было с нашими прекрасными разработчиками компьютерных дел, так его в Москве обокрали начисто, и он ушел из России. Того же Сильвано Тодаро, который сорок лет работает с нами, грозят убить, вымогая деньги.

«Такое впечатление, – сказал мне Сильвано, – что у вас не осталось порядочных людей, все хапают, тащат, открыто требуют взятки».

Веселые дела у нас делаются не только на рынке: освятили Дом правительства (правительства светского, заметьте). Наверно, выкуривают оттуда нечистые души, что остались после расстрела Верховного Совета, засевшего в Белом доме. Черномырдину вручили икону Божьей Матери. А я его в свое время убеждал, что в Белый дом должна переехать Дума, а не правительство. Ему это не понравилось, отговорился тем, что для Думы нужно строить новое здание.

Позвонил из Рима верный Леша Хазов из АПН: «Не эту ли новость ждете, Анатолий Леонидович, только что радио сообщило, что три претендента осталось на пост Председателя Госдумы – Рыбкин, Федулова и Вы».

Узнаю по приезде, что нас с Лукиным Зюганов охарактеризовал так: оба работают в самом вредном органе – МИДе, но связи с итальянской мафией у Адамишина все же слабее, чем у Лукина с ЦРУ.

Перипетии с выборами помечу коротко. Перед голосованием пары Власов – Рыбкин Гайдар мне сказал: «Они оба не пройдут, Вы и сыграете»; ему вторил Явлинский: «Если не удастся у этих двоих, будем двигать Вас, я уже со всеми договорился». В итоге моя кандидатура так и не была поставлена на голосование. Четырнадцатого января 1994 г. Государственная дума избрала своим председателем Ивана Петровича Рыбкина. Неприятно, конечно, быть пешкой в непонятной тебе игре, но друзья утешили: ты поступил как дисциплинированный чиновник – премьер попросил заткнуть амбразуру, ты пошел. Последний довод против сидения в Думе: там жуткое отрицательное биополе, оно чувствовалось физически.

Возвращаюсь в МИД, откуда, как благородно выразился Козырев, и не уходил.

В мае 1996 г. Егор Гайдар, затронув прошлое по собственной инициативе, поведал, что не сложилось тогда из-за Явлинского, который посчитал, что договариваться насчет моей кандидатуры надо было, прежде всего, с ним. А всё, по словам Егора, было обговорено, даже коммунисты и аграрии не возражали. «Но Вы должны быть благодарны Григорию Алексеевичу, – добавил Гайдар, – он спас Вас от очень неприятного поста».

Рим, Давос и Лихтенштейн. Вечерний рейс «Алиталии», Москва–Рим, летим туда с Игорем Морозовым за два дня до приезда премьера. Возникла коллизия насчет неуплаты наших долгов, не очень удачно доложили Черномырдину, и он направил меня отрегулировать проблему. Первая же его реакция была, что он в таких обстоятельствах никуда не поедет. Забегая вперед, отмечу: задолженность мы, разумеется, не отрегулировали, это не тот вопрос, что решается в два дня, но и визит не дали сорвать.

На следующий день по прилете беседа за утренним завтраком с бывшим министром иностранных дел Италии Джанни де Микелисом. Он неплохо разбирается в югославских делах и гордится этим. На сей раз призывает не ослаблять наше присутствие, так как Россия единственная, кто может влиять на сербов. «Пока после путча 1991 г. вас не было на международной арене, на Западе привыкли принимать решения, как если бы Россия не существовала. Теперь у России появился шанс показать, что там, где сломали ноги США и ЕС, она может преуспеть. Надо открыть перспективу восстановления экономики стран, участвующих в конфликте на Балканах. Война не прекращается также и потому, что правители не знают, что их ждет после того, как она закончится». (Вспомнил эти слова во время украинского кризиса.) Де Микелис признал, что война в Боснии на их, Запада, совести, ибо решили предыдущую проблему – по Хорватии и Словении, не подготовив решение по Боснии. Тогда кровь еще не пролилась, урегулирование было возможно. Объективно подтолкнули к войне Геншер и папа римский.

(Событиям в Югославии посвящен отдельный, шестнадцатый, очерк.)

Говоря о российских делах, Джанни очень ругал советующего нам Джеффри Сакса: «Ремесленник, который думает, что кроме финансовых законов ничего не существует».

Рим встретил нашего премьера ярким солнцем в январе и благожелательным отношением итальянцев. Они ему понравились, тем более что переговоры прошли успешно. Ложку дегтя влил Вавилов, первый замминистра финансов. Он все время твердил, что итальянцы хуже всего себя ведут на встречах «семерки», ни за что не хотел договариваться с ними, хотя я приложил к этому все усилия, в том числе устроив ему встречу с Марио Драги, одним из главных здесь финансовых авторитетов.

Марио Драги сделал большую карьеру: он был управляющим Банка Италии (высшая должность в итальянской финансовой иерархии), а в 2011 г. избран Председателем Европейского банка, основной финансовой структуры ЕС. Преуспел, но по другой части, и Андрей Вавилов, вышедший в миллионеры. Может, потому ему и не нравились итальянцы, что они этому слабо «помогали».

Хорошая встреча состоялась в холле «Гранд-отеля» с Пио Пигорини, который в ходе громкой кампании борьбы с коррупцией под названием «чистые руки» отсидел свой срок в тюрьме, потом был выпущен, но ушел, естественно, из «Снам Проджетти», финансовой кассы ЭНИ, основав свою небольшую фирму в Лугано. Наш премьер благородно вызвал его оттуда: не забывает старых друзей. То же самое старался делать и я: позвонил «бывшим» – премьеру Андреотти, президенту Коссига. Встретился с Нобиле, он в мое время руководил ИРИ. Он тоже отсидел в тюрьме, когда в коррупции обвиняли всех и вся. «Обличители» больше думали о политическом выигрыше, чем о «чистых руках».

Из Рима мы отправились прямиком в Давос на экономический форум, где в основном обсуждалось положение в России. Главный вопрос – как новое правительство будет проводить экономическую политику после ухода из него Гайдара и Федорова, которые считаются сторонниками монетаризма. По мнению раскритикованного Де Микелисом Джеффри Сакса, прежде всего, требуется обуздать инфляцию. В разговоре со мной он сказал, что Геращенко, председатель Центрального банка, скверно ведет дела. Надо бы поначалу узнать, сколько у тебя денег, а потом уже их распределять. В России часто получается наоборот: одна программа идет за другой без должного обеспечения. В итоге большие перерасходы. В январе 1994 г. инфляция составила свыше 20 процентов, т.е. значительно выросла по сравнению с предыдущим месяцем. Дело в том, говорил Сакс, что перестали бороться с инфляцией монетаристскими методами. Распространено мнение, что правительство Черномырдина говорит одно, а делает другое. Со своей стороны, как мог, защищал Виктора Степановича.

Когда западные оппоненты критиковали в разговоре со мной Россию или наших руководителей, я вступал в бой. Мне помогал Пушкин, писавший Вяземскому: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство». Если нападки шли на МИД, опять выручал Александр Сергеевич: «Людей, о коих не сужу, / Затем, что к ним принадлежу» («Евгений Онегин»).

Из Давоса переехали в Лихтенштейн. Совсем мы, как говорится, почудили – почти целый день провели в этом карликовом государстве с 30 тысячами населения. Но государство приятное, его князь, курфюрст, очень симпатичный человек. Обменялись по ходу поездки несколькими фразами с премьером. Он стал говорить, что страной управляют, как всегда, не рыхлые москвичи, а сибиряки, более надежный народ (он сам с Южного Урала, потомок казаков). Ответил, что эти рыхлые москвичи под танки ложились, чтобы привести к власти уральцев. Он начал горячиться, не любит, когда против шерстки, но я дипломатично переменил тему, приведя французское изречение, что гении родятся в провинции, а умирают в Париже. Это ему страшно понравилось.

Так к чему этот Лихтенштейн? Оказывается, пропал их семейный архив с буквы «А» до буквы «Л», который находился в Вене, а обнаружился, естественно, в КГБ. Князь просит вернуть, о чем уже есть договоренность. В свою очередь, он купил за собственные деньги какой-то нужный нам архив и передал его Черномырдину.

Китай. Один из показателей, как меняется наша внешняя политика в лучшую сторону, это отношения с Китаем, где недавно был Козырев. Конструктивное партнерство – такая у нас теперь формула. Китайцы поддерживают нашу линию на формирование в мире и в Азиатско-Тихоокеанском регионе многополюсной системы, исключающей доминирование какой-либо одной державы, а одна из важнейших опор такой системы – сотрудничество России и Китая. Не говоря уже о модернизации 156 предприятий, построенных в КНР с нашей помощью, о строительстве объектов энергетики, военно-техническом сотрудничестве, продаже оружия и т.д. Они вроде хотят нам идти навстречу и в том, чтобы не допускать бесконтрольного перехода китайцев на нашу территорию, их оседания на российской земле.

А ведь я очень хорошо помню, как воевал с Кунадзе в декабре 1992 г., когда готовился визит туда Ельцина. Какие были в памятке ненужные идеологизированные вещи, сколько было «прав человека», о чем с китайцами говорить бесполезно. Тогда я еще Коле Соловьеву, одному из главных наших ориенталистов, устраивал сцены: «Что за памятку к беседам ты пишешь, разве в этом национальные интересы России?» Он мне отвечал по привычному шаблону – таков социальный заказ от Козырева. Удалось в значительной степени смягчить этот «демократический» настрой: помог Ельцин своим вполне прагматическим подходом. Как же всё изменилось с тех пор и как мы отстали.

Москва–Стамбул, приятный рейс, хорошо на тройку дней смыться от московских проблем. Из окон гостиницы роскошнейший вид на Босфор. Можно смотреть, не отрываясь, как беспрерывно снуют корабли. Прекрасное место, чтобы создавать Организацию черноморского сотрудничества, которая воплотилась-таки в жизнь спустя два года после задумки Шеварднадзе. Для ее формирования я сюда и послан от России. Организация эта оказалась нужной, живет до сих пор. Уже не то.

Но наиболее интересное происходит дома и в округе. «Ушли в отставку» Шушкевича. Накопившееся недовольство вылилось в почти единодушное голосование против. Что любопытно, газеты написали фактически в одинаковых выражениях: «Отстрелян первый беловежский зубр».

Моя любимая Дума в рамках курса на национальное примирение приняла в феврале 1994-го постановление об амнистии, начиная с августа 1991 г. и кончая последними событиями. В итоге вышли на свободу герои Белого дома, в том числе Руцкой с окладистой бородой «а-ля Фидель Кастро» и в форме офицера Советской армии. Они согласились на амнистию, хотя не признали cебя виновными, да и суд над ними так и не состоялся. Выйдя, стали произносить всякие хорошие слова насчет национального примирения. Последовал язвительный комментарий «Эха Москвы»: те, кто давал приказ расстреливать на месте, теперь учат демократии.

А принята была амнистия в пакете с отменой парламентской комиссии по расследованию событий с 21 сентября по 3 октября 1993 г. Незачем, мол, углубляться в то, что произошло в эти дни, неизвестно, что может выйти наружу.

На очередном заседании своей фракции в Думе Жириновский вмешался в мидовские дела. ЛДПР, по его словам, будет настаивать на уходе из правительства Козырева (так же как и Чубайса, Шохина и Шахрая). Он сослался на письмо бывших российских дипломатов в миссии ООН, якобы поступившее в адрес ЛДПР. В нем они критикуют Козырева за то, что он заменил сотрудников на угодных ему людей, в том числе «представителей других народов». Авторы письма якобы предложили В. Жириновскому открыть загранбюро своей партии в Вашингтоне. В МИДе мы оставили это заявление без внимания.

В другой раз затронули нас на заседании депутатской фракции «Выбор России». Н. Воронцов, А. Гербер, С. Юшенков выразили крайнюю обеспокоенность «политической незрелостью» сотрудников загранучреждений МИД РФ (прежде всего в Вашингтоне). Депутаты, по их словам, поражены «той агрессивностью, которую продемонстрировали дипломаты, оспаривая позиции сторонников демократии и прогресса». Было выражено единодушное мнение, что с этими фактами надо разобраться, найти виновных и, вообще, «что-то делать с МИДом».

Надо признать, что среди чиновников МИДа всегда преобладали настроения косные и довольно агрессивные, под стать его руководству в годы застоя. Либеральное, «разрядочное» крыло даже во времена перестройки оставалось в меньшинстве. Но и этому всплеску думцев хода не дали.

Важнее другое: на этом заседании Гайдар поставил вопрос о выборе приоритетных направлений возрождения государственности. Необходим концептуальный ответ: что ставится во главу угла – достижение экономического роста на основе общественной инициативы или оживление экономики посредством государственного принуждения.

Здесь усилия демократов оказались тщетными. Уже при Ельцине, а еще больше при Путине развитие страны пошло, к сожалению, по второму пути.

На этом фоне прочел заметки Егора Гайдара и подивился точности попадания в цель. Он пишет, что произошла подмена ценностных ориентиров русской интеллигенции. В XIX – начале XХ в. она руководствовалась бескорыстным служением государству, народу, любовью к людям. Эти ценности были утрачены вместе с загубленной интеллигенцией, а также крахом идеи социального переустройства.

В 60–70-х годах ХХ в. основой морали стала забота о себе. Одна из причин – приход в интеллигенцию крестьянства, скорее, кулаков, двумя волнами в 20–30-х годах и в «хрущевскую оттепель». (Вспомнил я в связи с первой волной Андрея Андреевича Громыко!)

Борьба диссидентов 1960–1980-х годов за права человека была борьбой за демократию для себя, вот почему они так крайне малочисленны и непопулярны в народе. Получив в перестройку право на эмиграцию, они тут же успокоились. Оправдывая свой эгоизм, новый интеллигент взял на вооружение тезис – «работая на себя, я осчастливливаю общество»; он отказался от социального новаторства, ибо все берется от Запада, а там далеки от идеала. Когда ему говорят, что он идет на сделку с совестью, отвечает: не с совестью, а с реальностями.

Перекличка с прошлым. Отлеживаясь после операции в резиденции посла – зеленый оазис в центре Парижа, тишина, скворцы, которых так мало осталось в Москве, – зачитался воспоминаниями молодого русского дипломата Г.Н. Михайловского, относящимися к 1914–1920 гг. Позволю себе привести те места, что наводят на целый ряд ассоциаций и аналогий.

МИД в Российской империи был на голову цивилизованнее других ведомств, прежде всего военного. Министр Сазонов, свояк Столыпина, пытался через внешнюю политику повлиять на внутренние порядки в сторону их либерализации. На сторону Февральской революции перешли практически все мидовцы, на сторону большевиков – считаные единицы.

Царила та же, что и сейчас, ведомственная неразбериха, причем по некоторым вопросам МИД и другие министерства стояли не просто на разных, а на диаметрально противоположных позициях. Страдали так же, как сейчас, от отсутствия единого координационного центра. Информации Николай II получал много, но ясного представления не имел ни по одному вопросу. Те же, что и сейчас, сложные отношения с окружением царя: оно в ряде случаев решало внешнеполитические вопросы без консультации с МИДом. То же, что и сейчас, стремление вырваться за границу, стать послом было высшее стремление даже у министра иностранных дел.

Еще одно совпадение: и тогда иностранные послы очень любили обращаться к царю напрямую, минуя МИД.

С американцами тогда не заладилось, в том числе из-за их обращений к нам по поводу положения евреев в России. Царь среагировал очень жестко:

им только дай возможность влезть в наши внутренние дела. Прискорбно, что императивы царской власти – никаких уступок евреям и демократам – не дали возможности затеять серьезный разговор о вступлении США в войну в 1915 г., а не 1917-м. Если бы удалось, это обеспечило бы скорую победу Антанте со всеми вытекающими последствиями, в том числе и для самой царской семьи.

После июльских (1917) дней, по словам автора, всякая тень сомнения в германской завязи большевистского движения исчезла. И уже после этого «не вырвать большевистский корень было вообще непростительно». Немцам удалась дерзкая акция: поставив на большевиков, добиться свержения правительства и прихода тех, кто выступил за сепаратный мир. Автор называет Брест-Литовский мир большевистско-германским сговором. (Если эта версия верна, то, может быть, и поведение Сталина накануне войны подпитывалось верой (иллюзией?), что с немцами всегда можно сговориться.)

Полное равнодушие общества к отречению царя и, вообще, к Романовым – сильно их все же не любили. У Временного правительства не было власти, каждый брал, что хотел: национальности – самоопределение; крестьяне – землю; солдаты бежали с фронта, чтобы успеть к переделу земли. Большевики предложили простые решения: земля – крестьянам, заводы – рабочим, мир – народам. (И как же всех обманули! Крестьян загнали в колхозы, рабочие имели меньше прав на предприятиях, чем до революции. И вместо мира Гражданская война.)

Белым было жалко Россию, а Ленину – нет, пишет мой коллега из прошлого. Он надеялся отыграться на мировой революции. Летом 1918 г. большевики оказались на волосок от гибели и, чтобы остаться у власти, ответили террором. Помогли большевикам опять же немцы, они не согласились на монархический переворот и возврат Николая II, его убийство на их совести.

Адмирал Колчак, главнокомандующий Черноморским флотом, пользовался огромным авторитетом, потому и возглавил Белое движение. На союз с Польшей ради борьбы с большевиками деникинцы не пошли, лишив себя крупных козырей. Врангель же встал практически на сторону Польши, оттянув советские полки в сторону Крыма, но не афишировал этого и ничего не получил от Польши. Это еще одна причина «чуда на Висле».

Все западные державы, кроме, возможно, США, делали ставку на расчленение России и не добились этого потому, что сами были ослаблены внутри демонстрациями, манифестациями и т.п.: сработала большевистская пропаганда!

Карабах. Весна 1994 г. ознаменовалась интенсивной работой по армяно-азербайджанскому конфликту. Россия настойчиво добивалась прекращения огня, предлагая различные варианты. Вместе с Володей Казимировым, а еще больше он по отдельности, встречались с армянами ереванскими и карабахскими, азербайджанцами, международными посредниками, летали по столицам Западной Европы. К сожалению, российское Министерство обороны в свое время пошло на поводу у «демократа» Эльчибея и скоропалительно вывело по его настоянию войска из Азербайджана. Теперь же было трудно получить согласие азербайджанцев даже на ввод миротворческих сил. Скорее всего, министр Грачев имел большее влияние на Ельцина, чем Козырев, а в этом конфликте МО не раз пыталось играть заглавную роль. Такой пример: 18 февраля 1994 г. Грачев собирает в Москве коллег из Армении и Азербайджана, военные подписывают протокол, включающий прекращение огня и развод сил сторон от линии соприкосновения. Победа? Нет, очередной срыв, военные действия весьма быстро возобновляются.

С начала до конца по-штрейкбрехерски вели себя американцы. В Таджикистане они еще смотрели сквозь пальцы, как мучается и кое в чем даже помогали. В Азербайджане, где есть или может появиться крупный интерес американского нефтяного бизнеса, постоянно вставляли палки в колеса. Повторюсь: именно они, прямо надавив на Баку, сорвали присоединение Азербайджана к российскому плану урегулирования. Карт-бланш России они предпочли топтание на месте Минской группы. Американский посол в Москве Коллинз аналогичным образом вел себя в отношении армян. У США была железная установка: в странах СНГ везде, где только можно, мешать укреплению позиций России, тормозить интеграционные процессы. «Оправдание» благородное: США против возрождения советской империи.

И все же именно усилия России привели к тому, что в мае 1994 г. было достигнуто бессрочное соглашение о полном и повсеместном прекращении огня. Наученные горьким опытом, когда то одна, то другая сторона отказывалась соблюдать перемирие, мы сумели сделать так, чтобы к Москве с просьбой обеспечить прекращение огня обратились все три стороны: Армения, Азербайджан и Нагорный Карабах.

Соглашение, которого мы добивались несколько лет, действует до сих пор. Это тоже заслуга России. Но упущенные в середине 1990-х годов возможности привели к тому, что сам конфликт заморожен. Сейчас он почти не поддается переговорному решению. Армяне, построив свою «линию Мажино», сохраняют контроль над примерно 14 процентами территории бывшей АзССР. В том, что касается этих национальностей, две республики стали этнически «чистыми». В Азербайджане насчитывается несколько сот тысяч беженцев. Спустя двадцать лет позиции сторон практически те же, что и в момент прекращения огня. Нет гарантий, что он не возобновится, тем более, что войска сторон стоят вплотную, напротив друг друга, и между ними нет ни миротворцев, ни нейтральных наблюдателей.

Оставляю так, как это выглядело, когда писалась книга. Последняя фраза – пророческая: дело кончилось войной со много раз более мощным, чем тогда, Азербайджаном и самоуверенными армянами. Они потерпели серьезное поражение. Карта и географическая, и политическая этого региона перекроена. Подоплеку, нюансы не знаю, а повторять известное нет смысла.

Ближе к середине 1994 г. я все больше стал отходить, и не по своей воле, от основных дел. Козыреву, видимо, надоела моя постоянная фронда, к тому же часто поддерживаемая другими замами. «Протестный лейтмотив» был практически один и тот же: курс на сближение с Западом правильный, но нельзя позволять американцам помыкать нами. Наши интересы могут расходиться с американскими, и поступаться ими не стоит. Тем более, что в реальной жизни их временами удается отстаивать.

Ничего не сказав мне, Козырев договорился с Ельциным о назначении еще одного первого зама, Игоря Иванова, посла в Мадриде. Опять-таки не обратившись напрямую ко мне, предложил через своих людей уехать послом в Лондон. Поступил Козырев более чем корректно: мог бы отделаться страной куда менее значимой. Я согласился: задвинутое положение меня не устраивало. Помимо проамериканского крена, сильно расстраивала общая атмосфера, полная импровизаций, метаний из стороны в сторону. Отсутствие твердой направляющей руки позволяло ведомствам тянуть каждому в свою сторону. Упомяну, что в 1994 г. сразу несколько козыревских замов уехали послами, в том числе Лавров российским представителем в ООН.

Подводя «моральный» баланс, скажу, что не жалею о двух годах работы в ельцинско-козыревском МИДе. И опыта, пусть иногда отрицательного, поднабрался, и кое-что сделать удалось. Так что Козыреву за предложение идти к нему первым замом я благодарен. А с назначением в самом начале 1996 г. на пост министра иностранных дел Примакова внешняя политика стала меняться в том направлении, за которое ратовали «фрондеры». Вопросы, которые вновь стали к ней появляться, особенно после очередной смены министра, – это уже другая тема.

Расскажу о некоторых поручениях, которые я выполнил до отъезда в Англию.

Десятого мая 1994 г. выступил на специально созванном по этому случаю заседании Комитет министров Совета Европы (СЕ). Подчеркнул, что сближение России с СЕ, ее вступление в эту Организацию органично вписываются в приоритеты российской дипломатии. Однако затягивание полноправного членства России в Совете Европы не идет на пользу упрочению демократических процессов в России. Для нее складывается довольно унизительная ситуация; она ждет два года в приемной, когда мимо нее в СЕ проходят страны, которые отнюдь не являются образцами в области прав человека.

В то же время было отмечено, что хотя Россия еще не вступила в Совет Европы, ее сотрудничество с СЕ является довольно тесным. Представители СЕ сотрудничают с российскими специалистами в области экспертизы Конституции России, новых российских законов. В России уже используют тот значительный опыт, который накоплен Советом Европы в области прав человека и в других сферах.

Впоследствии подсчитали, что более половины законов, принятых в те годы в России, в своих основных положениях совпадают с европейскими. Проблема не в их содержании, а в том, как они выполняются. Правда, в дальнейшем был принят, порой весьма поспешно, ряд законов, которые мало соответствуют европейским критериям.

Практического результата в главном вопросе мой визит не принес: собравшийся 11 мая 1994 г. Комитет министров СЕ хотя и высказался в пользу приема России в Организацию, но, к сожалению, вновь сопроводил это рядом оговорок, в том числе о выводе российских войск с «территорий суверенных государств, где они находятся против воли последних».

Обструкция продолжалась довольно долго. Год спустя, когда СЕ отменил свое же решение о приеме России, я предложил из Лондона взять назад нашу заявку. Принято это не было. Россия вступила в Совет Европы в 1996 г., и с тех пор сотрудничество с ним можно назвать кисло-сладким. В последние годы преобладает кислое, если не сказать, изжога. В конечном итоге, в марте 2022 г. Россия. хлопнув дверью, вышла из Совета Европы.

Дальше мой путь лежал в брюссельскую штаб-квартиру НАТО. Там встретился с заместителем генерального секретаря альянса фон Мольтке. Российским корреспондентам я так рассказал об этой встрече: «В НАТО после недавних событий вокруг боснийского города Горажде стали более четко себе представлять, что подлинное партнерство предполагает предварительные, т.е. до принятия решения, консультации с Россией. (Не забываем, что речь идет о 1994 г., о далеких и сильно изменившихся историях.)

«Партнерство ради мира» – лишь часть общей картины нашего сотрудничества, хотя и немаловажная. В его основе рамочный и многосторонний документ, под которым уже стоят подписи 16 стран НАТО и 18 государств Восточной Европы, включая 8 бывших советских республик. К сожалению, насчет его у нас в стране немало путаницы. Это, по сути дела, заявление в пользу сотрудничества. Если проводить аналогию с торгово-экономической сферой – это протокол о намерениях, который должен быть конкретизирован и развит. Он не накладывает ни на одну из сторон обязательств насчет принятия совместных решений, проведения общих операций, стандартизации вооружений, т.е. нам он руки не связывает. Двусторонний документ между Россией и НАТО может и должен быть гораздо более конкретным, и опять-таки никто не сможет, да и не собирается (это уже перебор) навязывать нам что-либо, что не подходило бы России».

«Руководство НАТО, – продолжал я, – упирало на свое желание расширить сотрудничество с Россией, особенно за счет контактов между военными, в том числе военно-политических. Это помогло бы обеим сторонам отвыкать от образа врага. НАТО, как мне сказал Мольтке, уже сейчас допускает Россию в некоторые тайны, которые еще недавно представляли бы собой лакомый кусок для разведок: в банк данных, к кодам и средствам коммуникаций и т.д.».

Говоря о НАТО, совершу небольшой исторический экскурс.

Та стадия наших отношений с Северо-Атлантическим союзом, которая началась после установления с ним контактов во время перестройки, продолжилась под знаком спонтанных заходов российской внешнеполитической команды.

В декабре 1991 г. Ельцин в присутствии Шапошникова, тогда еще министра обороны в союзном правительстве Горбачева, заявил госсекретарю США Бейкеру, что он намерен в будущем соединить вооруженные силы СНГ с силами НАТО[141].

Вскоре после этого правительство Ельцина, не всеми государствами еще признанное, обратилось с посланием к Совету северо-атлантического сотрудничества, органу, созданному для налаживания отношений с бывшими неприятелями. В нем говорилось, что Россия рассматривает вопрос о вступлении в НАТО. Через несколько дней российский МИД уточнил, что в ключевой фразе по технической причине было пропущено слово «не». Смысл послания менялся на противоположный: Россия не рассматривает вопрос о вступлении в Северо-Атлантический союз.

Затем последовало предложение Ельцина американской стороне (1992) заключить договор о союзе. Президент Буш, вернее, его советники с порога отклонили российское обращение.

Та же судьба постигла в 1993 г. тогда еще вице-президента А. Руцкого, который предложил вступление России в политические, но не военные структуры НАТО.

Обращения России были из разряда мало продуманных, если не наивных, продиктованных, помимо всего прочего, на первых порах желанием отмежеваться от союзного Центра. Но двигало ими искреннее стремление тогдашнего руководства как можно скорее интегрироваться в западные структуры, включая НАТО. Как мы видели, бывший госсекретарь США Бейкер сегодня сожалеет, что добрая воля осталась без ответа. Какую-то форму участия, которая воспрепятствовала бы последовавшему негативному развитию отношений Россия–США (НАТО) или затормозила бы его, найти было можно.

То, что Россию не рассматривают в качестве равноправного партнера, стало вскоре окончательно ясно. Президент США Билл Клинтон, ничего не сказав «другу Борису», дал согласие на просьбу о вступлении в НАТО «Вишеградской группы»: Польши, Чехии и Венгрии. Западноевропейские страны поначалу не испытывали энтузиазма по поводу расширения НАТО за счет «новых демократий» Центрально-Восточной Европы.

Забегая вперед, скажу, что в начале 1995 г. конфиденты госсекретаря по иностранным делам Великобритании Дугласа Хэрда рассказывали мне, послу в Лондоне, что его аргументом было то, что Европа не должна повторять ошибки прошлого. Имеется в виду история накануне Второй мировой войны, когда были предоставлены гарантии безопасности, которые не смогли быть выполнены. Добавлялось, что если в НАТО войдут прибалтийские республики, то нет уверенности, что альянс, в случае нападения России, вступится за них. В мае 1995 г. Хэрд говорил мне: «Англия никак не настроена форсировать события. Движение на Восток, видимо, будет, но движение медленное». «За американцев, – добавил Хэрд, – мы ручаться не можем, неизвестно, какой стих на них найдет».

Британии явно пришлось сделать подвижку в позиции по расширению НАТО под давлением США.

Вскоре тот же Хэрд стал говорить мне: «НАТО изменится, но не исчезнет; глупо, чтобы американские войска уходили из Европы. Нет определенной угрозы, но она может материализоваться, живем в опасном мире. Инстинктивно не хотим отказываться от успешной организации коллективной безопасности».

Как обычно, за внешней политикой стояла внутренняя: Клинтон дал отмашку на вступление в НАТО восточноевропейских стран, рассчитывая на голоса выходцев оттуда, а их в США насчитывалось более 20 миллионов. Ему придумали броский лозунг на выборах: «Буш объединил Германию, Клинтон – Европу».

Отмечу, не все в США были в восторге от планов Клинтона. Общепризнанный авторитет американской дипломатии Джордж Кеннан назвал в 1998 г. решение Сената, одобрившего первый раунд расширения НАТО, «трагической ошибкой». Слово «трагический» оказалось на дистанции лет вещим, достаточно вспомнить Грузию 2008 г. и Украину 2014-го. А дальше-то вообще кошмар.

После того как США навязали расширение, западные европейцы стали искать аргументы в оправдание «похода на Восток». Один из них – убрать «зону турбулентности». Это пространство, дескать, постоянно оспаривали между собой Германия и Россия, следовательно, нужно вывести центрально европейские государства из-под такого соперничества. Вместе с тем признавали, что в течение примерно двадцати лет ни Россия, ни Германия не смогут покушаться на эти государства. И все-таки следует брать их под крылышко Запада. Это может сделать либо Европейский союз, либо НАТО. Европейский союз – слишком дорого, потому что там потребуется менять целый ряд политик, уже устоявшихся (сельскохозяйственной, налоговой и т.д.). Считающие деньги европейцы решили, что для них это накладно, значит, остается НАТО. Каких-либо новых механизмов изобретать не стали, взяли старый, доставшийся в наследство от холодной войны и потому в наших глазах одиозный. После испытательного срока большая часть новых членов НАТО была принята и в ЕС.

В отношении России действовала, как я упомянул, формула «сотрудничество, но не участие». Или, если хотите: «не участие, но сотрудничество». Нас уверяли, что приближение НАТО к российским рубежам не должно волновать нас, что угрозы со стороны НАТО нет. В конце концов дело дошло до «красной линии» – Грузии и Украины.

Наше противодействие расширению НАТО результата не дало, подкрепить его реальными контрмерами Россия оказалась не в состоянии. Да и само это противодействие было сбивчивым. В августе 1993 г. после визита Ельцина в Варшаву принимается заявление, из которого явствует, что вступление Польши в НАТО не противоречит интересам России, а в следующем месяце от этого согласия отказываемся.

К тому же в российской политике преобладал американоцентризм. Видимо, считали, что важнее всего договориться с американским президентом. Но времена двух сверхдержав прошли. В странах бывших союзников (а при очередной волне расширения – части бывшего СССР) преобладала эйфория высвобождения от нашего, точнее будет сказать, брежневского наследия. То, что процесс их освобождения был инициирован перестройкой Горбачева, а выход из СССР сверхактивно поддержан Ельциным, быстро забыли. А ведь еще советскому руководству почти все эти новые государства давали заверения в строительстве дружественных отношений с нашей страной, подчеркивалось, что они не будут стремиться в НАТО, не примут на свои территории военные базы[142].

Помню, в 1996 г. я предлагал Примакову, только что возглавившему МИД, «неординарную» идею: попробовать получить от США за наше согласие на прием в НАТО «Вишеградской группы» сколько-то миллиардов долларов. Что-то вроде плана Маршалла. Евгений Максимович задумался, потом сказал: «Не дадут».

Со временем было налажено достаточно полезное сотрудничество с Альянсом. Лично Ельцину, которого США продолжали поддерживать (по крайней мере до российского дефолта 1998 г.), предназначался особый приз – принятие России в клуб «семерки», ставший «восьмеркой». Амбиции Ельцина были удовлетворены, в то время как возможности влиять на принятие решений остались, по сути, прежними. Классическая схема: воздух («семерка») – за реальные дела (расширение НАТО).

Как мы увидим в следующем очерке, натовские бомбардировки Югославии надолго отбросили назад возможности нашего продуктивного сотрудничества с НАТО. А затем пришли Грузия и Украина.

Возобновляю прерванный рассказ о событиях мая 1994 г. После штаб-квартиры НАТО мы вылетели в Исламабад. Пакистанская авиакомпания нас поволновала: во Франкфурте задержали на несколько часов, ремонтировали мотор самолета. Производит впечатление видеть раскрытым один из четырех моторов «Боинга-747» и немцев, которые там возятся, всем своим видом показывая, что дело нелегкое, а тебе еще лететь на этом самолете семь часов. На этот раз обходится, прибываем мы без большой задержки.

На переговорах нас уверяют: Пакистан хочет улучшить отношения с Россией. Мы с Юрой Котовым, директором Департамента Южной Азии, склонны этому верить. Пакистанцы остались несколько не у дел в том смысле, что американцы после нашего ухода из Афганистана перестали нуждаться в Пакистане так, как нуждались раньше. Пакистанцам, естественно, не хочется, чтобы Россия была для них таким же врагом, каким была во время Афганской войны. Но и нам нет никакого резона держать Пакистан в неприятелях. Он нам может помочь в Таджикистане или по крайней мере не навредить, может сыграть роль в Афганистане, который опять всплывает на поверхность. Наконец, кое-что можем получить в двусторонних отношениях.

Заинтересованные в том, чтобы продемонстрировать России свою приязнь, пакистанцы пропустили нас, как мы выражаемся, «по большой разметке»: президент, премьер-министр Беназир Бхутто, министр иностранных дел и его первый заместитель и даже шеф разведки. Одним словом, «все промелькнули перед нами, все побывали тут». Разговор получился благожелательным, в том числе и по болезненным проблемам, например, напряженность в Кашмире. Они просили нашего посредничества в отношениях с Индией. Мы ответили, что надо, чтобы этого хотели не только пакистанцы, но и индийцы.

Главное, что с высшим руководством Пакистана самым детальным образом обсудили таджикскую тематику. Пакистанцы заверили, что заинтересованы в исключительно мирном решении таджикского вопроса. Они выразили готовность принять решительные меры к своим гражданам, которые ведут подрывную деятельность против Таджикистана, если таковые будут выявлены. Здесь мы с Котовым поверили процентов на 70.

Обсудили проблему советских военнопленных вАфганистане. Пакистанцы выразили готовность помочь, сказали, что продолжают разыскивать наших людей. Подкрепляя слова делами, Беназир Бхутто в ходе специальной церемонии передала нам двух российских военнопленных. До этого они дважды отказывались вернуться, видимо, афганцы их запугали. Тогда взялись за дело пакистанцы, показали, «кто в лавке хозяин». Они перевезли пленных на свою территорию, и здесь те смогли сказать, что хотят вернуться в Россию.

Тем не менее прессу мы предупредили, что в отношении военнопленных на слишком большие результаты нацеливаться не стоит. По-видимому, немного наших ребят осталось в живых. Тех, кто вел себя строптиво, моджахеды беспощадно казнили. Ситуация сложнее, чем она иногда плакатно преподносится, мол, давай вызволять наших людей из плена. Есть люди, которые не хотят, чтобы их вызволяли. Тот же Быстров, начальник личной охраны Гульбеддина Хекматияра.

Во время беседы с Беназир Бхутто я не только слушал, но и любовался ею. Она оказалась женщиной очаровательной и, несмотря на свой высокий рост, изящной. Взгляд случайно упал на ее ноги, вернее, на те десять сантиметров, которые видны из-под шаровар, и я поразился, до чего они у нее точеные. Искренне горевал, когда Бхутто убили террористы.

Исламабад – город, абсолютно не похожий на остальные. Потом мы побывали в Лахоре, вот где действительно Азия. В конце мая стояла жуткая жара, она длится несколько месяцев кряду, не прекращаясь ни днем, ни ночью. Люди умирают, а грифы скрежещут от жажды. Исламабад же – яркий пример того, как военно-бюрократическая каста отделилась от остального населения, построив в тенистых предгорьях город, предназначенный только для нее. У нас тоже истеблишмент стремится отделиться от людей за заборами дач и машинами с мигалками. Здесь же наглядно было видно, как целая прослойка – 250 тысяч чиновников – выделилась из остального общества. «А все прочие узбеки, / Человек на человеке», – как пел Юлий Ким.

Индия. Из Лахора мы за какие-то сорок минут долетели до Дели. Разговаривая с вице-президентом К.Р. Нараяном и госминистром по внешним делам Р.Л. Бхатией, старались следить за тем, чтобы не сбиваться на поддакивания. Связи с Индией – это действительно отношения стратегического партнерства, но такие, которые дают возможность не закрывать глаза на расхождения во взглядах. Раньше мы могли говорить, против кого дружим, сейчас мы дружим с чистым знаком «плюс». И это капитально изменилось.

Россия, имея такого надежного партнера, как Индия, и мы говорили об этом открыто, не должна упускать возможности, которые дает улучшение отношений с Пакистаном. Пакистанцы сказали нам, что им было бы легче договориться с индийцами при посредничестве России. Этот пассаж мы с Котовым подчеркнули особо, но реакции не последовало. Нам отвечали, что наше сотрудничество с Пакистаном индийцев не тревожит, но на повторный заход насчет того, что Россия могла бы сыграть посредническую роль между Индией и Пакистаном, как это уже произошло в 1965 г. при Косыгине, ответом вновь было молчание.

Зато индийцы хорошо прореагировали на мой рассказ о таджикских делах и на наше предложение привлечь Индию к политическому урегулированию в Таджикистане. Был один практический момент: нам объявили, что вскоре Индия откроет свое дипломатическое представительство в Душанбе.

Одной из главных целей приезда в Дели стала подготовка к визиту в Россию, первому после того как Российская Федерация стала самостоятельным государством, индийского премьер-министра Рао. Договорились, какие политические документы будут подписаны в ходе этого визита, какие экономические проекты обсуждены. Среди них выделялась возможность создания смешанного предприятия по поддержанию в технической готовности истребителей «МиГ», в большом количестве поставленных в Индию Советским Союзом.

Я несколько опасался, что индийцы вспомнят нам отказ от обязательств поставить им криогенные ракетные двигатели. Мы, к сожалению, в 1993 г. поддались нажиму США. Американцы же преследовали чисто коммерческие выгоды. Это называется административный ресурс в международной торговле. Но в Дели на этот раз обошлось без упреков.

По возвращении в Москву произошел инцидент с американцами. Седьмого июня 1994 г. их «Локхид С-130» без разрешения залетел в воздушное пространство России над Черным морем, не реагировал на сигналы ни с земли, ни от поднятых по тревоге истребителей Су-27. В конце концов, его заставили приземлиться в аэропорту Адлера. По этому поводу я сделал представление послу США Пикерингу, на нашем жаргоне «втык». Посол поблагодарил за то, что российские военные не стали сбивать самолет. Мы вообще поступили весьма предупредительно: не стали выяснять, какие грузы везет направлявшийся в Грузию «Локхид», и очень быстро позволили ему продолжить путь. Потом военные объяснили мне их волнение в связи с этим эпизодом: американцы постоянно барражируют на кромке российских границ, ведут разведку, держат в напряжении наши ПВО. Мы же давно не летаем к берегам США. Вскоре возобновили: и тут все по-другому и тревожнее.

Двадцать восьмое июня. Есть у Козырева целый ряд прекрасных качеств: работоспособность, умение держать удар (и банку!), смелость, находчивость. Но молодость, мне кажется, играет порой плохие шутки. Вчера на совещании замов ему доложили, что подписание соглашения с НАТО «Партнерство во имя мира» было плохо встречено в Думе. Правыми соглашение названо предательством интересов России. Козырев стал возмущаться, почему ему ничего не сказали, он бы так вмазал, что надолго запомнили бы. И действительно, публично озвучиваются весьма неблагопристойные термины. В общем-то, это значит опускаться до уровня некоторых наших парламентариев. Аргументацию заменяем навешиванием ярлыков. Дипломатический язык все же должен быть очищен от уличных выражений.

Финансы. Встреча 2 июля в Кремле с помощником президента по экономическим вопросам Александром Яковлевичем Лившицем. Интересно, как попал на такой пост преподаватель политэкономии станкостроительного института? Сейчас многие преподаватели подались в политику.

На прямой вопрос: есть ли экономические указы (тогда нашей страной правили в основном путем декретов), которые готовятся без его участия, он ответил, что очень немного, но есть. Люди, которым он доверяет, посоветовали не жаловаться президенту, он этого не любит. Иначе ты можешь себя сжечь, вместо тебя придет кто-то похуже. И по другим направлениям есть распоряжения, которые выпускаются, мягко говоря, не ортодоксальным способом. Процветает выбивание денег у правительства «голосом». Этим особенно грешат регионы и ВПК, где идет неконтролируемый спад производства, в некоторых областях на 90 процентов, гибнет наукоемкое оборудование. Любопытно, что он употреблял выражение, которое было у нас в ходу в советском МИДе: минимизировать ущерб от действий наверху. Что положительно: предприятия начинают брать кредит для инвестиций у частных банков, на них приходится 95 процентов кредитов.

Реформа идет медленно также потому, что не обеспечена правовыми нормами. Недоучет огромный. Так, в 1993 г. «челноки» притащили в Россию потребительских товаров на 10 миллиардов рублей при централизованном импорте в 21 миллиард. Вроде начали постепенно возвращаться назад ушедшие на Запад деньги. Общий вывод Лифшица: экономическую ситуацию удержать можно.

От финансов страны к финансам МИДа: по просьбе Козырева провел 30 июля краткую инвентаризацию денежных средств министерства с опытным мидовским «волком», заведующим валютно-финансовым департаментом Юрием Алексеевичем Чулковым. Он уверяет, что во всех посольствах имеется пятимесячный запас валюты. (Вскоре должен буду убедиться, что по крайней мере Лондон не попал в это число.) Минфин сильно недодает по бюджету МИДа, хватает на зарплату и премии, но не на капитальный ремонт и закупку оборудования. Интересна такая цифра: в МИДе молодой специалист получает 52 тысячи рублей, а молодой лейтенант – 250 тысяч.

Следующая запись в моем дневнике уже лондонская, о встрече 22 сентября 1994 г. с министром иностранных дел Великобритании Дугласом Хэрдом, которому я нанес первый визит по прибытии послом. Речь шла о подготовке приезда в Англию президента Ельцина, а затем – подлинно эпохального события – визита в Россию королевы Елизаветы. До этого английские монархи ни разу не посещали страну, где была убита царская семья. Она, как известно, была связана с британской довольно близкими семейными узами.

В первые дни пребывания в Лондоне журналисты спрашивали меня, не понижение ли это – назначение послом в Великобритании с поста первого замминистра иностранных дел. Разумеется, я им говорил о важности для России такой страны, как Англия, но однажды добавил: «В Москве не всегда понимают мой юмор».

Очерк шестнадцатый

Югославский кризис

Ради цельности изложения еще раз отматываю пленку назад.

Взгляд из Рима. Начало дезинтеграции Югославии как единого государства застало меня на посольской службе в Италии. Тревожно отозвалось в сердце 25 июня 1991 г., когда Словения и Хорватия провозгласили свою полную самостоятельность и выход из состава СФРЮ. Крайне заволновались и мои итальянские собеседники: вблизи их границ начались столкновения вооруженных отрядов Словении с югославской армией, хорошо еще, что непродолжительные. В Хорватии же с августа пошла самая настоящая война.

Разумеется, я старался следить за тем, что происходит на противоположном берегу Адриатики, в этом отношении Рим являлся хорошей наблюдательной вышкой. Помогали дружеские отношения, которые сложились с югославским послом Душаном Штрбацем. Он и его жена страшно переживали из-за «нелепой войны», сетовали, что с преступной легкостью столкнули первый камень, дальше СФРЮ посыпалась как бы сама по себе, неся разрушения и смерть. Она была, правда, основательно подточена соперничеством между номенклатурой различных республик. Стремясь освободиться от Центра, сохранить и усилить свою власть, они расшатали Югославию. Штрбац соглашался со мной, что распад страны был результатом банкротства политического режима, державшегося до поры до времени на авторитете Тито.

Посол обвинял немцев, которые мстят сербам за свои неудачи в 1941-м[143], да и за то, что те побили их при отступлении в 1944 г. Конфликт обнажает глубокие исторические корни, возвращаются призраки прошлого. Неслучайно ФРГ в одностороннем порядке признала Словению и Хорватию уже в декабре 1991 г., в один день с Ватиканом, поддержавшим католические республики. (Через пару дней это сделала – догадайтесь кто? Белоруссия.)

В обеих мировых войнах хорваты были с сербами по разным сторонам баррикады и в обеих проиграли. Сейчас при немецкой поддержке они берут реванш.

Хорваты, по Душану, хотели уйти из СФРЮ, не гарантируя сербам, которые живут на их территории, автономных прав. Более того, их стали прижимать, менять кириллицу на латинский шрифт, пошли погромы. На дверях кафе появились надписи: «Собакам и сербам вход воспрещен». Президент Хорватии Туджман оказался не на высоте, мог бы сделать все тоньше и умнее. Сербы возмутились, их поддержала армия, в основной своей массе сербская, хорваты заблокировали гарнизоны в казармах, перенеся войну в города.

Душан прав, что спровоцировали столкновения хорваты. Но он умалчивал, что к концу войны, к январю 1992 г., сербы контролировали четверть территории Хорватии. Жестокая с обеих сторон схватка унесла 10 тысяч жизней. В феврале 1992 г. Совет Безопасности ООН принял решение направить в Хорватию 14-тысячный контингент сил ООН по поддержанию мира. В апреле 1992 г. эти силы были размещены в четырех районах республики (в том числе российский батальон в секторе «Восток», Восточная Славония) и на пике насчитывали 40 тысяч человек.

Внутриюгославские границы, сложившиеся исторически, говорил Штрбац, оставляют желать лучшего. Тито специально перемешал национальности, чтобы не могли отделиться друг от друга, жили в единой стране. Напрасно он создал в 1974 г. Боснию как отдельную республику, причем «мусульманскую». Там население настолько перемешано, что демографическая карта напоминает шкуру леопарда.

Еще хуже поступил президент Сербии Милошевич, отказавшись от предложений других республик преобразовать СФРЮ на конфедеративных основах. Отверг Белград и рекомендации ЕС по урегулированию кризиса. Сейчас сербское руководство мечется между стремлением сохранить федерацию и попытками создать возможность для всех сербов жить в одном государстве. Так у Штрбаца выглядела задуманная Милошевичем идея Великой Сербии.

Посол говорил, что если премьер Андреотти занимает скорее позицию в пользу единства Югославии, то правые в Италии выдвигают территориальные претензии, причем не только на соседнюю Истрию, но и на далекую Далмацию. Россию Душан не ругал, просил лишь не поддерживать западные требования насчет санкций в отношении Белграда. «Не допустите расправы над дружественной страной», – был его призыв.

Несмотря на его благосклонность, у меня крепло подозрение, что российская политика слишком следует за антисербской западной. Дошел же Председатель Верховного Совета Российской Федерации Хасбулатов до не очень политкорректного заявления: «Россия, несомненно, поддержит направление войск (на Балканы. – А.), мы не проявим никаких колебаний в деле защиты справедливости, несмотря на хорошие в прошлом отношения с Сербией».

Так создаются щели, куда влезают наши национал-шовинисты. Отсюда активность отставных военных, тайные поставки оружия и даже участие наших добровольцев, как в старые добрые времена, на стороне Сербии.

Весной 1992 г. обострилась обстановка вокруг Боснии и Герцеговины. В апреле независимость новой республики скоропалительно признали страны Европейского сообщества и США. Не знаю, что двигало европейцами, но американцы явно стремились поправить свой имидж в глазах исламского мира. Боснийские сербы, не желавшие «ложиться» под мусульман, провозгласили Республику Сербскую. Начался вооруженный конфликт с вмешательством на стороне сербов Югославской народной армии. Над Белградом сгустились тучи.

Никто меня не спрашивал, но в мае 1992-го я написал из Рима: давайте, друзья, не торопиться с санкциями против Сербии. Во всяком случае, подсчитаем, во сколько они нам обойдутся. Тем, кто нас торопит, наше нежелание всегда можно объяснить экономическим положением России. Может быть, даже спросить: вы нам компенсируете ущерб?

Возможно, сработало старое правило – инициатива наказуема: Москва запросила соображения российских посольств. Добавил к ранее сказанному пожелание не увлекаться коллективными методами воздействия. Надо на Балканах играть свою игру, как это, скажем, делает Германия. А для этого нельзя отталкивать традиционного союзника – Сербию. Милошевич и нынешние перипетии забудутся, но если Россия предаст сербов, то это останется в исторической памяти. Знал, что вряд ли подобные сентенции попадут в струю, но вместе с советниками посольства решили – написать надо. Ведь вроде даже Козырев заявил, что санкции могут быть контрпродуктивными.

Оказалось: полностью не в струю, Россия проголосовала за «жесткие и немедленные» санкции против СРЮ (Сербия и Черногория). Объем запретов и ограничений был беспрецедентным. Подход явно пристрастный: резолюция Совета Безопасности требует вывода из Боснии и Герцеговины не только сербских, но и хорватских войск, но в отношении Хорватии никаких санкций нет. Подумалось: быстро нам выкрутили руки новые «друзья» американцы. А спешили они из-за предстоящих президентских выборов, Буш загодя подстелил соломку. Так, во всяком случае, говорили мне итальянские коллеги. На Западную Европу, добавляли они, оказали сильный нажим.

В другой раз побудили меня «вмешаться» в югославские дела страсти в августе 1992 г. вокруг новой резолюции Совета Безопасности, которая позволяла бы использовать военную силу в Югославии для доставки гуманитарной помощи. Поскольку Москва послов не информировала, трудно было судить, дает ли эта резолюция возможность тем же американцам использовать военную силу, больше уже не спрашивая Совет Безопасности. В Риме было много разговоров, что применение силы – вопрос решенный, но никто не хочет посылать туда наземные войска, «никто не хочет умирать за Югославию». Стало быть, бить будут с воздуха.

Проездом был в Риме председатель Комитета по международным делам Верховного Совета . Он сказал мне, что отправил просьбу нашему представителю в ООН, Юлию Воронцову, повременить с резолюцией; в Верховном Совете категорически против нее и, вообще, против «антисербской линии МИДа». Но, вроде, сопротивляться трудно, США убедили Ельцина присоединиться.

Пытаясь хоть что-то сделать, послал запрос в Центр, как складываются дела вокруг этого проекта решения СБ. Довольно быстро получил ответ: «Мы занимаем активную позицию, готовы поддержать самые решительные шаги ООН, приняли непосредственное участие в консультациях и являемся соавторами проекта резолюции о необходимых шагах по доставке гуманитарной помощи и прекращению кровопролития в Боснии и Герцеговине. Это – твердая линия, как она излагается в беседах Ельцина с главами других государств, это позиция и Верховного Совета Российской Федерации». Ничего себе, одна риторика, а существа нет. Обходятся главные вопросы: кто будет делать «эти необходимые шаги», какие они и будут ли требовать решения Совета Безопасности. И ни слова о вооруженном вмешательстве. Натяжка насчет того, что президент и Верховный Совет здесь едины. В общем, у меня сложилось впечатление, что не только с политической точки зрения есть вопросы, но и с сугубо профессиональной. Потом уже итальянцы разъяснили, что резолюция требует, чтобы принимаемые меры «координировались с Генсеком ООН». Тоже весьма расплывчатая формула.

Таким образом, раз за разом расчищался путь к вооруженному вмешательству, коее в конце концов и последовало.

В сентябре 1992 г. мне представился случай побывать в Нью-Йорке, где обстоятельно потолковал с Юлием Михайловичем Воронцовым. Он дал мне много ценных советов относительно будущей работы в качестве первого зама Козырева. Рассказал, какая в Москве неуправляемая и тяжелая обстановка, в том числе вокруг МИДа. Все считают, что разбираются во внешней политике, все хотят ею заниматься. Юлия огорчало, что слишком уж схематично мы идем за Западом, односторонне и примитивно. Можно быть с ними в одном строю, но, как он выразился, «в расшитой русской рубашке». По поводу последнего голосования по Югославии (санкции): он предложил, чтобы Россия воздержалась. Причем уже уговорил на этот счет «западников». Но из Москвы пришло указание голосовать вместе с ними. Сейчас это – «э маст», обязаловка, голосовать только вместе с Западом. Ну, те и обрадовались: так еще лучше.

Вряд ли мы думали, соглашаясь на такую меру давления, как санкции, что сами окажемся их субъектом. Задним умом все крепки. Но, наверное, надо было уже тогда повнимательнее отнестись ко всему этому. В политике США санкции стали сквозной темой, вернее, дубиной.

По приезде в Москву осенью 1992 г. балканская картина стала намного яснее, но не радужнее. Вскоре события вокруг Югославии стали принимать суровый оборот. Чувствовалось, что идет нагнетание, напоминающее психологическую обработку для нанесения удара по сербам. Зачем это американцам нужно, было еще тогда не очень понятно, но замысел угадывался: на санкциях они не остановятся.

Резолюции насчет санкций не просто вредные с точки зрения экономического ущерба, который мы несем. Они еще и несуразные. Впопыхах все делается, идя на поводу у американцев. Те, как теперь вижу, устроили настоящую гонку. В Адриатике проверяют суда, не перевозят ли они военные грузы. Фактически установили плотную морскую блокаду, а кого проверять, то ли одну Черногорию, то ли еще Хорватию и Боснию, не определено. Запросил Воронцова: что, собственно, НАТО и Европейский союз проверяют? Оказывается, ООН собирается выяснить, как эти два союза организовали проверки. Но надо бы ровно наоборот: Совет Безопасности должен указать проверяющим, что им следует проверять. А эти указания в ООН только начали разрабатывать.

Должен был с неудовольствием констатировать, что не обходится без некоторой подтасовки. Депеши послов, которые приходят в МИД, президенту и премьеру, размечаются выборочно. По Югославии – только те, которые содержат негативные в отношении сербов моменты. Тем самым подкрепляется однобокая точка зрения. Да и моя телеграмма из Рима, где я, как выясняется, единственный из послов предложил не присоединяться к санкциям против сербов, не выпущена из министерства. Ситуацию «поправил» кто-то из доброхотов – полный текст телеграммы был опубликован в правонационалистической газете «День». По старым меркам за такую утечку посадили бы.

Та же газета напечатала телеграмму Воронцова о санкциях, воспроизведя все атрибуты шифропереписки. МИД выступил тогда с официальным заявлением насчет того, что это гнусная провокация, что ни перед чем не останавливаются антиреформаторские силы в своих преступных действиях, даже в выдаче государственных секретов. А вслед за этим сами власти открыли архивы КПСС, где оказалась и моя депеша из Рима, посвященная внутриполитической обстановке в Италии. Ее тоже опубликовали.

Как рассказали очевидцы, Милошевич до последнего верил, что Россия не даст его в обиду, не пропустит санкции. Принятие их стало шоком для руководства СРЮ и тем более для югославской общественности. Нам это долго откликалось.

Проясняется дело с американскими намерениями. В послании, которое Джордж Буш направил Ельцину, Россию открыто втягивают в силовую акцию против Югославии. Подозреваю, что американский президент – Буш уже проиграл выборы Клинтону – хочет под конец показать свою решительность. Но нужно ли это России? Готовим проект ответа Бушу, мягкий по форме, но вполне определенный по содержанию. Смысл: в том, что касается применения силы, на нас не рассчитывайте. Сомневался слегка, пропустит ли такую бумагу министр. Пропустил, а Ельцин подписал! Первые цветочки в новом амплуа.

Четырнадцатое декабря. Встречали на аэродроме Гельмута Коля. Раньше прилетел Клаус Кинкель, министр иностранных дел ФРГ. Канцлера мы ждали минут двадцать, за это время начали разговор по Югославии. Сперва спокойно, потом схватились. Немец мне активно не понравился – с высокомерным апломбом, никакой итальянской расположенности к собеседнику.

Не захотел даже выслушать наши с В. Тереховым, послом в ФРГ, аргументы. Гнул свое открыто антисербское. Договорился до того, что такие наши речи – это были довольно мягкие призывы к объективности – могут оставить Россию в изоляции. Да еще начал пугать «оргвыводами», мол, Козырев говорит совсем другое. Избаловали мы их, теперь чуть против шерстки, сразу истерика. Немцы Хорватию заботливо оберегают, не как мы Сербию. Не русским критиковать хорватов, учил нас Кинкель, займитесь сербами.

Зато, где мы «отличились», так это признали импульсивным решением вышедшую из состава Югославии Македонию, поругавшись с греками накрепко, им не нравится название этой страны. Греки считают, что по историческим причинам у них «патент» на это название, которое до сих пор носит одна из провинций. Компромисс нашли в том, что эта страна официально называется «Бывшая югославская Республика Македония». Запад по просьбе Греции признание отложил. И вроде бы уже обговоренный заем нам греки не дали. Считать, считать последствия шагов.

Семнадцатое декабря 1992 г. Ну, что ж, сегодня боевое крещение. В 10 часов меня предупредили, что должен буду выступить от МИДа в Верховном Совете с сообщением по Югославии, а где-то в половине двенадцатого уже позвали туда. Привожу выступление по стенограмме:

«Уважаемый Председатель, уважаемые народные депутаты! Разрешите воспользоваться этой возможностью для того, чтобы доложить об основных линиях в югославском кризисе, по которым работает наша политика.

Мы стремимся в той мере, в какой это зависит от нас, прекратить вооруженный конфликт в Боснии и Герцеговине. Призываем все три враждующие стороны сесть за стол переговоров с тем, чтобы они сами нашли решение, как им жить дальше. В этих целях используется специальный переговорный механизм – Лондонская конференция, ее Координационный комитет. Вчера он как раз заседал в Женеве, в нем от России принял участие замминистра иностранных дел Виталий Чуркин.

Настаиваем на равном подходе к конфликтующим сторонам, отводим попытки обвинить только сербов. Вместе с тем объективность требует признать, что на них лежит значительная часть ответственности. Приведу только одну цифру. В Боснии и Герцеговине сербы составляют чуть больше одной трети населения. К настоящему времени они захватили 70 процентов территории этой республики, в том числе те районы, где никогда не проживали.

Постоянно ставим вопрос о необходимости смягчения санкций, введенных против Югославии. Надо, однако, признать, что добиться нам удается не много. Мировое общественное мнение, в том числе подогретое многомесячной пропагандой, настроено резко против сербов. Это тоже реальный фактор, с которым приходится считаться.

Пытаемся, опять-таки насколько это зависит от нас, удержать экстремистские силы от вмешательства вооруженным путем в югославский кризис. Эта опасность, к сожалению, присутствует. Вы знаете, что Организация исламских государств призвала к прямой военной интервенции на стороне мусульман, считая, что они подвергаются геноциду со стороны сербов. Мы выступаем против отмены эмбарго на поставки оружия в бывшую Югославию, включая Боснию и Герцеговину. Наконец, работаем в поддержку тех сил в Сербии, которые выступают за мирное решение конфликта, против силовых методов».

Мое красноречие оказалось тщетным: депутаты приняли резолюцию, которая не поможет МИДу. Она настаивает на мерах, может быть, и правильных, но в нынешних условиях абсолютно невыполнимых. Дурацкая, прямо скажем, резолюция. Но как же настроены депутаты против Ельцина! Почти в открытую говорили, что президент может продаться американцам, поэтому нужно его сдерживать.

Бить или не бить. Американцы усиливают давление с тем, чтобы все-таки применить силу в Югославии, включая удары по наземным целям. Они ведут дело к тому, чтобы соответствующие резолюции Совета Безопасности не сковывали им руки. Мы в ответ все более определенно заявляем, что эскалация силы ничего не даст, требуется политическое урегулирование. Сербы, видимо, перепугались и начинают нам подыгрывать. К тому же пока твердо держатся американец Сайрус Вэнс и англичанин Дэвид Оуэн, сопредседатели Исполнительного комитета (его иногда называли Координационный), созданного на Лондонской конференции. Вэнс представлял ООН, а Оуэн – Европейское сообщество, с 1993 г. – Европейский союз. Таким образом, со старта Россию отодвинули. Генсек ООН Бутрос Гали и его представители на местах также против вооруженных акций, ибо боятся за судьбу своего персонала, находящегося в Югославии. Они окажутся в роли заложников, бомбить-то сербов будут под флагом ООН. Одним словом, несмотря на весь нажим со стороны американцев, пока держимся.

Поучаствовал во внутримидовской дискуссии – заключать ли с американцами Договор по сокращению стратегических наступательных вооружений (СНВ-2). Упрек в его адрес, как всегда, один и тот же: американцам он более выгоден, чем нам. В сегодняшних условиях американского превосходства – это сюрреализм. Если удастся пройти финальную стадию переговоров без ненужных уступок с нашей стороны, а такие вещи, к сожалению, случаются, то, безусловно, надо подписывать. Сейчас Козырев с Грачевым в Женеве. Посоветовал им, да они, наверное, и без моего совета это сделали бы, взять туда представителей Комитета по международным делам Верховного Совета. Надо повязать их заранее. Если удастся выйти в Женеве на договоренности с госсекретарем США Иглбергером по СНВ, это помимо всего прочего поможет сбить воинственные настроения Буша насчет Югославии. Удалось, но не сбило!

Январь 1993 г. Главная забота сейчас – югославская. Вот уже кончается президентство Буша, а решения Совета Безопасности ООН, которое разрешало бы сбивать самолеты над Боснией и Герцеговиной (по американской версии, еще и бомбить сербские аэродромы), как не было, так и нет. Недавно министр точно сказал, что мы уже два месяца употребляем в Совете Безопасности скрытое вето против военного вмешательства. Боюсь, однако, что, выигрывая ежедневные бои, основное сражение мы проиграем. Полюбуйтесь, например, Козырев говорит Иглбергеру: «Хотелось бы обсудить положение в Югославии», а тот отвечает: «Не беспокойтесь, это мы берем на себя, тем более, что возможность вмешательства по-прежнему не снята с повестки дня». С трудом, но все-таки начали бороться с таким вот отстранением.

Сочетание различных средств воздействия дало возможность продвинуть переговорный процесс, чему в значительной степени способствовала конференция в Женеве (январь 1993 г.). На ней был выдвинут план мирного решения конфликта, в том числе конституционного устройства в Боснии и Герцеговине. Уже в январе его подписали мусульмане и боснийские хорваты, а в апреле – Милошевич. В мае, однако, мирный план Вэнса–Оуэна был отвергнут скупщиной Республики Сербской.

По нему боснийские сербы (равно как и мусульмане) единой территории не имели. К тому же сербы должны были вывести войска с 25 процентов захваченных ими территорий. Поэтому боснийские сербы решили не идти на уступки. Последующие события показали, что это оказалось ошибочным решением. То, что они получили в 1995 г. в итоге мирной конференции в Дейтоне – после двухлетней войны, поражений на поле боя и жестоких этнических чисток, – было хуже.

Важно, что мы сказали сербам – принимайте план (что и сделал Милошевич), а мы будем мешать принятию антисербской резолюции. Это уже какие-то наметки политики.

Марти Ахтисаари, Председатель рабочей группы по Боснии и Герцеговине, созданной Международной конференцией по урегулированию в бывшей Югославии, в которой участвовали и мы, говорит, что благодаря России на первый план выдвигаются политические, а не силовые методы. Конечно, еще не вечер. Скорее всего, дожмут нас с резолюцией, разрешающей применить силу, также и потому, что внутри у нас дискордия немалая. Чего стоит идущая от Грачева идея выделить российские самолеты в американские эскадрильи с тем, чтобы таким образом обойти Верховный Совет с его категорическим «нет» воздушным ударам по сербам. Хорошо, что удалось не дать ей хода.

Резко критически настроенная «Правда» и та пишет, что российская дипломатия в последнее время «вынуждена корректировать свою политику», приписывая это, разумеется, давлению левой общественности. Заголовок статьи – «Россия меняет политику на Балканах». Почувствовали, слава Богу. Югославы нас на днях поблагодарили за взвешенную позицию, отметили, что наступает новый этап дружественных отношений.

Замечена большая наша осмотрительность и по Ираку. Дружба с американцами дружбой, но не следовать же за их глупостями. Зачем априори одобрять все то, что они делают? Здесь, однако, мне приходится еще тяжелее, чем по Югославии.

Юлий Воронцов разумно предложил, чтобы Ельцин направил послание Клинтону, подталкивающее к принятию мирного плана по Боснии и Герцеговине и, соответственно, к отказу от применения силы. Козырев написал на телеграмме примечание: не следует начинать переписку с Клинтоном с разбирательства. Нам такое деликатничанье показалось не очень понятным, но решили не спорить. Предложил альтернативу – послание Козырева к Кристоферу. Никак не могли доложить об этом министру, пока Чуркин не поймал его уже на выходе (как я шучу, возле туалета). Андрей Владимирович на такое послание согласился. Таким образом, наша фронда этичная, за спиной министра мы не работаем.

На пресс-конференции после встречи с У. Кристофером в Женеве Козырев сказал: «В целом наши позиции по Югославии сейчас гораздо ближе, чем раньше. Вопрос о военном вмешательстве в конфликт практически снят с повестки дня». Достигнут важный рубеж, но ясно, что не окончательный.

Не прошло много времени, как новая атака. На этот раз начали французы, предложив силовое обеспечение бесполетной зоны. Их поддержали фактически все. Юлий поплыл, хотя имел инструкции заявить, что такие методы мы можем рассматривать только после того, как будут исчерпаны все возможности политического урегулирования. Эта мера должна была бы войти в качестве составной части тех мероприятий, которые будут приняты для осуществления мирного плана Вэнса–Оуэна, если все к нему присоединятся. Нынче же из плана вырываются отдельные фрагменты, тем самым он фактически топится.

В последней депеше Воронцов сообщил, что докладывать вопрос о силовом обеспечении бесполетной зоны будет непосредственно Козыреву, который прилетел в США для подготовки встречи Ельцина с Клинтоном. Это означает, что подходит к финишу моя безнадежная борьба против того, чтобы вводить силовые приемы в Боснии и Герцеговине. Единственное утешение – дрался не в одиночестве, выдержанную позицию все время занимал Сергей Лавров, отвечавший на уровне замминистра за ООН. Он готовил нужные указания Воронцову, потом мы их обобщили в отдельной телеграмме, направленной Козыреву в США, словом, бились до последнего.

Юлий уверяет, что резолюция будет иметь символическое значение, но это заблуждение. Как ни крути, она даст возможность применить силу с весьма неясным механизмом такого применения. Ее можно будет толковать в широком смысле и наносить удары по своему усмотрению. И если в накаленной обстановке будет какая-то провокация, а в этом клубке гражданской войны спровоцировать ничего не стоит, то ударят прежде всего по сербам. Несколько месяцев пытались мы политическую схему противопоставить силовой, но нет единства в собственных рядах. Министр с самого начала склонялся к голосованию «за», и, чувствуя это, соответствующую позицию вынужден был занять Воронцов.

Ельцин приходит на помощь. Оставался единственный путь – апеллировать к президенту. По соображениям лояльности к Козыреву мы с Лавровым всё оттягивали этот ход. Этика была вознаграждена: Ельцин позвонил мне сам, с довольно характерными интонациями стал выговаривать: почему меня не информируют по принципиальным вопросам? Вы с Козыревым думаете, что сами с усами, так я вас накажу, и очень легко это сделаю. И начал сладострастно объяснять, как накажет. Потом воскликнул: «Бомбить Югославию! Это американцы хотят, а мы разве хотим? Это вам не Ирак. Немедленно сообщите Козыреву, чтобы голосовал против резолюции или, в крайнем случае, воздержался». Сказал на это: «Вы сами разрешили Козыреву голосовать за эту резолюцию». Ельцин ответил: «Не знаю, не знаю». Затем перезвонил: «Держу перед глазами записку по Югославии, никакого разрешения я не давал».

Надо пояснить, что Козырев иногда «химичит». На этот раз следующим образом: наряду с запиской, специально посвященной Югославии, он в тот же день, субботу 20 марта, направил Ельцину записку о своих беседах в Вашингтоне. Ее никто кроме, видимо, замминистра Георгия Мамедова, не видел. На 10-й или 11-й странице, т.е. там, куда и в лучшие времена мало кто заглядывал, а сейчас и подавно, был такой пассаж: если не удастся убедить французов сделать свое предложение частью общего комплекса мер, то проголосовать за французский проект. Естественно, никто и не думал убеждать французов. В конце же этой длинной бумаги проект распоряжения, где предлагалось одобрить представленные соображения. Фактически президенту не объяснили, что это за французская резолюция. А она как раз и дает возможность наносить удары, причем не только по воздушным целям, но и по наземным.

Когда Ельцин подтвердил, что надо голосовать против, а я ответил, что рад слышать это, он среагировал: «Наконец, в МИДе появились единомышленники». Разговор он закончил так: «Под Вашу личную ответственность». Взял под козырек: «Да, под мою личную ответственность». Разумеется, я тут же отбил телеграмму Козыреву и Воронцову, почти дословно передав разговор с президентом. Потом звонил Юлий, очень меня убеждал, что невозможно отсрочить принятие резолюции (данные ему указания это предусматривали). До этого Юлий два раза сообщал: министру доложено, проголосую за французский проект. Так что мы переиграли в самый последний момент и лишь благодаря вмешательству президента. Кто-то из помощников подсказал, дай ему Бог здоровья.

В итоге отложили голосование на семь дней. Тем временем по «правильной» записке по Югославии, той, которую зачитывал мне президент, выкатилась его резолюция: в Совете Безопасности при голосовании французского проекта воздержаться. Надо передавать решение президента в Нью-Йорк, но это означало, что Воронцов с Козыревым тут же его выполнили бы, а по последствиям воздержание вело бы к тому же результату, что и голосование «за». И тогда в пятый раз за день вышел на разговор с президентом. Предварительно объяснил как следует его помощнику Илюшину, что когда президент дает команду воздержаться, отдает ли он себе отчет в том, что тем самым мы не помешаем нанесению ударов, в том числе по земле, против чего Ельцин так активно выступал. Разговор с Борисом Николаевичем был тяжелым: «Почему Вам не нравится воздержаться, вот китайцы все время воздерживаются». Отвечаю: «Китайцы далеко, им на эти дела наплевать, а главное, Вы утром правильно сказали: отсрочить голосование». Ельцин: «Я повторяю – отсрочить, отсрочить». И тогда я его резолюцию перегнал вместе с этими словами «отсрочить», повторенными два раза. В Нью-Йорке так и сделали.

Бесполетная зона. К возвращению Козырева представили ему записку, где говорилось, что нужно добиться исключения стрельбы по наземным целям и, вообще, регламентировать силовые акции, ввести их в определенные рамки. Министр нам ответил: за резолюцию придется голосовать. А в одной из своих бумаг, адресованных Ельцину, он особо выделил, что эта резолюция, хотя и внесена французами, – одна из личных идей Клинтона. Лавров мне говорит: «Он наверняка дал обещание американцам через неделю проголосовать». Бумагу «наверх» мы с ним несколько скорректировали, приблизив к настроению министра. В ней, однако, осталось главное: определиться с голосованием по резолюции в зависимости от того, каким образом будут осуществляться ее положения. Еще до этого пришла телеграмма от Воронцова: в Нью-Йорке никто его не слушает, нужно обращаться по столицам. То есть, дать указания нашим послам провести работу с правительствами тех стран, где они аккредитованы. Это-то мы быстро сделали.

Вся эта затея с бесполетной зоной – чисто антисербская, у них одних там самолеты, вот их и лишают этого преимущества. Что это, как не вмешательство в конфликт? Сухопутные войска, где у мусульман перевес, не трогают. И Совет Безопасности ООН принял решение о запрете на полеты под тем предлогом, что это облегчит доставку гуманитарной помощи. Но самолет, доставлявший помощь, сбили американскими «Стингерами» с земли. Как они попадают в Боснию? Надо запрещать противовоздушное оружие, а не полеты.

Сербы отрицают нарушения, ссылаются на то, что ООН отслеживает все их действия. Но французы мне прямо говорят: вне зависимости от того, нарушают сербы или нет, общественное мнение настроено против них, мы не можем это не учитывать. Сначала сами создают своей пропагандой соответствующие настроения, а потом их же и приводят в качестве довода, оправдывающего антисербские действия.

Но если позволить использовать силу без разбору, вряд ли удастся добиться мирного урегулирования. Наоборот, начнется еще более кровавая бойня.

Уйдут сербы в горы, начнут резать несчастных мусульман так же, как те, когда есть возможность, режут их.

Хотя сербы – далеко не подарок. Они дают много поводов для обвинений, но ведь и их там бьют жестоко. А вот это остается за кадром, их аргументацию не слушают. Особенно на фоне того, что американцы сумели уломать мусульман и те подписали, хотя и с оговорками, все документы по плану Вэнса–Оуэна. Сделали хитро, все перевалили на несчастных боснийских сербов, они уже отказались от подписания и, скорее всего, не сумеют проявить гибкость. Тогда мы ничего не сможем сделать, чтобы уберечь их от крупных неприятностей. Примаков по своей линии (СВР) подпитывает их информацией, которую согласовывает со мной, здесь координация хорошая. Хотим сейчас направить Чуркина, отвечающего за югославские дела, из Нью-Йорка в Белград уговаривать сербов, чтобы они не оставались единственными козлами отпущения. И последнее – в результате этих разговоров с Б.Н. у меня появился прямой телефон к нему. Работали до трех часов ночи, устанавливая его, и наутро Ельцин уже дважды его опробовал.

Телеграммы из нашего представительства в ООН несут явный отпечаток лексикона Козырева, находившегося в Нью-Йорке. Типа: нельзя допустить расчетов на то, что Россия прикроет дальнейшие кровавые деяния сербов своим вето; определяя свою политику в вопросе о силовом обеспечении бесполетной зоны, следует учитывать, что это первая инициатива лично Клинтона; и даже: «Что же касается тех российских политиканов, которые пытаются столкнуть Россию с цивилизованным миром, призывая к защите сторонников великой Сербии, великого Ирака, великой Ливии и других национал-патриотических устремлений, то пора с ними размежеваться всерьез и надолго. Для этого, судя по нынешнему развороту событий, есть достаточные силы и возможности».

Откуда взялось, что у нас такой выбор: либо с Ливией, Ираком и сербскими националистами, либо с американцами? И если с американцами, то почему безоглядно? У нас что, полностью совпадают с ними интересы, у нас что, нет различий в подходах? Разве нельзя быть честными партнерами с ними и одновременно отстаивать наши интересы в тех или иных практических делах? Пока что эти мои вопросы остаются без ответов.

И во что превращается Совет Безопасности? В агентство, выдающее разрешение Соединенным Штатам осуществлять роль мирового полицейского.

Борьба продолжается, успеха нет. Виталий Чуркин поехал в Белград уговаривать сербов присоединиться к схеме территориального разграничения в Боснии и Герцеговине, что уже сделали мусульмане. Потолковал обстоятельно, два часа один на один, с Милошевичем, оба прекрасно говорят по-английски. После этого отстучал в Москву депешу: как ни сложно, нельзя ли все-таки еще раз отложить принятие резолюции о силовом обеспечении бесполетной зоны? Она может помешать боснийским сербам, которые 2 апреля собираются в своем парламенте и будут там решать, присоединяться или нет к плану урегулирования в полном объеме (т.е. вместе с географической картой). Молодец, Чуркин.

Должен отметить, что читал записи бесед Козырева и того же Чуркина с Кристофером. Любо-дорого, как отстаивают позицию России. Я даже подумал: показать бы депутатам Верховного Совета эти бумаги, чтобы они увидели, как грамотно по временам работает Козырев. Не раз лез он в Югославии в горячие точки. Но, во-первых, не покажешь, во-вторых, бесполезно: слишком, как бы это помягче выразиться, шлюшно ведет себя в думском комитете по международным делам его председатель Евгений Амбарцумов. Потом он сбежал зарубеж.

Скрытые мои опасения подтвердились: под встречу Ельцина с Клинтоном в Ванкувере в начале апреля, под обещанную помощь, под сильным давлением со стороны Запада (нажимное послание прислал Ельцину и британский премьер Джон Мейджор) мы сдаем позиции одну за другой. Для начала согласились рассматривать силовое обеспечение бесполетной зоны без той отсрочки, о которой сербы просили Чуркина. Что еще хуже, Совет Безопасности принял эту резолюцию (№ 816 от 31 марта 1993 г.) отдельно, вне общего пакета мер, которые потребовались бы после принятия всеми боснийскими сторонами плана Вэнса–Оуэна. Это отход от позиции, которую мы довольно долго отстаивали, в том числе и Козырев в разговоре с Кристофером в Вашингтоне в конце марта. Единственно, что сумели сделать – снять удары по земле. Для этого настояли на возвращении в текст резолюции ранее бывших там слов «в воздушном пространстве», которые успели под шумок вычеркнуть. Уже кое-что, и специальной запиской президенту Козырев это отметил. Без той борьбы, которую мы устроили вокруг резолюции, не удалось бы добиться и этого. Формально принятая резолюция касается всех трех сторон и обеспечивает то решение, которое было давно принято, – о запрете полетов над Боснией и Герцеговиной. Но что скверно: застолбили возможность иностранного силового вмешательства в югославские дела. На Западе сразу же начали комментировать эту резолюцию как дающую право бить по сербам, а не по всем трем. Заранее оправдывают подобный оборот, приучают к нему.

Следует признать, что наши международно-правовые усилия в конечном итоге пошли прахом: государства – члены НАТО либо толковали юридические нормы по своему разумению, либо просто-напросто нарушали их.

Произошло то, о чем предупреждал Чуркин: боснийские сербы расценили решение Совета Безопасности как силовое воздействие на них. Сербские политические деятели и без того радикализированы, теперь их чувство национального достоинства еще больше взыграет. Возможно, что спровоцировать такое развитие как раз и входит в планы американцев.

Сразу же вслед пошел еще один проект: о введении в дополнение к уже существующим новых, финансовых санкций против СРЮ. Не хотят ли этим демонстративным подходом вызвать у сербов реакцию отторжения, побудить их в принципе отказаться от плана Вэнса–Оуэна и тем самым расчистить почву для мощного удара? Причем с воздуха, ничем не рискуя. Здесь и пригодится резолюция о силовом подкреплении бесполетной зоны.

Записку с согласием на новые санкции Козырев быстренько направил Ельцину, ничего не сказав нам, своим замам. Это якобы соответствует нашей политической линии в Югокризисе, как она изложена в заявлении президента от 9 марта о безальтернативности плана Вэнса–Оуэна. Нет там этого. Отказываемся от тех элементов самостоятельности, которые было появились в нашей позиции. Американцы, как и в случае с выводом наших войск из Прибалтики, не стесняются увязывать международные дела с возможностями оказания нам помощи. Еще только возможностями!

Вот что говорит Воронцову американская представительница в ООН: согласия с Россией по проекту резолюции о санкциях следует достичь до ванкуверской встречи на высшем уровне. Главный вопрос там – американская программа помощи России, и не дело президентов заниматься решениями ООН. Такой нажим не назовешь дипломатией «в белых перчатках». Записку насчет предлагаемого ужесточения санкций Лавров подготовил в другом виде, более разумном и уже апробированном: сначала разберемся, какие это санкции, потом будем решать, голосовать ли за них. Козырев поправил: наше согласие сразу, а изучение потом. Что же тогда изучать?

Хорошо, что Ельцин на присланной ему единолично Козыревым записке начертал грамотную резолюцию: сначала разберемся на Совмине, о каких санкциях идет речь, затем соберем в МИДе соображения ведомств и только потом определимся по резолюции Совета Безопасности. То есть то, что поначалу было у Лаврова. Есть толковые ребята в Администрации президента.

Все-таки многое делается шито-крыто. Даже в советскую пору такого келейного принятия решений не было. Хорошую телеграмму прислал Чуркин из Белграда, где высказал свои соображения по целому ряду вопросов, в том числе, как нам общаться с американцами, как поступить с планом Вэнса–Оуэна. И что же? Никуда, кроме МИДа, не пошла эта бумага. «Размечать наверх» может только министр, вот он и использует данные ему рычаги. Впрочем, этим пользовались и в громыкинское время.

Но где мы, кажется, дали маху (виню и себя) – не разобрались с картой раздела Боснии и Герцеговины на 10 провинций, которую сделали Вэнс и Оуэн. Она, пишет Чуркин, явно ущемила боснийских сербов. Их территории оторваны от Сербии, они лишены многих мест традиционного проживания, нет у них промышленности и полезных ископаемых, их анклавы не соединены между собой. Все это подкорректировали в последний момент, не без жульничества, для того, чтобы пойти навстречу мусульманам. Те, понятно, поддержали такую карту. Теперь сербам будет трудно ее принять, хотя Чуркин в Белграде делает чудеса эквилибристики для того, чтобы все-таки побудить их подписать. Но не посмотрели мы, как следует, на эти дела, заняли устами президента позицию о безальтернативности плана Вэнса–Оуэна. Теперь Западу легче давить на боснийских сербов как на единственную сторону, которая не согласна с планом. (Ошиблись мы тут, Толя.)

Вот образчик пристрастности подхода: сейчас даже французский генерал Марийон говорит, что сербы готовы снять осаду с Сараево. Однако поведение президента Боснии и Герцеговины Алии Изетбеговича, который стремится избежать массового бегства населения из города, таково, что сербам трудно пойти на это. Министр иностранных дел Боснии и Герцеговины Силайджич заявил, что война в республике все равно продолжится, независимо от того, подпишут ли боснийские сербы план Вэнса–Оуэна или нет. Он публично похвастался тем, что мусульманская сторона получила заверения администрации США о поддержке. И еще: «Исламские страны сделают все необходимое, чтобы ведущие государства Запада не отказались от идеи военной интервенции в Боснии и Герцеговине. Начало ей как раз и должна положить резолюция Совета Безопасности ООН об обеспечении запрета полетов военной авиации в воздушном пространстве республики». Что и требовалось доказать.

Есть не только провокационные заявления, но и дела. Мусульмане часто обстреливают территорию СРЮ, но это упорно замалчивается на Западе, зато всякая акция сербов, в том числе ответная, вовсю обыгрывается.

Резолюция о новых санкциях: все еще боремся. Американцам силовые меры нужны по многим причинам (теперь ты, наконец, это понял): а) показать, что молодой президент не является слабаком, что он выполняет свои предвыборные обещания. Клинтон успел многое наговорить о жестких мерах, к которым США прибегнут в Боснии и Герцеговине; б) продемонстрировать, кто в лавке хозяин, в том числе в европейской; в) удовлетворить антисербские настроения в общественном мнении. Да и по коммунистам, каковыми они по старой памяти считают югославов, лишний раз ударить не мешает. Тут они, кстати, смыкаются с нашими «демократами»: президента СРЮ и его окружение Козырев иначе как «клика Милошевича» не называет. Одним словом, американская мотивация понятна. Мы оказываемся в меньшинстве, даже в одиночестве, тем не менее, пока удается держаться. Верно, что Россия должна быть вместе с международным сообществом. Но тогда лишь, когда России это выгодно.

Виталий Чуркин говорит, что его беспокоит намерение «западников» уже 12 апреля поставить на голосование в Совете Безопасности ООН резолюцию о введении новых санкций против Югославии. Это действительно было бы несвоевременным и вредным шагом. С некоторым замиранием сердца мы с Лавровым подготовили записку президенту насчет того, чтобы Б.Н. опять обратился к Клинтону с просьбой повременить с решением Совета Безопасности о санкциях. Принес я ее министру. Тот спрашивает: с президентом говорили? «Нет, не стал говорить заранее, поскольку не знал Вашей точки зрения». Чиновничью дисциплину стараюсь соблюдать, хотя президент звонил мне по другим делам и я мог бы «подсуетиться». Козырев ушел к Ельцину и оттуда звонит: направляйте наверх записку. Время от времени появляется возможность проводить какие-то здравые мысли, но больше по мелочам.

Сербы, конечно, не облегчают жизнь, они нам не верят. Точнее, не верят нынешней ельцинской команде, однажды уже проголосовавшей за санкции. Ждут, что она сменится, различные эмиссары из Москвы им такими пророчествами все уши прожужжали. А те, кто придут к власти, якобы покроют сербские грехи. Считаю большим достижением МИДа, что смогли помешать приезду в Москву Караджича, лидера боснийских сербов. Только для того к нам направлялся, чтобы поговорить с Хасбулатовым и Руцким, другими словами, с оппозицией. В этом отношении не все сербы ведут чистую игру.

Клинтон получил послание Ельцина, и Кристофер тут же звонит Козыреву. Смысл такой: до вашего референдума мы вам время даем, а после него сразу же голосуйте за резолюцию, прекратите нам создавать трудности. И предупреждает, что санкции вступят в силу немедленно. Довольно бесцеремонный тон. Козырев отвечает: «Да, проголосуем, если Караджич не согласится на план, а если согласится, то посмотрим, перезвоню в понедельник» (дело было в субботу. – А.). «Нет, в понедельник поздно, – наставляет Кристофер, – мы не успеем поговорить с нашими союзниками».

Мы загодя подготовили памятку Козыреву на случай, если разговор с Кристофером примет подобный оборот, но ни одного аргумента в подкрепление обозначенной президентом линии он так и не использовал. Дальше – больше. Переговорив с Ельциным, Козырев дал положительный ответ и на то, что через две недели мы проголосуем за резолюцию Совета Безопасности, и на то, что санкции вступят в силу немедленно.

Казалось бы, Ельцин принял правильное решение: дать поручения министерствам выяснить, как на нас отразятся санкции, потом МИДу обобщить эти соображения и доложить правительству, а затем определиться, как голосовать. Вот для чего нам нужна оттяжка с голосованием. Но чего стоит письменное, заметьте, распоряжение президента, если почти сразу же Козырев сливает только что утвержденную позицию. Два человека (впрочем, это и раньше бывало), Козырев и Ельцин, под нажимом США принимают другое решение. Конечно, мы еще поборемся, но ситуация становится все более безвыходной.

Виталий мне как-то рассказал, что ни один эксперт в МИДе не был за санкции против Югославии весной прошлого года, но боялись, никто не высказался против. Мы согласились с западным проектом, подготовленным под сильным воздействием американцев, причем проект нам дали 28 мая, а уже 30-го мы за него проголосовали. Ребята в МИДе пытались его улучшить, да начальство не захотело. Козырев прокомментировал так: «Решили эту шпану наказать». У него, правда, могло остаться ощущение, что в ходе обсуждения вопроса о санкциях Милошевич его обманул.

Сейчас некоторые у нас прозревают, а может быть, и чувствуют, что можно уже сказать и свое слово. А ведь могли тогда использовать и такой аргумент, что китайцы ни на какие санкции не пошли, прямо заявив, что им это невыгодно.

Пытаясь найти хоть какие-то резоны в пользу жесткой позиции нынешнего российского руководства в отношении Сербии, связал ее с тем, что пытаемся отбить охоту у собственных националистов достичь своих целей силовыми методами. Что, если речь идет о такой политической борьбе внутри, которая заставляет при любых обстоятельствах действовать в пику оппозиции? Может быть, российская политика на Балканах озабочена, прежде всего, тем, чтобы не допустить межэтнических конфликтов в России, подобных конфликтам в Югославии. Но и при этом оправдывающем обстоятельстве остается вопрос, почему она так послушно следует за антисербской американской? Да, на сербах лежит основная вина, но не единственная. Милошевичу активно помогали в разжигании конфликта и хорват Туджман, и боснийский лидер Изетбегович. И тот и другой несут по крайней мере по 25 процентов ответственности за кровавый конфликт. Запад же, возложив всю вину на сербов, развязал руки хорватам и мусульманам, разжег аппетиты исламских стран. Спрашивается, что важнее: прекратить войну или наказать только одного виновного?

Тринадцатое апреля. Предпринимаем последние отчаянные попытки отвести от югославов санкции. Чуркин разговаривает с Вэнсом и Оуэном. На словах они не настаивают на безальтернативности своей карты и не возражают против прямых переговоров конфликтующих сторон. На деле уклоняются от посредничества. Американцы под разными предлогами уползают из-под наших аргументов, несмотря на то, что мусульмане ведут себя скверно. Даже Ахтисаари сказал, что карта составлена таким образом, чтобы наказать – в который раз! – сербов за то, что они начали войну.

И еще я подумал: если бы мы сами, по своей доброй воле, принимали решение о санкциях против Югославии и никто бы на нас не давил, разве мы бы пошли на них? Значит, все-таки дело во внешнем воздействии. А будь Россия не так слаба, разве на нас так давили бы? И будь у нас другое руководство, может быть, мы, даже в тогдашнем нашем состоянии, не поддались бы на нажим? Нам как бы делают одолжение: до 25 апреля, до вашего референдума (проводился, как известно, по инициативе Ельцина) подождем, а дальше – голосуйте, будьте добры.

Молодец Юлий Михайлович, прямо сказал коллегам по «пятерке», что не видит никакого магического смысла в том, чтобы голосовать в определенную дату. Россия не готова к автоматической поддержке новой резолюции. Центр тяжести сейчас лежит не в датах, а в интенсивной политической работе, включая, конечно, нажим на сербов. Бездумный «зеленый свет» силовым акциям приведет лишь к эскалации кровопролития. Если это случится, убеждает их Юлий, что вы, авторы резолюции намерены делать? Посылать войска в Югославию, бомбить Белград, объявлять сербов и их страну вне закона и принимать все новые и новые резолюции? Как же вы рассчитываете тогда добиться главной цели – окончания войны? Ответа я не получил, пишет Воронцов.

В итоге он заключает: если мы не сможем убедить партнеров отложить голосование, то прошу дать мне четкие инструкции применить право вето. Основание: принятие этой резолюции в данных обстоятельствах похоронит переговорные процессы и подыграет тем силам в регионе, которые не оставили планов решать проблему военным путем. Сильно, да? Правда, на следующий день он прислал уже совсем другие соображения. Видимо, разрывается между своей точкой зрения и тем, что ему изображается как социальный заказ.

Виталий докладывает из Белграда: даже массированный нажим на сербов ни к чему хорошему не приведет, напротив, еще больше радикализирует их. Они сейчас, похоже, действительно готовы не только терпеть лишения, но и воевать, отстаивая свои позиции. Надо остановить эту иррациональную динамику, дать новый разворот политическим усилиям по урегулированию. Реакция? Козырев говорит: что-то плохо себя ведет Чуркин, надо одернуть.

А ведь мы можем отстаивать свою линию, не допустили расширительного толкования резолюции о силовом обеспечении «бесполетной» зоны. Если трактовка использования силы оказывается произвольной или нарочито туманной, то те, кто ее применяют, получают полную свободу рук со всеми вытекающими отсюда последствиями. В Ираке в 1991 г. так и произошло: мы не наложили вето на резолюцию, в которой были весьма «эластичные» формулировки. Дальше их истолковали не только как необходимость освободить Кувейт, но и как разрешение разрушить Ирак, наказать Саддама. Дали маху Шеварднадзе и Бессмертных, американцы оказались свободны в нанесении своих ударов. Сейчас мы этот опыт учли.

Худо-бедно договорились с американцами до 26 апреля потянуть с голосованием об ужесточении санкций против Югославии. Но теперь вступают в игру англичане и французы, не хотят принимать американо-российский «сговор», сразу стали независимыми от США. Воронцов снова предлагает сделать все, чтобы не допустить до голосования, но если все-таки дело дойдет до этого, то заветировать, объяснив, что мы не против самой резолюции, а против ее несвоевременности. Вызвал Мамедова и Сашу Горелика, завотделом ООН, говорю, надо соглашаться с соображениями Воронцова. Они мне возражают: нет, у министра другое мнение, он сказал: никаких отсрочек, и так мы нахлебались дерьма, делаем уступки социал-патриотам.

Поскольку Козырев в отъезде, а дело срочное, счел возможным позвонить Ельцину. Он спрашивает: что, если воздержаться. Говорю, воздержаться не получается, потому что мы не сможем воспрепятствовать применению санкций и к тому же получим кота в мешке. «Вы дали поручение разобраться с санкциями, а потом определиться, как мы будем голосовать. Американцам мы уже сказали, что мы должны будем заветировать резолюцию, если не будет отсрочки. Не стоит отступать от своих слов». Ельцин согласился, и я дал радостную телеграмму Воронцову. Проинформировал сразу же и министра в Токио, откуда он уже спрашивал, как дела с Сербией, почему молчок.

Сербы, к сожалению, не помогают, что заставляет подумать о двух вещах: а) Милошевич специально нас подставляет, чтобы мы голосовали против Сербии в Совете Безопасности, ибо считает, что это поможет нашей оппозиции скинуть Ельцина; б) он не в силах, даже если бы захотел, управлять своими полевыми командирами. Эти последние, несмотря ни на что, пытаются взять мусульманский анклав Сребреницу и устроить там расправу. А есть информация, что Милошевич приказал Караджичу, вплоть до расстрела, чтобы никто из сербов в Сребреницу не входил.

Теперь уже и Чуркин, вернувшийся из Белграда, считает, что нам придется голосовать за западную резолюцию. Расчет на то, что в последний момент сербы что-то предпримут, слабый. Пришли с ним к выводу, что сделали все, что могли. Виталий вызвал западных послов и успокоил их: после 26 апреля проблемы с нами по резолюции не будет.

Попытались хотя бы убрать те моменты, которые нам будут наносить наибольший ущерб. Эти хитроумные «стратегические партнеры» так составляют перечень санкций, что наибольшее бремя ложится на Россию. Подготовили записку Черномырдину с предложением, в крайнем случае, поставить резолюцию на раздельное голосование с тем, чтобы заветировать те места, которые нам не подходят. И даже этот наш маневр не прошел: Козырев записку премьеру не подписал.

Строб Тэлботт, второе лицо в американском госдепе, в закрытой беседе с нашим послом в Вашингтоне Лукиным, а Кинкель, немецкий министр иностранных дел, – публично связали и помощь нам, и, вообще, политику Клинтона в отношении России с тем, как мы поведем себя в вопросе о санкциях. Не церемонятся ребята: делай так, как мы скажем, иначе останешься без помощи. По-хорошему из-за одного этого стоило бы заветировать резолюцию. Пояснив, что в принципе мы не возражали бы, но поскольку наше голосование увязывается с оказанием нам помощи, мы не можем позволить, чтобы с Россией разговаривали таким языком. Но, конечно, на это пороху не хватило. Дело даже не в порохе; правильная это оценка или неправильная, но крепко сидит в головах демократической верхушки, что их положение в стране зависит от американцев. Да и кредиты МВФ, где командуют США, не тот топик, которым можно пренебречь. А верхушка-то в конечном счете оказалась во многом продажна.

Пытаясь пройти свой путь до конца, поднял трубку прямого провода к Ельцину, попросил разговора по Югославии. Он ответил, что не получается, времени нет.

Министр придумал отличную штуку: был, мол, разговор с Борисом Николаевичем, и тот предложил, почему бы Адамишину не съездить по столицам стран СНГ, да еще накануне референдума. Сильно я сомневаюсь, что это была идея президента. Скорее всего, дорогой Андрей Владимирович хочет избавиться от лишнего соглядатая.

В пасхальное воскресенье 18 апреля мне с утра позвонил Виталий Чуркин: «Анатолий Леонидович, ночью произошел обвал». Я уже сам услышал по радио, что прошла резолюция Совета Безопасности об ужесточении санкций против Югославии. Вот такой подарок на Пасху православным сербам. Проясняется, что Козырев и Воронцов всю ночь были в контакте. В пять утра Воронцов получил указание воздержаться, а не голосовать против.

Почему такая поспешность? Посреднические усилия до конца доведены не были, раз. Изучить, какие будут для нас последствия экономические, не дали, два. (Позже Козырев публично заявил, что финансовые потери, которые Россия несет от санкций, превышают все то, что она получает в виде иностранной помощи из всех источников.) Своим обещанием заветировать резолюцию, если она не ко времени, пренебрегли, три. И референдума, из-за которого мы весь сыр-бор затеяли, не дождались, более того, накануне получили антиельцинский подарок, четыре. Все кругом видят: надави на нас, и мы даем слабину, пять. И еще: какая будет нам вера, если мы говорим одно, а делаем другое?

Пытаюсь выяснить, каким образом возникло «воздержание». На депеше Лукина из Вашингтона о разговоре с Тэлботтом, том самом, в ходе которого он прямо увязал наше голосование с вопросом о помощи, было такое примечание Козырева: в соответствии с указанием президента Воронцову даны директивы голосовать «за». Получается, что Козырев убедил президента сменить «нет» на «да». В разговоре со мной Черномырдин упомянул, что ночью связывался с Ельциным и с его подачи Ельцин скорректировал «да» на «воздержаться». Ельцин давно хотел последовать примеру китайцев – те тоже воздержались. Но это означает пропустить резолюцию, т.е. дать ход введению санкций, обязательных и для тебя. А Примакову потом Козырев сказал: «Если бы не Б.Н., мы бы заветировали!» Кто же кого убедил не применять вето? Теперь-то я понимаю жульничали ребята.

Американцы жали на нас не только в Нью-Йорке и Вашингтоне. Кристофер звонил в Москву – замминистра Мамедову. Привожу дословно: «Мы хотели бы предостеречь Россию от использования права вето при голосовании резолюции в Совете Безопасности, поскольку это нанесет ущерб российско-американским отношениям. В частности, это может усложнить усилия американской администрации по обеспечению поддержки в Конгрессе вопроса об оказании помощи России». Помощи-то от США еще никакой нет, на одних обещаниях выбивают из нас все новые уступки. И помощь-то не безвозмездная, а в виде кредитов, но и о них пока одни разговоры. Немцы хотя бы кредиты дали, но у нас ушло в песок (или в карманы). В Ванкувере было объявлено об американской программе содействия российским реформам на общую сумму 1,6 миллиарда долларов. Доступной она стала далеко не сразу.

Финансовая помощь Запада, как говорится, другая песня, но два слова скажу. Сначала манили обещаниями, но Гайдару так и не помогли, что было одной из причин неудачи его программы стабилизации. Егор Тимурович вспоминал об этом с горечью. Под прессом нас держали долго. Помню, будучи послом в Лондоне в 1994– 1997 гг., я регулярно передавал премьер-министру Великобритании обращения из Москвы с просьбой содействовать предоставлению России кредитов МВФ. В марте 1996 г. Анатолий Борисович Чубайс (тогда в правящей верхушке, сейчас беглец в Лондоне, богато там живет) рассказал мне, как им приходится крутиться: кредиты нашей опустевшей казне были жизненно необходимы, но МВФ выдавал их на ежемесячной основе с ежемесячной же проверкой, насколько выполняются жесткие требования Фонда. «Если их не выполнишь, – сказал он, – тебе не дадут денег, а это означает дефицит бюджета, потому что деньги эти идут исключительно на покрытие бюджетного дефицита. Обмануть МВФ невозможно, их эксперты находятся в России и знают положение не хуже, если не лучше, чем Министерство экономики или Министерство финансов». Одновременно украинцы повторяют наш крестный путь с еще большими трудностями. Добавлю, что, несмотря на все наши обращения, России в отличие, скажем, от Польши, не списали прежние, «социалистические» долги. США, кстати, были готовы на частичное списание долга, ибо мы практически ничего не были им должны. Воспротивились основные кредиторы – Германия и Франция.

Немного политграмоты. Не заботясь о достоинстве страны, не защищая ее интересы, мы отдаем это знамя в руки национал-патриотов. Потом сами же оправдываемся, что не можем пойти на те или иные шаги, поскольку это проповедуют правые. Внешняя политика превращается из общегосударственной в партийную. Александр Авдеев, наш посол в Софии, привез оттуда: Козырев – министр иностранных дел не Российской Федерации, а «демократической» России.

Сербы приносятся в жертву нашему выравниванию в затылок Запада. Всякое отступление от этого преподносится как уступка национал-патриотизму. Под сурдинку отказа от идеологии, отказа совершенно правильного, забываем, что есть еще геополитика и различные интересы в ней.

Основной довод – надо быть с Западом, ибо если не с ним, то опять конфронтация, которая была семьдесят лет. Вот, мол, к чему ведут дело, критикуя прозападную политику. Сугубо черно-белое видение, как будто нет огромного числа промежуточных вариантов.

Если мы говорим, что для нас самое главное быть вместе с ними, то позволяем затащить себя в ловушку. Теперь любое наше самостоятельное действие вызывает крик: как, вы не с нами. Но вы и сами-то друг с другом не всегда бываете.

Ведем себя так, как будто должны заслужить хорошим поведением вход в цивилизованное общество. Но это сказка без конца. Выслуживанием перед американцами никогда ничего не добьешься. Как говорит русская притча: он надвое разорвался, а его спрашивают, почему не на четыре?

Как вижу, одна из основных забот (или лозунгов) ельцинской внешней политики – не подпортить демократический образ России. Фактически то, как мы будем выглядеть в чьих-то глазах. Но тут-то ты целиком отдаешь себя в чужие руки. У американцев в крови получить реальную уступку за воздух, в данном случае за ту оценку, которую они тебе выставят.

С большим удовольствием прочитал тогда у Станислава Кондрашова, одного из блестящих наших журналистов: «Россия в числе прочих покинула старый мир, но по известным причинам меньше других освоилась в новом. Желая примкнуть к мировому сообществу в западной его части, она ставила главной целью доказать: мы такие же, мы хотим быть такими же. Между тем в мире без “глобальной идеологии” нельзя ограничиваться позой последователя и послушного ученика, требуется доказывать право на собственные взгляды и интересы, на самостоятельность действий и смелость поиска. Шаги российской дипломатии в этом направлении заслуживают понимания и одобрения»[144].

Иногда приходит мысль: может быть, действительно, бросить все без оглядки на весы перехода на новые рельсы? Они же американские. Но не воспримет это страна, вот ведь в чем дело. И второе, американцы свои интересы отстаивают очень жестко, в том числе и по отношению к странам вполне демократическим. А от России требуется одно: «Не создавайте нам трудностей».

И не страдать манией величия, не гнаться за статусом великой державы. России, ослабленной, оттесненной на северо-восток, лишенной наиболее плодородных земель, выхода к теплым морям, к Европе, не стоит становиться на цыпочки. Мы же ради статуса заискиваем перед американцами и считаем а-ля Козырев, что единственная возможность сохранить его – следовать в кильватере США. А нам просто не нужно быть прежней сверхдержавой, ведь это состояние ничего, кроме потерь, не принесло. Разве что прибавляло фанаберии нашим лидерам. Мы – средняя по размерам экономики держава, которая потихоньку восстанавливает свои силы.

В июне 2015 г. президент Путин в выступлении на Петербургском экономическом форуме в очередной раз сказал, что Россия не претендует на роль сверхдержавы.

Многое пошло с того Форума.

Резолюция прошла, что дальше? Все больше убеждаюсь: США, а за ними и другие западные страны, несмотря на все декларации о мире, не хотят урегулирования на волне военных успехов сербов. А для этого еще больше провоцируют сербов. Сквозь пальцы глядят на действия мусульман и хорватов. Даже резолюция о санкциях нужна лишь как промежуточный шаг, за которым могут последовать воздушные удары по сербам. Об этом говорят уже открыто: надо бить с воздуха по позициям боснийских сербов, мостам и дорогам, по которым поступает вооружение из Югославии.

Когда сербов побьют и будет удовлетворено общественное мнение, воспитанное на телевизионных передачах, показывающих, кстати сказать, подлинную жестокость, но жестокость только одной стороны; когда утешит свое самолюбие Клинтон как решительный, хотя и молодой президент, тогда можно будет говорить и об урегулировании. Близорукая позиция, что ни говори, ибо неизвестно, чем окончится эскалация против сербов. Кто может гарантировать, что сербы, находясь в униженном и разбитом состоянии, пойдут на переговоры? Чувствуя настрой «западников», албанцы в Косово готовы потрясти мечами после десятилетней летаргии. Крупная может быть заварушка.

Не подгоняю свои тогдашние записи под дальнейшие события. Разве что не о близорукости шла речь, а о последовательной линии на ослабление сербов, которых помимо всего прочего считают главным проводником влияния России на Балканы.

Можно, впрочем, говорить и о близорукости: заигрывание с исламским фундаментализмом в Боснии не могло не привести к его общему усилению. Некоторые политологи считают, что «Аль-Каида» как организованная сила родилась в Боснии.

Самое интересное, что насчет Милошевича «западники» ошибались. Он был горазд просить нас, чтобы мы уменьшили нажим Запада на него. Но нас в свою игру фактически не пускал.

Еще раз отмечу: мы поддерживали сербов не из-за славянофильства. На югославских делах создавались многие прецеденты, отрабатывался международный механизм навязывания мира в этнических конфликтах. Этот механизм оказался сугубо американским. Россия не смогла там найти свое место. Не случайно урегулирование на Балканах, достигнутое исключительно в интересах Запада и при вспомогательной роли России, преподносилось в качестве образца.

Мы заикнулись довольно робко: нехорошо, чтобы турецкие самолеты участвовали в операциях по силовому обеспечению бесполетной зоны. Американцы поначалу нас успокоили: это не предусмотрено. Ничего подобного, турок пригласили они. Нам говорят: не можем отказать своему союзнику. Турки, которых мы убеждаем, что негоже им участвовать в этом деле, ибо еще живы воспоминания об Османской империи, отвечают: ничего не можем сделать, американцы нас просят. Вот так, кивая друг на друга, плевать они хотели на наши возражения.

Министр поручил представить комплексные предложения по Югославии, советовался со мной, не направить ли в Белград Чуркина. На фоне того, что произошло, слегка попахивает фарисейством. Виталий к Милошевичу ехать не хочет, что ему слушать упреки в наш адрес. Караджич уже заявил, что 26 апреля сербы уходят с переговоров в знак протеста против резолюции, в очередной раз наказывающей их вместе с Милошевичем.

Двадцать пятого апреля 1993 г., в день Всероссийского референдума, проголосовав за Ельцина, занялся делами. Андрей Владимирович теперь, когда острая фаза на какое-то время пройдена, привлекает меня к подготовке материала. Мы дали ему один из вариантов записки по Югославии, и он решил обсудить ее на коллегии, что случается нечасто. Это вам не перестроечное время. Обсуждение было довольно пассивным, выступали, условно скажем, сторонники точки зрения министра, другие отмалчивались. Все-таки люди все еще боятся высказываться. Два раза брал слово по довольно длинным периодам, пытаясь показать свое видение не только конкретной югославской ситуации, но и в целом нашего подхода к международным делам. Может, это хоть как-то повлияет на коллег.

Министр предложил внести в Совет Безопасности рамочную резолюцию, которая фактически давала бы карт-бланш на применение силы. Идея: не возвращаться потом к каждому конкретному случаю. Я это трансформировал в принятие правил игры при применении силы в Боснии и Герцеговине, под которые попадали бы все стороны в конфликте, а не только сербы. Чуркин далее модифицировал эти задумки, предложив выйти с инициативой проведения операции ООН по навязыванию мира в Боснии и Герцеговине. Министр нашу бумагу основательно переделал, изложив свою позицию с полной определенностью. Сухой ее остаток – найти «фиговый листок» для применения силы в Югославии, поручив практическое исполнение НАТО и США, самим же стыдливо отойти в сторону. Иными словами, предоставить американцам право бить по сербам, но так, чтобы приглушить критику у нас внутри. Аргументация все та же: «Мы должны быть вместе с западным сообществом».

Анализ министра, его предложения, на мой взгляд, негодные, но он сам все переписал, сам направляет Ельцину – на этом этапе спорить бесполезно. Посмотрим, как отреагирует президент. Все-таки на прежнюю козыревскую записку, ту, что по санкциям, где министр предлагал проголосовать «за», Ельцин наложил резолюцию «Доложите дополнительно». На нашем языке это означает несогласие. Позже он дал указание воздержаться. Скорее всего, он не отдавал себе отчет, что в практическом плане воздержание все равно, что голосование «за». А может статься, был и изощренный макиавеллизм, внутренняя игра. Бывал я свидетелем того, как антиамериканская риторика служила прикрытием проамериканских действий. В любом случае, вряд ли Ельцин горит желанием предоставить американцам право бомбить сербов. Так и получилось: Ельцин бумагу завернул.

Двенадцатое мая. Попытки американцев реализовать на практике решение Совета Безопасности и нанести удар по сербам пока что наталкиваются на наше, как выразился министр, «ватное сопротивление». Каждый раз, когда закупоривалась центральная артерия и казалось, что ее можно открыть только силовым приемом, мы находили как бы коллатеральные пути, чтобы поддержать на плаву политическое урегулирование.

Перечислю такие «кирпичики», уложенные в разное время:

– установление зон безопасности, что было моментально подхвачено французами и, больше того, выдано ими за свою идею; впоследствии она была, к сожалению, извращена;

– размещение наблюдателей на границе между Сербией и Боснией;

– так называемая «рамочная резолюция» Совета Безопасности ООН по применению силы (результат обсуждения на коллегии), которая касается всех нарушителей, а не только сербов.

На Западе начинают понимать, что на Балканах идет гражданская война, в которой вставать на одну какую-то сторону не продуктивно. Лорд Оуэн заявил об этом во все услышанье. Он недоволен американской политикой, называя ее телевизионной. В свою очередь, поляк Мазовецкий, специальный представитель ООН по правам человека, который раньше обвинял одних сербов, теперь говорит, что все три стороны виновны в этнических чистках, изнасилованиях и убийствах. И если раньше многим казалось, что сила – единственный выход, то сейчас вслед за нами на Западе заговорили о том, что военное решение ничего не даст. Ельцин внушает в Москве западным дипломатам: бомбами не решишь. Но странные у нас военные, Грачев вдруг говорит американцам на официальной беседе: у нас есть планы бомбардировок в бывшей Югославии. Георгий Мамедов едва успевает сказать: это личное мнение министра, и тот подтверждает, да, я так думаю.

К счастью, и эта затея продолжения не получила.

Дела гуманитарные. От Югославского кризиса я отхожу все больше, слишком у нас расходятся с Козыревым подходы. Был направлен в Вену на международную конференцию по правам человека. Но и там произошел эпизод, касающийся Югославии. В начале работы заключили джентльменское соглашение: не поднимать вопросы, относящиеся к обстановке в той или иной стране. Несмотря на это, группа мусульманских государств усиленно проталкивала заявление по Боснии. В конце концов с помощью австрийцев они вынесли свой проект на голосование. Заявление сугубо антисербское, содержит многие неприемлемые для нас вещи, как, например, снятие эмбарго на поставки оружия. США и западноевропейские страны решили воздержаться, т.е. пропустить резолюцию. Во-первых, они потакают мусульманам, как бы отмазываясь от произраильских позиций; во-вторых, сами антисербски настроены; в-третьих, хотели, чтобы конференция завершилась удачно, а мусульманские государства открыто шантажировали: не будет удовлетворено их требование, не будет итогового документа.

Предложил своим не участвовать в голосовании, как в итоге поступило значительное количество государств – 54, для статистики. Но меня убедили проголосовать «против», что мы и сделали, оставшись в гордом одиночестве. Эта резолюция получила 88 голосов при единственном «против» России. Зал встретил результаты голосования очень эмоционально, все обнимали боснийца, он произнес слезливую речь. Не здорово, что по правам человека оказались в одиночестве. Но, с другой стороны, показали: даже если останемся одни, будем придерживаться той линии, которую считаем правильной.

Не понравились мне австрийские представители. Никогда, мол, не простим сербам, что они развалили империю, убив в 1914 г. эрцгерцога. Через восемь десятилетий появилась возможность отомстить сербам, и они требуют сделать это по полной программе. Австрийское общественное мнение настроено крайне агрессивно. Очередное затмение может им дорого обойтись на фоне роста натиска мусульман, докатится он и до Европы. О том, что австрийцы затеяли рискованную игру, мне говорил в Риме еще в июле 1991 г. один из руководителей Партии демократических левых сил (бывшая Компартия) Джорджо Наполитано, будущий президент Италии.

Небольшой штрих, но очень характерный: мы попросили поставить в Югославию гуманитарную помощь в виде детских тетрадок. Американцы и это заблокировали, дескать, сначала разберемся, куда они, и тетрадки ли это. Партнерство получается пока в одни ворота. Красивых высказываний руководителей в США звучит немало, но когда дела спускаются вниз, на уровень исполнителей, то все глохнет.

Качели. На пресс-конференции 19 августа 1993 г. Ельцин заявил, что мы были категорически против силовых приемов на Балканах и сумели провести эту линию. К ним не прибегли ни через ООН, ни через НАТО. Россия надеется, что и в будущем сила не будет применена. И дальше: если события пойдут таким образом, то можно будет говорить о пересмотре вопроса о санкциях в отношении Югославии. Душа радуется. Но все же это качели, и Козырева время от времени качает не туда.

Недавно, причем говоря от имени России, он высказался за направление мусульманских войск в зону конфликта. Это явно идет в противоречие с нашей политикой, достаточно вспомнить, что мы протестовали против турецких самолетов. Как можно допускать войска исламских стран в регион, где идет война, которую иные деятели изображают как геноцид мусульман православными. Да еще министр говорит, что Россия предоставит свои самолеты. К его чести, держался Козырев за эту идею недолго.

Политики, у которых особые, как они выражаются, отношения с той или иной страной, не стесняются открыто об этом заявлять. Так поступают США в отношении Израиля, Германия – в отношении Хорватии. Немцы явно надеются прибрать ее к рукам, и не сомневаюсь, что преуспеют. Даже внутри 12 стран Европейского сообщества было движение за то, чтобы применить санкции также и против хорватов. Качнулось ЕС в более объективную сторону: не одни сербы во всем виноваты. Германия не дала в обиду хорватов, без обиняков заявив: «У нас особые отношения с этой страной».

Заговорили в ЕС и о приостановке санкций. Но США не хотят и слышать о послаблениях для СРЮ. Югославы считают, что ущерб от санкций составил 25 миллиардов долларов, т.е. равен всему ВНП в 1991 г. До санкций средняя заработная плата составляла там 100 долларов, сейчас 12–15.

Специального представителя президента Хорватии, замминистра иностранных дел Греговича спросили насчет якобы просербской ориентации российского внешнеполитического ведомства. Он ответил, что МИД России всегда старался быть объективным в своих стремлениях к разрешению югославского конфликта. Он, конечно, сдипломатничал, но что дело не в нашем просербском настрое, а в том, что мы действительно хотим урегулирования, в США и Европе начинают понимать.

Смотрите, как высказывается Столтенберг, сменивший Вэнса в его связке с Оуэном: нет больше смысла говорить о сербской агрессии, как причине войны в Боснии и Герцеговине. Это – война гражданская с элементами вмешательства Сербии и Хорватии.

Не забыть, что вроде у наших военных есть договоренность с болгарами о своего рода «тропе Хошимина», т.е. подкидывают кое-что сербам, обходя эмбарго.

Как же правильно боролись мы со товарищи – и как же плохо, что пропустили – решение Совета Безопасности о силовом обеспечении зоны, запретной для полетов в Боснии и Герцеговине. Американские F-16 сбили 8 февраля 1994 г., так сказать, на законных основаниях четыре сербских самолета. Это первая за все 45 лет существования блока боевая акция НАТО: именно ему поручено обеспечивать бесполетную зону. За три года до этого итальянские руководители уверяли меня, что НАТО не может вмешиваться в югославские дела, «ибо здесь нет момента агрессии против страны – члена альянса».

Кризис вокруг Сараево. Одновременно серьезно обострилась общая обстановка: 5 февраля орудийный снаряд попал в заполненный людьми воскресный рынок в Сараево, убив 69 человек и ранив более двухсот. Во взрыве тут же обвинили сербов, хотя последующее расследование указывало, скорее на мусульман.

Честный англичанин, генерал Майкл Роуз позже признал это в своих мемуарах. Но это старый прием американцев: сразу же называть виновным того, кого хотят видеть в этом качестве США. Камертон задан, подобно тому, как это было с южнокорейским «Боингом». Теперь рассчитывай на свою более сильную пропаганду и союзников, которые не решатся возражать. Такой же случай в наши дни: поведение Обамы после гибели 17 июля 2014 г. малайзийского «Боинга» над Украиной. Не дожидаясь результатов расследования, он сразу же озвучил выгодную для американцев версию, что было использовано для введения санкций против России.

НАТО предъявил ультиматум сербам – отвести от Сараево тяжелое вооружение. Их орудия, что ни говори, варварски обстреливали с окружающих гор беззащитный город в напрасной надежде выкурить оттуда его жителей. В случае невыполнения боснийским сербам пригрозили авиаударами.

Когда мы обсуждали ситуацию на утренней встрече у министра, я предложил, чтобы Россия включилась в происходящее. А именно: отмежевалась от ультиматума НАТО, который с нами согласован не был, и обратилась напрямую к сербам с просьбой отвести свое тяжелое оружие. Тем более, что были уже прецеденты передачи его под контроль ООН. Не потому, что испугались НАТО, а потому, что просит Россия, т.е. по собственной доброй воле. Причем обратиться на высшем уровне. Согласятся сербы – хорошо, не примут – наша совесть чиста, мы пытались отвести от них удар.

Козырев назвал идею неординарной и оперативно провел ее через президента. Тот обратился со специальным посланием к Милошевичу и Караджичу. Свои слова мы подкрепили делами: перевели 400 голубых касок, часть наших миротворцев, находившихся в соответствии с мандатом ООН в секторе «Восток» (Хорватия), в районы вокруг Сараево, занятые сербами. Наша комплексная акция – это признавали и европейцы (но не США!) – привела к положительному и для многих неожиданному результату: сербы (и мусульмане) стали отводить свое тяжелое вооружение, либо передавать его под контроль ООН.

Поступить подобным образом для сербов было сложнее, ибо они рассматривали свою артиллерию как противовес превосходству мусульман в живой силе. Поэтому ввод наших солдат являлся для сербов еще и своего рода гарантией, что босняки, так стали называть мусульман, не предпримут наступление. То, что сербы пошли нам навстречу, было явно связано с тем, что Россия стала проводить более сбалансированную политику, меньше петь с чужого голоса. А главное – поставила в центр своих усилий мирное урегулирование в Боснии. Представитель ООН на месте японец Акаши 20 февраля заявил, что для решения проблемы тяжелого вооружения он не нуждается в военно-воздушной поддержке со стороны НАТО.

Уже на следующий день начались разборки – кто больше сделал, чтобы снять кризис вокруг Сараево? На Западе представили дело так, будто блок НАТО своим ультиматумом сыграл решающую роль, Россия же, воспользовавшись тем влиянием на сербов, которого нет ни у кого, лишь помогла спасти им лицо. Умный Николай Николаевич Афанасьевский, посол России в Брюсселе, правильно заметил, что отнюдь не факт, что сербы приняли бы ультиматум. Когда Виталий Чуркин договаривался с сербами в Белграде насчет отвода орудий, командующий войсками в Боснии поначалу предложил отвести только половину: «Половину оставим, пускай сунутся, мы им покажем небо в алмазах». Без нашего воздействия, вполне возможно, возобладало бы желание не пасовать перед ультимативными требованиями.

Если Клинтон занимает, по крайней мере, на словах, более-менее нормальные позиции, то Кристофер – уже другая картина. Он заявил, что да, русские провели работу с сербами, но только потому, что американцы об этом попросили, что было явно не так. По Кристоферу выходит, что Россия никакой самостоятельной роли не играет.

Другой, еще более негативный момент: американцы готовят новый план урегулирования, реальный, как они говорят. Собираются согласовать его с мусульманами, после чего (не до!) предложить его нам. Наша роль – надавить на сербов в целях принятия плана в готовом виде. Козырев, отмечу, возмутился подобным поведением.

На волне первого успеха дали указания российским послам в западных странах: «Как показал Боснийский кризис, Западу следует учиться новой науке сотрудничества не в меньшей, если не в большей степени, чем России. Россия и Запад будут проходить через периоды определенных осложнений, поскольку сейчас идет притирка интересов. Линия России заключается в том, чтобы неизбежную разницу интересов регулировать политическими средствами через обсуждение, через партнерство. Если нас будут отталкивать от такого метода нахождения общего знаменателя, то нам придется искать другие способы отстаивания наших интересов. Интересы-то никуда не денутся, так или иначе Западу придется с ними считаться. Сотрудничество с Россией принесет значительно больше результатов для урегулирования конфликтов и налаживания безопасности, чем напоминающие холодную войну рецидивы конфронтации с Москвой. Россия не отказывается от применения силы. Москва согласилась с тем, что силы ООН в бывшей Югославии могут давать отпор в случае нападения на них. В составе этих сил есть и российские военнослужащие, и мы не можем оставить их безоружными. Весь вопрос в том, чтобы подобные решения принимались с очень большой дозированностью и в единственно возможной инстанции – в Совете Безопасности ООН».

Можно, наверное, сказать, что спасла Сараево от полного разрушения Россия. После отвода артиллерии (к сожалению, не всей) жизнь там стала налаживаться. Плюс не прекращались поставки российского газа. Вроде босняки до сегодняшнего дня за него не расплатились. А вот в Сербию комитет по санкциям поставлять газ не разрешил.

Ельцин вновь довольно жестко прошелся по МИДу за «неактивную дипломатию». Недавний успех в Боснии, которым он очень доволен, скорее, по его словам, исключение. Были у президента и хорошие высказывания насчет того, что принимать решение по Сараево – это прерогатива Совета Безопасности ООН, а не НАТО. Практика ультиматумов может привести к развязыванию полномасштабной войны в Европе. Совершенно недопустимо, чтобы НАТО принимал свои решения без консультаций с Россией. Эту мысль Б.Н. регулярно проводит в жизнь, начиная с недавней беседы с британским премьером Джоном Мейджором, подчеркивая, что в противном случае партнерство с НАТО может дать серьезную трещину. Вместе с тем не могу отделаться от мысли, что Б.Н. лукавит, когда выставляет напоказ чиновников за их послабления Америке, себя представляя твердым борцом за национальные интересы России. Несколько раз убеждался, что предложения Козырева по части этих самых послаблений он принимал без звука. Вдвоем, по сути дела, и решали.

Занятый поездками в Таджикистан, увидел по приезде 3 марта свою фамилию в списке тех, кто награжден месячным окладом за «высокий профессионализм при выполнении поручения президента по Боснии», т.е. за отвод сербских орудий. Что приятно, то приятно.

Борис Вукобрат. Париж, 20 марта, симпозиум «Россия и мир», организованный французским Институтом международных отношений. (Это сюда я откладывал поездку, тревожась за первую таджикско-таджикскую встречу в Москве.) Французы постарались придать ему серьезный характер. Первым выступил министр иностранных дел А. Жюппе, потом слово предоставили мне, а дальше обсуждение пошло в форме круглых столов. Пригласили ТВ, прессу, утренний завтрак я провел с представителями масс-медиа, пишущей о России. Потом выступил еще раз, словом, с пропагандистской точки зрения смысл поездки в Париж был.

Здесь меня нашел Борис Вукобрат – крупный югославский промышленник, разбогатевший на наших нефти и газе, имея старые связи с Черномырдиным. Вукобрат настойчиво хочет стать премьер-министром Сербии, говорит, что обо всем у себя договорился, и теперь Россия должна помочь ему. Он имеет контакт с Примаковым и Рюриковым, а вот в МИДе у него нет зацепок. Объяснил, что тут я ему вряд ли помощник.

По Вукобрату, сейчас все дело за Сербией, т.е. за Милошевичем. Сербы захватили 70 процентов Боснии, 30 процентов Хорватии, но удержать не могут, что делать, не знают. Требуются смелые шаги, а именно: перекрестное признание республик, сохранение Боснии как единого государства, хотя с сильными правами регионов, и с этих реалистических позиций начало переговоров. Ключи от урегулирования, убеждал меня Вукобрат, находятся в Белграде, а ключи от Белграда – в Москве. Он поддерживает контакт с американцами и считает, что с ними можно договориться о таком решении югославского вопроса, который устроил бы Россию. Вукобрат высказал предположение, что немцы хотят убраться из Хорватии, они чувствуют, что натворили много ошибок. (Тут я ему не поверил.) Сказал любопытную фразу: первое посткоммунистическое государство стало фашистским. Таковым он считает Хорватию. Любопытно, что еще в 1991 г. министр иностранных дел Италии Де Микелис доверительно говорил мне: он работает не столько на то, чтобы сохранить единство Югославии, распад уже не остановить, сколько для того, чтобы не допустить формирования фашистского правительства в Хорватии.

Да и во всех других республиках бывшей Югославии в результате введенных в 1990 г. многопартийных выборов к власти пришли националисты.

Добавлю от себя: то было также следствие многолетнего давления со стороны Броз Тито на демократическую интеллигенцию. В итоге она оказалась на обочине политической жизни в те времена, когда особенно требовались креативность, поиск нестандартных ходов, терпимость.

Выстроенная Тито вертикаль власти отлично служила ему при жизни. Со смертью маршала она рухнула, и образовавшийся вакуум заполнили националисты и партийная номенклатура. Часто это было одно и то же.

Вукобрат высокого мнения об умственных способностях Милошевича, но говорит, что у него комплекс. Он боится кончить, как Чаушеску, у него все в семье либо психи, либо самоубийцы. Плохо отзывался о «дубовом» Туджмане.

Разговор с Вукобратом вновь навел на мысль, что надо активно заниматься Югославией, брать инициативу в свои руки, развивать позитив, который мы получили в связи с отводом сербских орудий от Сараево. В качестве одного из шагов – добиться реальной демилитаризации зон безопасности с тем, чтобы мусульмане не совершали из них вылазок. О беседе с ним и своих предложениях я доложил в Москву.

Теперь уже бьют по земле. Из-за проклятой операции, задержавшей меня в Париже, отстал в слежении за боснийским кризисом. А там плохая новость: 10 апреля 1994 г. впервые были нанесены воздушные удары по наземным целям: по наступавшим на Горажде боснийских сербов. С нами поступили непорядочно, не предупредили, не проконсультировались. Но «зато» обратились после – уговаривайте сербов, чтобы те не отвечали.

Решение бомбить было принято не ООН, даже не НАТО, а американцами. Их F-16 и участвовали в атаке. Французы комментируют, что политика Клинтона становится непредсказуемой. Сегодня он говорит одно, завтра делает совершенно другое, ибо заботит его исключительно собственный рейтинг. (Очень мало таких президентов, которые не ставили бы свой рейтинг на первое место.) Схема простая: провокационные действия с мусульманской стороны, чрезмерный ответ на них сербов, чрезмерная реакция на действия сербов со стороны НАТО. Поскольку резолюция о бесполетной зоне прямо запрещает бомбардировку сухопутных объектов, привели в обоснование другую, № 836 от июня прошлого года, трактуя ее вкривь и вкось. Решение задействовать авиацию должно было быть принято «под руководством Совета Безопасности». Это ключевое требование резолюции № 836 выполнено не было. Правильно пишет наша пресса: «Россия, возгордившаяся было самостоятельным дипломатическим успехом, получила пощечину».

Проект этой резолюции Лавров (он стал нашим представителем в ООН) переслал без своих предложений и попросил указания. На совещании в понедельник Козырев сказал: прекрасная резолюция, надо становиться соавторами. Очень больших усилий потребовалось, чтобы растолковать, что это не так. В конечном счете мы воздержались при голосовании, что, естественно, мало чем помогло. Действия американцев подтвердили, что проект резолюции надо было ветировать.

Министр обороны США и Генсек ООН обещали, что, не посоветовавшись с Россией, применять силу не будут. Слово свое они не сдержали. Вместо того, чтобы покарать любого, кто нарушит перемирие, отбомбили только сербов. Теперь им никакими умными-преумными аргументами не докажешь, что Америка не воюет на стороне мусульман, что ООН сохраняет беспристрастность. (Демагогический рефрен: ни миротворцы ООН, ни НАТО не могут становиться на чью-либо сторону в этой войне – был до самого конца в ходу у западников.)

Правильно мы предупреждали, что нанесение ударов по сербам сделает военную обстановку еще менее контролируемой. Сумасшедшие Младич и Караджич идут ва-банк, лишь бы показать, что они не сгибаются. Причем обманывают и нас, и, как считает Чуркин, Милошевича, если только все это не разыграно между ними. Но, в общем-то, это самоубийственная игра, на которую вряд ли должен клюнуть Милошевич.

Теперь спорят только о том, требуется ли еще одно решение Совета Безопасности для нанесения воздушных ударов по наземным целям, как считаем мы, или же не требуется, как считают все остальные. Американцы вовсю кричат, что боснийские сербы не сдержали слово, данное России. Но посмотрите, как запел генерал Роуз, который первым вызвал воздушные налеты: применение авиации будет неэффективным. О чем же они тогда думали, начиная бомбардировки?

Чуркин вроде предложил прекратить всякие разговоры с боснийскими сербами. Дума на него за это крепко взъелась. Даже если прекращать разговоры, говорить об этом не надо. Ясно, что его сильно обидело, как они с ним поступили, обещав не наступать на Горажде и нарушив свое слово.

На сцену выходят американцы. На окровавленной югославской сцене роль главного игрока все чаще стали брать на себя американцы. Надо признать, что ЕС постоянно призывало на помощь США, а тем самым и НАТО, не рассчитывая на свои возможности, если дело дойдет до необходимости силой, конкретнее, бомбардировками с воздуха, навязать урегулирование. В подобную стратегию хотели втянуть и нас, не зря Грачев говорил об участии российской авиации.

Позиция США менялась довольно основательно. Ранее они старались держаться подальше от югославского кризиса и какое-то время, занятые Ираком, были даже против развала Югославии. Еще в декабре 1991 г. США были против признания Хорватии. К весне же следующего года они признали не только ее, но и Словению, и даже Боснию и Герцеговину. Судя по всему, в Вашингтоне поняли, что на Балканах можно сорвать куш: одна только поддержка мусульман давала большие плюсы, как бы компенсируя поддержку антиарабских действий Израиля. Едва ли не решающим был внутриполитический мотив – роль вершителя судеб на Балканах для Клинтона, лидера единственной оставшейся сверхдержавы, казалась весьма привлекательной. Он остановит конфликт, где потерпели неудачу европейцы и ООН. При этом была взята линия на силовое подавление сербов, что должно было облегчить последующее навязывание мира на американских условиях. Это тоже было серьезным изменением позиции, ведь еще в феврале 1993 г. Кристофер заявил, что США против принуждения к миру. (Впоследствии я прочел в английской печати – она не стесняется в выражениях: «У Уоррена Кристофера лицо платного плакальщика на дорогих похоронах». После всех гадких высказываний Кристофера в наш адрес эта характеристика была для меня некоторым утешением.)

Усилиями США была прекращена война между хорватами и мусульманами, длившаяся с весны 1993 г. до весны 1994 г., и создана хорватско-мусульманская федерация в Боснии. По сути, военный союз двух сторон против третьей. Американцы оформили своего good guy, которого требовалось поддерживать против bad guy, сербов. Федерация стала усиленно вооружаться. До этого основной поставщицей оружия являлась Югославская народная армия (ЮНА). Его захватывали силой, либо покупали.

Эмбарго на поставки оружия Боснии и Герцеговине в части, касающейся мусульман, дырявое. Они получают вооружение и через хорватов, также научившихся обходить эмбарго, причем платят за это втридорога. Турецкий посол в Лондоне признался мне как-то, что они поставляют оружие в Боснию, но 90 процентов его остается у посредников-хорватов.

Одновременно США мешали даже робким мирным усилиям ООН. Международные посредники Оуэн и Столтенберг потеряли свое влияние, ибо мирный процесс был передан в Контактную группу (КГ) пяти государств (Германия, Франция, Великобритания, США и Россия), где у США больше рычагов, а у нас нет права вето. Тринадцатого мая 1994 г. состоялось первое заседание контактной группы на уровне министров иностранных дел. Она выработала свои предложения по мирному урегулированию, близкие к тому, что предлагали С. Вэнс (потом его сменил Столтенберг) и Р. Оуэн. Ключевым предложением КГ была карта раздела Боснии – Герцеговины в соотношении 51 процент – хорватско-мусульманской федерации и 49 процентов – боснийским сербам, Республике Сербской (РС). Американцы (предложения были их детищем) поступили слегка, а может быть, не слегка, мошеннически. По всей вероятности, они заранее согласовали предложения и карту с мусульманами, пообещав им военную поддержку в случае, если сербы откажутся. Нам была уготована миссия уговорить сербов.

Милошевич на американскую инициативу согласился: ему было обещано облегчение санкций, от которых задыхалась Югославия. Кроме того, сыграв поначалу роль основного расширителя сербских пределов, он теперь мог выступить как главный вдохновитель мира. Но и Караджич претендовал на обще сербское лидерство и не был склонен уступать его Милошевичу. Он, как и президент СРЮ, имел неофициальные контакты с Туджманом.

Подозреваю, что двух королей «развели» американцы. На определенном этапе они вместе с немцами отказывались иметь дело с Милошевичем. Его соперничество с Караджичем ослабило в конечном счете все три сербских образования – СРЮ, в Боснии и в Хорватии. Как показали последующие события, разобщенность сербов, их просчеты и самонадеянность привели к тому, что их били поодиночке.

Тридцатое июня 1994 г. Полюбуйтесь, как действуют американцы. Фактически сорвано с большим трудом прекращение огня в Боснии, причем мусульманами. Мало того, что они делают всякого рода воинственные заявления, еще и ведут военные действия по всему фронту. Сербы огрызаются, но совершенно ясно, что зачинщики – мусульмане.

Мы обращаемся в Совет Безопасности. Нас там поддерживает даже «пятерка» по Югославии (но не США!), где, кроме нас, все «западники». И ведь просим лишь заявления председателя СБ, даже не резолюцию Совета. Американцы отвечают – нет, несбалансированно, надо упомянуть об этнических чистках в Банья-Луке, хотя речь идет совсем о другом. И, вообще, для США неприемлемо, чтобы упоминалось правительство Сараево. Снимаем это упоминание, что делает проект заявления еще более беззубым. Американцы как высокое одолжение переправляют этот проект из своего представительства при ООН в Вашингтон. Оттуда говорят: вряд ли нам подойдет, мы будем настаивать, чтобы заявление носило более антисербский характер. Вот так действуют без всякого зазрения совести и к тому же близоруко с точки зрения более далекой перспективы. Нас же обвиняют в том, что мы поддерживаем сербов в силу того, что действует какой-то «славянско-православный союз».

В начале августа 1994 г. Милошевич пошел на крутые меры, давно от него требуемые западниками: обещал, что надавишь на боснийских сербов, действуй. Белград прекратил экономические и политические связи с Республикой Сербской, закрыл границу с ней для всех товаров, кроме продовольствия, лекарств и одежды. Уступок от Караджича он не добился и, соответственно, смягчения санкций не получил. Почти одновременно министры иностранных дел пяти стран, входящих в Контактную группу, заявили, что принятие боснийскими сербами предложений КГ (хорватско-мусульманская федерация их уже приняла) должно явиться первым шагом для возобновления мирного процесса. Он «возобновился» только год спустя в Дейтоне.

Это был плохо замаскированный ультиматум. Не без расчета составленный так, чтобы затруднить боснийским сербам согласие с тем, что предложила КГ. Зря мы согласились на игру с выдвижением предварительных условий. После этого по вине США надолго останавливались переговоры в КГ. Попытки с нашей стороны воздействовать на американцев носили стерильный характер.

Затянувшаяся пауза вполне устраивала мусульман и хорватов, укрепивших при щедрой помощи извне боеготовность своих армий. Она явно работала в ущерб боснийским сербам, оставшимся к тому же без поддержки Белграда. Но те вели себя так, как будто уже выиграли войну.

Когда мы уговаривали их проявить гибкость, в ответ слышали, что они согласны со многими предложениями КГ и готовы говорить о тех аспектах, где точки зрения расходятся, но не могут априори принять весь план. В этом была своя логика, но, как любил говаривать Громыко, «не тот прав, кто прав, а тот прав, у кого больше прав». Боснийские сербы, видимо, рассчитывали, что с мусульманами и хорватами они справятся на поле боя, а НАТО не решится нанести массированный воздушный удар, ибо он пришелся бы также по ооновским миротворцам. Их сербы брали в заложники, иногда приковывая к местам возможных авиационных атак. Это была на редкость ошибочная практика, облегчившая последующие антисербские решения, в том числе принятые под предлогом защиты миротворческого контингента.

В Пале, столице боснийских сербов, надеялись и на взаимовыручку с хорватскими сербами Краины, а главное, на то, что в крайнем случае Милошевич, несмотря на его нынешний разрыв с Караджичем, придет им на помощь. В обоих случаях лидеры боснийских сербов Караджич и Младич (ныне оба на скамьях подсудимых Гаагского трибунала) допустили просчет, дорого им обошедшийся.

Здесь заканчивается московская часть моих югославских заметок и начинается лондонская, куда я уехал послом в сентябре 1994 г.

Довольно скоро по приезде – Югославия не шла из головы, я беседовал с корреспондентом Би-би-си Мартином Беллом. Он не вылезал из Балкан и хорошо знал тамошнюю обстановку. Вот некоторые его оценки.

Боснийские сербы, фактически одержавшие военную победу, хотят мира, устали от войны. Количество пехоты, которая у них под ружьем, даже при том, что сербы имеют большой перевес над мусульманами в тяжелых вооружениях и авиации, не позволяет защитить контролируемые ими в Боснии территории. Сказывается также нехватка топлива, необходимого для мобильной переброски живой силы и военной техники в незащищенные районы. С учетом этого для некоторых лидеров боснийских сербов более приемлем вариант сдачи ряда районов Боснии и Герцеговины не за столом переговоров (победитель не может пойти на это), а в результате военных действий. Напрашивались, что называется!

Руководство мусульман делает ставку на военное решение. Оно полагается на значительное численное преимущество в сухопутных войсках и имеет финансовые возможности для закупки оружия. Белл подтвердил, что эмбарго на поставки вооружений в Боснию и Герцеговину в отношении мусульман практически не действует. Оружие поступает из исламских стран через Хорватию, где немалая часть его оседает.

А вот режим санкций на границе между Сербией и боснийскими сербами в принципе соблюдается. Если и имеют место небольшие поставки топлива, то это случаи контрабанды. Усилия Милошевича перетянуть на свою сторону большинство парламента в Пале не увенчаются успехом, так же, как не удастся ему отстранить Караджича. Войну в Югославии начал Милошевич, это, несомненно, но раздуть ее сильно помогли и Туджман, и Изетбегович. Приятно было слушать такую оценку от англичанина.

Конфликт в Боснии и Герцеговине (БиГ), напомнил он, стал неминуем после признания республики весной 1992-го Европейским сообществом, что, в свою очередь, было неизбежным после признания Хорватии.

30 апреля 1992 г. записал в своем римском дневнике: «Пару дней назад Россия признала государственную независимость республики Босния-Герцеговина. Чем мы это мотивируем? Тем, что необходимо продемонстрировать единый подход всех ведущих государств СБСЕ, стремящихся к стабилизации положения в этой республике, прекращению там кровопролития. Это что же получается? Не национальные интересы России, о которых мы все время кричим, что они должны единственно определять политику, а необходимость продемонстрировать единый подход».

БиГ признали, не удосужившись узнать, контролирует ли правительство ее территорию, а боснийские мусульмане с самого начала рассчитывали, что извне им помогут установить над ней контроль. Войну в Боснии начали хорваты, они же первыми провозгласили в БиГ свою республику, хорватскую Босну. Сербы последовали за ними.

Сегодня ясно, что решение о признании было принято под давлением Германии. По информации М. Белла, Великобритания согласилась на него в результате сделки между британским и германским правительствами. В обмен Германия поддержала позицию Англии о неподписании Социальной хартии при заключении Маастрихтского договора. У англичан гораздо более жесткие, чем в континентальной Европе, социальные условия, и они не хотели их менять.

Живущие в Боснии и Герцеговине три этнические группы имели далеко не совпадающие взгляды на независимость. К тому же там находилась большая, около 100 тысяч человек, югославская армия, состоящая в основном из сербов. Плюс к этому там были подразделения хорватской армии, в которую интегрированы боснийские хорваты. (Кстати, когда мы обращали на это внимание «западников», наши жалобы пропускались мимо ушей.) Конфликт разгорелся всерьез, и Белл уверен, что весной 1995 г. начнутся крупномасштабные военные действия. Так и произошло.

Белл отметил, что правительство Англии занимает, по крайней мере, внешне, неплохую позицию. Премьер-министр Джон Мейджор заявляет следующее: «Ни силы ООН, ни НАТО не могут становиться на чью-либо сторону в этой войне. Кроме того, они не оснащены для того, чтобы навязывать мир воюющим сторонам. Если бы это было поставлено целью, то потребовалась бы крупномасштабная интервенция, включая задействование большого контингента от США. Таких действий, как и раньше, не предусматривается. Исходя из нашего опыта и оценок, считаем, что нет и каких-либо перспектив навязать мир посредством нанесения ударов с воздуха».

К сожалению, англичане не долго удержались на таком подходе.

Своеобразную трактовку событий в Югославии дал в беседе со мной посол Хорватии в Лондоне А. Чичин-Шайн 5 января 1995 г.: интеллектуальный истеблишмент Сербии оказался неспособным осознать и реализовать свою историческую ответственность на переломном этапе развития СФРЮ. Все бывшие республики были готовы признать ведущую роль сербов как основной государствообразующей нации, но только при условии равенства. Однако Белград избрал путь вооруженного умиротворения. Это, по оценке посла, и погубило бывшую Югославию. Хорватия, уверял он, выступает за восстановление дружеских связей между всеми южнославянскими народами. Она готова взаимодействовать с СРЮ, развивать и углублять отношения с Россией. Загреб высоко ценит позицию России в поддержку территориальной целостности Хорватии. Такой подход особенно весомо звучит в контексте событий в Чечне. Посол провел завуалированную параллель между военной операцией России в Чечне – она была в полном разгаре – с возможными аналогичными действиями Загреба в отношении «сепаратистов», хорватских сербов. Он как бы заранее оправдывал будущие попытки хорватов вооруженным путем решить проблему Республики Сербская Краина (РСК), образованную в Хорватии, что и произошло в мае-августе 1995 г.

Разумеется, я сообщил в Москву о такой опасности, но не знаю, было ли предостережение принято во внимание.

Добавлю, что, сославшись на англичан, хорватский посол провел следующую мысль: сегодняшняя российская армия – жалкая тень советских вооруженных сил. Крах СССР стал для Запада стратегической победой, а крах его правопреемника, Российской Федерации, будет для него бедствием. Отсюда дипломатическое молчание вокруг наших действий в Грозном.

Еще одна информация пошла в Москву после беседы в посольстве в марте с сопредседателем МКБЮ (Международной конференции по бывшей Югославии) лордом Д. Оуэном. Он рассказал о некоторых трудноуловимых нюансах в отношениях между сербскими лидерами. Тесные связи сложились между руководителями Республики Сербской Краины (РСК) в Хорватии и Республики Сербской (РС) в Боснии, что не нравится Милошевичу. Тот сожалеет, что в свое время сделал ставку на Мартича, номера первого в РСК, он не оправдал надежд, ибо поддержал Караджича.

Каждая сторона на Балканах ведет двойную и тройную игру. Обходя эмбарго, хорваты пропускают нефть и оружие в РСК, а те делятся с боснийскими сербами. Хорваты об этом знают, но цинично греют руки, где только могут. Есть, возможно, и дальний прицел: не ослаблять сербов до такой степени, когда превосходство мусульман станет угрожающим для хорватов. Туджман фильтрует поставки так, чтобы тяжелое и наиболее совершенное оружие мусульманам не досталось. Хорваты все время снабжали босняков оружием, кроме того периода, когда сами воевали с ними.

Милошевич намерен сменить Мартича, хочет сделать президентом министра иностранных дел Бабича. Тот обещает проводить в отношении Караджича жесткую линию, согласованную с Белградом. Такой сценарий должен устроить хорватов, и Милошевич намерен заручиться под него уступками Туджмана в деле политического урегулирования между Загребом и Книном, столицей РСК.

Оуэн настойчиво проводил мысль о том, что прорыв в политическом урегулировании наиболее реален через прямой диалог двух лиц – Милошевича и Туджмана. Сараево он в расчет не берет. Сопредседатели МКБЮ содействуют контактам между Белградом и Загребом и надеются, что рано или поздно они принесут результаты. Два месяца назад, по словам Оуэна, Милошевич был близок к тому, чтобы признать Хорватию. Но когда ему «изменил» Мартич, поддержав Караджича, сербский президент решил сначала сменить в Книне руководство, а затем вернуться к вопросу о признании Хорватии. В Загребе также хотели бы договориться с Белградом об изменении границ и, возможно, об обмене участками территорий. Цель – создать вдоль границы между РСК и Боснии и Герцеговины хорватскую провинцию, изолировать таким образом Краину и, в конечном итоге, заставить навсегда забыть о «Великой Сербии». Между Милошевичем и Туджманом есть какой-то сговор. Доказательство – сербское наступление не раз останавливалось как бы у невидимой географической черты. Не той ли, о которой договорились Милошевич с Туджманом?

Реальный толчок обще югославскому урегулированию, в том числе и проблеме снятия санкций с СРЮ (они всё еще действовали, несмотря на все западные обещания Милошевичу!), могут дать, как считает Оуэн, личные договоренности между президентами Ельциным и Клинтоном. Контактной группе и Совету Безопасности ООН нужен импульс с высшего уровня. Лорд сетовал на то, что в 1993 г. не был принят их с Вэнсом план урегулирования. Основная вина ложится на боснийских сербов, но свою пагубную роль сыграли маневры Вашингтона.

Также и на эти соображения Оуэна никакой реакции из Москвы не последовало, хотя я акцентировал внимание на возможность мирного решения сербского образования, возникшего на хорватской территории.

Встреча глав государств ЕС, на которую возлагались некоторые надежды, их, к сожалению, не оправдала. Была подтверждена прежняя позиция: основой, а на деле условием возобновления переговоров будет принятие боснийскими сербами мирного плана, подготовленного Контактной группой (КГ). Дело стремительно шло к войне.

Контактная группа (КГ). В конце марта 1995 г. Югокризис «приехал» ко мне: в Лондоне прошло заседание КГ, где Россию представлял Александр Иванович Зотов, старый мой товарищ. На посту спецпредставителя президента России он сменил Виталия Чуркина, уехавшего послом в Брюссель; как я упомянул, некоторые другие участники «фронды» тоже покинули Москву.

Вот что рассказал Саша: совещание прошло в атмосфере неуверенности в способности КГ остановить скатывание ситуации в Боснии к крупномасштабному насилию. Доминировало мнение, что уже начавшиеся боевые действия будут продолжаться. Решающую роль играют полевые командиры с обеих сторон. Политические лидеры становятся заложниками военных. (Это участь практически всех межэтнических конфликтов и территориальных споров.) В Сараево, по свежей информации немецкого члена КГ, боснийские генералы пока на коне, верят в возможность значительного боевого успеха. Политики же считают, что решающий перелом вряд ли возможен. Отсюда стремление Сараево к контакту с Белградом на условиях признания государства Боснии и Герцеговины. Однако Милошевич готов признать только будущую унию между мусульмано-хорватской федерацией и Республикой Сербской.

Примерно такую же информацию о беседе с Милошевичем дал американский член КГ Фрейзер (впоследствии он трагически погибнет на территории бывшей Югославии). Его мнение – Милошевич намерен активно воздействовать на Книн в том плане, чтобы был реализован пакет экономических соглашений между Загребом и Краиной, а также начат политический диалог. Сербский лидер намекнул, что в конечном итоге «отдаст» Хорватии и сектор «Восток» после двухгодичного административного управления ооновцами. Главная мысль Фрейзера – процесс нормализации с Хорватией будет плавно развиваться. Был вариант решить спор миром!

Англичане сообщили, что на этих днях проходили интенсивные переговоры главы британской миссии в Белграде с Милошевичем. Тема – нахождение формулы признания Боснии и Герцеговины как государства (без признания правительства в Сараево). Результатов эти контакты не дали: англичане не были готовы определить конкретную плату за такой шаг в виде сокращения бремени санкций. Позиция «западников» остается жесткой, ибо диктуется США. Американцы готовы только на приостановку санкций и лишь в обмен на взаимное признание всех государств на территории бывшей Югославии. Немцы активно противодействуют идее сокращения санкций только за признание Боснии и Герцеговины без аналогичного шага в отношении Хорватии. Эти две темы в Бонне не хотят отделять друг от друга: ФРГ взяла перед Загребом обязательство не отпускать Милошевича из-под санкций без признания Хорватии. Немцы приняли решение направить своих военнослужащих в бывшую Югославию, хотя еще полгода назад исключали всякую возможность использования собственных солдат на югославской земле.

В целом же ситуация в Боснии будет развиваться по военному вектору. Продление действия перемирия вряд ли возможно. Важно суметь удержать столкновения на уровне «малой войны». Остро встает вопрос о защите контингентов ООН в Боснии, но и по нему никаких решений принято не было.

Контактная группа, как выразился Зотов, «тянет резину». Выступивший на ней британский министр иностранных дел Д. Хэрд ограничился высказыванием, что группе пока рано выходить на министерский уровень, да и Кристофер против этого. И здесь американский саботаж! Надо попробовать еще раз сделать от КГ предложение Милошевичу поработать с Сараево. Если же все рухнет, и конфликт в Боснии станет масштабным, то правительствам стран – членов КГ, видимо, придется созвать экстренное совещание.

Зотов жаловался, что ему трудно работать в Москве. Югославский вопрос превратился в предмет внутриполитической борьбы. Большой разнобой между ведомствами, военные поддерживают Караджича, Козыреву что ни говори, все оставляет себе, не ясно, докладывает ли наверх и что именно. Он напомнил мне давно сказанную мной фразу: «Саша, там надо сыграть вничью». Нам это, к сожалению, не удается, сказал он. Зотов подтвердил, что зимой Россия спасла Сараево. Туда продолжал поступать российский газ, и в условиях, когда замерз водопровод, это было единственным средством выжить.

Он поделился своими впечатлениями об этой «скорее пьяной, чем странной войне». В Боснии хорваты то воюют с мусульманами, то выступают заодно с ними против сербов. Очень много зависит от местных условий: полевые командиры действуют как бог на душу положит. В ходу поговорка «Кому рат, кому брат», т.е. «Кому война, кому брат». В определенном смысле это племенная война.

Первое наступление хорватов. Пока контактная группа судила да рядила, хорватские правительственные войска 1 мая начали наступление против той части Сербской Краины, которая находится в Западной Славонии. В бой были брошены танки, артиллерия и авиация. Первым делом они перерезали коридоры между хорватскими и боснийскими сербами, не остановившись ради этого перед нападением на миротворцев ООН. Мартич ответил на наступление ракетным обстрелом Загреба. За пару дней все было кончено, армия Сербской Краины в одиночку серьезного сопротивления оказать не смогла. Пятнадцать тысяч сербов были обращены в бегство с насиженных земель.

Как это подается в Лондоне? Под броскими заголовками: сербские ракеты означают новую войну на Балканах. О хорватском наступлении, о крупной этнической чистке говорится сквозь зубы. А что Россия? Все, что нам удалось добиться, это заявление председателя Совета Безопасности, в котором требуется, чтобы правительство Хорватии немедленно положило конец военному наступлению в расположении сектора «3апад» миротворческой миссии ООН. И ведь заметьте, всего пару недель назад государства ЕС предупредили хорватов против начала боевых действий.

Само заседание Совета Безопасности (так информирует меня, равно как и других российских послов, Центр) удалось созвать с немалыми сложностями. Американцы и немцы требовали отложить вопрос «до прояснения ситуации».

Наступление хорватов было синхронизировано с вылазкой мусульман в районе Пасавинского коридора. Без всякого зазрения совести немцы и американцы оказывают поддержку двум сторонам в конфликте – хорватам и мусульманам против третьей стороны, сербов. Наши попытки привлечь к этому внимание глушат в зародыше, требование наложить санкции на Хорватию удовлетворено не было. И само заявление председателя Совета Безопасности было принято только потому, что ооновцы на месте обращались с отчаянными призывами защитить их.

Боснийские сербы на помощь своим краинским собратьям не пришли. Есть веские основания полагать, что Туджман заранее заручился их неучастием; платой за это и были тайные поставки нефти, особенно необходимые после того как Милошевич закрыл границу. Уверения Караджича, что Книн и Пале одно целое, оказались риторикой, дорого обошедшейся хорватским сербам. В свою очередь Милошевич обвинил Мартича в том, что он неосторожными действиями дал предлог хорватам для удара, тем и ограничился.

Военные действия хорватов похоронили возможность политического решения, о котором говорил мне лорд Оуэн и о котором рассуждала КГ. А оно было вполне реально, по крайней мере в том, что касается Белграда. Загреб же, скорее всего, маскировал свою подготовку к войне.

В августе история повторится: ни Караджич, ни Милошевич не придут на выручку краинским сербам.

Бомбардировки и дипломатия. Два десятка боевых самолетов НАТО 25–26 мая 1995 г. нанесли воздушные удары по сербам в Боснии, не обращая внимания на наши возражения и информируя нас задним числом. Повода для бомбардировок не было, сербы ни на какие зоны безопасности не покушались. Отбомбили даже Пале, столицу Республики Сербской. Гибнут мирные граждане и миротворцы ООН, их десятками стали брать в заложники сербы, а за ними и мусульмане. Эти последние добились своего: привлекли на свою сторону НАТО, им было это несложно, поскольку американцы и немцы с ними давно заодно.

Англичане не стесняются называть Белый дом первым адвокатом воздушных ударов НАТО, считают, что во многом это связано с будущими президентскими выборами. Министр иностранных дел Д. Хэрд в беседе со мной признает: «Несмотря на то что основная ответственность за начало конфликта на Балканах лежит на сербах, эта война всегда была гражданской, и закончить ее можно только политическими, а не военными средствами. Все три стороны, вовлеченные в конфликт, должны разделить ответственность за то, что произошло и происходит». «Пребывание в Боснии и Герцеговине и в Республике Хорватии миротворческих сил ООН, – считал Хэрд – жизненно важно для локализации югокризиса и предотвращения его перерастания в новую балканскую войну, в которой США и Россия могут оказаться по разные стороны баррикады. Такой сценарий не отвечает британским интересам».

Хэрд предупреждал, что при определенных условиях вывод миротворцев ООН может стать неизбежным. Во-первых, это произойдет, если будет отменено эмбарго на поставки оружия. Во-вторых, если все противостоящие стороны сделают ставку на военное решение и угроза безопасности войскам ООН перевесит целесообразность их дальнейшего пребывания. В-третьих, если станет совершенно очевидно, что стороны в конфликте просто используют ООН как ширму для улучшения своих военных позиций.

Еще раз отмечу: неплохую позицию занимали англичане при Хэрде, но, увы, не они решали!

Министр Козырев 6–7 июня 1995 г. провел переговоры в Лондоне. По Югославскому кризису он говорил так:: «Либо надо вести действительно настоящую войну в Боснии, либо добиваться политического урегулирования. Делать и то, и другое вместе не получается. У Запада полное отсутствие стратегии, никакими авиаударами боснийских сербов не взять, это люди, которые уже перешли черту. У Младича дочь покончила самоубийством из-за того, что совершает отец. К сухопутной войне вы не готовы, авиационной не выиграете, следовательно, давайте выбирать политическое решение. Это означает поддержать Милошевича против Караджича, не давать возможности мусульманам и хорватам вести боевые действия, ибо это играет только на руку боснийским сербам. Они уже совершают преступные действия против мирных жителей, а могут устроить такую бойню, что мир ужаснется».

Англичане выслушивали не без удовольствия, иногда поддакивали, но не они заказывают музыку. А повлиять через них на американцев, что всегда составляло для нас интерес в отношениях с Англией, на сей раз не вышло. Об американцах в разговоре со мной Козырев отзывался резко, проскальзывали нотки, что они могли перекупить Милошевича.

Англичанам он говорил, что доверять там никому нельзя, но иметь дело можно. Если Караджич и Младич – люди отпетые, им терять нечего, то с Милошевичем можно разговаривать. Он глава государства, и у него есть стратегия насчет того, как прекратить военный конфликт.

На переговорах я напомнил, что требуется демилитаризация так называемых «безопасных районов», где мусульмане незаконно сохраняют значительное военное присутствие. Их за вылазки из этих «зон безопасности» только журят, а сербов, нападающих на зоны, бьют. Козырев развил тему: как можно рассуждать о «безопасных районах» и об их охране войсками ООН, если мусульмане ведут из них постоянные военные действия?

Спросил министра, что означает июньское решение НАТО сформировать в Боснии силы быстрого реагирования (СБР). Он ответил, что, по заверениям англичан, им будут приданы функции защиты миротворцев ООН, ибо сербы практикуют захват заложников. Уже тогда мне это показалось сомнительным, тем более, что сил этих многовато: 11 тысяч человек. Поверив «западникам, мы воздержались при голосовании в Совете Безопасности резолюции, одобрявшей присутствие СБР в Боснии и Герцеговине. Другими словами, пропустили ее. Уже в сентябре мы пожинали плоды этого.

В ходе переговоров Козырев в очередной раз упрекнул англичан за то, что наши западные партнеры по Контактной группе сначала координируют свои шаги между собой и лишь потом информируют нас. Он констатировал, что формула «взаимное признание в обмен на приостановку санкций» закладывает хорошую основу для договоренностей. Дело упирается в требования Вашингтона относительно возможности возобновления санкций. США хотели бы иметь на это единоличное право.

К сожалению, мы, как англичане: слова говорим хорошие, а как доходит до дела, то не мешаем американцам вести свою игру. Объективно, политика России по Боснии более правильная, чем у западных держав, с точки зрения шансов на успех с меньшими издержками. Нам нужно политическое урегулирование на той основе, которая сложилась в регионе. Если есть там дисбаланс в пользу сербов, то исправить его можно за столом переговоров. Американцы же явно взяли курс на то, чтобы найти, скорее, навязать мирное решение после того, как хорваты и мусульмане военным путем добьются более выгодных позиций. Этим они сейчас и занимаются, теперь уже при неприкрытой поддержке Германии, что влечет за собой новую гибель людей, новые разрушения.

О немцах Андрей Владимирович сказал мне так: наглеют на глазах, через какое-то время это может стать серьезной проблемой.

В июне мусульмане 30-тысячными силами предприняли наступление по «деблокированию» Сараево, где на этот раз несут большие потери. По-прежнему они устраивают вылазки из так называемых «безопасных зон», находящихся под прикрытием ООН. В ответ сербы в июле захватили Сребреницу, одну из таких зон, они ее называют «укрепрайоном». Западная печать бьет тревогу, обвиняя сербов в зверских этнических чистках. Им якобы уже подверглись десятки тысяч мусульман. (Вот они, те действия, о которых предупреждал англичан Козырев!)

На этих событиях я лишний раз убедился, как хорошо поставлено дело с массмедиа на Западе, по крайней мере, в Англии. В подавляющем большинстве телевидение и газеты несут весьма тенденциозную информацию, если не сказать полную пропаганду. Вместе с тем издания, рассчитанные на узкий круг специалистов и элиты, позволяют себе, как правило, а posteriori вполне объективный подход. Истинное положение верхушка должна знать. Иногда правда выходит на свет божий с большим опозданием.

«Экономист», один из лучших журналов не для широкой публики, написал в те дни то, что раньше сказал мне Оуэн: безопасные зоны никогда не были лишь прибежищем для мирных граждан, как они были задуманы. (Зоны эти были установлены решением Совета Безопасности ООН от 7 мая 1993 г. сразу же, кстати, после отклонения боснийскими сербами плана Вэнса– Оуэна). Они не демилитаризованы, даже не демаркированы, их охрана силами ООН больше символическая. За последние месяцы боснийское правительство значительно усилило свою военную активность в самих зонах и вокруг них, включая Сараево, Тузлу, Жепу, Горажде и Бихач. Они были включены в более широкую военную кампанию. Там находились штабы крупных подразделений, вплоть до корпуса, и почти половина армии босняков. Те совершали военные вылазки, затем уходили под прикрытие НАТО в защищенные зоны.

Ссылаясь на командира голландского батальона, охранявшего одну из зон, «Экономист» пишет, что боснийские мусульмане сожгли около 200 сербских сел вокруг Сребреницы. Там у них старые счеты. Вот почему сербы рассматривали Сребреницу как военную цель. Так что сербы не демоны, а боснийские мусульмане или хорваты – не ангелы. Здесь невозможно отличить хороших ребят от плохих.

Нет сомнений, что в Сребренице сербы совершили тяжелое преступление. Но благодаря умелой пропаганде оно затушевало деяния мусульман и хорватов, а некоторые из них были чудовищные. Особенно отличались усташи, вернувшиеся в страну из эмиграции, и мусульманские наемники-моджахеды, в том числе прошедшие Афганистан.

В июле 2014 г. гражданский суд в Гааге признал ответственность Нидерландов за гибель в Сребренице в июле 1995 г. 300 боснийских мусульман, которые находились на базе голландских миротворцев и были оттуда выдворены. В этой связи Би-би-си (через 19 лет можно быть пообъективнее) напомнило, что в начале войны сербы были выбиты из города боснийскими регулярными частями под командованием Насера Орича (известного своей жестокостью), что вызвало массовое бегство мирного населения. Сребреница превратилась в мусульманский анклав на территории Сербской Республики, откуда удобно было совершать опустошительные вылазки в сербские районы. Для их прекращения и была предпринята сербская наступательная акция летом 1995 г.[145]

Французские военные моряки, проведя свое расследование, выяснили, что некоторые снайперы в Сараево оказались боснийскими правительственными солдатами, которые стреляли в собственное население для того, чтобы спровоцировать ответные меры против сербов.

А общий вывод «Экономиста» таков: неохотно, не желая того, Запад все же решил подписаться под делом боснийского правительства.

Президент Франции Ширак потребовал от союзников по НАТО либо начать войну с сербами в ответ на захват Сребреницы, либо вывести войска ООН. ТВ, радио и газеты в Англии все отчаянно антисербские, тем не менее Ширак обвинил англичан, что те потворствуют сербам, как Чемберлен потворствовал Гитлеру в 1938 г. Отдельные голоса, что идет гражданская война, где все хороши, не принимаются в расчет.

Как выразился генерал и сэр Майкл Роуз, бывший командующий силами ООН в Боснии: «Главная проблема в том, что есть мандат на поддержание мира в стране, где по большей части нет никакого мира для поддержания».

Военное присутствие ООН, НАТО и России временами, на мой взгляд, не смягчает, а обостряет противоборство. Сербы, хорваты и мусульмане используют его для втягивания великих держав в собственную конфронтацию, стравливая их между собой и играя на разногласиях. В Париже, в частности, болезненно реагируют на ангажированность Германии в пользу хорватов, которая открывает путь к ее возврату на Балканы.

Тревожный момент, приближающий военную развязку: в скором времени будет завершен вывод войск ООН из Боснии. Сейчас об этом говорят в открытую. Сербы лишатся живого щита.

Лондонская встреча. Следуя давней английской привычке чуть что созывать конференцию, британцы предложили провести совещание министров иностранных дел, обороны и начальников генеральных штабов ряда стран, включая Россию.

Два слова о деталях посольской работы. О британской инициативе я услышал по радио в машине, возвращаясь со спектакля – прекраснейшее «Лебединое озеро» в исполнении артистов Кировского театра, хореограф – давний знакомый Олег Виноградов. Несмотря на позднее время нашел Бориса Малахова, нашего пресс-атташе. Ему подтвердили в МИДе: да, действительно, такое предложение Мейджор сделал, британское посольство в Москве имеет поручение информировать об этом российскую сторону. Я настоял на документальном подтверждении, и нам быстро прислали факс с заявлением. Попросил переправить предложение в Москву. Оказалось очень правильно, поскольку британское посольство с нашим МИДом связывалось долго и сложно, наше сообщение оказалось первым. Потом мы добавили еще телеграмму по существу, наш грамотный советник Калинин с утра работал с Малаховым. (Оба впоследствии вышли в послы.)

Двадцатого июля 1995 г. в Лондон приехали два министра – Козырев и Грачев. Конференция была посвящена Боснии в связи c захватом сербами мусульманских анклавов Сребреницы и Жепы. Югокризис опять прикатил в британскую столицу.

В машине по дороге из аэропорта Козырев поделился скверными предчувствиями. Вроде бы англичане собрали встречу для того, чтобы снять военный порыв французов. Но просвечивает и другое дно: договориться насчет нанесения воздушных ударов по сербам в случае, если те захватят Горажде.

Что же делать нам, спрашивал себя министр, выхода из ситуации не видно. Боснийские сербы понимают, что время работает против них. Немцы вооружают хорватов, американцы – мусульман, ООН занимает позицию не в пользу сербов. Они приперты к стене и рассуждают так: чем ждать, когда те двое вооружатся и начнут давить, ударим сейчас, пока мы сильны. Воздушные удары сербов не пугают. Так что, по Козыреву, логику сербов тоже можно понять. Забегая вперед, отмечу, что боснийские сербы на этот раз допустили военный просчет, недооценив мощь натовских авиаударов. Они-то думали, что отсидятся за живым щитом заложников-миротворцев.

Рифкинд и Портилло, два новых министра – иностранных дел и обороны Англии – поставили на первый план спасение миссии ООН в Горажде.

Причина понятна: именно там находятся английские миротворцы, 300 человек. Козырева и Грачева просили отговорить боснийских сербов от взятия Горажде. Грачев на это ответил: Горажде – это мелочь, надо в принципе договариваться о том, чтобы усилить военный контингент ООН, придав ему некоторые дополнительные функции. Одновременно искать политическое урегулирование. Но с Россией не обращаются как с равноправным партнером. Фактически не среагировали на преступные действия мусульман против украинских миротворцев в Жепе. Пойти на поводу у Ширака означает вызвать большую войну. «Это народы не поддержат; наоборот, свергнут правительства, которые ее начнут. Народ победить нельзя. Это поняли мы в Афганистане, а американцы во Вьетнаме. Народ можно уничтожить, но это очень долгая история». На последние постулаты англичане не среагировали. Sic!

Была у Грачева резонная мысль: надо действовать совместно, а не так, чтобы США поддерживали мусульман, немцы – хорватов, а мы – сербов. Ко всем трем сторонам должны относиться одинаково. Довольно резко он выразился о нынешней конференции, сказав, что это пустая трата времени. Рифкинд заявил, что идти войной на сербов они не намерены, добавив, что ему нужно отлучиться к премьер-министру. Вот так и побеседовали.

Сухой остаток, который я вынес из вечерних разговоров с российскими министрами в посольстве: мы сербам помогаем не только словами. Это, мол, твердая линия. «Сербов в обиду не дадим».

Боюсь, что эта наша двойственность оказала плохую службу сербам, породив у них иллюзии насчет наших возможностей по-крупному помочь им.

На самой конференции Джон Мейджор произнес довольно воинственную антисербскую речь, никак не похожую на прежние слова. Я почувствовал, что в разговорах с нами накануне конференции англичане явно не договаривали, чтобы не затруднять ее созыв. Премьер выступил за ультимативное предупреждение сербам не брать Горажде. В случае отказа по ним будут нанесены воздушные удары.

Российские министры выступили против военного решения, оставшись в одиночестве. Но нас поддержал Карл Бильдт, специальный представитель Европейского союза по югокризису. Он нашел в себе смелость открыто заявить: «Сребреницу никогда не демилитаризировали, хотя это было договорено между двумя сторонами». Приятно также, что нас поддержала Украина. Sic!

Хитро придумали англичане: заманили нас на конференцию с надеждой, что мы поддержим позицию, по которой они наверняка сговорились предварительно с другими «западниками», а именно – благословили бы авиаудары. А еще вчера на переговорах с нами юлил Рифкинд, не сказал ни слова насчет своих намерений. Жаль, что ушел Хэрд с его джентльменским подходом. Рифкинд накануне конференции слетал в США, и англичане встали на более воинственную позицию. Однако только в отношении сербов. В конце июля британский контингент в Горажде вел бой с подразделениями мусульман, но с воздуха их не тронули.

Такой штрих: американцы вновь отказались предоставить НАТО вертолеты, не хотят рисковать своими людьми, здесь у них позиция твердая. И что вы думаете: кто-то в нашей делегации предложил Козыреву дать натовцам российские вертолеты. Это было бы уж совсем безумной идеей. Она быстро отпала, но обсуждали ее всерьез.

Конференция завершилась появлением ее председателя перед журналистами, заявившего о возможном применении силы только в отношении Горажде. Но американцы сразу стали трактовать якобы достигнутую договоренность более расширительно. Поступив неосторожно, два наших министра, не посоветовавшись ни с кем, поставили не все точки над i. Это дало повод некоторой части нашей прессы упрекнуть правительство в том, что Россия за военное решение, пусть только применительно к Горажде. Черномырдину пришлось через несколько дней категорически выступить против любых бомбардировок. Подтвердилось старое правило: если не можешь что-то изменить, то, по крайней мере, заяви о своей позиции с полной определенностью.

Меня, воспитанного в жесткой экономии советских времен, резануло поведение министров и их свиты. Отказавшись от представительских квартир посольства, расположились в роскошных отелях, гуляли a la russe. Если бы наш славный бухгалтер, приехав прямо на теннисный корт, не заручился подписями приехавших из Москвы, то они сильно сократили бы посольские средства. Это с нашим-то бюджетом!

Наверное, все «демократы» на Земле одинаковы. Когда к власти во Франции пришли социалисты во главе с Миттераном, управляющий Елисейским дворцом жаловался, что за пару месяцев был выпит годовой запас шампанского.

Двадцать седьмое июля. Хотя и ООН не беспристрастна, НАТО все больше отстраняет ее от решений и становится стороной в конфликте, воюющей против сербов. Во многих случаях это делается из чисто внутриполитических соображений. Как у Ширака, который должен показать, до чего он сильный президент, так и у Клинтона, действущего с прицелом на переизбрание. Бильдт довольно энергично взялся за то, чтобы попытаться достичь каких-то договоренностей. Американцы и немцы, однако, всячески тормозят его усилия.

Генеральный секретарь ООН Бутрос Гали без особой огласки уступил местным командующим на театре военных действий, фактически представителям НАТО, право на нанесение воздушных ударов. Очень спорное решение, нарушающее принцип двойного ключа, ООН и НАТО. Позже, когда удары с воздуха стали интенсивными, Бутрос должен был оправдываться. Как писали английские журналисты, свою роль сыграла религиозная принадлежность. Примерно в это же время в ответ на рекомендательное решение сената США снять эмбарго на поставки вооружений с боснийских мусульман Клинтон заявил: нет, это ничего не даст, главное – бомбардировки.

Натовцы приняли решение включить не только Горажде, но и остальные так называемые «зоны безопасности» в список районов, защищаемых теперь уже не ООН, как раньше, а НАТО. Если они подвергнутся нападению сербов, то будет дан мощный ответ. Отброшены всякие приличия, НАТО сам решает, где и когда бить. Цель – закончить войну за счет сербов и в пользу мусульман и хорватов. Мы неохотно, но в итоге, к сожалению, огрызаясь, поддерживаем антисербскую линию. Сила солому ломит. У нас нет физических возможностей помешать американцам делать то, что они хотят. Оставалось, как выражались в моем дворовом детстве, «брать на глотку». Можно было хотя бы драматическими жестами типа приостановки участия в Контактной группе привлечь внимание к обстановке. На худой конец, отмежеваться как следует от силовой политики США. Не делаем и этого.

Когда Чуркина, посла в Брюсселе, информировали о решении НАТО, то сослались на Резолюции № 836 и № 958 Совета Безопасности. Виталий знает всю предысторию, как свои пять пальцев. Он ответил, что это явная натяжка. Нас уверяют, что применение авиации будет зависеть от оценки обстоятельств, которую дадут представители командования ООН и НАТО на местах. А военное командование ООН представлено офицерами из стран НАТО. Фактически ООН выступает в качестве «фигового листка». Нас утешают, что на Совете НАТО не рассматривался такой вариант, как бомбардировки всей территории Сербской Боснии, на чем настаивали американцы на лондонской конференции. (Потом они рассмотрят и этот вариант и ударят!) НАТО, дескать, призывает к сдержанности все стороны и не имеет намерения помогать одним воевать против других. Это полная демагогия. Еще ни разу НАТО не был использован против кого-то, кроме сербов. И ведь не стесняются подобного лицемерия.

И в дальнейшем, вплоть до прекращения боевых действий, били только по сербам. Ни хорватов, ни босняков так ни разу и не тронули. Равным образом не ввели против них санкций и они предназначались только сербам.

Американцы довольны, что им удалось перенести центр принятия решений в лоно НАТО. Отставку получили и ООН, и Контактная группа. Госсекретарь США Кристофер не удержался на пресс-конференции от торжествующего заявления: «Достигнутые нами соглашении не зависят ни от согласия русских, ни вообще от их голоса».

Про себя надо признать, что сербы имели возможность получить более достойный выход из положения. Запад довольно долго терпел ситуацию, и нельзя сказать, что сербы не были предупреждены. Слишком упрямо они рассчитывали на то, что их действия сойдут с рук, что вмешательство извне – лишь угроза. Мол, США точно не полезут, а у Европы нет на это сил.

С другой стороны, если разобраться, почему «западникам» не делать то, что в их интересах? Почему они должны тратить деньги на содержание сил быстрого реагирования, нести человеческие жертвы? Почему они должны терпеть упрямство сербов? Нарушается международное право? Плохо, конечно, но бездействие, по их представлениям, хуже. У них в принципе обращение с международными правовыми нормами своеобразное, если не сказать, вольное. Так что идти в Совет Безопасности, где мы не позволили бы устраивать то, что они устроили сейчас, они, естественно, не стали. Будь мы поумнее, не шли бы слепо за США, имели бы, наверно, большее доверие сербов и смогли бы уговорить их на приемлемый вариант решения. Сдерживала российский МИД и внутриполитическая коллизия: не делать то, к чему призывают «красно-коричневые».

Второе наступление хорватов. В 20-х числах июля хорваты помогли мусульманам отбить сербскую атаку на Бихач, тем самым отрезав Книн, главный город хорватской общины сербов, от их боснийских собратьев. Столтенберг организовал встречу в Женеве между хорватским правительством и сербами Краины. Милошевич давно пытался примирить их между собой. Встреча расценивалась как большой прорыв в их взаимоотношениях. На деле она оказалось камуфляжем хорватского вероломства.

Четвертого августа 1995 г. стотысячная хорватская армия начала наступление по широкому фронту, и к 6 августа практически вся территория Сербской Краины, включая Книн, оказалась в руках хорватов. Сербы проявили беспечность и самонадеянность. Все сербское население, а это 150 тысяч человек, было изгнано со своих земель, где они жили триста лет. Ни Милошевич, ни Караджич, ставший у себя в республике верховным главнокомандующим, не вмешались. Каждый отводил огонь от себя. Что до Милошевича, то он, возможно, придерживался сговора с Туджманом: Сербия и Черногория и, может быть, Восточная Славония – мои. Западная Славония, Сербская Краина, а также большая часть Боснии – нет. В общем-то, так оно и сложилось, но не мирным, а военным путем. Вот тут Туджман его переиграл. Не доверяясь переговорам, он сделал ставку на силу и выиграл.

Натовцы вновь ограничились фарисейскими призывами к хорватам, в душе радуясь такому повороту событий. Честь Запада, если можно так выразиться, спас Карл Бильдт, который не только подверг критике правительство Хорватии, но и упомянул ее президента Туджмана в контексте военных преступлений. За это Бильдт был объявлен персоной нон грата в Хорватии. Он один вспомнил, что Сербская Краина считалась зоной, охраняемой ООН.

Хорватская армия была обучена, вернее, переобучена американскими отставными (так ли?) военными. Когда по телевидению показывали этих здоровых ребят с намазанными черной краской лицами, было ясно, откуда все берется. Вооружали хорватов и такие государства, как Израиль и даже Украина, по мотивам коммерческим, а не политическим. Все смешалось в балканском доме Облонских.

Формально хорватская агрессия была осуждена, в том числе и англичанами. Их реакция, по крайней мере, внешне была довольно жесткая. Но Клинтон заявил, что есть позитив в действиях хорватов, только пусть они будут осторожными.

Итак, хорватский блицкриг успешно завершился, сербы разбиты, тысячи домов покинуты, разграблены и сожжены. Даже англичане называют это гуманитарной катастрофой. При попустительстве немцев и американцев все сошло хорватам с рук: и нападение на охраняемые ООН районы, и нарушение резолюций Совета Безопасности, и гибель нескольких ооновцев. Хорваты сожгли целые города и деревни, включая Книн, зверски обошлись с мирным населением. Заставляли идти впереди танков и сербских военнопленных, и датчан-миротворцев. И это несмотря на то что многие миротворцы помогали хорватам. Был случай перед первым наступлением, когда хорватские военные, переодетые в форму датчан, вместе с ними пришли в разведовательных целях на сербские позиции. Изгнали фактически всех сербов из Краины, как прежде изгнали их из Западной Славонии. И после этого один из высокопоставленных американских политиков заявил, что наступление хорватов на Краину есть шаг к установлению мира.

Что же мы? Выражаем «разочарование» американцами и немцами в связи с их политикой, справедливо считая, что именно она в наибольшей степени способствовала силовым действиям Загреба. В Совете Безопасности нам пока ничего не дают сделать, если не считать беззубых даже не резолюций, а заявлений председателя. Несмотря на все призывы Генсека ООН к хорватам, они не остановились, пока не сделали свое дело.

Хорватского генерала Готовину, устроившего бойню краинских сербов, Международный трибунал в Гааге смог заполучить лишь через десять лет. Тогда же на поверхность вышла информация о том, что американцы не только вооружили и обучили хорватскую армию. Они спланировали операцию против краинских сербов и предоставили разведовательную информацию, включая собранную беспилотными самолетами. Мнения разошлись лишь насчет того, добровольцы ли отставные военные и частные фирмы, или были задействованы ЦРУ и Пентагон.

Никак не ожидал, что осенью 2012 г. допишу этот пассаж сообщением о том, что ооновский суд в Гааге, специально созданный для осуждения военных преступников в бывшей Югославии, освободил генерала Готовину и его сообщника. А ведь он был признан виновным по восьми статьям обвинения, одна тяжелее другой, и осужден на 24 года тюрьмы. Если не виновен, то почему столько лет скрывался? Равное «милосердие» было проявлено по отношению к Рамушу Харадинажу, бывшему косовскому премьеру. Теперь среди осужденных этим трибуналом числятся почти исключительно сербы. Никто не ответил ни за этнические чистки в отношении сербов, ни за расправу над сербским населением Краины, когда колонны беженцев и отступавших войск расстреливали с самолетов, давили танками, уничтожали артиллерийским огнем.

Дэвид Хэрланд, руководитель общественного центра «За гуманитарный диалог», проведший годы войны на Балканах, убедительно показал селективность решений гаагской Фемиды: «Почти все друзья Запада оправданы, почти все сербы признаны виновными. Война, на этот раз юридическая, между США, Германией и другими западными державами, с одной стороны, и сербами – с другой, продолжается, удобряя почву для нового конфликта».

Из другой оперы: Хэрланд насчитал не менее трех лиц, причастных к взрыву небоскребов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. и нашедших прибежище у руководства боснийских мусульман. Добавлю, что моджахедов, воевавших против сербов в Боснии, видели потом в Косово и Чечне. Не удивлюсь, если их увидят среди боевиков Исламского государства[146].

В то время как мы не имели четкой стратегии, у американцев была ясная цель – поддержать хорватов и мусульман против сербов. До поры до времени они тормозили политическую развязку, пока не вооружили своих клиентов. Цинично? Американская политика редко бывает иной, и только бедный наш месье (Козырев) должен был несколько лет потратить, чтобы это понять.

Недалеко от них ушли немцы: теперь они говорят, что не имеют влияния на хорватов. Мол, те всегда заявляли, что освободить свои земли – это их внутреннее дело. Гранич, министр иностранных дел Хорватии, считает, что 99 процентов сербов покинут Краину. Как писала англичанка из Загреба в «Файнэншел таймс», для хорвата хороший серб – это мертвый серб.

Не зря Штрбац говорил об ответственности номенклатуры. Она разжигала национализм во всех республиках и преуспела в этом. В довоенной Хорватии свободно действовали политики, открыто призывавшие действовать по отношению к сербам по принципу: «одну треть убить, другую – изгнать, остальных перекрестить».

Хорваты сообщают, что достигнуто соглашение, в соответствии с которым гражданские лица могут «беспрепятственно покинуть места, где они жили». Так именуется самая жестокая и массовая этническая чистка за весь югославский кризис. Сербам не разрешают вернуться, их собственность фактически передается хорватскому государству, ибо ее возвращение обставлено такими условиями, которые делают это совершенно невозможным. То есть, кроме всего прочего, еще и попрали «священное право собственности».

В 2011 г. мы с женой посетили эти места, где до сих пор можно видеть немало брошенных крестьянских домов. В городе Книн походили вокруг полуразрушенной православной церкви с отметинами от осколков и пуль. Наше появление не осталось незамеченным: полицейская машина долго ездила вслед за нашей.

Добрались мы и до Сараево. Город тоже до сих пор носит следы тяжелых испытаний. Поразило огромное число девушек и женщин с ярко выраженной славянской внешностью, но в мусульманских облачениях. Обратили внимание на то, что в мелких лавочках и на ветровых стеклах автомобилей много портретов Тито. Даже там ностальгия по Югославии?

Армия, брошенная хорватами против сербов, это самая большая армия, которая воюет в Европе после Второй мировой войны. Сербы бегут при одном виде красно-белой шахматной клетки. Во время Второй мировой войны, когда хорваты являлись союзниками фашистской Германии, она была символом хорватских усташей, развернувших против сербов нечто близкое к геноциду.

На этом фоне видел по телевизору Ельцина, который заявил, что, мол, теперь активизировались хорваты. Ничего себе – активизировались! А затем появилось предложение позвать Туджмана и Милошевича в Москву, наверно, для того, чтобы они договаривались. Прекрасно выбран момент! И, наконец, что ни в какие ворота не лезет, Туджмана наградили медалью Жукова!

Девятое августа. «Таймс» пишет, что процесс этнической чистки в Югославии начали сербы, но самый крупный единовременный акт ее осуществили хорваты над сербами в последние несколько дней. Все-таки признали неопровержимую реальность!

Подчеркну еще раз ответственность властей: шовинизм насаждался сознательно. Самым страшным последствием стали этнические чистки. Движущими мотивами при этом часто были грабежи и насилие. Олег Валецкий, автор фундаментального труда, посвященного балканской трагедии, справедливо замечает: «Это обернулось для сербов потерей международной поддержки, санкциями, Международным трибуналом по расследованию военных преступлений, а главное – сотнями тысяч беженцев, изгнанных в 1995 г. из Западной Славонии, Книнской Краины, Босанской Краины и Озрена»[147].

Оуэн рассказал мне, что позиции Милошевича укрепились, потому что лидеры Краины не были его друзьями, и теперь каждый видит, что происходит, если не слушаются Белград. Кроме того, сербы традиционно смотрят на краинских сербов с некоторым презрением, ибо те слишком охорвачены. Дальше будет не столько драка, сколько постепенное мирное урегулирование на основе тайной договоренности между Туджманом и Милошевичем, в которой они, правда, никогда не сознаются. В этой связи российское предложение вызвать Милошевича и Туджмана в Москву гарантированно провалится. Так и случилось, хорват отказался.

Сколько дней прошло, а резолюции Совета Безопасности как нет. Заявление председателя СБ слабое. Действуют по логике: когда виноваты сербы, то виноваты сербы, когда виноват кто-то еще, виноваты все. Как пишет наш представитель в ООН, продолжается вязкая обструкция американцев и немцев любым попыткам осудить хорватов.

Еще раз похвала Бильдту. Он 4 августа, т.е. по горячим следам, резко осудил хорватское наступление. Подчеркнул, что оно было осуществлено сразу после начала сербско-хорватских переговоров и при ясно выраженном намерении сербской стороны пойти на существенные уступки, как по политическим, так и по экономическим вопросам. Напомнил, что за ракетный обстрел сербами Загреба президенту Краины Мартичу было предъявлено обвинение в военном преступлении, добавив: трудно провести различие между этими действиями и обстрелами Книна, за который президент Туджман должен нести ответственность.

Восьмого декабря 1995 г. на обеде в лондонском Сент-Джеймсском дворце Карл Бильдт оказался моим соседом по столу. Естественно, мы завели длительную дискуссию. Я проводил мысль, что негоже России быть на субалтерных ролях, он не соглашался, подчеркивая, что уже то хорошо, что Россия не блокирует соглашения, что она уменьшает ущерб, который могут нанести американцы, что она учится сотрудничеству. Я возражал: вы, европейцы, с подчиненной ролью согласились, но почему это надо делать России? Ничего хорошего от этого не будет ни для кого, в том числе для самих американцев.

Бильдт подтвердил, что американцы в течение значительного времени не просто индифферентно относились к кризису, они блокировали соглашения, которые могли быть найдены европейцами, включая Россию. А потом оттеснили всех в сторону и навязали договоренность.

ЕС устами Солана, министра иностранных дел Испании, сообщил, что они решили приостановить оказание Хорватии помощи в рамках программы по экономическому и техническому содействию странам Центральной Европы. Также прерваны переговоры по заключению экономического соглашения между Европейским союзом и Хорватией. Весь вопрос в том, насколько долго и насколько весомо.

С течением времени выясняются драматические подробности. Как только краинские сербы по договоренности с хорватами и при содействии ООН сложили тяжелое вооружение, хорватские войска вместе с частями 5-го корпуса боснийской армии под командованием Изетбеговича, вошедшими на территорию Краины, начали массовый расстрел окруженных военнослужащих и гражданских лиц.

Против хорватов, так же, как против боснийцев, никогда не применялась авиация НАТО. У американских пилотов в составе НАТО строгая директива: если получаете приказ нанести удар по кому-то, кроме сербов, докладывайте об этом в Вашингтон. Даже когда началось наступление хорватов, вызванная французским генералом Жанвье натовская авиация обстреливала позиции краинских сербов.

По правительственной линии мы реагируем в слабых выражениях: «В Загребе возобладал настрой на насильственную интеграцию населенных сербами районов, который косвенно поощрялся из столиц ряда ведущих государств мира». Это о массовой этнической чистке! Как бы мягко мы ни осуждали, все равно западной прессой это преподносится как жесткая позиция Кремля.

Одиннадцатое августа. Грамотно действуют американцы: вытащили фотоснимки о якобы массовых захоронениях мусульман, убитых сербами после взятия Сребреницы. Мощная пропагандистская атака на сербов заглушает преступления хорватов. В Совете Безопасности немцы и американцы в течение нескольких дней блокировали принятие резолюции, хотя более наглядного случая насильственных действий было трудно придумать. Хорватов оправдывали тем, что, мол, их акция предпринята в ответ на действия боснийских сербов в Боснии и Герцеговине, а краинских – в анклаве Бихач, осуществлена силами законного правительства в ответ на происки сепаратистов. Припутывали и июльский захват боснийскими сербами безопасных районов Сребреница и Жепа. Даже чех, хотя два чешских военнослужащих сил ООН были убиты хорватами, всячески старался приглушить критику Загреба.

Наш представитель в ООН Василий Сидоров жалуется: мы уже устали перечислять противоречия в позиции «западников», продолжаем нанизывать аргументы, но чувствуем, что это дело неблагодарное. Партнеры нас просто не хотят слушать. Создается очень неприятное ощущение предопределенности их подхода. Наконец, начали понимать – слабы мы были.

В резолюции, принятой, наконец, в ООН, содержится достаточно сильная оценка военной акции Загреба, обстрелов гражданских целей, враждебных действий против ооновцев. Высвечена тема необходимости защиты прав сербского населения, в том числе беженцев, содержится предупреждение об ответственности за нарушение международного гуманитарного права. Есть ясное указание на то, что если положения этой резолюции не будут выполнены, Совет Безопасности рассмотрит дальнейшие меры – намек на санкции, которые, разумеется, не последовали. Дело сделано, теперь можно сыграть в объективность.

Двадцать восьмое августа. США и НАТО получили неожиданный (а может, ими же подготовленный) подарок: вновь, как и в прошлом году, взрыв на рынке в Сараево, унесший на этот раз 37 жизней. Командование армии боснийских сербов категорически отрицало причастность своих людей к взрыву. Оно подчеркивало, что сербское тяжелое вооружение отведено от Сараево. Специалисты заявляли, что рассчитать траекторию заряда, выпущенного из высокомобильного миномета, крайне сложно. Прочел потом в «Санди таймс»: не сербы виноваты в убийстве на базарной площади, к такому выводу пришли англичане и французы, но американцы «скорректировали». Очень быстро появилось сообщение ООН о том, что, без всякого сомнения, именно сербы ответственны за взрыв. Вся та же ловкость рук: заклеймим сразу же, разберемся потом.

К этому времени в Боснии и Герцеговине практически не осталось ооновских миротворцев. Уже через два дня 60 самолетов НАТО, в основном ВВС и ВМС США, нанесли сильнейший удар по позициям и населенным пунктам боснийских сербов, за ним еще и еще. К ним присоединились и силы быстрого реагирования на земле – вот для чего они были созданы! Козырева в очередной раз обманули. После натовской артподготовки хорваты и мусульмане перешли в наступление.

Английские дипломаты и политики, которым я устраивал истерики по поводу силовой операции НАТО, сквозь зубы признавали, что речь не шла о мести за взрывы, целью было принуждение сербов к переговорам. Иными словами, мир под бомбами.

Это тоже не было всей правдой: не могли «западники» не знать, что 29 августа было достигнуто соглашение между Милошевичем и Караджичем насчет того, что руководство боснийских сербов приведет свой подход к мирному процессу в полное соответствие с позицией руководства СРЮ, делегирует трех членов – Караджича, Краишника и Младича в единую делегацию из шести человек, которая во главе с Милошевичем будет вести переговоры о всеобъемлющем мирном процессе и будет иметь полномочия подписать мирный план. То есть и тут обман. А мы хотели дружить с США.

Рифкинд крутился, как уж: мы из-за всех сил удерживаем мусульман, встать на их сторону было бы отчаянно плохо, хотя американцы могут поддаться. Хорошие слова, при том что ничего не менялось в реальности.

В Москве также ограничились сотрясением воздуха, угрозой в одностороннем порядке снять санкции с СРЮ. Осуществить угрозу духа не хватило. А ведь некто иной, как Бутрос Гали, известный скорее неблаговидными делами, и тот, когда Лавров излагал ему наши претензии, сказал: почему бы вам не выйти в знак протеста из Контактной группы?

Седьмого сентября 1995 г. передал британскому премьеру следующее послание Ельцина:

«Дорогой Джон, ситуация в бывшей Югославии продолжает вызывать у меня серьезное беспокойство.

Вы знаете, что мы решительно высказались против натовских бомбардировок в Боснии и Герцеговине. Однако после непродолжительного затишья они опять возобновились. Тем самым были перечеркнуты все рамки миротворческой операции. Она, по существу, превратилась в экзекуцию боснийских сербов.

Такое положение считаю недопустимым. Действия авиации НАТО следует немедленно прекратить. В этом твердо рассчитываю на Вас.

Необходимо интенсифицировать мирный процесс.

Направляю в Женеву на заседание Контактной группы первого заместителя министра иностранных дел И. Иванова. Уверен, что его подключение к КГ позволит ускорить достижение окончательного решения.

Признателен Вам за поддержку моей инициативы о созыве мирной конференции по Югославии. Динамика подготовки дает реальные основания для ее проведения во второй половине октября.

Предлагаю провести конференцию в Москве. На фоне наших разногласий по авиаударам это имело бы большое значение, поскольку подчеркнуло бы единство наших действий. Не скрою, что и предвыборная обстановка в стране требует от меня учитывать напряжение в общественном мнении, вызванное односторонними действиями НАТО.

О конкретной дате конференции мы могли бы договориться позднее.

Аналогичные послания направляю всем лидерам государств – членов Контактной группы.

С уважением, Б. Ельцин».

Наше предложение о мирной конференции, подумал я в Лондоне, пахнет диверсией: надеясь на ее созыв (в итоге так и не дождавшись), мы связали себе руки в том, что касается принятия практических мер, которые выражали бы наше несогласие. К примеру, приостановку участия в Контактной группе. Не Москва стала местом для мирных переговоров, а Дейтон (США) в ноябре-декабре, а затем Лондон в декабре 1995 г.

К лондонскому этапу, как мне рассказали коллеги, в Москве были подготовлены соображения, направленные на то, чтобы подкорректировать наиболее одиозные положения Дейтона. Возможности для этого представлялись, но не были использованы главой делегации России. Ельцин, однако, не остался без утешительного приза: одно из первых заседаний Руководящего комитета по выполнению Дейтонских соглашений состоялось в столице России.

Теперь замирение. На мой взгляд, верх цинизма с обеих сторон: в те дни, когда бомбили боснийских сербов, Холбрук, представитель Клинтона на Балканах, тот самый, кто больше всех ратовал за бомбардировки, запросил и получил встречу с Милошевичем в Белграде для «мирных переговоров». Позже я узнал, что Холбрук был компаньоном Милошевича, когда тот работал в Нью-Йорке по линии Народного банка Югославии. Мы посредничество американца поддержали.

Вслед за тем в Женеве состоялась встреча министров иностранных дел Сербии, Хорватии и Боснии. Во всех мероприятиях мы старались принимать участие, но наша роль по-прежнему оставалась подчиненной.

Старый товарищ Николай Афанасьевский, курировавший в МИДе Югокризис, поделился со мной впечатлениями на этот счет: «Получается, куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Холбрук летает с командой в 60 человек, там и военные, и картографы, и этнографы. Карту они считают на компьютерах, а у нас, когда первый зам Иванов (в 1998 г. он сменит Примакова на посту министра иностранных дел) заберет двух человек из югославского сектора с собой, то вообще некому работать; карты у нас ксероксные из газетных статей».

Мир в регион несут американцы, таков был пропагандистский рефрен. Не добавлялось, разумеется, что мир этот обагрен кровью, ибо предусматривал в качестве важнейшей предпосылки разгром сербов, т.е. войну.

Критика Ельциным натовских ударов, продолжавшихся с перерывами больше двух недель, выглядела дежурной. Дума, правда, негодовала всерьез. Когда хорваты громили краинских сербов, Дума обратилась с призывом к руководителям Союзной Республики Югославии и Республики Сербской прекратить все расколы и распри. «Только согласие Сербию спасет!» Не помогло.

Неприятно вспоминать, как бессовестно выворачивались наизнанку решения Совета Безопасности для того, чтобы найти хоть какую юридическую зацепку, оправдывающую бомбардировки. Мне английский чиновник поведал, например, что речь идет о «техническом развитии резолюции ООН».

Так и пошло дальше: мирные разговоры и удары по сербам, причем по все более обширным по обхвату целям, включая мосты, дороги и другую инфраструктуру. Всей мощью НАТО навалился на небольшой, от силы 1,3 миллиона человек, народец боснийских сербов. Англичане писали в эти дни: на примере Балкан мы увидели, что дело НАТО – воевать. Крылатые ракеты целили теперь и по объектам в районе Банья-Луки: где вы, заверения, что бомбардировки будут ограничены определенными районами? НАТО уничтожил часть сербского ПВО, что весьма пригодилось альянсу для бомбардировок в 1999 г. Всего же натовцы совершили 3400 боевых вылетов. Под их прикрытием объединенные силы мусульман и хорватов теснили сербов, что сопровождалось массовым бегством гражданского населения.

«Ловко они разыгрывают операцию, – записал я в своем дневнике в сентябре 1995 г., – ловко. Удары с воздуха деморализуют боснийских сербов, их военному потенциалу наносится ощутимый удар, системы связи с войсками почти полностью уничтожены, а хорваты и мусульмане наземными войсками – вот что заменило американские сухопутные силы – который день ведут наступление в Боснии, 2 тысячи кв. км территории уже занято, что составляет почти 6 процентов общей площади Боснии и Герцеговины; подавляющая часть – это исконно сербские этнические районы. А нам постоянно говорят: это все ерунда, ребята, вы, главное, оставайтесь в Контактной группе, главное, идите в ногу с Западом, да еще риторику свою снижайте, что-то у вас не очень вежливые выражения по отношению к НАТО. Вместе же всё решали: и Резолюцию № 838, и на Лондонской конференции. Чистой воды жульничество».

И далее: «Рассматривается возможность ведения натовской операции по обеспечению мира в Боснии. Чуркин предлагает, чтобы мы участвовали в ней своими войсками. Это, мол, и будет стратегическое партнерство с НАТО. Неужели мы пойдем усмирять сербов вместе с НАТО, а то, что будет именно усмирение сербов, это видно?

…А вот как интерпретируются здесь достигнутые Холбруком договоренности: обязательства распространяются только на сербскую сторону, в отношении мусульман это, скорее, призыв. Американцы добавляют: ну и пускай наступают боснийцы, они отвоевывают свои земли. США должны убедиться, что сербы выполняют обязательство в Сараево, раз, потом получить выгодные для себя политические результаты переговоров, два, и лишь потом ставить вопрос о прекращении огня по всей Боснии. Это последнее для американцев не приоритет».

«Мы пытаемся возражать: мало того, что сербы фактически в одностороннем порядке взяли на себя обязательства, они еще должны их выполнять в условиях, когда мусульмано-хорватские войска ведут наступательные операции. No way! Даже французский посол в Лондоне, мой сосед домами, признает: Босния не тот случай, когда можно говорить о партнерстве Запада и России, о совместном урегулировании международного конфликта. Давайте забудем о нем, ладно уж, сделали, как сделали, перейдем к новому».

На югославской земле была опробована и взята на вооружение схема: бомбардировка сверху, безопасная для бомбящих, и «грязная работа» чужими руками внизу. Это было опровержение довода, что авиационные удары ничего не дадут.

Огнем и мечом менялась день за днем карта Боснии и Герцеговины. В конце концов раздел ее территории в пропорции 51 процент – хорватам и мусульманам и 49 процентов – сербам приобрел географические очертания. Они были близки к тем, что можно было принять мирным путем осенью 1994 г. или даже раньше, избавив от ужасов войны сотни тысяч людей. В общем итоге в Боснии погибло 110 тысяч человек[148]. В том числе в блокадном Сараево – 11 500 человек. Такой знающий человек, как лорд Оуэн, прямо пишет, что затянули войну не только боснийские сербы, но и в большой мере Вашингтон[149].

Босния и Герцеговина была поделена на отдельные национальные сообщества. Этнически «чистой» стала Хорватия. Выкрутив руки сербам, американцы впервые стали оказывать давление на мусульман, склоняя их к пакетному решению.

Босняков пришлось останавливать, они почти не встречали сопротивления сербов также и потому, что те знали: их вооруженный отпор навлечет на себя огонь НАТО. Холбрук сделал единственный на моей памяти позитивный жест, когда он пригрозил бомбовым ударом по штабам мусульман, если они не остановят наступление на Баня-Луку. Те стремились взять этот главный город боснийских сербов с тем, чтобы поставить победную точку в войне.

К США присоединились и «мои» англичане. Рифкинд полетел на Балканы и в отличие от американцев выступил за прекращение огня по всей территории Боснии, вынудил боснийское правительство заявить, что они хотят переговоров (с оговоркой: с гражданскими, а не военными сербскими лицами), призвал их не брать Баня-Луку.

Мы же раз за разом играли одну и ту же игру: давали американцам возможность при попустительстве их союзников разбивать горшки, а затем с теми же союзниками и некоторыми здравомыслящими американцами (за прекращение бомбардировок высказался, в частности, Киссинджер) склеивать их.

Боснийские сербы согласились и на то, чтобы на будущих мирных переговорах их представлял «предатель» Милошевич.

Мысли впрок. Как же все это расстраивало и возмущало меня. В Лондоне я не сидел молча, пытался, как мог, обратить внимание Москвы на политику, вызывавшую вопросы. В суммированном виде мои соображения (некоторые довольно скоро пригодились для личного письма давнему другу Примакову, а потом и для беседы с президентом) сводились к следующему:

– боснийский кризис, как лакмусовая бумажка, проявил очевидные слабости нашей внешнеполитической линии. Это не самое важное для нас направление, мы же, затрачивая огромное количество сил и средств, ничего не получаем, а лишь помогаем американцам в решении этого конфликта на их условиях. России отводится вспомогательная роль в политических решениях, от военных нас уже отстранили начисто;

– американцы с помощью НАТО решили урегулировать боснийский конфликт на своих условиях. Не привыкшие терять время на тонкие подходы, они пошли по привычному пути – сила плюс навязывание своих условий. Для них это выгодно с разных сторон. Клинтон получает мощные внутриполитические плюсы, сбрасывая проблему, которая была ему невыгодна перед выборами и, наоборот, получая очки. Немцы проводят свою традиционную политику на Балканах, опираясь на хорватов и всячески притесняя сербов, которым они не простили ни 1941-й, ни 1944-й. Новый французский президент играет мускулами: посмотрите, какое теперь уверенное руководство у Франции. Налицо незаконное силовое вмешательство извне во внутренний конфликт, в гражданскую войну с целью изменения баланса сил в пользу мусульманско-хорватской федерации. Безнаказанность кружит голову;

– продолжение процесса по двум линиям одновременно – силовой акции и мирных переговоров – оправдывает американскую концепцию мира под бомбами. Всегда можно будет сослаться на необходимость силового давления ради мирного урегулирования и, следовательно, возобновить бомбардировки;

– военные действия подчеркивают всемогущество США, которые бьют сплеча, и бессилие России. Вот что такое развалить великую страну. Надо бы также с размаха попытаться отбить охоту к силовым авантюрам, задействовав весь арсенал дипломатических средств. Разумеется, только их, ибо на конфронтацию с Западом ради Балкан идти не стоит. И вообще, очень мало можно предвидеть в будущем случаев – но они могут возникнуть! – когда наш ответ будет не только политический, но и силовой;

Впервые нам пришлось прибегнуть к силе только в 2008-м, давая отпор Саакашвили. Ну, и дальше…

– Россия всегда выступала за политическое урегулирование в качестве альтернативы силовым методам. И нам до поры до времени удавалось сдерживать применение силы. Почему мы изменили эту позицию, встали, что называется, на двойные рельсы? Ради скорейшего политического урегулирования? Зачем оно нам такой ценой? Чтобы отстоять интересы сербов, ибо без нас им окончательно выкрутят руки? Но у нас нет серьезного влияния на Белград. Если сербы действительно заинтересованы в том, чтобы мы их защищали, то они должны были бы вместе с нами настоять, чтобы окончательное решение было санкционировано Советом Безопасности, где мы имеем международно признанный решающий голос. Нас потому и вытаскивают оттуда в контактные группы, лондонские конференции и прочие инстанции, чтобы размыть это наше право. Для осуществления столь крупных силовых акций в Совет Безопасности не обратились. Воспользовались с натяжками теми резолюциями, которые, кстати, мы тоже довольно легкомысленно пропустили;

– недооценивается опасность создания очень неприятного прецедента: решение о бомбардировках принято не Советом Безопасности, а НАТО, точнее, США. Это вопиющее нарушение международного права. В нынешнем ослабленном положении мы должны быть еще большими, чем раньше, его защитниками.

(У меня было подозрение, что когда Кристофер информировал Козырева о готовящихся силовых акциях, он получил в какой-то форме наше согласие.)

– в наши словесные протесты по поводу того, что происходит в Боснии, не верят, ибо они абсолютно ничем не подкрепляются. Вот, например, как подает дело «Таймс» от 14 сентября 1995 г.: «Пока что, несмотря на публичное осуждение продолжающихся бомбардировок, русские явно играют гораздо больше для своей домашней галерки, чем для Запада. Андрей Козырев, русский министр иностранных дел, признал это не далее, как вчера, говоря с Гельмутом Колем». Не привожу гораздо более жестких высказываний типа «бумажного тигра» и т.п. Наше предложение созвать в Москве мирную конференцию по бывшей Югославии оставлено без внимания. Стоило ли выдвигать предложение, не удостоверившись, имеет ли оно шансы на успех?

Одним из наших реальных демаршей может быть приостановка нашего участия в Контактной группе до тех пор, пока не будут прекращены бомбардировки. Тем более, что в тех случаях, когда принимаются решения, заведомо нам неприятные, нас туда не приглашают. Так было 3 августа, когда КГ в Париже одобрила удары НАТО по сербам. Не думаю, что нас больше туда не пустят. Вряд ли Англии и Франции понравится остаться с глазу на глаз с американцами, без нашего противовеса им сложнее. Они уже зашевелились, оставайтесь, мол, обязательно. И те сербы, которые от нас нос воротят, тоже почувствуют, что наша поддержка небезоговорочна. Но даже если нас не будет в КГ, минусов от этого, на мой взгляд, меньше, чем те, которые мы получаем, принимая американские правила игры. Ибо пока это аукается на сербах, но может откликнуться на нас самих. Если не сработает наш шаг касательно КГ, можно было бы пойти дальше: замедлить или заморозить переговоры, которые мы ведем сейчас с НАТО.

Помнил я слова, сказанные мне Александром Зотовым: «Милошевич сознательно ложится под американцев. Он понимает: либо ему продаться с потрохами, либо его уберут. Поскольку это совершенно не вписывается в нашу нынешнюю защиту сербов, мы начинаем врать. Вообще, лжи очень много. Стоило ли демократический огород городить для того, чтобы прийти к нынешнему положению, когда Милошевич нас ни о чем не информирует, встречи с ним сугубо показные. Зато с Холбруком сидит ночи напролет. Милошевича поддерживает население, ибо они обозлены на сербов краинских и боснийских: из-за них, мол, страдаем и мы. То, что Милошевич их продает, – осмысленная политика».

Мы в нынешнем раскладе в меньшинстве, но это не имеет решающего значения. Важно не с кем и где, а зачем. Сколько раз американцы в гордом одиночестве голосовали против антиизраильских резолюций. А как ведет себя Франция? Для того чтобы держать голову над водой в отношениях с Германией, да с теми же Штатами, французы уповают на ядерное оружие. Коль это так, им нужны взрывы, и они их проводят.

Управление боснийским кризисом необходимо вернуть под контроль ООН, под контроль Совета Безопасности, из-под которого он фактически «умыкнут» военным командованием НАТО. Тогда многое встанет на место, в том числе Россия получит возможность сыграть не подсобную роль. Пока же на Балканах мы фактически не имеем возможности влиять на события, но одновременно там развевается российский флаг, и мы несем ответственность за то, что делают другие.

Внешняя политика России теряет свою самостоятельность, становится пристяжной в упряжке, которая скачет своим путем. Говорят, что утверждение самостоятельной внешнеполитической линии чревато потерей поддержки Запада, чуть ли не новой изоляцией России. Во-первых, Запад нам будет помогать в той степени, в какой это отвечает его интересам. Не больше, но и не меньше. Во-вторых, Россия принадлежит к тем великим странам, которые обречены существовать в мире без «вечных союзников». Мы не одни такие, но мы такие. Известно, чем кончилась послевоенная попытка создать вокруг России пояс союзников. Распался не только этот пояс, распался и сам Советский Союз. И осталась одна Россия, какой она и была во все века своей истории.

Опыт четырех лет показывает, что мы чрезмерно ангажировались на Запад. Да, там развитая демократия, там высочайшая технология, там наиболее близкая нам социокультурная среда. Все по самым лучшим стандартам, к которым и надо стремиться. Но в этом элитном клубе нас не принимают за равного партнера, скорее, приучают к положению младшего. Отношение как будто бы самое дружелюбное, но в то же время снисходительное. Спросим себя: может ли быть иначе? Ведь по всем перечисленным стандартам мы не дотягиваем, и далеко, до развитых стран Запада. Пока Россия не окрепнет экономически, развитие в Европе и в мире будет идти не по нашему сценарию с минимальным учетом наших озабоченностей, как бы мы западников ни стращали, с одной стороны, и как бы мы ни лезли с ними дружить – с другой. Односторонний ангажемент на Запад плох еще тем, что лишает нас непременного атрибута успешной политики – ее разнонаправленности, разновекторности, возможности выбора нужных партнеров в тот или иной конкретный момент. С Западом надо жить в мире и согласии, но на равных и не задираясь по пустому.

Сколько бы я ни писал, реакции из Москвы не было. Конфиденты в МИДе говорили мне, что «спорные» телеграммы из Лондона Козырев просто-напросто не выпускает наверх. Громыко привет прислал! Некоторые так и оставались в «черновиках», т.е. не рассылались даже внутри министерства. Что остается делать послу? Возможностей немного, но они есть. Дал в Москву две депеши, постарался вместить в них весь заряд, одну – лично Козыреву, другую – лично Ельцину. На второй еще приписал: «Прошу разметить Президенту Российской Федерации». Это сработало.

Сочи. Девятнадцатого сентября 1995 г. в четыре часа пополудни по лондонскому времени (семь вечера по Москве) звонит помощник президента Виктор Илюшин: «Вы там?» – «Да, там, куда вы звоните». – «А вам надо быть в Сочи завтра к двум часам». Ну-ну. В Аэрофлоте говорят: надо добраться до Парижа, оттуда единственный на всю Европу ночной рейс в Москву, раз в неделю, по вторникам. Уже легче, сегодня как раз вторник. В Париже меня встречает посол Рыжов, его версия – кадровый вызов, что не подтвердилось. Из-за нехватки времени проезд прямо по полю аэродрома Шарль де Голль к самолету «Аэрофлота», шофер-француз насилу отбивается от патруля – во Франции строгие меры безопасности в связи с террористической деятельностью.

В четыре часа утра в Шереметьево-2 встречает Сергей, высокий, длинноволосый, похожий скорее на эстрадного артиста, чем на сотрудника нашего Управления делами. Дорога по неизвестной причине перекрыта, и мы едем в объезд через Химки, по каким-то полям и лесам. В восемь часов – свидание с внешнеполитическим советником президента Рюриковым под моим домом. Сажают в «Волгу», думаю, во Внуково, нет, в Кремль, для брифинга. Дмитрий Борисович весьма возбужден, думает, что настал час сквитаться с Козыревым. Дает почитать яростно антикозыревскую бумагу, с которой якобы согласны Батурин и Сатаров, помощники Б.Н., наставляет, как надо разоблачать «Козырька» перед Ельциным. О существе дела немного, интерес не в нем.

Пустынный Внуково-2, Ту-104 наготове, нас девять пассажиров. Наверно, впервые в жизни не пью ни капли при провокационной закуске. По дороге из Адлера в Сочи часто щемило сердце, давно не был в этих краях. Трудно привыкнуть к картине запустения имперского прошлого с бьющей в глаза нуворишной атрибутикой. При подъезде к резиденции – она за незабвенным санаторием «Сочи» – бросилось в глаза множество патрульных автомобилей хороших иностранных марках.

Сама резиденция впечатляет размерами территории, хотя я видел только малую часть. Недалеко от входа стоит довольно большой вертолет с надписью «Россия» на борту. Чисто сочинский пейзаж: розы, пальмы и прочая зелень. Подкатили к центральному входу, очень скоро вышел президент, огромный, по обыкновению хорошо причесанный, в белой рубашке, в полной форме. Без тени сомнения было заметно и другое: то, о чем деликатно предупреждали в Москве. Почувствовал, что моим «концепциям» вряд ли здесь светит.

Потом подошел Козырев, которому Б.Н. сказал: «Вот, Адамишина вызвали». Андрей Владимирович среагировал быстро: «Очень правильно, послы наконец-то увидят, что они пишут не в вакуум».

В переговорном помещении, к моему удивлению, оказалось телевидение, которое потом запечатлело, как Козырев с указкой в руках что-то объясняет президенту у большой карты Балкан. Когда телевизионщики ушли, он продолжил свое изложение – пространная вязь со многими деталями и подходами к карте. Рассказ был о том, что происходит, но не предлагалось, что делать, и Ельцин пару раз нетерпеливо говорил: «Ну, хватит, короче, давайте к тому, что нам нужно предпринять». Многословного Козырева это не смущало. В конце он объяснил критику нашей линии в бывшей Югославии тем, что она сбалансирована, а это всегда непопулярно. После него выступил еще Грачев, недолго и по делу. Показал, какой ущерб нанесен боснийским сербам: разгромлены склады боеприпасов, ПВО, узлы связи. Сейчас их можно брать голыми руками.

Когда очередь дошла до меня, президент стал проявлять признаки усталости. Построил я свое выступление неудачно, слишком заумно, должно быть, перегорел при подготовке. Нужны были гораздо более ударные, доходчивые аргументы. Кое-что все же прошло. Так, было подтверждено намерение приостановить переговоры с НАТО по программе сотрудничества, что я предлагал из Лондона. Причем Б.Н. сказал: «Вот так, как предлагает Адамишин: не ставить крест на этой программе, это слишком, а приостановить можно». Вспомнил он при этом мою «диссидентскую» депешу, мучился, мол, над ней. Другое мое предложение – насчет приостановки участия в Контактной группе – потребовало определенной дискуссии. В итоге Б.Н. согласился, что если возобновятся авиаудары, это нужно сделать, и даже добавил: «Хлопнуть дверью», а Козыреву сказал: «Это решение, имейте в виду». Ничего, разумеется, сделано не было.

Обсудили вопросы обеспечения мирного плана в Боснии. Сказал, те англичане, которые дружелюбно настроены, советуют подумать, не стоит ли отойти в сторону от боснийского урегулирования, не освящать своим авторством соглашение, которое, скорее всего, не будет образцовым. Если же участвовать, то по принципу двойного ключа, так, чтобы НАТО ничего не мог сделать без России, а Россия – без НАТО. Такой принцип действовал поначалу в связке НАТО–ООН, затем НАТО все взял на себя. Предложение мое номинально было одобрено. Тогда я пошел дальше: на подчиненных началах в этой операции не участвовать, ибо нашими руками усмиряли бы сербов и рассорили бы их с нами. Здесь слова Ельцина были определенными: сотрудничество с НАТО только на условиях полного равенства.

В реальной жизни это условие соблюсти не удалось, в конце 1995 г. полторы тысячи российских миротворцев присоединились к операции НАТО в Боснии, осуществляемой под американским командованием. (Командующим войсками НАТО был американский генерал Джоливан.) Американцы очень раздували наше с ними (или с НАТО) соглашение, называли историческим, далеко выходящим за пределы Боснии.

Потом, демонстрируя свою независимость, решили «молниеносно, скрытно и неожиданно для НАТО» совершить марш-бросок в Косово, что привело к вооруженному противостоянию с британскими десантниками, едва не кончившемуся стрельбой. Замысел заключался в том, чтобы поспеть туда раньше НАТО и взять под контроль аэропорт близ Приштины, обеспечив себе явочным порядком отдельный сектор ответственности в зоне, где преобладало сербское население, в чем нам ранее было отказано. Как признался впоследствии один из авторов столь рискованного мероприятия генерал-полковник Л. Ивашов, «возможность вооруженного столкновения с натовцами отрабатывалась».

Нам, вообще, подчиненное состояние вряд ли могло понравиться. Неблагоприятной была реакция внутри страны. Мы из него в 2003 г. вышли, убрав своих миротворцев из Боснии и Косово, с тем, чтобы больше не возвращаться. Герой Афгана генерал полковник Борис Громов публично заявил, что Россия не должна посылать свои войска в Боснию под флагом НАТО.

Говорил я также, что хорошо было бы направить Грачева и Козырева, ту двойку, которая работала на Лондонской конференции, в США для подготовки к намечавшейся беседе с американским президентом. Это предложение не прошло: в условиях сильного антиамериканского настроя у нас незачем Грачеву или Козыреву ехать к американцам.

Общая моя формула была: нужно одернуть США, они зарываются. Но не доводить дело до конфронтации, никакая Босния, никакие Балканы не стоят того, чтобы самим себя наказывать. Сейчас порвать с Западом – это самоубийство. Упирал на то, что требуется отстоять национально-государственные интересы России, самостоятельность и престиж без того, чтобы сорвать урегулирование в Боснии. Россия отходит не от урегулирования, а от одной из его форм, которая ей не подходит. Что нам подходит – это возвращение всего процесса в Совет Безопасности. Проводил я также мысль, что игра на Балканах сыграна и проиграна. Сейчас нужно смотреть вперед и собирать по крохам то, что еще можно собрать. Конечно, ловко они раскололи сербов. Сначала оставили беззащитными краинских сербов, теперь громят боснийских. Повторил то, что уже писал из Лондона: американцы, скорее всего, не оставят в покое и Милошевича. Разгромив боснийских сербов, они возьмутся за него, тем более, предлогов для того, чтобы начать смуту, например, через косовских албанцев, предостаточно. Об этом мне прямо говорили английские эксперты.

Финал мероприятия – Ельцин спрашивает: «Кто остается на обед»? Козырев тут же откликается согласием. Грачев и молчавший все время Барсуков, директор Федеральной службы безопасности, находят предлог отпроситься. Присоединяюсь к ним, совершая, наверно, еще одну ошибку. На пустынных улицах Сочи подумалось, что вернулись к старым (или нынешним?) временам. Для машин Грачева и Барсукова движение перекрыли полностью, автомобили стояли, прижавшись к обочинам, милиционеры отдавали честь. На огромной скорости пронеслись к военному санаторию имени Фабрициуса, штаб-квартире Грачева.

Где ты, борьба с привилегиями 1990–1991 гг.? И вообще, где правда на этой земле, ради чего разрушили страну? Чтобы пришла к власти публика, мало отличающаяся от прежней? По городу нас сопровождал Карпов, глава сочинской администрации.

Пили у Фабрициуса много, не хмелея. Хоть бы какое помутнение, нет, ясные глаза после хорошей дозы. С моими максимум тремястами граммами быстро отстал. Грачев и Барсуков неизменно называли Ельцина «шеф». И конечно, он в любом состоянии на голову выше их. Мне Грачев повторял: «Правильно вызвал Вас президент, хорошо говорили, должно быть, подготовились. Мы такого не слыхали, да и Андрей так не говорит». В этом, наверно, беда: плохо понимают, что происходит. Козырев разбирается лучше, но, наверно, раскрывает не все.

А сказать мне надо было так: кончайте, Борис Николаевич, с политикой, которую и у нас в России, и за рубежом считают проамериканской. Она унизительна для такой страны, как наша. Иначе следующие выборы не выиграть. Русскому медведю надо встряхнуться, и исходить это должно от президента.

Насчет Балкан: зачем нам столько времени и сил уделять этому региону, да еще будучи на подхвате у США, выполняя для них роль «уговаривателей» сербов. У нас более важных дел невпроворот, в том же СНГ.

А уж потом переходить к конкретике.

На следующий день доложил Рюрикову результаты. В плюсах: довел свою точку зрения с полной определенностью (что подтвердил Виктор Илюшин, молча все записывавший). Направление депеши из Лондона себя оправдало. В минусе: не поговорил tкte а tкte с президентом. О фразах, напечатанных выше курсивом, Рюрикову не сказал. Дима думал, что меня вызывают для смены Козырева, и теперь не мог скрыть разочарования. Клеймил Андрея последними словами, называл американским агентом влияния, спит, мол, и видит стать замгенсека ООН. Насчет агента было неверно, а мечтать о таком месте, как замгенсека ООН, никому не возбраняется.

Скажу в этом месте: несправедливо мазать Козырева одной черной краской. На его неокрепшие плечи лег слишком тяжелый груз. Разумную внешнюю политику в принципе нелегко проводить, в условиях острой внутриполитической борьбы это тяжелее вдвойне. Андрею Владимировичу, как и многим тогдашним руководителям, был свойствен «большевизм», крайние позиции. Разрушить до основания, начать с нуля. Выбор: 100-процентная прозападная политика или возврат к холодной войне – был надуманным. Между двумя полюсами лежали вполне осуществимые и доброкачественные варианты, наглядный пример которых дала перестройка. Ее Козырев вслед за своим боссом, говорившим «так называемая перестройка», не признавал.

В первые ельцинские годы мы приучили Запад к нашим беспрерывным «да», считая, что это и есть признак нашей демократии в отличие от авторитарного Советского Союза, говорившего всегда «нет». Ближе к 1995 г., по моим наблюдениям, Козырев понял пагубность этого. Во всяком случае, он без обиняков заявлял: «Когда мы соглашаемся с Западом, нас считают демократической страной, когда отстаиваем свои интересы, т.е. поступаем, как все остальные, нас обвиняют в возврате к прошлому». Это не были только слова. Я мог бы привести много примеров вполне адекватных, обоснованных действий Козырева.

На первых порах Андрею не хватало опыта, его пришлось набирать, набивая одновременно синяки и шишки. К концу своего пребывания на посту министра Козырев действовал иначе, чем в 1992–1994 гг. Он вполне здраво судил о делах внутренних. «Наш дом Россия» он считал верхушечной партией. Люди, по его словам, что называется, патологически потеряли связь с народом, не знают, чем он живет, рассчитывают на верхушечные комбинации. А народ испытывает аверсию к партии власти. Сам лозунг стабильности, говорил он нам на наших сходках, выбран неправильно. Стабильность может означать, что все останется хорошо для тех, кому хорошо, и плохо для тех, кому плохо. Некоторые понимают стабильность как еще пять лет спокойного воровства.

Сочинская эскапада повлияла на мое умонастроение. Депеши в Москву я по-прежнему писал по мере сил честные, но все чаще приходило ощущение – плетью обуха не перешибешь.

Живучи были иллюзии, что нам удастся решить свои проблемы за счет, как тогда говорили, блока развитых демократических стран. Но, скорее, их решала правящая верхушка, в конце концов привыкшая к долларовой подпитке. А платой за эти поблажки элите было то, что Запад определенные проблемы решал за счет России. Были благие пожелания построить вместе с новой демократической Россией новый демократический порядок в мире. Вместо этого по-прежнему бал правили США, мы им вольно или невольно подыгрывали. Что за иллюзия.

Международные обстоятельства, в которые попала Россия после того, как не стало СССР, требовали проведения тщательно выверенной политики. Немногим в Москве это было по сердцу и по плечу. Существовал гигантский соблазн: раздел и передел огромного состояния, нежданно-негаданно попавшего в руки. С опозданием, но пришла мысль – стремление заполучить собственность, оставшуюся бесхозной, было движущим мотивом тех, кто упразднял Советский Союз. Неудивительно, что, как выразился Виталий Третьяков, в то время главный редактор «Независимой газеты», перед лицом такого богатства многие потеряли моральные тормоза.

В полном соответствии с теорией международных отношений наша внутриполитическая обстановка решающим образом обусловливала внешнюю политику. Попустительство США грозило на дистанции смениться повальным антиамериканизмом. Так в конечном счете и произошло. И добро бы мы следовали в фарватере умной политики.

Финал. Что до балканской Одиссеи, то она быстро катилась к концу. В октябре 1995 г. американцы навязали враждующим сторонам прекращение огня. А 1 ноября начались мирные переговоры в Дейтоне, где мы, да, присутствовали, но в качестве статистов. А подпись России под дейтоновским миром, продиктованным сербам, не отменила ее маргинальную роль.

Милошевич получил в Боснии меньше, чем сербы могли бы рассчитывать, ибо боялся вернуться в Белград, не сбросив бремя санкций. Вот сколько его продержали на крючке! Причем после Дейтона была снята только часть санкций, тогда как обещали нам, в очередной раз не выполнив обещание, снять все. Мы несколько раз пугали односторонним снятием санкций, но так и не решились. Сто тысяч боснийских сербов покидали места, отходившие мусульманам и хорватам, сжигая дома и выкапывая могилы. Милошевича, естественно, заставили отказаться ото всех территориальных претензий. Двенадцатого ноября он пошел на последнюю уступку Туджману, согласившись на «реинтеграцию» Восточной Славонии. (Там, правда, сербы остались, изгнаны не были.) Двадцать первого ноября президенты Боснии, Хорватии и Сербии парафировали мирные соглашения. Объективный лорд Оуэн назвал этот мир бесславным, ибо он вдохновлялся в основном внутренней американской политикой. «Европейцы же (тут я цитирую английскую прессу) продемонстрировали, к сожалению, что они все еще являются сателлитами США. Но идут они за страной, чья способность вести за собой фатально скомпрометирована».

Приведу выписку из дневника: «7 декабря 1995 г. говорил по телефону из Лондона с Колей Афанасьевским (он теперь замминистра, что очень заслуженно). Не удержался от упрека: гоните послам одну пропаганду вместо оценки Дейтонских соглашений. Он ответил, что присланное нам Ивановым очень близко к тому, как они докладывали в Думе. Вот тебе раз! То, что идет на внешнее потребление, что защищается перед Думой, направляется как внутренняя ориентировка – это уже чересчур. А чего ожидать, если Ельцин делает восторженные заявления по поводу Дейтона».

Недолго заставил себя ждать прогноз насчет того, как поступят с Милошевичем, чему он сам сильно способствовал. Подавить сепаратистов в Косово силой ему не дали, хотя те действовали жестокими террористическими методами. На их совести радикализация балканского исламизма. Возможно, Милошевич рассчитывал сохранить Косово, идя на уступки по Боснии, как ему обещал Холбрук. Сперва обманули, потом разбомбили, а затем еще отдали под трибунал.

То, что Юлию Воронцову и мне вместе с ним казалось немыслимым в 1995-м, стало зловещей реальностью в 1999-м. Начиная с марта этого года, авиация США и других стран НАТО 78 дней била с большой высоты по Сербии, выпустив в общей сложности 40 тысяч бомб и ракет. Это было сделано без санкции Совета Безопасности ООН, в прямое нарушение Устава ООН. Члены НАТО нарушили и свой собственный устав, ибо атаковали первыми государство, которое не совершило агрессии ни против одного члена альянса. Пренебрегли они и Основополагающим актом Россия–НАТО, заключенным в 1997 г. Это было соглашение о добрых намерениях, наших и НАТО. Если бы они материализовались, это, возможно, стало бы прорывом. Но действия НАТО против Сербии нанесли Акту такой удар, от которого он так и не оправился.

Еще раз цитирую «Экономист»: «В Косово воевали не ради национальных интересов, что обычно бывает причиной войн. Не было это и чисто гуманитарной акцией, как то провозгласили западные лидеры. Скорее, они воткнулись в эту войну в силу просчета, последовавшего за провалом их дипломатии (подчеркнуто мной. – А.). Далее она стала войной, направленной не только на то, чтобы положить конец несправедливости, творимой сербами, но и на то, чтобы сохранить доверие к НАТО»[150].

Вопрос заслуживает отдельного рассмотрения, но все же упомяну, что и от российских, и от американских экспертов я слышал: бомбардировок можно было избежать. Грамотнее должна была вести себя российская дипломатия на переговорах в Рамбуйе и дальше.

Экономика Сербии – заводы и электростанции, нефтехранилища, мосты и дороги, системы связи – была покалечена. Погибли тысячи людей. Несмотря на это, в определенный момент стало очевидным, что насилие бессильно. И тогда выступила Россия, но с какой миссией? Помочь американцам выйти из тупика, заставить Милошевича принять условия НАТО. В конце концов сломали границы уже в самой Сербии: она потеряла часть своей территории – Косово, историческую родину сербской нации.

Одно из незабываемых тяжелых впечатлений: вечером стоим с женой на террасе приморского отеля в Словении. Кругом курортная роскошь, а с неба часами доносится тяжелый гул – самолеты НАТО летят бомбить Белград и другие «объекты» в Сербии, прекрасно зная, что делают это в полной безнаказанности. К этому времени я оставил государственную службу, написав летом 1998 г. прошение об отставке. (Я был в Словении по делам новой службы.)

Прав Данте: несправедливость и неравенство столь же присущи жизни, как и слезы Вергилия.

Позволю себе привести статью в «Известиях»[151]одного из лучших российских журналистов, Станислава Николаевича Кондрашова «Лицо России, обретенное возле Сараево» об, увы, редком успехе нашей балканской политики в те годы:

«Сначала это выглядело всего лишь протестом обиженной России, потом воплотилось в дипломатическую инициативу, которая предотвратила опасную эскалацию боснийского конфликта.

Сначала Ельцин, стоя рядом с британским премьером, резко заявил, что Москва не позволит решать боснийский конфликт без ее участия, и это прозвучало публичным вызовом НАТО, которое решило бомбить сербские арт-позиции вокруг Сараево, не поинтересовавшись мнением российского руководства. Но через два дня, 17 февраля, искусный маневр России развязал тот узел, который страны НАТО намеревались в ночь с 20 на 21 февраля разрубить своими самолетами.

Вот он, шедевр дипломатии, который, пусть в разной степени, удовлетворил всех: обеспечил прекращение огня, остановил счет жертв и при этом никого не унизил, каждой из сторон позволил сохранить свое лицо. Сербы отвели свои тяжелые вооружения, но как бы не под ультимативным нажимом НАТО, а по просьбе русских братьев, Запад не без облегчения отменил (отсрочил!) рискованный эксперимент бомбардировочной акцией на Балканах, жители Сараево вышли на улицы, не опасаясь снарядов и мин.

А Россия? В критический момент новые партнеры как бы приняли ее за пустое место, а она одним шагом поставила себя в центр внимания. Нет, именно в этот момент Россия нашла важное и только ей положенное место и сыграла ту роль, которую никто другой не смог бы сыграть. Браво! И хотя мы имеем дело не с благополучной развязкой, а всего лишь с эпизодом трагедии, где не видно конца, нельзя не порадоваться искусству отечественных дипломатов, тех, кто с блеском его подготовил за кулисами, отдав лавры российскому президенту, скрепившему инициативу своим согласием и подписью. (Себя хвалишь, сукин сын.)

Столь очевидные успехи в поисках места и лица весьма редки, и потому вдвойне радуешься, что верх берет реализм, замешанный на достоинстве, внешнеполитический романтизм уходит также, как ушел его собрат – рыночный романтизм. У них, кстати, выявились сходные черты – упоение рецептами Запада до потери чувства меры, а также собственного лица.

В случае с Югославией эта потеря имела место, когда Россия присоединилась к экономической блокаде Сербии, забыв, что история выглядит по-разному из Москвы и Вашингтона или Бонна и что не американцам и немцам, а россиянам придется резать по живому. В результате мы, думается, потеряли в глазах южных славян больше, чем за период сталинского разрыва с титовской Югославией и долгие годы подозрительного неприятия страны, строившей социализм своим путем. Слава Богу, осознание нетерпимости такой потери пришло довольно быстро – и не без нажима как умеренных, так и непримиримых критиков из канувшего в историю Верховного Совета. И в недрах МИДа сохранились исторически крепкие корни прагматизма. Никто так не потрудился, заново сплетая разорванные нити с братьями-славянами, как заместитель министра Виталий Чуркин. Свежий пример восстановленных позиций России – дружеская встреча российских солдат-миротворцев возле Сараево.

Заключение

Общепринятая формула: главная функция внешней политики – отстаивать (защищать, продвигать) на международной арене интересы своей страны. Но любая внешняя политика неразрывно связана с политикой внутренней. Некоторые авторы считают даже первую прямым продолжением последней.

Неизбежно встает вопрос, каковы интересы страны и кто их определяет.

Не секрет, что в реальной жизни внешняя политика практически всех государств осуществляется прежде всего в интересах правящего класса (партии, группировки, лидера). Разрыва с интересами населения, как и в случае с внутренней политикой, избежать крайне трудно. Все дело в масштабах люфта. А зависит он от соотношения сил между властью и обществом. Если оно бесправно, власть будет руководствоваться исключительно своими представлениями и своими интересами.

Я упрощаю схему: различными приемами власть может группировать вокруг себя ту часть населения, которой внушено, что ее интересами как раз и являются те, которые декларирует правящая верхушка. Сюда входят прежде всего те сегменты общества, на которые власть опирается и которые подкармливает, поэтому они принимают все, что им предлагается.

Если общество, вернее, та или иная его часть, располагает эффективными рычагами воздействия на власть, оно может внести серьезные коррективы не только во внутреннюю, но и во внешнюю политику. Массовые антивоенные выступления в США сыграли важную, если не определяющую роль в прекращении войны во Вьетнаме.

Зрелое в политическом смысле общество не полагается на совесть людей, стоящих у руля, будь то на местном уровне или на государственном. Оно осознает: если общество не контролирует власть, власть контролирует общество.

Посмотрим на эволюцию советской (российской) внешней политики в последние десятилетия под углом зрения ее соответствия интересам страны (естественно, как их представляет себе автор).

Главным достижением внешней политики брежневского периода можно считать то, что она избежала прямого столкновения с Соединенными Штатами Америки. Оно вполне могло случиться, если вспомнить напряжение, доходившее временами до психоза, в отношениях между двумя сверхдержавами, с ног до головы обвешанными смертоносными «игрушками».

Невозможно определить, какая из сторон, наша или американская, имела больше заслуг в том, что не была перейдена «красная черта». Но нет сомнений, что мирный настрой Брежнева сыграл немалую роль. Анатолий Сергеевич Черняев считает даже, что «стране повезло, что в очень опасный для человеческого сообщества период одну из сверхдержав возглавлял такой человек, как Леонид Ильич Брежнев. Любой другой из его когорты мог бы стоить всем нам катастрофы»[152].

Присутствовал, однако, и чисто внутриполитический расчет.

В 2014–2015 гг., по наблюдению социологов, среди населения России возросла тревога, что напряженность вокруг Украины может привести к ядерной войне, которая, казалось бы, отошла в прошлое. При этом, по данным опросов, четверть россиян вполне допускает применение ядерного оружия Россией в случае, к примеру, вторжения иностранных войск в Крым. Социологи отмечают также, что среди людей сильны настроения, что уберечь от войны может только нынешняя власть, а это, безусловно, прибавляет ей устойчивости и долгожития[153].

Это то, что напрямую идет от брежневских времен. Забота о мире обеспечивала Брежневу всенародную популярность и признание. О внешней политике советские люди знали одно – это политика мира.

«Лишь бы не было войны» – таков был рефрен, сознательно насаждаемый и глубоко проникший в народ, оправдывая его тяготы и лишения. В том числе те, которые накладывало имперское сознание: ради культивируемого столетиями чувства, что мы великая держава, люди были готовы туже затягивать пояса. Тем более, что держава эта, по утверждению советской пропаганды, продвигала самый передовой на Земле общественный строй.

Вместе с тем при Брежневе – Громыко не были затронуты ни материальные, ни политические предпосылки ядерного столкновения. Мир нашим руководителям виделся исключительно через призму борьбы двух систем. Не у нас одних была подобная аберрация: вся международная политика определялась идеологическим (и геополитическим) противостоянием.

Наращивание оружия не только не было остановлено или хотя бы замедлено, но умножилось как по количественным, так и по качественным параметрам. Считалось, что только равенство с США – чаще всего оно понималось как арифметическое – может остановить американцев от нападения на СССР.

Как следствие размещения ракет СС-20, выросла непосредственная ядерная угроза безопасности Союза со стороны американских «Першингов» и «Томагавков».

Не было ликвидировано ни одного конфликта, ни одного очага международной напряженности, в которых мы прямо или косвенно принимали участие. Более того, их число возросло.

Создание наиболее благоприятных международных условий для внутреннего развития справедливо провозглашалось задачей номер один. Что входило в это понятие? Прежде всего, «всемерное укрепление позиций мирового социализма». На практике это означало удержание в качестве протектората социалистических стран Восточной Европы. При Брежневе в этом регионе произошла крупнейшая внешнеполитическая неудача, хотя в то время это представлялось победой. Сшедшее с рук вооруженное вмешательство в Чехословакии помимо всего прочего усилило в Кремле иллюзию вседозволенности. Тем самым была подготовлена почва для вторжения в Афганистан, вылившегося в девятилетнюю войну. Ни Брежнев, ни Андропов, ни Черненко (при всех трех министром иностранных дел оставался Громыко) не смогли положить ей конец.

Упрочение мирового социализма подразумевало его экспансию; если получается, то физическую, если нет – то идеологическую. Отсюда поддержка «социалистических и прогрессивных режимов». Продолжались, по сути дела, попытки экспорта социализма, что на практике сводилось к экспорту вооружений. Этот последний отличала почти полная безвозмездность. А. Добрынин приводит такие цифры: «С 1955-го по 1981 год советские военные поставки в страны “третьего мира” определялись общей суммой в 68,4 миллиарда долларов»[154]. Нашей щедростью пользовалось значительное число государств: на Африканском континенте – Ангола, Эфиопия, Судан, Сомали, Ливия, Конго, Капо-Верде, Гвинея, Гвинея-Бисау, Мали; в Центральной и Латинской Америке – Куба, Никарагуа, Чили; в Азии – Вьетнам и Камбоджа.

Проводниками марксистско-ленинских идей, глашатаями успехов развитого социализма в СССР призваны были служить коммунистические и левые партии. Их поддержка по всему миру также требовала немалых сил и средств. Недешево обходились и старания создать за рубежом привлекательный образ Советского Союза. Исходили из того, что о нас думают недостаточно хорошо, потому что слаба пропаганда.

Советская политика при Брежневе, как, впрочем, при Хрущеве и двух преемниках Леонида Ильича, была гремучей смесью идеологической и государственной. Когда великодержавие соединилось с мессианством, когда к гонке вооружений приплюсовалась перенапряженность в «третьем мире», предприятие оказалось слишком затратным даже для такой страны, как наша.

Если экономика согласно формулировке Брежнева должна быть экономной, то таковой же, по идее, должна быть и внешняя и особенно оборонная политика. Зачастую вторая подменяла первую, и обе они в конечном счете оказались явно не по средствам. Это явилось, пожалуй, основным внешним фактором, надорвавшим силы страны.

Соперничество с Китаем, начавшееся как идеологическая борьба за влияние в мире, вскоре перешло в сферу межгосударственную. В итоге мы вынуждены были готовиться к войне и на Западе, и на Востоке. Чем Китай помог: высоко вознося Сталина, он объективно препятствовал его реабилитации в СССР.

Так что же, тогдашняя внешняя политика вовсе не имела успехов? Конечно, имела. На этих страницах, надеюсь, они были названы все: от Договора о нераспространении ядерного оружия до Заключительного акта в Хельсинки. Но обращает на себя внимание, что позитивные результаты приходятся по большей части на первый период тандема Брежнев – Громыко. С годами, особенно ближе к концу брежневского правления, результативность внешней политики заметно падает. Разрядка сходит на нет, оказавшись не в состоянии преодолеть заложенные в ней внутренние противоречия. Свою роль играет и затянувшаяся болезнь Брежнева, когда руководство страной переходит фактически к Андропову, Устинову и Громыко. Академик Г. Арбатов датирует начало серьезной болезни Леонида Ильича декабрем 1974 г. и считает, что вплоть до смерти в 1982 г. это был больной человек. Но формально окончательное решение принимал он. В «тройке» же каждый знал свой участок, и ни один не нес полной ответственности за политику в целом.

Разрыв между интересами общества и интересами правящей номенклатуры серьезно вырос в годы «застоя». Вместе с тем население с выхолощенными гражданскими правами было встроено в систему и не замечало этого разрыва. Советские люди должны были работать не только, условно скажем, на себя, но и на «дядю», приближая победу социализма во всемирном масштабе, которая все отдалялась. Брежневская когорта не могла одержать верх в состязании с империализмом, а выйти из противоборства, в котором гонка вооружений объявлялась формой классовой борьбы, не хотела или не сумела. «Зато» она выиграла гонку со временем: никто из них при жизни из власти не вышел.

Социологи считают, что и при авторитарном режиме возможно позитивное развитие. Но для этого надо, чтобы руководители обладали по крайней мере двумя качествами: компетентностью и чувством долга перед своей страной. Трудно избежать неприятного впечатления, что с этим были проблемы.

Нельзя не вспомнить Ленина и его окружение, для которых «превращение современной империалистической войны в гражданскую есть единственно правильный пролетарский лозунг». Россия была средством для достижения высшей цели – мировой революции. Если приплюсовать сюда еще и безоглядное, в ряде параметров бессмысленное разрушение государства, вне зависимости от того, что от этого страдают люди, иначе как нелюбовью к стране такой подход не назовешь.

Примем за данность, что до перестройки никто из руководителей не смог решительно пойти по пути разрядки. Но и в условиях напряженности многие вещи можно было делать более грамотно. Мы видели, как много ошибок было совершено во внешней и оборонной политике.

Первопричина – идеологическая зацикленность. Свою роль сыграла «специфика» механизма принятия решений:

– келейность, непрозрачность, дефицит или отсутствие экспертной подготовки, нетерпимость к иному мнению; страх подчиненных «выпасть из обоймы»;

– вера несменяемых в течение многих лет руководителей в свою непогрешимость, а значит, незаменимость.

Это хорошо выражено в известной фразе Сталина, обращенной к своим соратникам: без меня вас капиталисты передушат, как цыплят. Чувство, близкое к обреченности, было тогда всеобщим. Выходя ранним мартовским утром 1953 г. из еще полупустого Колонного зала, где Сталин лежал в гробу, я, девятнадцатилетний студент, плакал навзрыд: казалось, что жизнь кончилась. Слезы были на глазах у всех.

Человеку свойственно ошибаться, говорили древние. Ни одно общественное устройство не дает гарантий отсутствия ошибок. Равным образом – всегда есть альтернативные варианты, нет неизбежности фатальных промахов. Но их вероятность возрастает, если к догматизму в идеологии добавляются «технические дефекты» в политическом устройстве. Что и показала наша недавняя история.

Соперничество с США по принципу «и пушки, и масло» мы проиграли. На масло не хватало все больше, тем не менее, предпочтение отдавалось пушкам. Определяли политику, как мы видели, немногие деятели, так что их личные качества приобретали несоразмерное значение. Они могли себе позволить эту монополию, ибо общество было совершенно лишено какой-либо возможности повлиять на принятие решений. Соратник Горбачева Вадим Медведев говорил впоследствии о А.А. Громыко: «Это был человек другой эпохи, носитель другой идеологии, другой внешнеполитической стратегии. В период Брежнева она полностью находилась в его руках»[155].

Приведу также свидетельство А. Александрова-Агентова: «Положение монополиста, помноженное на изначальную склонность Громыко к бескомпромиссной жесткости и некоторому догматизму в политике (склонность, которая не уменьшилась с возрастом), начало оказывать свое весьма негативное влияние»[156].

Что характерно: если о недостатках внутренней жизни еще говорилось что-то в печати или на пленумах ЦК, то трудно припомнить случай, чтобы хоть какая-либо внешнеполитическая акция в брежневское время была подвергнута критике. Ее заменяла риторика, столь же высокопарная, сколь и далекая от реальной жизни. (Например: «В огромной степени возросли экономическая, оборонная мощь и морально-политические силы социализма… одновременно произошло значительное ослабление лагеря империализма в результате бурного развития всеобщего кризиса капитализма». Цитата относится к 1971 г.[157])

Причины прогрессирующего ослабления СССР кроются в экономической и политической системах; ни та ни другая не отличались эффективностью. Но свой весомый вклад внесла и внешняя политика. Внесла Чехословакией 1968 года, войной с Афганистаном, внесла многолетней конфронтацией с половиной мира, гонкой вооружений, агрессивно-мессианской направленностью.

Джон Кеннеди предупреждал: «Во внутренней политике мы рискуем только потерпеть поражение; внешняя политика способна свести нас в гроб». Кубинский кризис это показал.

Век, который был отмерен Советскому государству, семьдесят четыре года (1917–1991), оказался близок к среднему возрасту кремлевских долгожителей. Сталин тоже их одногодок. Судьба оказалась к ним милостива: ни один из них закономерного финала своего правления не увидел. Накопленные беды вышли на поверхность не сразу, так что причинные связи не всегда очевидны. Но то, что грань, на которую они поставили страну, не была перейдена при их жизни, не снимает с них в полном смысле слова исторической ответственности.

Прежде чем перейти к горбачевской внешней политике, хотел бы затронуть тему, стоило ли вообще что-то менять в Советском Союзе. Знаю, что подобные вопросы существуют. Хорошо помню, как уже в январе 1986 г. коллега по МИДу Олег Гриневский сказал мне: «Не надо было затевать перестройку в стране, не готовой к переменам (на это я отвечал: а каким чудесным образом сама по себе страна начнет готовиться к ним?) Вскрыв язвы, мы ухудшили ситуацию. С нашими малыми потребностями тление могло длиться долго. Теперь же рискуем, что нас накроют хаос и насилие. Отставали, да, но отставание не есть обязательно провал».

Другой мидовский товарищ, Юлий Квицинский, воскликнул как-то в сердцах: «Если бы не Горбачев, лет двадцать еще бы продержались». За кадром остается простой вопрос: кто бы «продержался»? Мы с ним, мидовские чиновники, наверное, да. А большинство населения?

Университетский сокурсник Борис Владимиров, работавший в одном из отделов ЦК, рассказывал мне в феврале 1982 г., что с мест приходят душераздирающие письма, даже не злые, а печальные: последние годы нет ни мяса, ни молока, ни яиц, а сейчас едим только картошку и капусту. Помогите хотя бы к празднику Октября. Самое страшное, добавлял Борис, что никуда эти вопли не идут.

В моем понимании перестройка была необходима в силу следующих групп факторов.

1. Бедственное положение страны. На этом стоит остановиться подробнее, ибо прошлое быстро забывается.

Экономические двигатели фактически остановились, а социальные и политические структуры, много лет тормозившие развитие, не были в состоянии перезапустить их.

В 2013 г. я попросил старого друга Абела Гезевича Аганбегяна, классика нашей экономической мысли, кратко обрисовать, как мы выглядели к весне 1985 г. Вот его анализ:

«Последние несколько лет из полутора десятилетий застоя практически не росли ни валовой продукт, ни капитальные вложения, ни промышленное производство. (Николай Иванович Рыжков, ставший с сентября 1985 г. Председателем Совета Министров, оценил устарелость основных фондов в 43 процента.) Жили за счет вывоза нефти и газа, продаваемых в тот период за бесценок также потому, что субсидировали соцстраны. По части научно-технического прогресса страна все дальше скатывалась назад, особенно по передовым отраслям, таким как электроника и компьютеры. В космосе, где были первыми, нас обошли американцы. Дефицит бюджета, как и другие негативные финансовые показатели – валютные резервы, внешний долг, платежный баланс – были известны очень немногим, а для публики просто скрывались. Сельское хозяйство, как вышло на уровень 1978 г., так на нем и застряло. К 1981 г. импорт зерна составил почти половину выращенного в стране, и тем не менее государство не могло накормить народ. Вырос дефицит в розничной торговле, усилились разные формы прямого распределения товаров через ведомственные столовые, закрытые распределители и т.п. (Заветным местом в МИДе был буфет 7-го этажа, цитируя Высоцкого, «для других закрытый». Его хозяйку обхаживали и замминистры, и члены коллегии. Еще насчет ведомственного распределения: по достижении определенного ранга чиновнику полагались пальто (с воротником), костюм и даже ботинки, всё из своих ателье.) В 1985-м в большинстве регионов было введено рационирование. Пошло на спад жилищное строительство. Средняя продолжительность жизни снизилась по сравнению с 1964 г. с 70 до 66 лет. Державу завели в тупик, и выхода из него видно не было».

Добавлю запись, которую я сделал, когда в декабре 1983 г. был привлечен к работе над речью Андропова на экономическом совещании: «В силу несопряженности планов, от 20 до 30 процентов производственных мощностей в некоторых отраслях не загружено, омертвлено на миллиард рублей оборудования, отечественного и импортного. 200 млрд рублей в сберкассах – из них, разумеется,3/4 в обращении, 60 млрд на руках. Вместе с тем план реализации товаров не выполняется ни в одной республике, на них просто-напросто нет спроса, количество денег в обращении все увеличивается. В стране образовались огромные капиталы, которые ищут оборота, есть подпольные миллионеры, они выходят за границу через внешнеторговые организации, открывают анонимные счета в иностранных банках, заключают тайные сделки, вывозят большие суммы в рублях за рубеж, которые меняются по бросовому курсу. Самое страшное, что проели будущее! На 90-е годы предвидится падение темпов производства до 1 процента, ибо не вкладывали в базовые отрасли, которые должны были обеспечить подъем: машиностроение, металлургию, железнодорожный транспорт, станкостроение.

Куда же ушли народные деньги? Основные статьи: оборона, сельское хозяйство, жилищное строительство, помощь вовне – Вьетнам, Монголия, Куба, да и социалистические страны стоят дорого! Реальные доходы падают в силу ползучей инфляции. Нажимаем на печатный станок».

Что касается соцстран, приведу свидетельство Олега Тимофеевича Богомолова, в те годы директора Института экономики мировой социалистической системы, у нас с ним сложился тесный контакт: «Участок этот для нас самый важный, а внимания ему мало. Друзья уходят вперед, мы играем роль косную, сдерживающую, отсталую; при том еще и субсидируем их, где в открытой, а больше в скрытой формах. Наш колоссальный научно-технический потенциал на внешнеэкономические нужды не работает, его удел – ВПК. Лозунг дня – соединять науку с промышленностью и внешней торговлей (как комбинаты в ГДР), но даже уже имеющиеся постановления не выполняются. Только 18 процентов взаимных поставок продукции машиностроения в СЭВе соответствуют требованиям мирового рынка. Соцстраны идут за технологией на Запад. Предприятие у нас не заинтересовано давать продукцию на экспорт, ему выручка не идет, а вкалывать, чтобы обеспечить качество, надо будь здоров как. Права предприятий, возросшие было при Косыгине, теперь опять урезаны».

2. Вероятность опасного политического развития. В советском обществе накануне перестройки было разлито глухое недовольство. Оно не было, как сейчас бы сказали, структурировано, но крепло ощущение, что «так дальше жить нельзя». Вот что писала хорошо знавшая нас американская журналистка Флора Льюис: «Главная опасность для Запада – внутри России. Не может народ терпеть вечно, тем более что после Леонида Ильича наверняка будет ужесточение; значит, раньше или позже, произойдет взрыв, на мирную эволюцию в сторону послабления надежд мало»[158]. Взрыв-то был, но не тот, о котором думали.

Опасность могла прийти и с другой стороны. Не случайно брежневские руководители в разные периоды были настроены на реабилитацию Сталина. Особенно этого требовало, по моим наблюдениям, среднее партзвено. Оно в наибольшей степени сталкивалось с маразматическими явлениями «застоя». Тогда у многих было предчувствие, что выход из «бардака» (это слово было у всех на устах) будет найден за счет прихода нового Сталина. Не Сталина-террориста, а Сталина-царя, железную руку, ибо иначе порядок не наведешь.

Не угадали, к счастью. Непредсказуемая Россия родила Горбачева с его «я дам вам свободу». А потом?

Приход перестройки предотвратил и социальный взрыв, и смягченный вариант сталинизма. Ее преждевременный уход сделал более вероятным появление таких ситуаций в будущем. Видал, Толя.

3. Роль личности. Капитальные сдвиги – и хорошие, и плохие – идут в России сверху. Давно прослежена их цикличность: краткие периоды свободы, демократии, либерализма, назовите, как хотите, сменяются длительным господством несвободы. Александр Второй сменил Николая Первого-«Палкина». После царя-освободителя – реакция, вплоть до Февральской революции 1917 г., когда Россия несколько месяцев была, по выражению Ленина, «самой яркой демократией Земли». Затем долгая сталинская диктатура, которую сменила короткая «хрущевская оттепель». Еще двадцать лет застойного авторитаризма средней тяжести и, наконец, Горбачев. После него, используя научный термин, «реставрация», постепенная, но систематическая.

За произвол и трагические ошибки самодержцев расплачивались голодом, холодом и, еще страшнее, кровью. На нашем историческом пути четко просматривается взаимозависимость: авторитарное правление равно войне. И тут попал!

Перестройка стала возможна после того как на вершине властной пирамиды оказался руководитель, ставивший интересы страны и ее народа выше жажды власти. И при этом убежденный сторонник нравственных начал в политике.

Созревшие и перезревшие перемены, можно сказать, ждали того, кто решился бы на них. Таких любителей обнаружилось не много. За весь послевоенный период, подходя с широким допуском, можно насчитать двоих: Хрущева и Косыгина. Наверно, можно добавить Андропова, но осуществить перемены он не успел.

Человеческое восприятие устроено таким образом, что, хорошо помня, что произошло, мы редко задумываемся, что могло бы произойти, если бы события приняли другой оборот. В нашем случае: если Горбачев решил бы отказаться от столь трудоемкого предприятия, как перестройка, и безбедно, подобно своим предшественникам, правил на кремлевском троне. На его век хватило бы. Горбачев выбрал для себя другую судьбу. И, кстати, как был среднего достатка, так и остался.

4. Конструкция «что было бы, если бы не…» в полной мере касается также четвертого фактора, внешнеполитического. Международное положение СССР весной 1985 г. было весьма уязвимым. Фактически одни против всех. Опасности носили не только локальный характер. С годами возрастала вероятность ядерного Апокалипсиса. Никто не хотел его, но никто не мог гарантировать, что он не случится. К 1982-му, году ухода Брежнева из жизни, у нас с США было установлено на носителях и лежало в хранилищах столько взрывчатки, что на каждого жителя Земли приходилось по 4 тонны тринитротолуола.

Чтобы хотя бы уменьшить масштаб угрозы, надо было договариваться с Соединенными Штатами о принципиально ином характере отношений с ними. Уже для одного этого была необходима перестройка. До Горбачева никто не взял на себя смелость пойти на перемирие с “классовым врагом”.

Словом, по всем параметрам за оружие, перефразируя Плеханова, надо было браться.

Предвижу вопрос: если перестройка была так необходима стране, почему она закончилась потерей власти ее лидером и развалом СССР?

Мой ответ: перестройку, равно как и Советский Союз, погубила борьба за власть, «ключевой вопрос всякой революции» и, соответственно, за ее родную сестру – собственность.

По крайней мере это один из важнейших факторов. То обстоятельство, что в течение десятилетий одна политическая сила, КПСС, обладала непререкаемой монополией управлять всем тем, что происходило в стране, превращало эту борьбу в схватку, сначала подковерную, затем открытую в верхних эшелонах власти.

Анатолий Федорович Добрынин, больше ругая, нежели хваля Горбачева, отмечает вместе с тем, что «корни распада Советского Союза надо искать в основном внутри страны, в нашей политической борьбе»[159].

К 1985 г. Советский Союз стараниями предыдущих руководителей, от Сталина до Черненко, был доведен до такого состояния, что для его спасения потребовались бы гигантские усилия всего правящего класса. (Наверное, самый большой вклад внес первый из упомянутых руководителей. Цитирую Е. Гайдара: «Предпосылки краха советской экономики были заложены еще в конце 1920 – начале 1930-х годов при выборе сталинской модели индустриализации». Сталинская тень нависала и над сельским хозяйством (коллективизация). Несмотря на все продовольственные программы, власть так и не смогла прокормить людей[160].) Но номенклатура была расколота на противостоящие друг другу отряды, не нашедшие общего языка для преодоления кризиса. Для большей части элиты отнюдь не сохранение СССР стало определяющей мотивацией и, уж конечно, не его демократическое реформирование. Борьба республик, особенно России против Центра, на которую ушло не менее четырех лет, подорвала не только политическое, но и экономическое единство страны, поставив ее на грань катастрофы прежде всего в связи с резкой нехваткой товаров. Противоборство шло и внутри власти с понятными последствиями для экономики страны. Победила в конечном итоге та часть правящего класса, которая объединилась вокруг Ельцина. Она, естественно, обвинила во всех грехах Горбачева. Схематично, но близко к верному.

Михаил Сергеевич проиграл, но начатая им перестройка за отпущенное ей короткое время не только коренным образом улучшила международное положение страны, но и осуществила внутри страны глубокие демократические преобразования. Значительная их часть была впоследствии выкорчевана. Так обычно и случалось в прошлом. Но, как и после предыдущих светлых периодов в российской истории, ряд завоеванных плацдармов остался, укоренился в нашей политической культуре. С них будет продолжен путь к России честных людей, о чем мечтал Достоевский. Историческая практика показывает, что это неизбежно. Весь вопрос, когда. Пока не видно.

Внешняя политика, которую Горбачев оставил Ельцину, разительно отличалась от предыдущей, ибо была задумана и осуществлена так, чтобы привести ее в соответствие с реальными нуждами страны.

Вот краткий перечень того, что сделала горбачевская команда:

1. Положила конец идеологической конфронтации между Востоком и Западом по принципу «кто кого закопает», убрав из общественного сознания и политики образ врага (на время, очень короткое время).

2. Прекратила сорокалетнюю холодную войну с США и их союзниками, тем самым на практике показав, что конфронтация с Западом не есть неизбежность. Но есть возможность!

3. Остановила наращивание вооружений, разорявшее страну, впервые в истории начала процесс реального сокращения ядерного и обычного оружия, что нашло выражение в следующем:

– договоре с США о физическом уничтожении двух классов ядерного оружия – ракет средней и меньшей дальности (РСМД);

– договоре с США о сокращении наступательных вооружений почти вдвое по боезарядам и на 20–30 процентов по носителям;

– сокращении на порядок тактического ядерного оружия СССР и США;

– масштабном сокращении обычных вооруженных сил и вооружений в Европе.

Как итог повысилась безопасность страны, ибо американские РСД представляли для СССР значительно большую угрозу, чем наши РСД для США, территории, которых не достигали. Сдерживающая же функция стратегических сил сохранилась в полной мере.

В разы уменьшила угрозу ядерного конфликта, хотя и не сняла окончательно, поскольку запасы ядерного оружия до сих пор неоправданно велики. И не только поэтому, главное, что в политике сейчас о ядерной войне говорят свободно.

4. Нашла в себе силы прекратить девятилетнюю войну в Афганистане, вывести оттуда войска, оставив после себя дружественное Советскому Союзу правительству (оно продержалось три года и было свергнуто после того, как уже Ельцин прекратил его поддержку).

5. Способствовала урегулированию целого ряда региональных конфликтов: в Анголе, Кампучии, Никарагуа, на Ближнем Востоке.

6. Перевела отношения с Китаем из враждебных в нормальные; первой осознала значимость смещения центров силы к Азиатско-Тихоокеанскому региону.

В речи Горбачева во Владивостоке (июль 1986 г.) дана развернутая программа действий в АТР. В ней содержалось предложение провести советско-китайскую границу по фарватеру Амура, что сняло основное разногласие в переговорах с Китаем. На коллегии после своей поездки по странам ЮВА и Китаю в апреле 1987 г. Шеварднадзе так охарактеризовал советско-китайские отношения: «Все еще довлеет тот факт, что Китай – социалистическая страна, что были прекрасные отношения. Возврат к ним нереален. Но иметь нормальные, не враждебные отношения, включая политический диалог с великой страной, – дело огромной важности. Надо удерживать инициативу, задавать тон, терпеливо вести работу в экономических и других делах. Не фетишизировать китайскую риторику, не поддаваться эмоциям»; и еще: «У друзей, прежде всего вьетнамцев, не должно быть и тени подозрения, что мы способны на сделку с китайцами за их спиной». Так что «прорубаем окно в Азию».

7. Восстановила дипломатические отношения с Израилем и наладила с ним сотрудничество.

8. Сумела воздействовать на процесс германского воссоединения таким образом, что он завершился историческим примирением с Германией. Примечательно и то, что не был повторен печальный опыт окончания Первой мировой войны, когда Версаль заложил семена нового конфликта. Наверное, тогда это выглядело так, но как все изменилось: СВО!

9. Не пыталась силой удержать восточноевропейские страны. В бывшем социалистическом лагере не произошло восстаний или выступлений, которые могли бы поставить нас перед нелегким выбором (единственное исключение – Румыния, но и там судьбу страны определил сам народ, без нашего вооруженного вмешательства).

10. В решающей степени способствовала превращению Европейского континента из полигона будущей войны в зону сотрудничества, тем самым повернула страну лицом к Европе не только как к рынку для газа и нефти и источнику передовых технологий, но и к Европе общих с нами ценностей. И тут ничего не осталось.

11. Нормализовала отношения с Югославией.

12. Подняла на щит не только во внутреннем, но и в международном плане права и свободы людей, чем особенно способствовала росту престижа Советского Союза. Долго на щите усидеть трудно.

13. Впервые за десятилетия открыла Советский Союз внешнему миру, а внешний мир – советским людям, покончила с изоляцией, в которой страна находилась в течение долгого времени.

14. Уменьшила, а во многих случаях сняла финансовое бремя, исчислявшееся миллиардами рублей, которые шли на поддержку национально-освободительных движений, в том числе тех, которые объявляли себя таковыми, на подкармливание верных или не очень друзей.

МИД был далек от этого реферата. Но помню, как поразили меня слова шефа КГБ В.М. Чебрикова, сказанные мне в неформальной обстановке: «Ты не представляешь себе, на какие суммы я подписывал бумаги». Опытный конспиратор Виктор Михайлович тут же осекся и разговор не продолжил.

15. Начала наводить порядок в военной области: армия и ВПК были лишены монопольного права на определение оборонной политики, перестали быть инструментом великодержавия.

Каждый из перечисленных пунктов в моем представлении отвечает национальным интересам России. И все это за неполные семь лет.

Михаила Сергеевича до сих пор ругают за то, что он сделал «абсолютно беспрецедентные уступки Западу, катастрофически ослабил позиции страны», не уточняя, что это за уступки и какие это позиции. Когда слышу такие абстрактные обвинения, обычно прошу привести мне хотя бы одну уступку, которая затрагивала бы подлинно жизненные (теперь говорят: экзистенциальные) интересы СССР.

Серьезные люди отвечают: при Горбачеве мы проиграли геополитическую схватку и не удержали позиции, завоеванные в Восточной Европе.

Сначала момент, касающийся формальной логики: «при» не означает «вследствие». В одночасье борьба, длящаяся десятилетиями, не проигрывается, так же как не рушатся империи.

Даже если считать произошедшее нашим поражением, то счет, предъявленный тому Советскому Союзу, который ассоциировался сначала с деспотией Сталина, а затем с брежневским «застоем» и вооруженным насаждением социализма, возрастал долгие годы. Фактически мы сами (вернее, наши руководители) выписали себе этот счет. В перестройку пришло время его оплатить, ибо в государствах Восточной Европы было мало тех, кто хотел, чтобы мы остались.

Разве что своя доморощенная номенклатура, которую назвали бы компрадорской и которая надеялась, что «в случае чего» мы ее защитим. Наш уход из Восточной Европы был вынужденным.

Игра на удержание восточноевропейских стран, включая ГДР, под контролем Советского Союза завела, как видно с дистанции лет, в ловушку. В ходе и по окончании Второй мировой войны Сталин сделал ставку на территориальные приобретения и их конверсию в социальный выигрыш: «Куда доходит советский солдат, там социализм, где остановился американский, там по-прежнему капитализм».

Молотов считал наибольшим своим достижением приращивание территории СССР, восстановление потерь, которые понесла Российская империя в ходе Первой мировой войны, а затем большевики в начальный период своего правления. Громыко, в свою очередь, как следует из его мемуаров, больше всего гордился тем, что закрепил послевоенные границы в Европе, как они сложились в результате политики Сталина–Молотова.

Возможно, такой расчет – помимо чисто идеологических соображений – оправдывался опытом предыдущих войн. Но в ракетно-ядерный век безопасность страны в гораздо меньшей степени стала зависеть от буферной зоны перед ее границами. Геостратегическая догма генералиссимуса долгие четыре десятилетия оставалась в силе. Мы строили оборонную политику, рассчитанную на ведение ядерной войны и на атакующие действия в Европе. Между тем реализация и того и другого сценария выглядела все более проблематичной. Sic!

Мы вкладывали в «завоеванные страны» немалые средства в виде безвозмездной помощи, поставок сырья по льготным ценам, расходов на обустройство и содержание советских войск, численность которых измерялась сотнями тысяч солдат. Но благодарных чехов или поляков было немного. Недовольство существующими порядками, которые рассматривались как производные от советского доминирования, стало всеобщим и не раз выходило на поверхность в драматических формах. (Экспансионистское прошлое откликается и в наши дни. Известно, что в Потсдаме Рузвельт отговаривал Сталина присоединять Львов (тогда главный город Восточной Польши с польско-еврейским населением) к Украине. Послушайся он президента США, Львов вряд ли стал бы центром западноукраинского национализма.)

«Антисоциалистические» выступления в Берлине (1953), Венгрии (1956), Чехословакии (1968) были подавлены силой. Не случайно, что раньше всех проявили себя восточные немцы, возмущенные такими мерами, как притеснение частников, коллективизация, форсированное развитие тяжелой промышленности. К этому добавлялись однопартийная система, ускоренное создание вооруженных сил, на что шла непропорционально большая часть бюджета. Кончилось это судами и расстрелами, а в 1961 г. – возведением Берлинской стены. Противоречий это не разрешило, рано или поздно они должны были взорваться. Ходил язвительный афоризм: даже немцы не в состоянии заставить работать советскую систему.

В Польше в 1980 г. благодаря генералу Ярузельскому удалось избежать вооруженного советского вмешательства, но положение ПОРП оставалось шатким. На первых же свободных выборах правящая партия была отстранена от власти.

Заметьте, что американцы сумели поставить дело так, что в своем «протекторате», Западной Европе, ни разу не прибегли к оружию. Там широко были распространены настроения, что американцы их защищают, и надо признать, что значительная часть населения, во всяком случае в странах НАТО, не хотело их ухода.

Требования перемен, длительное время загоняемые внутрь практически во всех странах – членах Варшавского договора, к приходу Горбачева во власть приближались к критической точке. Почувствовав запах крови, активизировали подстрекательскую деятельность США и некоторые их союзники.

Горбачевское Политбюро отнюдь не отказывалось от стремления сохранить социалистический лагерь. Если посмотреть с другого угла – сохранить империю. «Не уменьшайте поставки нефти и газа друзьям», – говорил Горбачев, и Политбюро продолжало принимать решения по донорской помощи государствам Варшавского договора. В апреле 1985 г. срок его действия был продлен еще на двадцать лет. (Через шесть лет он будет распущен.) Предпринимались энергичные усилия по вовлечению восточноевропейских стран в экономическую кооперацию с нами. Не все были неудачные: успешным оказалось совместное строительство магистрального газопровода Ямбург–Западная граница. К сожалению, неудач на экономическом фронте было больше. В итоге мы еще и задолжали нашим бывшим союзникам.

Главная же надежда была на то, что в восточноевропейских столицах появятся, подобно героям советской перестройки, свои Горбачевы. Освобожденные от опеки Кремля, они обеспечат рывок социализма с человеческим лицом. Но руководители почти во всех этих странах были проникнуты брежневским духом, а люди в массе своей уже не хотели ни гуманного социализма, ни социализма вообще. Тем более навязанной советской модели. Характерный польский анекдот: «Скажите, пожалуйста, у нас уже построен социализм или будет еще хуже?»

Вот когда пришлось расхлебывать последствия стратегии удержания, вылившуюся в попытку танками задавить стремление чехов и словаков к демократическим реформам.

К сожалению, лишь в ноябре 1989 г. пять государств, принимавших участие в подавлении Пражской весны (Советский Союз, Польша, Венгрия, ГДР и Болгария), выпустили коллективное заявление, в котором осудили вторжение. Помимо этого Советский Союз опубликовал свою собственную декларацию, в которой выражал сожаление по поводу «ошибочного» решения летом 1968 г.

По моим наблюдениям, мы до последнего не осознали всей тяжести положения в соцстранах. Вернувшись осенью 1987-го из Польши, Шеварднадзе заявил на коллегии: «Основные трудности преодолены, если и дальше будут так работать польские товарищи, то Польша станет надежным звеном».

Плохо мы знали обстановку еще и потому, что друзья – так именовались наши союзники по Варшавскому договору – предпочитали не досаждать Москве неприятными новостями. В том случае, естественно, когда само руководство было в курсе. Советские посольства, обычно возглавляемые не карьерными дипломатами, а партийными выдвиженцами, не часто давали объективную картину: темные краски были не в чести. Ортодоксия требовала видеть ситуацию такой, какой ей положено быть, а не той, что была на самом деле. Горбачев однажды буквально в отчаянии воскликнул: посол должен информировать, если что не так.

Понимание того факта, что удержать эти страны в своей орбите можно только силой, пришло тогда, когда новые власти в Восточной Европе недвусмысленно показали нам на дверь. Избранный президентом после «бархатной революции» Гавел заявил, что до конца 1990 г. советские войска, находившиеся там после подавления Пражской весны уже двадцать два года, должны покинуть Чехословакию.

Того же потребовали «реформисты» в Венгрии, открывая одновременно границы с Австрией для граждан ГДР и, как потом выяснилось, получая финансовые вливания от западных немцев. После 35-летнего пребывания во власти ушел Т. Живков.

Кто не требовал ухода наших войск, так это победившая в Польше «Солидарность». Новые польские руководители просили Кремль оставить войска до подтверждения объединенной Германией послевоенных границ, прекрасно устраивавших (благодаря СССР) Польшу. Коль долгое время воздерживался от публичного заявления о том, что у ФРГ нет никаких притязаний на бывшие немецкие земли к востоку от линии Одер–Нейсе.

Высшие военные начальники заявляли, что они не смогут поручиться за армию, если из ГДР, Чехословакии, Венгрии, Польши явятся неустроенные тысячи солдат и офицеров. Но почему об обустройстве дома (за рубежом-то все было в порядке) вспомнили в последний момент? Думали оставаться там вечно? На что шел наш огромный военный бюджет? На все новые ракеты и ядерные заряды, пренебрегая строительством казарм и квартир? Оказалось, что виноваты «крайние»: Горбачев и Шеварднадзе, которые, кстати сказать, предупреждали Генштаб о невозможной беде. Американцы, направляя свои войска за рубеж, что, не знают, куда их девать, когда они возвращаются?

Насчет наибольшей по численности группировки – войск в Германии: Горбачев договорился о выводе войск, растянутом на четыре года, плюс Коль выделил средства на обустройство солдат. Не хочется вспоминать о скандалах, связанных с вывозимым или оставляемым военным имуществом.

В условиях, когда начал разваливаться соцлагерь, требовалось большое мужество, чтобы сохранить верность провозглашенному принципу: народы имеют право сами определять свою судьбу. К счастью, мало кому из ответственных людей приходил в голову силовой вариант. Кроме Н. Чаушеску и Т. Живкова. Те предлагали защитить «социалистические завоевания» в Польше, когда там к власти шла «Солидарность». Во время волнений в Румынии даже американцы давали понять, что они не против вмешательства СССР. Команда Горбачева, включая министра обороны Язова и главу КГБ Крючкова, вслед за ним решительно высказалась против применения силы. В этом же духе было выдержано специальное решение Политбюро. Все оценки обстановки сходились на том, что попытка военного подавления привела бы к катастрофическим последствиям прежде всего для нашей страны. Это означало бы растущую к нам ненависть восточных европейцев, общее отчуждение от Запада, дальнейшее экономическое обескровливание. Остались бы одни со всеми нашими проблемами.

И еще. До Горбачева был уже прецедент отказа от защиты социализма силой. Понятно, что речь идет о Польше 1981 года. Похороны «доктрины Брежнева» состоялись еще при живом Леониде Ильиче.

Замечу в этой связи, что «важнейшим решением, принятым ельцинской Россией осенью 1991 г., было то, что она не может и не хочет силой сохранять контроль над постсоветским пространством». При живом СССР в окружении Ельцина прикидывали, как они с этим пространством поступят. При такой позиции неправомерна критика М. Горбачева за то, что он не удержал под контролем восточноевропейские страны. А единственным средством для этого была сила[161].

Как только до людей дошло, что в них не будут стрелять, они вышли на улицу. Восточноевропейцы рвались не только из имперских объятий, но и от социализма как общественного устройства. Геополитика объединилась с идеологией. В случае с ГДР, откуда толпами бежали ее граждане, был и еще и третий мощнейший стимул – немецкое единство. К вопросу об уступках: стремление восточноевропейцев уйти поддерживалось и разжигалось «западниками». Отсюда некое оптическое смещение – могло показаться, что мы, идя навстречу Восточной Европе, делаем уступки Западу. Любопытно, что в свое время британских премьеров упрекали в том, что они идут на уступки США, поскольку те поддерживали процесс деколонизации, который неотвратимо разрушал Британскую империю. В новых формах она, можно сказать, осталась и надолго.

Тяжелая миссия, не дай Бог каждому: видеть, что империя разваливается, понимать, что только насилие может остановить – на какое время? – ее распад, и осознавать, что применение силы невозможно. Да и в чисто экономическом плане мы не могли больше держать союзников на своей шее. (Кстати сказать, почти все эти страны уже в 1988 г. были на грани банкротства, «проев» и западные кредиты.) Напомню, что едва началась перестройка, обвалились цены на нефть, к чему приложили руку США и Саудовская Аравия, не забывавшая наше вторжение в Афганистан.

В том числе по причине Афганистана Саудовская Аравия начала активно вооружаться, ее импорт оружия был завязан на США, заинтересованных в низких ценах на нефть. Саудовцы пощли навстречу, получив, видимо, в свою очередь, уступки. В 1985–1986 гг. они увеличивают добычу нефти более чем в 3 раза. Это было к тому же их оружие в соперничестве за удержание рынков сбыта. С конца 1985 г. цены резко пошли вниз: с 32 долларов за баррель до 10 долларов весной 1986 г.

Правители, которые сменили коммунистов у власти в государствах – участниках СЭВ, потребовали его ликвидациии. Аналогичная «инициатива» была проявлена восточноевропейцами в отношении Варшавского договора.

Его роспуск, скажу попутно, похоронил ДОВСЕ, договор о сокращении вооруженных сил, который был основан на блоковой основе. В 1999 г. он был модернизирован, но никем из западных государств не ратифицирован. В итоге в 2007 г. Россия приостановила свое участие в нем. А вот другой венский документ – о мерах доверия – живет и здравствует. (Ой, нет, Толенька…)

Народные массы, шедшие впереди политиков, оказались на грани неуправляемости. Тем не менее невероятную по размерам и накалу страстей схватку удалось разрулить практически бескровно. Советскую армию спровоцировать не дали. Линию на то, чтобы неизбежный уход от нас стран бывшей народной демократии не был омрачен насильственными действиями, выдержали до конца. Остается фактом, что в те месяцы, когда одно событие буквально наслаивалось на другое, когда высока была вероятность совершить ошибку, лидеры перестройки непоправимых просчетов не допустили.

Известно резко отрицательное отношение Ельцина и его окружения к перестройке и к Горбачеву. Тем весомее звучит вывод, сделанный Егором Гайдаром, на мой взгляд, самым квалифицированным руководителем первых лет ельцинской поры и довольно быстро отторгнутым: «Если бы советское руководство в это время возглавлял последовательный недруг Запада, но при этом не готовый совершить политическое самоубийство, связанное с реализацией серьезной антикризисной программы, в создавшихся условиях он вынужден был бы проводить по отношению к Западу линию, подобную той, которая была избрана М. Горбачевым»[162].

Не хотелось бы опускаться до уровня тех, кто сводит объяснение сложнейших событий к «предательству» Горбачева. Напомню лишь, как клеймили в недавней истории врагов народа и как дорого обошлось это нашим людям, в том числе и тем, кто яростно изобличал лжедиверсантов и предателей. Прием-то весьма удобный во все времена: оправдать собственные недоработки и просчеты, разводя руками – что, мол, могли мы сделать, нас предали. Сразу растет число «пятых колонн», зарубежных агентов и прочего.

Предъявляются Горбачеву и такие упреки, за которыми стоит горечь по поводу того, что, как ни крути, состязание двух общественных систем мы проиграли. Но виновников идеологического, оно же геополитическое, поражения следовало бы поискать начиная не с 1985 г. Куда хронологически надо бы отступить, чтобы иметь возможность сказать: до сих пор все было в порядке?

Для меня очевидно, что проблемы, с которыми столкнулась перестройка, спрессовались за десятилетия. Исторический спор между капитализмом и социализмом был проигран до Горбачева.

Как-то в откровенном разговоре один из высоких советских руководителей сказал мне: главную ошибку совершили в октябре 1917-го. Социализм, мол, – это прекрасная мечта о справедливости, которая в реальной жизни не работает. Не хотелось бы отказываться от этой мечты, тем более, что с марксистской и даже ленинской точек зрения большая натяжка назвать социализмом то, что мы построили, а потом сломали. Для меня возможный оптимум – теория и практика социал-демократии. Много появилось ее отпрысков и форм.

Так все же, то, что свершила перестройка во внешней политике, благо или сдача позиций? Ответ на вопрос зависит от того, какое будущее вы видите для своей страны.

Сразу оговорюсь! И далеко не все они зависят от нас. Наши следующие выводы, думаю, верны для оценки политики перестройки. Но безнадежно изменились с дальнейшим развитием международной обстановки.

Если не возобновлять холодную войну с Западом, не вступать в тотальное противоборство с США, разрешать неизбежные противоречия политическим путем, то Горбачев с Шеварднадзе все сделали правильно.

На мирное развитие работают выход из конфронтации с США и их союзниками вышли-то не навсегда, равно как и нормализация отношений с Китаем.

На мирное развитие работает примирение с Германией, нашим самым важным партнером среди западных стран. Работало!

На мирное развитие работает эволюция отношений в Восточной Европе. Наш уход, еще раз скажу: не против воли народов этих стран, а, наоборот, по их отчетливо выраженному желанию – не выглядит потерей. Скорее избавлением от бремени, поскольку мы в своей «империи» ухитрились не зарабатывать, а терять. Пожалуй, в отношениях с ними преобладает тяга к деловому сотрудничеству, хотя в последнее время немало и антипатии. Было и сотрудничество, и нынешняя полностью изменившаяся картина.

В целом, если оценивать итоги прекращения холодной войны под углом зрения мирной перспективы, то для России они позитивны.

Другой вопрос, и уже не к Горбачеву: кем и как были использованы (или не использованы) возможности «мирного сосуществования», на этот раз подлинного, России и Запада, открывшиеся в начале 1990-х. Кое-что мы видели на предыдущих страницах, но упущенные возможности – это тема для отдельного разбора, так же, как и разговор о нынешнем кризисе.

Существовало, наверно, в подходах Горбачева, человека культуры, интеллигента, и нечто идеалистическое, в трактовке критиков – наивное. В декабре 1986-го, прочитав беседы Горбачева с Р. Ганди, записал в дневнике: «Два идеалиста считают, что пришло время утвердить высшие человеческие ценности. Но договорились Горбачев и Ганди и о вполне конкретных делах. Индия взяла курс на сотрудничество с СССР – экономическое, научно-техническое и военное». Но это был идеализм высокой пробы. Он знаменовал разрыв с классовой идеологией, построенной на расколе и враждебности. Перенос ее на международные отношения означал борьбу двух общественных систем до полного устранения соперника. Заменой ей стали приоритет общечеловеческих ценностей, социальная справедливость, становление демократического мирового порядка. Отмечу, что в июне 2015 г.президент В. Путин и папа Франциск в ходе своей беседы в Ватикане говорили об общечеловеческих ценностях. Нет, в реальной жизни не стали, и не могут стать на какое-то время.

Идеализм Горбачева отнюдь не мешал его вполне прагматичной внешней политике. Скорее помогал, ибо заставлял задуматься о будущем, поощрял «прорывные замыслы». Сегодня мало кто вспомнит выдвинутую Советским Союзом в 1985 г. программу полной ликвидации ядерного оружия к 2000 г. Она была, как мы видели, инструментом для некоторых неблаговидных целей, но воодушевила многих идеалистов, включая президента США Рейгана, а в последние годы и Барака Обаму. Ядерное оружие на Земле, конечно, осталось. Но его на какое-то время значительно поубавилось, в том числе благодаря претворению в жизнь тех частей программы, которые касались ракет средней дальности СССР и США (они были полностью ликвидированы) и межконтинентальных ракет двух держав (они были сокращены). Затем вновь и вновь выросло, развилось, усовершентствовалось.

Горбачевское новое мышление возникло не на пустом месте. Оно взросло на постоянном стремлении развитой части общества работать на страну, поставить ей на службу государственную политику. Новое мышление продолжило в более продвинутых формах «оттепель» в международных отношениях при Хрущеве и разрядку напряженности раннего Брежнева. Подобно тому, как не горят рукописи, не пропадают идеи. Будем надеяться на возраст. Когда?

И все же для меня главная заслуга президента Горбачева лежит не в плоскости внешней политики. Она в том редком и по большому счету неиспользованном шансе, который перестройка дала России. То была великая и мужественная попытка вытащить Россию из авторитарной матрицы, восходящей еще к монгольскому игу. Преобразовать страну, не мордуя людей, всегдашних винтиков, наподобие Петра Первого или Сталина, а давая им право и возможность распоряжаться собой. То была уникальная попытка, ибо ни до, ни после никто не предложил стране достойного выхода из наезженной столетиями колеи.

Сегодня мы вновь в нее попали. Куда она заведет? Оптимистических горизонтов пока не видно. Остается ждать перестройки-2 внутри страны и «нового мышления»-2 в отношениях с миром. Люди религиозные сказали бы: ждать нового мессию.

Горбачев и его товарищи отдавали себе отчет, что они подобно парижским коммунарам будут «штурмовать небо». Стратегии перестройки противостоял достаточно мощный тоталитарный режим. Так, административно-управленческий аппарат за годы «застоя» (1971–1984) увеличился на 4,6 миллиона человек, составив 17,7 миллиона на сентябрь 1985 г. Та его часть, которая не приняла перестройку, была сплоченным, опытным, беспринципным воинством, знавшим, за что оно борется.

Надо признать, что перестроечное руководство выбрало щадящие меры в борьбе с бюрократией и ее передовым отрядом – номенклатурой. Считалось, что подрубание корней лучше, чем «огонь по штабам», науськивание «хунвейбинов». Но ведь и аппарат не дурак, он изощренно сопротивлялся тому, чтобы ему перекрывали кислород. В итоге коллективное правление страной чиновниками так и не кончилось. Судьбы перестройки и самого Горбачева решила номенклатура во главе с российским президентом. Борьбу за власть выиграли они.

Прямую аппеляцию к обществу лидеры перестройки рассматривали в качестве своего сильного козыря. Но вряд ли они подозревали, насколько ментальность населения искривлена историческими тяготами, низким уровнем жизни, целеустремленной пропагандой, ложью.

Ясно, что речь идет о части населения, не берусь судить, насколько значительной. Подчеркну, что процесс создания homо sovetiсus не был однолинейный. Да, от реальной политики людей отторгали. Но «моральный кодекс строителя коммунизма» не был далек от норм поведения, в том числе христианских, высокого порядка. Скажем, любовь к Отечеству прививалась довольно успешно. Вырастало сообщество, во многом непохожее на западных, а еще больше на восточных соседей. «Дикий капитализм» серьезно все снивелировал. «Раньше думай о Родине, а потом о себе» преобразовалось в «думал раньше о Родине, а теперь о себе».

Люди не виновны в том, что над ними ставились болезненные социальные эксперименты. Но слова Горбачева, что «народ горой за перестройку», были, как ни горько признать, преувеличением.

Познать свою страну до конца так и не удалось. На некоторые же вещи просто не решились открыть людям глаза. Одиннадцатого ноября 1987 г. записал в дневнике: «Душевный разговор с Шева (так я называл про себя министра). Он говорит: два предстоящих года очень трудных. Если сказать открыто, в каком положении страна, люди ахнут». Для того чтобы раскачать ее, в большой своей части привыкшей к прежней небогатой, но бесхлопотной жизни, опасностей «застоя» не видящей, к рыночным реформам настороженной, требовалось гораздо больше времени, чем было отпущено Горбачеву и его соратникам политическими противниками. В каком-то смысле повторилась трагедия Андропова: ему говорили, что у него в запасе десять лет, оказалось – год. Горбачев в марте 1987 г. считал, что «добьемся первых результатов через три-четыре года, если выдержим».

К сожалению, демагоги и популисты сумели извлечь больше выгод, чем те, кто вызвал гласность к жизни. Сработала классическая схема – одни идут за народ, народ идет за другими. За теми, кому по большому счету важны только власть и деньги в различных комбинациях.

Не Горбачев разрушил СССР, как безграмотно говорят и сегодня штатные пропагандисты. Если уж переходить на личности, то это рвавшийся к власти любой ценой Ельцин. Второй по величине вклад внес, как мы видели, Кравчук, бывший секретарь по идеологии Компартии Украины. Джек Мэтлок, близко следивший в качестве посла США в Москве за событиями этих лет, без обиняков заявил на одном из круглых столов, где я участвовал: «В распаде СССР надо винить Ельцина, а не Горбачева. Может быть, люди когда-то это поймут».

Что касается Кравчука, то о его метаморфозе саркастически отзывался в разговоре со мной 22 июля 1991 г. в Риме мэр Петербурга А.А. Собчак: «Дело в том, что воспитали за прошедшие годы совершенно беспринципных людей, которым к тому же сейчас некуда деться, если останутся без политического признания». Древние ставили вопрос: cui bono, кому идет на пользу, кто выигрывает. Именно номенклатура политическая и экономическая получила наибольшую выгоду от Беловежской Пущи.

Осознание произошедшего постепенно приходит к людям. По опросам конца 2012 г., только 18 процентов возлагают вину за развал Союза на Горбачева; 20 лет назад таких было 45 процентов. И это в условиях, когда перестройку оболгали последующие деятели, что стало ориентиром для пропагандистской машины. Характерно, что те, кто одобряет перестройку, – это в основном люди с высоким уровнем образования.

Очень хочется надеяться, что на дистанции лет справедливое отношение к Горбачеву возобладает. Ради будущего страны он пытался, говоря словами А. Яковлева, «переломить хребет тоталитарному строю, убрать уголовщину власти, которую насадил Сталин». При перестройке деяния генералиссимуса были впервые названы тем словом, которое они заслуживали: преступления. Это прозвучало в докладе о 70-летии Октября. А ведь парой месяцев ранее Егора Яковлева, одного из наиболее громких глашатаев перестройки, правые трясли за слово «преступление» применительно к Сталину.

Согласен с российским политологом Дмитрием Фурманом: «Горбачев был единственный в русской истории политик, который, имея в своих руках полную власть, сознательно, во имя идейных и моральных ценностей, шел на ее ограничение и на риск ее потерять»[163]. Согласен я и с американцем Коэном, считающим, что «единственная вина, которую можно приписать Горбачеву, в том, что он создал Ельцина». Это, кстати, признал и сам Михаил Сергеевич.

Он, насколько могу судить, не очень хорошо знал Ельцина. Рекомендовал его Лигачев, который потом каялся в этом. Взлет Б.Н. был стремительный: апрель 1985 г. – зав. отделом строительства ЦК, в июле того же года – секретарь ЦК, а в декабре, сменив Гришина, «получил» Москву. С февраля следующего года Ельцин – кандидат в члены Политбюро.

Еще раз дадим слово политологу Сергею Плохию: «Горбачев вытащил свою страну из тоталитарного прошлого, открыл ее миру, ввел демократические порядки и начал экономическую реформу, изменив свое Отечество и окружающий мир до такой степени, что места ему там не осталось»[164].

Для России всегда была характерна полная смычка политической и экономической верхушки страны со всемогущим чиновничьим аппаратом. Но были и попытки обуздать его: Сталин – расстрелами, репрессиями, Хрущев и Горбачев – реформами. Вот в этом отношении от горбачевских нововведений точно произошел откат (слово, прочно вошедшее в наш сегодняшний лексикон; по частоте употребления с ним поспорит разве что другое слово – коррупция).

Закончу этот раздел словами писателя Венедикта Ерофеева, пытавшегося из 1989 г. предсказать наше будущее: «Россия ничему не радуется, да и печали, в сущности, нет ни в ком. Она скорее в ожидании какой-то, пока еще неотчетливо какой, но грандиозной скверны, скорее всего, возвращения к прежним паскудствам»[165].

Словом, отогрелись душой при Горбачеве, теперь опять…

Сложности, с которыми столкнулась российская внешняя политика в первой половине 1990-х, в какой-то степени были обусловлены субъективным подходом президента Ельцина и его министра иностранных дел. Главное, однако, состоит в том, что не стало мощного генератора воздействия на международные дела, каким был Советский Союз. Его упразднили, и теперь вряд ли кто-нибудь определит, сколько он смог бы прожить как геополитическая реальность, если бы не Беловежье.

Разрушив СССР, получили слабую Россию. Предстояло пройти большой путь, прежде чем с ней стали бы считаться так, как считались с Союзом. Тем более, что российская правящая верхушка полагалась для удержания власти на поддержку извне. Ее шаткое положение внутри страны тоже было одним из следствий дисквалификации Советского Союза. Значительные сектора внутриполитического ландшафта (даже если Верховный Совет одобрил результаты Пущи подавляющим большинством голосов) не были убеждены в правильности содеянного.

Последовавшее после декабря 1991 г. хаотическое ведение внешней политики на ряде направлений довершило картину, привело к тому, что Россия на какое-то время исключила себя из числа основных международных игроков.

Тем не менее справедливо признать, что Ельцин и Козырев вписали в свой актив ряд достижений по такому важному направлению, как ограничение вооружений. Они подключили Россию к полезным международным организациям.

Политика России в ближнем зарубежье была довольно невнятной. Наряду с этим она неплохо сработала в том, что касается конфликтов на постсоветском пространстве, прекратив кровопролитную гражданскую войну в Таджикистане, добившись частичных успехов в урегулировании грузино-абхазского конфликта, сбив пламя с карабахского и приднестровского.

Безусловный позитив, что не было предпринято каких-либо авантюр за пределами границ бывшего СССР.

Ельцинскую внешнюю политику принято считать несамостоятельной. Это не верно. Центральное направление – сблизиться с наиболее развитыми и близкими нам по цивилизации государствами – выбиралось сознательно. Оно помогло если не избежать, то серьезно ослабить опасность скатывания к прежней имперской политике, к националистическим устремлениям. Думаю, что во многих конкретных делах такая линия отвечала интересам страны. Большой плюс внешней политики в том, что она, несомненно, способствовала преодолению затяжного кризиса в экономике. (Рост цен на нефть сделал, правда, больше.)

Политика Путина, пришедшего на смену Ельцину, в начале «нулевых» многими квалифицировалась как прозападная, а правыми за это критиковалась. Помнится, написал я тогда статью «Почему России нужна прозападная политика?» Потому что в нынешних условиях она – важная часть прорусской политики. По моим наблюдениям, она продолжалась до 2004 г., «оранжевой революции» на Украине.

Другое дело, что встретили нас не очень благожелательно. Это была крупнейшая ошибка Запада. Точнее, США, упивавшихся своим могуществом. Нам бы отнестись к этому хладнокровно, тем более, что материальные наши интересы не пострадали, скорее, даже выиграли из-за роста цен на нефть, что в свою очередь было следствием войны в Ираке.

По моему убеждению, не глубинные противоречия разделяют нас с США. Нашим, как любят сейчас говорить, экзистенциальным интересам американцы угрожать не могут: нападение, ядерное или высокотехнологичное, означало бы самоубийство. Наш потенциал сдерживания, возможно, менее софистицированный, но мощный, работает, и, по заверению российского руководства, останется эффективным на обозримое будущее. Да и с какой стати американцам нападать на нас? Что-то верно, что-то нет. США впрямую на нас так и не напали. Но действительность оказалась многофактурнее. В настоящее время иначе как 100 процентов враждебной к нам, американскую политику не назовешь.

Нас раздражает, так сказать, идеология: почему они считают себя «царь-горы», везде пытаются командовать, наглы. Чувства понятные, но внешняя политика строится не на чувствах, тем более не на раздражении. Вступать в клинч с более сильным соперникам стоит лишь тогда, когда задеты твои коренные интересы. Повторяю, такие случаи редки. Нет смысла испытывать судьбу ради удовлетворения амбиции. Права народная мудрость: «С сильным не борись, с богатым не судись». Все это, так сказать, для мирной жизни. А она кончилась.

Недальновидна, на мой взгляд, политика раздувать антиамериканизм по внутриполитическим соображениям. Когда потребуется конструктивизм в отношениях с США, а он России нужен, образ врага будет мешать.

Сдержанная реакция Запада в отношении заходов России объяснялась не только эгоизмом. То, что происходило тогда в нашей стране – война в Чечне, криминальная приватизация, социальные беды и нищета, «рваная» политическая жизнь, ситуация в области свобод и прав человека – не могло не влиять на настроения общественности и правительств. Вот это во многом верно.

Начатый еще при Ельцине откат от демократических норм привел шаг за шагом привел к трансформации.

Без того, чтобы мы перестали ходить по замкнутому кругу, не приходится рассчитывать ни на стабильное внутреннее развитие, ни на устойчивое сотрудничество на международной арене.

Почему мы, мало в чем уступая в природных и человеческих ресурсах странам общей с нами цивилизации, хронически отстаем от них? А отстающих, как говорил когда-то наш преступный вождь, бьют. В этом с ним можно согласиться.

Почему, провозглашая себя великой державой, мы где-то в середине списка государств по доходу на душу населения (в 2015 г. – 76-е местоныне еще ниже), зато далеко впереди по уровню коррупции? Почему по такому синтезирующему показателю, как продолжительность жизни, Россия вообще в конце списка? Мы живем на 10–12 лет меньше, чем жители США или Западной Европы.

Ответ лежит на поверхности. Мне, выпускнику экономического факультета МГУ, приятно вспомнить, что еще Адам Смит (его читал, помнится, Евгений Онегин) обнаружил, что экономический рост определяется качеством и состоянием национальных институтов, т.е. тем, как организовано и структурировано общество.

Петербургский историк А.Ю. Дворниченко, наш современник, автор капитальной монографии «Российская история с древнейших времен до падения самодержавия» приходит к однозначному выводу: «…государственный строй виноват в отсталости страны»[166].

В течение столетий Россия прошла разные степени авторитаризма. Одно из порочных его свойств: ключевые и даже судьбоносные решения принимаются узкой группой лиц, если не одним человеком. Периоды более рационального управления крайне коротки. Понятно, что при таких условиях вероятность ошибки возрастает. Мы констатировали это на страницах книги, как и то , что дефект этот далеко не единственный. Можно вспомнить следующее:

– административная ветвь власти обычно подминает под себя и законодательную, и судебную;

– отсутствует честная политическая и выборная борьба;.

– бюрократия, включая аппарат подавления, разрастается вне разумных пределов;

– отсутствует гласность, власть удерживает почти стопроцентную монополию на информирование людей и соответственно на вдалбливание своей «правды»;

– несменяемость власти.

Когда к политической «специфике» добавляется экономическая (отсутствие конкуренции, огосударствливание народного хозяйства, его рентный характер, различные формы паразитирования), развитие страны деформируется и замедляется. Нас спасает, что всё же есть еще возможность для продуктивных, рыночных отношений.

Беда реформаторов в том, что большинство населения не связывает несчастья – от технологической отсталости и повального стяжательства до растущей бедности и морального оскудения – с политикой.

Немногих в нашей стране волнует, что люди лишены возможности выразить власти свое к ней отношение, а если и выражают, то мало что меняется. Репрессивные органы не дремлют.

Население не в состоянии всерьез скорректировать социальные действия власти, а политические – ни в малейшей степени, не могут сменить ее на выборах ни в Центре, ни на местах при номинально присутствующих демократических атрибутах.

Казалось бы, опыт Советского Союза должен был выработать иммунитет от таких явлений, как бесконтрольность правящей верхушки и ее несменяемость. В прошлом веке у нас было зафиксировано самое длительное пребывание у власти узкой группы лиц. Известно, чем это кончилось. Нынешняя власть уверенно идет на новый рекорд.

Вместо эпилога

Представим себе на минуту, что Россия проводит внешнюю политику, близкую, по мысли автора, к оптимальной. В таком случае ее основные компоненты выглядели бы в самом кратком виде следующим образом.

Россия неукоснительно следует парадигме, заданной князем А. Горчаковым (он вряд ли знал этот термин) в его докладе императору Александру Второму от 3 ноября 1865 г.: «При современном положении нашего государства (выделено мной: вот печка, от которой всегда надо танцевать дипломатии. – А.) главное внимание России должно быть упорно направлено на осуществление дела нашего внутреннего развития, и вся наша внешняя политика должна быть подчинена этой основной задаче». Обычно цитату заканчивают на этом месте. Но Горчаков выделяет еще одно: «Все усилия нашей политики направлены на то, чтобы Россия могла избежать внешних действий». Тех, что помешали бы главной задаче – прогрессу России.

Внешняя политика призвана на всех азимутах «грести под себя» капиталы и ноу-хау, стремясь облегчить переход России от сырьевой экономики к диверсифицированной и высокотехнологичной, к ее модернизации, в том числе в сфере политического устройства, что только и даст устойчивое развитие и рост жизненного уровня населения.

Россия продолжает курс на интеграцию в основные международные организации, как на Западе, так и на Востоке, участвует в форумах, позволяющих ей защищать свои интересы.

Планируя свои внешнеполитические акции, Россия оценивает их прежде всего с той точки зрения, принесут ли они реальную пользу стране. Создавая вокруг себя таможенные, экономические и другие объединения, Россия тщательно просчитывает баланс материальных интересов; если она не зарабатывает, а только несет расходы, такие союзы не для нее. Не геополитический фетиш, а здравый смысл – вот ее девиз.

Россия отказывается от затратных мероприятий, носящих больше имиджевый характер. Привлекательность образа страны создается не саморекламой.

Россия трезво оценивает угрозы своей безопасности. Наиболее серьезные находятся не вне страны, а внутри, в том числе потому, что защитные механизмы изъедены коррупцией.

Внешняя безопасность обеспечивается преимущественно политическими средствами, включая активные усилия по совместному с наиболее развитыми государствами противодействию новым угрозам, от исламского экстремизма до глобальных проблем.

Военная составляющая строится по принципу разумной достаточности, предполагающему, что страна может нанести любому агрессору неприемлемый для него урон.

Россия – за радикальное сокращение ядерных вооружений в увязке с высокоточным обычным оружием, достигаемое путем переговоров с США и подключения к договоренностям других ядерных государств.

На международном поприще Россия выступает твердым сторонником мирного развития, урегулирования конфликтов, демократизации отношений между участниками мирового сообщества.

На это нацелена ее дипломатическая служба. Ее представители в Центре и за границей выполняют свою миссию как истинные патриоты и с чувством собственного достоинства. Ерничанье, пикировка с соперником – не их стиль. Их призвание – поиск договоренностей. Один из главных критериев работы российских заграничных представительств – оказание поддержки отечественному бизнесу и привлечение иностранных инвестиций.

Россия избегает быть вовлеченной в те ситуации, где не затронуты ее жизненные интересы. Это особенно касается использования за рубежом российских ВС. В случае необходимости она сумеет постоять за себя, но конфронтация – не выбор России.

Таково методологическое лекало для применения к конкретным проблемам. Иное название этого лекала – фантазии Фарятьева. Может, когда-нибудь придет их время.

* * *

Апрель 2024-го, мне 89 лет, с облегчением ставлю последнюю точку. С годами понял мудрость слов поэта Жуковского: «Не говори с тоской: их нет, но с благодарностию: были». Думаю, это относится не только к людям, но и вообще к прожитому.

Посол, как он есть

Алексей Николаевич Косыгин с президентом концерна ЭНИ (Италия) Энрико Маттеи.

Отсюда пошла сделка «трубы–нефть». Июль 1962 г.

С первым наставником, послом Семеном Павловичем Козыревым

Они сражались за Родину! Стоит – А.Г. Ковалев, сидят слева направо – А.И. Блатов, Л.М. Замятин, А.М. Александров-Агентов, В.В. Загладин, Л.И. Брежнев

Встреча А.А. Громыко с министром иностранных дел Италии Аминторе Фанфани: начинается период моей работы в непосредственном контакте с Андреем Андреевичем

Вот кто двигал сотрудничество с нашей страной: премьер-министр Италии Джулио Андреотти (в центре) и министр иностранных дел Джанни Де Микелис

Вручение верительных грамот президенту Италии Франческо Коссига

С папой римским Иоанном Павлом II. Маленький Ватикан всегда вел большую политику

Премьер-министр Пакистана Беназир Бхутто с одним из двух советских военнопленных-афганцев в момент передачи их России. Исламабад, 1993 г.

С Сергеем Крыловым на пробежке в Луанде. Фотографию нам передали американцы, «пошутив»: вы всегда под нашим неусыпным взглядом

В годы Ельцина–Козырева – «фрондеры». Слева – С.В. Лавров, Б.М. Хакимов

Завершается встреча СБСЕ в Мадриде. Ее спас Ю.В. Андропов

Как написала английская печать, в российском посольстве встретились два «супер-шпиона» – Е.М. Примаков и Джон Ле Карре. Март 1997 г.

Рабочий ланч в Белом доме. 23 марта 1988 г.

Вечер Жванецкого в российском посольстве в Лондоне, организованный вместе с украинским послом Сергеем Васильевичем Комиссаренко

Поднимаю российский триколор, сшитый в посольстве накануне внезапного для нас визита Б.Н. Ельцина в Италию. Декабрь 1991 г.

Были когда-то и мы рысаками! У резиденции посла России, Лондон.

С сэром Исайей Берлином – известным философом

Принцесса Диана пришла в российское посольство

Происходящее вызывает и невеселые мысли

С Генри Киссинджером в Вашингтоне. 2008 г.

Единственная фотография со Степаном Васильевичем Червоненко, выдающимся партийным деятелем и дипломатом

С премьером Виктором Степановичем Черномырдиным. Проработал министром в его правительстве в 1997–1998 гг.

В Рим приехал ушедший в отставку Эдуард Шеварднадзе. Март 1991 г.

Егора Гайдара я знал с юных лет. Лондон, 1995 г.

С Григорием Явлинским. Генконсульство России в Милане. Февраль 1992 г.

Вот кому посвящена книга

Примечания

1

Как снимали Хрущева: Стенограммы пленумов ЦК КПСС и другие документы. Архив Александра Н. Яковлева. https://alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-document/1002078

2

Брейтвейт Р. За Москвой-рекой. Перевернувшийся мир. М.: Моск. школа полит. иссл., 2004. С. 70. Судя по его книге, Брейтвейт не любит МИД и его не упоминает.

3

Добрынин А. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986 гг.). М.: Автор, 1996. С. 333.

4

В Политбюро ЦК КПСС… / Черняев А.С. и др. (сост.). М.: Альпина Бизнес Букс, 2006. С. 101.

5

См.: Арбатов Г. Послесловие к книге: Киссинджер Г. Дипломатия. М.: НИЦ «Ладомир», 1997. С. 838.

6

История внешней политики СССР (1945–1985). М.: Наука, 1976. С. 486.

7

Пихоя Р.Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М.: РАГС, 1998. С. 323.

8

Там же. С. 327.

9

Арбатов Г. Указ. соч. С. 828.

10

Добрынин А. Указ. соч. С. 453 (Анатолий Федорович осуждает интервенцию); Корниенко Г.М. Холодная война. Свидетельство ее участника. М.: Международные отношения, 2001. С. 193–194; Гриневский О. Тайны советской дипломатии. М.: Вагриус, 2000. С. 305.

11

Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки: документальные свидетельства. М.: Весь Мир, 2010. С. 598.

12

См., например: Nobel Symposium. The Intervention in Afganistan and the Fall of Detente/ Lysebu/September/17–20.1995 (http://nsarchive.gwu.edu/caeterbreznev/docks).

13

Норд. 2004. С. 209.

14

Советский Лоуренс в Афганистане // Независимое военное обозрение. 7 апреля 2000 г.

15

Корниенко Г.М. Указ. соч. С. 193, 208.

16

Там же. С. 196.

17

Назаркин Ю.К. О дипломатических буднях и другие истории. М.: МГИМО-Университет, 2011. С. 238.

18

В Политбюро ЦК КПСС… С. 171.

19

Цит. по: Ляховский А. Указ. соч. С. 320.

20

Чазов Е.И. Здоровье и власть. М.: ГЭОТАР-Медиа, 2009. С. 222. Евгений Иванович был начальником Четвертого Главного управления Минздрава СССР, которое обслуживало высшую номенклатуру, включая членов Политбюро.

21

Александров-Агентов А.М. От Коллонтай до Горбачева. М.: Международные отношения, 1994. С. 247.

22

Ляховский А. Указ. соч. С. 382.

23

Цит. по: Glejeses P. Visions of Freedom. The University of North Carolina Press. P. 169.

24

Назаркин Ю.К. Указ. соч. С. 186 и 246.

25

В Политбюро ЦК КПСС… С. 86.

26

Shultz George P. Turmoil and Triumph. New York, 1993. P. 1083.

27

Добрынин А. Указ. соч. С. 447.

28

Корниенко Г.М. Указ. соч. С. 241–242.

29

См.: Александров-Агентов А.М. Указ. соч. С. 194–195.

30

Shultz George P. Op. cit. Р. 404.

31

Ibid. Р. 871.

32

У Буша было на этот счет выражение сомнительного свойства: «You die, I fly» («Вы умираете, я летаю»).

33

Добрынин А.Ф. Указ. соч. С. 390 и 438–439.

34

В Политбюро ЦК КПСС… С. 182.

35

Здесь надо отметить, что военно-стратегическая доктрина США допускала вероятность ядерной войны. «Вводные», подобные нашим, делались и на другой стороне. Американский политолог Мелвин Леффлер приводит случай, когда Рейган пришел в ужас, узнав, что в Пентагоне есть люди, которые считают, что в ядерной войне можно одержать победу. «Это безумцы», – воскликнул президент. (Leffler M. For the Soul of Mankind. New York: Hill and Wang, 2007. Р. 359.)

36

В Политбюро ЦК КПСС… С. 377.

37

Там же. С. 249.

38

Добрынин А.Ф. Указ. соч. С. 589.

39

The Last Decade of the Cold War / Olav Njolstad (ed.). L. and NY, Franc Cass., 2004. Р. 39.

40

Но столь отвергнутая Брежневым со товарищи конвергенция в реальной жизни состоялась в разной степени в разных странах. С этой точки зрения социализм доказал свои преимущества в целом ряде общественных явлений.

41

См. также упомянутую выше книгу А. Александрова-Агентова, помощника Брежнева (с. 210).

42

Коммерсантъ-Власть. 5 сентября 2000 г. № 35. С. 47.

43

Гайдар Е. Власть и собственность. СПб.: Норма, 2009. С. 177 и 201.

44

См.: Брейтвейт Р. Указ. соч. С. 73.

45

Добрынин А.Ф. Указ. соч. С. 126.

46

См. Коган Г. Конец либерманизма. Почему не получилось «советского экономического чуда». https://lenta.ru/articles/2015/02/14/liberman/

47

Воротников В.И. Кого хранит память. М.: Изд-во ИТРК, 2007. С. 102.

48

Александров-Агентов А.М. Указ. соч. С. 273.

49

Известия. 7 июня 1996 г.

50

Berlin Isaiah. The Soviet mind. Brookings Institution Pres, Washington DC. P. 26.

51

Туева Е. Громыко среди ясного неба // Профиль. 29 октября 1997 г. № 35.

52

Эмилия – имя дочери Громыко.

53

Карапетян Г., Грачев-Селихов В. От Молотова до Лаврова. Ненаписанные воспоминания Юлия Воронцова. М.: Межд. центр Рерихов, Мастер-Банк, 2011. С. 110.

54

Добрынин А.Ф. Указ. соч. С. 16.

55

Добрынин А.Ф. Указ. соч. С. 30.

56

Воронцов Ю. Указ. соч. С. 142.

57

Киссинджер Г. Указ. соч. С. 661.

58

Чазов Е. Указ. соч. С. 347.

59

Там же. С. 366.

60

Добрынин А. Указ. соч. С. 208.

61

В Политбюро ЦК КПСС… С. 236.

62

Заседание Политбюро ЦК КПСС 12 июля 1984 г., рабочая запись // The National Security Archives. READO Collection. Doc 13163. (Это один из 12 миллионов листов партийных архивов, проданных за рубеж в первые годы новой России.)

63

Новая газета. 16 мая 2009 г.

64

Добрынин А. Указ. соч. С. 16.

65

Воронцов Ю. Указ. соч. С. 110.

66

Там же. С. 142.

67

Ленин В.И. Обращение к делегатам IХ Всероссийского съезда Советов, 23–28 декабря 1921 г. // Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 44. С. 296.

68

Архив Горбачев-Фонда. Фонд № 10, опись № 2. Замечание Михаила Сергеевича по поводу выступления Г. Корниенко на пленуме ЦК (Горбачев сделал его на рабочей группе по учету поправок к тезисам для Х1Х партконференции 24 мая 1988 г.).

69

Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки: документальные свидетельства. С. 9–10.

70

Панорама. 30 мая 1985 г.

71

Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки: документальные свидетельства. С. 25.

72

Упомяну, что спустя годы трагедия нанесла страшный удар и по моей семье.

73

Был полностью уверен в этом вплоть до ноября 2015-го, пока не рассказал мне мидовский старожил, что идею сочинили с его участием в отделе МИДа еще в 1985 г. как эвентуальный пропагандистский ход и доложили по команде. На этом миссия авторов идеи завершилась. Всплыла она в январе 1986 г. уже как разработка военных.

74

В Политбюро ЦК КПСС… С. 85–87.

75

Для экзотики: американская сторона настойчиво попросила, чтобы договор был подписан в 13.45, 8 декабря 1987 г., во вторник. Лишь позже выяснилось, что шло это от Нэнси Рейган, советовавшейся с астрологами.

76

Александров-Агентов А.М. Указ. соч. С. 68 и 194–198.

77

Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки: документальные свидетельства. С. 19.

78

Горбачев М.С. Собр. соч. М.: Весь Мир, 2008. Т. 3. С. 361.

79

В Политбюро ЦК КПСС… С. 59 и 110.

80

Shultz George P. Op. cit. P. 1088.

81

Корниенко Г.М. Указ. соч. С. 166.

82

Сведения взяты из книги В.Г. Шубина «Горячая “холодная война”: Юг Африки (1960– 1990 гг.)». М., 2013. С. 156.

83

The White House. Memorandum of conversation, 1976, January 22. SECRET/ NODIS/XGDC.

84

Как-то африканисты госдепа США пожаловались мне, что Африка – это пасынок американской политики.

85

См.: Шубин В. Указ. соч. С. 120 и 129.

86

Министерство обороны.

87

См.: Gleijeses Pier. Cuba y Africa, historia comun de lucha y socials. Havana, 2007. P. 408.

88

Gleijeses Pier. Оp. cit. Р. 474.

89

См.: Gleijeses Pier. Оp. cit. P. 193, 195.

90

Shultz George P. Op. cit. P. 1129.

91

Ерофеев В. Из записных книжек. М.: Вагриус, 2001 г. С. 111.

92

www.opendemocracy.net, 9 November, 2013.

93

Shultz George P. Op. cit. Р. 1045.

94

Кашлев Ю. Хельсинкский процесс 1975–2005: свет и тени глазами участника. М.: Изд-во «Известия», 2005. С. 118–119.

95

Свою книгу мемуаров он озаглавил: «Как пять президентов выиграли холодную войну. Рассказ теневого инсайдера» (Gates Robert V. From the shadows: The ultimate insider’s story of five Presidents and How they won the cold war. New York: Simon and Schuster, 1996).

96

Baker James A. III with T. Defran. The politics of Diplomacy: Revolution, war and peace, 1989–1992. New-York: G.P. Putnam’s Sons, 1995. Р. 70, 83.

97

Правда. 19 апреля 1986 г.

98

Отвечая на вызов времени. Внешняя политика перестройки. С. 329.

99

Shultz George P. Op. сit. P. 1138. Я виделся с ним в 2005 г. в Стэнфордском университете, где Шульц занимает почетную должность, он придерживался тех же взглядов.

100

Zelikow Р., Rice С. Germany Unified and Europe Transformed. Harward University Press, Cambridge, МА, London, England, 1995. Р. 20 and 31.

101

См.: Matlock J. Autopsy on an Empire. New York: Random House, 1995. Р. 190–192.

102

Zelikow P., Rice C. Оp. cit. Р. 28.

103

Zelikow P., Rice C. Оp. cit. Р. 28–29.

104

См.: Matlock J. Op. cit. P. 383.

105

NATO Press service, press communique M-1 (89) 21–30th May. 1989.

106

Zelikow P., Rice C. Оp. cit. Р. 31, 35, примеч. на с. 398. Эти слова Тельчика даются мелким шрифтом в примечании к примечанию.

107

См.: Spohr K. Precluded or Precedent–Setting? The «NATO Enlargement Question» in the Triangular Bonn–Washington–Moscow Diplomaсy of 1990–1991 // Journal of Cold War Studies. Vol. 14. Nо 4. Fall 2012. Р. 13–15.

108

Горбачев М.С. Собр. соч. М., 2010. Т. 16. С. 370.

109

Zelikow P., Rice C. Оp. сit. Р. 144 (беседа Коля с Бейкером 12 декабря 1989 г.).

110

Service R. The End of the Cold War. 1985–1991. Macmilan. P. 414.

111

Михаил Горбачев и германский вопрос. Сборник документов 1986–1991. М.: Весь Мир, 2006. С. 291.

112

Михаил Горбачев и германский вопрос. Сборник документов 1986–1991. С. 251–252.

113

Терехов В. Холодный блеск Фортуны. МГИМО, 2012. С. 71.

114

Партийный деятель, теперь уже малоприметный.

115

Spohr K. Op. cit. Р. 40.

116

Это давало возможность затронуть процесс объединения, попытаться улучшить некоторые его параметры, вернее, детали.

117

Горбачев М.С. Собр. соч. М., 2008. Т. 6. С. 186.

118

Spohr K. Op. cit. Р. 19, 43. См. также: Zelikow P., Rice C. Оp. сit. Р. 147.

119

Архив Горбачев-Фонда. Фонд № 1, опись № 1. См. также: Шпигель. 26 ноября 2009 г.

120

Брейтвейт Р. Указ. соч. С. 209, 213. Узнал, кстати, из этой книги, что Тэтчер считала Бейкера «слабым», а министр иностранных дел в ее правителстве Дуглас Хэрд называл Ельцина «опасным человеком».

121

Spohr K. Op. cit. Р. 42.

122

Терехов В. Указ. соч. С. 158. Официально соглашение именовалось: «О некоторых переходных мерах» и было подписано в Бонне 9 октября 1990 г.

123

Beschloss M., Talbott S. At the Highest Levels: The Inside Story of the End of the Cold War. Boston, Toronto, London: Little Brown&Co, 1993. Р. 325, 464, 468.

124

Shultz George. Op. cit. Р. 879, 893.

125

Иль Джорнале. 7 мая 1989 г.

126

Baker James A. III with Т. Defran. Op. cit. P. 535.

127

См: transcripts.cnn.com/TRANSCKRIPTS/1504/05/fzgps.01.html.

128

Мало кто тогда думал, что она вернется и как! Да и не вся она ушла, если присмотреться внимательно.

129

И здесь, правда, через довольно продолжительное время, произошел реверс.

130

АНО «Левада-Центр» внесена Минюстом в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента. – Примеч. ред.

131

Kennan Institute. April 29. 2013. Meeting Report.

132

См.: Гайдар Е. Власть и собственность. С. 202.

133

Тридцатого октября 1996 г. в Лондон приезжал Михаил Сергеевич Горбачев, которому была устроена прямо-таки триумфальная встреча. Записал тогда в своем дневнике: «Кроме всего прочего, замаливают грех, что не поддержали его в решающий момент, для ломки коммунистического режима больше подошел Ельцин». «Министров финансов и председателей центральных банков западных стран, – пишет Е. Гайдар, – мало волновало, случится ли в России гуманитарная катастрофа, начнется ли на постсоветском пространстве гражданская война по югославскому сценарию. Их заботило другое: кто будет платить по советским долгам». (Гайдар Е. Власть и собственность. С. 171.)

134

В порядке справедливости следует отметить, что безудержная лесть бывала не только восточной. Помню выступление одного нашего высокого деятеля на обеде в честь руководителей СНГ, который давал Ельцин. Он пространно говорил о талантах Бориса Николаевича, уверяя, что равного ему лидера нет ни в США, ни в Западной Европе. Лидеры СНГ дружно поддакивали. Теперь именем этого деятеля называют научные заведения.

135

Не раз я слышал от таджикских деятелей, влиятельных в годы конфликта, жесткую характеристику: «Узбеки – поджигатели и координаторы войны».

136

Нью-Йорк таймс. 2 января 2013 г.

137

Официальные данные нашего ведомства по борьбе с наркотиками: с 2001 г. афганский героин убил в России 500 тысяч человек, наркотики употребляли 8 миллионов человек, из них полтора миллиона сидят на игле.

138

Это когда гонщики крутятся на месте, выжидая, кто рванет первым, чтобы пристроиться за ним в хвост.

139

Написал и вспомнил чудную зарисовку Юры Визбора. На банкете по завершении очередных советско-гэдээровских маневров один из наших военных начал тост так: «Дорогие наши немецко-фашистские друзья!»

140

Гайдар Е. Власть и собственность. С. 63.

141

Baker J. The politics of Diplomacy. New York: Patnam’s. Р. 569.

142

См.: Терехов В. Указ. соч. С. 124.

143

Что, кстати, оттянуло вступление Германии в войну с нами.

144

Известия. 17 ноября 1993 г.

145

Newsru.com.16.07.2014.

146

Интернешнл геральд трибюн. 7 декабря 2012 г. «Исламское государство», ИГИЛ – международная террористическая организация, запрещена на территории России. – Примеч. ред.

147

Югославская война. 1991–1995. М.: Крафт+, 2011. С. 262 и 375.

148

Интернешнл Нью-Йорк таймс. 28–29 июня 2014 г.

149

Owen D. Balcan odyssey. London, 1995. Р. 354.

150

Экономист. 31 июля 1999 г.

151

24 февраля 1994 г.

152

Полития. 2012. № 3 (66). С. 65.

153

Gazeta.ru. 10 июля 2015 г.

154

Добрынин А.Ф. Ук. соч. С. 181. Анатолий Федорович в то время, когда писалась его книга, мог широко пользоваться архивами. Они были еще более-менее доступными.

155

Горбачевские чтения. Проблемы внешней политики М.С. Горбачева; Перестройка как опыт преодоления тоталитаризма: выводы для будущего. М.: Горбачев-Фонд, 2003. С. 23.

156

Александр-Агентов А. Указ. соч. С. 74.

157

История внешней политики СССР. 1945–1980 гг. С. 463.

158

Интернешнл геральд трибюн. 21 декабря 1981 г.

159

Добрынин А.Ф. Указ. соч. С. 651.

160

Гайдар Е. Власть и собственность. С. 156.

161

Гайдар Е. Власть и собственность. С. 139.

162

Гайдар Е. Гибель империи. М.: РОССПЭН, 2006. С. 292.

163

Фурман Д. Перестройка глазами московского гуманитария / Сб. «Прорыв к свободе. О перестройке двадцать лет спустя». М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. С. 333.

164

Plokhy S. The Last Empire. Р. 8.

165

Ерофеев В. Указ. соч. С. 171 и 173.

166

Дворниченко А.Ю. Российская история с древнейших времен до падения самодержавия. М.: Весь Мир, 2010. С. 29.

Content

Анатолий Леонидович Адамишин
В разные годы
Внешнеполитические очерки

От автора

Пролог С младых ногтей

Как это делалось в годы Брежнева и Громыко

Очерк первый, вступительный Оптимистичное поколение «застоя»

Очерк второй Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ)

Очерк третий Пражская весна

Очерк четвертый Афганистан

Очерк пятый Его величество паритет

Очерк шестой Штрихи к портретам на фоне власти

Как это делалось в годы Горбачева и Шеварднадзе

Очерк седьмой Рывок в историю

Очерк восьмой Разжать тиски гонки вооружений

Очерк девятый Афганистан: конец эпопеи

Очерк десятый Война на Юго-Западе Африки

Очерк одиннадцатый Права человека – от камня преткновения к сотрудничеству

Очерк двенадцатый Холодная война после холодной войны

Как это делалось в годы Ельцина и Козырева

Вступление: младший партнер?

Очерк тринадцатый Упразднение Советского Союза; первые впечатления о новой власти

Очерк четырнадцатый Таджикистан

Очерк пятнадцатый Мидовские будни

Очерк шестнадцатый Югославский кризис

Заключение

Вместо эпилога

Примечания